Джо Холдеман

Мост к разуму

Мост к разуму

Эта книга посвящается моим учителям

в писательском кружке штата Айова:

Стивену Бекеру, Вэнсу Бурджейли, Джону Леггетту,

Джону Чиверу, Стенли Элкину, Уильяму Прайсу Фоксу,

а также: Джону Браннеру, Дос Пасосу, pro forma

1. ДА БЛАГОСЛОВИТ ГОСПОДЬ МИРОТВОРЦЕВ

С Денвером ему не повезло.

Жаку Лефавру удалось получить увольнительную из академии на длинный уик-энд, и в последнюю минуту он решил ехать в Денвер, а не в Эспен. Собирался дождь.

Действительно, в Денвере лило вовсю - ведро за ведром холодной воды с небольшим перерывом в полночь, когда пошел мокрый снег. В Эспене, как он узнал позже, выпало восемь дюймов хорошего сухого снега.

Он хотел посетить Денверский монетный двор, во тот оказался закрыт. Музей тоже - по случаю праздника. Пришлось пойти на дрянной фильм.

Он шел в распахнутом пальто, и таксист окатил его от воротничка до манжет. Путешествуя налегке, он не захватил с собой Никакой запасной одежды.

Химчистка в гостинице заняла двадцать часов, вместо обещанного рекламой часа. Они никак не хотели сознаться, что потеряли его брюки.

Он выпил слишком много спиртного, сидя в своем номере в нижнем белье и глядя дневные программы по телевидению.

Когда он, наконец, получил назад форму, оказалось, что они забыли отвернуть манжеты. Придется переглаживать по возвращении в Колорадо Спрингс.

Администрация отказалась представить студенческую или военную скидку, и ему пришлось драть глотку, пока он не добрался до заместителя главного менеджера гостиницы. Только после этого ему скинули цену - и то, чтобы просто отвязаться от неге.

Поезд сломался в пути и опоздал на шесть часов.

Он протопал по спящему общежитию, немного беспокоясь, что пришел после отбоя, и когда лифт остановился на нужном этаже, почувствовал запах свежей краски.

Его товарищ по комнате покрасил все в черный цвет. Стены, потолок, даже окна. В начале семестра Жак сам красил комнату, чтобы замазать казенный зеленый цвет. Сейчас он обнаружил занятную вещь.

Гнев имеет предел.

- О, Кларк, - сказал он мягко. - Тебе что, не понравился бежевый цвет?

Кларк Фрэнклин, его товарищ по комнате, растянулся на кровати, ковыряя в зубах зубочисткой и глядя в потолок.

- Не-а.

- А мне казалось, что он успокаивает.

Он был совершенно спокоен, но подсознательно почувствовал, как ногти впиваются в ладони. Он встал в ногах кровати Фрэнклина.

Фрэнклин повозился и скрестил ноги. На Жака он еще ни разу не взглянул.

- Chacun a son goot.

- "Gout". Мне не очень нравится черный цвет.

- Да?

- Хоть бы спросил меня сначала. Мы могли бы прийти к какому-нибудь компромиссу. Я бы и красить тебе помог.

- Тебя не было. А я хотел успеть, пока было свободное время, - он взглянул на Жака из-под прикрытых век. - Бежевый цвет меня раздражал. Я не мог заниматься.

"Ленивый сукин сын, я ни разу не видел, чтобы ты книгу открыл!" Сосед заколотил в стену и заорал, чтобы они угомонились.

Фрэнклин вынул изо рта зубочистку и внимательно ее осмотрел.

- Да-да. Не мог заниматься при бежевых стенах.

На следующее утро в отделе регистрации Жаку сообщили, что поменять соседа по комнате он сможет только в конце следующего семестра. Четыре месяца.

В действительности, Фрэнклин съехал за несколько недель до этого срока. После него осталось три зуба.

2. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2062

Я никогда раньше не пользовался печатной машинкой, работающей с голоса, но знаю общий принцип... надо нажать... черт подери... нажать клавишу с буквой и сказать "точка"... Вот. "Запятая"... Вроде работает. Теперь клавиша абзаца.

Меня зовут Жак - загорелась лампочка правописания - Жак Лефавр. Если бы это была французская машинка, то, наверное, напечатала бы имя с буквой "s" на конце ("Jacques"), и черт бы с ним. Но нет, эта печатает правильно, без конечной "s".

Это для архива - я имею в виду АРХИВ, черт подери. Ну вот, надо было нажать клавишу заглавной буквы и отпустить ее прежде, чем произнести слово. Теперь придется перепечатывать.

Это для Архива Агентства Внеземного Развития. Мотивационный анализ и отчет о прогрессе обучения. В высшей степени секретно, так что отведите ваши нескромные взгляды.

"Начинай сначала", любил говорить мой учитель по композиции на первом курсе, и я так и не пришел к мнению, глубокая эта мысль или глупая. Но сначала, так сначала. Зачат я был где-то весной 2024 года. Пропустим следующие лет восемнадцать.

Мне следует рассказать кое-что о своем отце, поскольку это важно. Если правда то, что они говорят, и мои записки никто не будет читать (опять лампочка правописания, идиотский язык) еще двадцать лет, то к тому времени все уже наверняка забудут, кто он был такой.

Звездным часом папы - Роберта Лефавра - был 2034 год, когда он выступил с докладом на заседании Американского Физического Общества. Доклад назывался "Метод перенесения Леванта-Мейера (ПЛМ): принимая желаемое за действительное в физике". Почитайте, при случае, очень убедительно. Но буквально через месяц Мейер отправил мышь и фотокамеру на Крюгер-60, и они вернулись назад - первая живая, а вторая невредимая, с метрами отснятой пленки. И все это - используя метод ПЛМ.

Так, в один день мой отец превратился из кандидата на Нобелевскую премию в ничтожество.

Хотя я был еще очень молод, но не мог не заметить, что когда это случилось, в отце что-то надломилось. Что-то сломалось. Сейчас, мысленно возвращаясь назад, я испытываю к нему сочувствие. Но тогда он казался мне конченным человеком, и я вырос с чувством разочарования, презрения и враждебности к нему.

Одно удовольствие наблюдать, как работает эта машинка. Я бы не смог правильно написать слово "презрение" - даже, если бы от этого зависела моя жизнь. Если бы они еще научили ее расставлять точки с запятыми где надо...

Так вот, что касается мотивационного анализа, то полагаю, что я стал Укротителем прежде всего, чтобы досадить отцу.

После того, как его анти-ПЛМ-овский доклад был признан ошибочным, он взял творческий отпуск в институте Ферми и так и не вернулся назад. Может быть, ему намекнули, чтобы он не возвращался, но я сомневаюсь в этом. Я думаю, он просто не хотел работать над внедрением метода Леванта-Мейера, чем только и занимались в институте. Ведь он положил шесть лет жизни, чтобы доказать, что такой вещи, как ПЛМ не может существовать в природе и что странный случай, происшедший с доктором Левантом, не имеет никакого отношения к перемещению материи, а может быть объяснен законами классической термодинамики.

Нам пришлось отказаться от уютного кирпичного домика на Манхэттене, института Ферми и еженедельных-семинаров в Колумбийке и перебраться на север штата, в маленький колледж, где отец стал представлять в своем лице одну треть всего преподавательского состава факультета физики.

Он ненавидел свою работу, но она оставляла много свободного времени. Каждое утро и каждый вечер он запирался в своем кабинете, стараясь найти, где же любимая термодинамика подвела его.

Мать бросила отца меньше чем через год, а я ушел из дома как только стал достаточно взрослым, чтобы сдать экзамены на Укротителя.

Мне исполнилось девятнадцать через три дня после того, как я окончил Гимназию (в 2042 году мы вернулись назад в Швейцарию) и в то же утро я стоял первым в очереди в бюро по трудоустройству АВР в Женеве. Тесты заняли два дня, и я, конечно, прошел.

Я вернулся домой, сообщил отцу, что меня приняли, а он запретил мне учиться. Это были последние слова, которые я слышал от него. Больше я даже ни разу не видел его лица до самых похорон, девять лет спустя.

Подход отца был типичным (для того времени). Мы слишком быстро хотим получить слишком многое. Менее века прошло между запуском первого искусственного спутника и межзвездным полетом по методу ПЛМ. Мы еще не ликвидировали последствия Индустриальной Революции, говорил он, а уже хотим экспортировать свой бардак на всю Галактику. А войны и прочее? Нам следует сначала повзрослеть, наложить мораторий на использование метода ПЛМ до тех пор, пока мы не станем достаточно зрелыми, в философском смысле слова, для того, чтобы иметь право пользоваться представившимися нам возможностями.

Но кто определит, что мы уже достаточно зрелые, он не сказал. Видимо, люди вроде него.

После этого он замолчал, а я хлопнул за собой дверью и отправился в учебный центр АВР в Колорадо Спрингс.

(Перечитывая написанное я вижу, что оно дает несколько искаженную картину мотивов, приведших меня в АВР. Хотя то, что мой отец однозначно примкнул к лагерю противников, и сыграло свою роль, особенно в том, что я не бросил академию, когда стало совсем тяжко, я, видимо, все равно выбрал бы этот путь независимо от семейной ситуации. Профессия казалась романтичной и интересной, и все мои ровесники жаждали стать Укротителями.)

Я, наверное, не лучший Укротитель для того, чтобы на моем примере изучать прогресс обучения. Мне потребовалось шесть лет, чтобы закончить академию (в те годы многие успевали сделать это за четыре), хотя я не испытывал трудностей ни с академическими дисциплинами, ни с физической подготовкой. Зато мои курсовые характеристики неизменно сопровождались ремаркой: "Обратить внимание на психологическую подготовку".

С годами они немного смягчили требования в этом вопросе, но в те времена, когда я учился в академии, самым важным качеством Укротителя считалось железное самообладание. Умение встретить неизбежную смерть лишь слегка приподняв бровь.

Совершенства они так и не добились, поскольку требовали от студентов также воображения и жизнерадостности - качеств редко присущих роботам. Должен признать, что большинство моих товарищей по учебе действительно владели собой лучше меня. Моей главной проблемой было то, что мне с трудом удавалось сглаживать эмоции. Меня подвергали психоанализу и ситуационной терапии и даже заставили изучать буддизм и таоизм. Но как только дело доходило до испытаний, я обязательно проваливался и получал вышеуказанную ремарку.

Они, например, любили использовать "раздражители". Меня поселили вместе с парнем, который, как оказалось, был раньше актером и в течение целого семестра доводил свою роль до совершенства. Он брал мои вещи и забывал отдавать, высказывал дикие суждения, но даже не снисходил до того, чтобы поспорить о них, высокомерно игнорировал занятия и, тем не менее, получал хорошие оценки. Плюс целая галактика мелких недостатков. И, наконец, в середине учебной недели, накануне выпускных экзаменов он вплыл в комнату и сообщил, что одержал победу над девушкой, с которой я в то время встречался. Кроме того, он рассказал ей кое-что обо мне: такие вещи, которыми мужчина делится только с мужчиной, рассчитывая на его солидарность.

Надеюсь, что АВР починила ему нос и вставила новую коленную чашечку. Я оставил его истекать кровью и вышел в снег, опасаясь, что если останусь в комнате, то могу убить его. Я бродил до тех пор, пока у меня не посинели пальцы, а когда вернулся, его уже не было, а вместо него лежала записка от моего психиатра.

Должен сказать, что два дополнительных года сослужили мне в дальнейшем хорошую службу. Я взял целый набор факультативных курсов по техническим дисциплинам и такие вещи, как теоретическая тектоника и атмосферная кинематика здорово пригодились, когда мы перешли к практической геоформике. Обладая широкими знаниями в области физических и биологических наук я никогда не испытывал недостатка в первопроходческих заданиях. Первая команда Укротителей, которая направляется на новую планету должна иметь в своем составе пару специалистов широкого профиля, чтобы определить, ученых каких специальностей следует направить туда со следующими группами. А ведь значительно интереснее побродить по неисследованной еще планете, чем вооружившись заступом и лопатой приниматься за ее геоформирование. Для меня, во всяком случае.

Изучение восточных философий не помогло мне, как на это рассчитывали преподаватели с кафедры психологии. Но таоизм в прямом смысле слова "спас мне задницу" в ситуации, которая, как я узнал позже, была моим последним, решающим экзаменом. Здесь тоже участвовал актер.

Моим преподавателем таоизма был милый, пожилой джентльмен, преисполненный юмора и терпения, по имени Ву. На летние каникулы я поехал в Германию и совершенно не собирался там серьезно заниматься, но из личного уважения к учителю согласился почитать сочинения И Чинга. В глубине души я, правда, полагал, что в этих сочинениях содержится не больше мудрости, чем в записках, предсказывающих будущее, которые кладут в печенья в китайских ресторанах.

Так вот, каждое утро, стараясь не чувствовать себя полным идиотом, я настраивался с помощью молитв на созерцательный лад и задавал И Чингу общий вопрос о предстоящем дне. Потом кидал монетку, находил соответствующий комментарий и старательно запоминал его с тем, чтобы вернуться к нему в течение дня.

Я уже не помню вопрос, который задал в то утро перед решающим экзаменом. Но комментарий я не забуду никогда:

"Перед нами сильная личность. Этот человек не всегда находится в ладах с окружением, поскольку он слишком порывист и не придает должного значения форме. Но у него прямой и стойкий характер, он с достоинством и адекватно реагирует..."

Меня охватило странное чувство, что это действительно так, и весь день я старался быть не слишком порывистым и вести себя достойно. В этот вечер, как и каждый день с момента приезда в Хейдельберг, я отправился в тихий, недорогой бар в квартале от моей гостиницы, чтобы почитать и отдохнуть от дневных впечатлений.

Какой-то наглый пьянчуга наскакивал на бармена, требуя чтобы его обслужили. Некоторое время я следил за инцидентом, отметив про себя, что громиле было бы полезнее почитать И Чинга вместо очередного стакана, а затем вернулся к своему чтению.

Когда спор прекратился, я поднял глаза и в зеркале, висящем за баром, заметил, как пьянчуга заходит мне за спину. Потом, безо всякой видимой причины, он схватил пустую глиняную кружку и широко размахнулся, чтобы выбить из меня мозги.

Тогда я не знал этого, но АВР решила, что не может позволить себе учить меня седьмой год. Им было все равно, вылетят ли из меня мозги из-за невнимательности или я предотвращу нападение просто отпихнув громилу. Или свернув ему шею. Ему платили достаточно, чтобы компенсировать длительное пребывание в больнице или в тюрьме, за преднамеренное убийство.

В любом случае они бы от меня отделались.

Но я заметил нападение, ухватил его за запястье и вырвал кружку. Я поставил ее на бар и тихо спросил его на довольно хорошем немецком: "Разве мы знакомы?". Когда он ответил потоком ругательств на смеси языков, я попросил бармена вызвать полицию. "Пьянчуга" немедленно исчез.

Ярость, дикая ярость, охватила меня несколько минут спустя. Такая ярость, что меня всего затрясло, выступил холодный пот и заскрипели зубы. Но вместо того, чтобы дать выход эмоциям, найти парня и стереть его в порошок, я вспомнил, кем пытался стать, и сдержался. Конец вечера я провел на коленях перед унитазом в туалете бара.

В баре было еще три посетителя и среди них наблюдатель АВР. На следующий день я получил свидетельство об окончании учебного центра Академии.

3. ОТЧЕТ КАДРОВИКА

Satellit Ubersendung Mitteilung ITT.

Zu Jobn Thomas Riley.

Director of Personnel AED Academy Kabel Adresses STARSEED.

Von Hermann Kranz.

Abgeordnete fur Mannschaften AED Munchen DeuBchland.

RECHNUNG-NUMMER 01 285 78496 "Kollekt".

DATTEL 29 Juli 51. ZEIT 02.10

Дорогой Райли,

В соответствии с имеющимися указаниями, я присутствовал при неофициальной проверке кандидата в Укротители Жака Лефавра. Я пытался связаться с Вами по телефону, но не смог застать Вас ни дома, ни на работе. Сейчас у Вас уже должен быть вечер, у нас 2 часа утра.

С удовлетворением докладываю, что кандидат Лефавр вел себя сдержанно и достойно. Инцидент, совершенно очевидно, привел его в ярость, но он сумел сдержать свои эмоции, хотя это стоило ему даже чисто физических мучений.

В поезде по пути в Хейдельберг я читал характеристику кандидата Лефавра, и у меня сложилось впечатление, что он просто "комок нервов". Я был уверен, что в этот вечер стану свидетелем того, как один из мужчин убьет другого. Но я полагаю, что Ваше предположение о том, что кандидат Лефавр в экстремальных ситуациях ведет себя более адекватно, чем в классной комнате, совершенно справедливо.

Запись инцидента была сделана с камеры, установленной на потолке и будет направлена Вам с полным отчетом. Когда Вы ознакомитесь с ней, то думаю согласитесь с моей оценкой, что герр Лефавр заслуживает не менее 1.000 баллов по шкале стрессовой реакции.

Я разговаривал с герром Лефавром в баре до того, как актер приступил к своей работе. Его немецкий очень слаб даже для швейцарца. Но он производит впечатление приятного молодого человека, и я с нетерпением ожидаю встречи с ним в менее искусственной обстановке.

Сюзанна и я будем в Колорадо в следующем месяце и с нетерпением ожидаем встречи с Вами.

Сердечно Ваш, Кранц.

4. РОСТЕР

ЗАДАНИЕ ГРУМБРИДЖ 1618. 17 АВГУСТА 2051 ГОДА

СОСТАВ КОМАНДЫ:

1. УКРОТИТЕЛЬ 4 КЛАССА ТАНЯ ДЖИВС, ЖЕНЩИНА, 31 ГОД, 8-ОЕ ЗАДАНИЕ, РУКОВОДИТЕЛЬ.

2. УКРОТИТЕЛЬ 1 КЛАССА КСИ Ч'ИНГ, МУЖЧИНА, 23 ГОДА. 1-ОЕ ЗАДАНИЕ.

3. УКРОТИТЕЛЬ 1 КЛАССА ВИВЬЕН ХЕРРИК, ЖЕНЩИНА, 23 ГОДА, 1-ОЕ ЗАДАНИЕ.

4. УКРОТИТЕЛЬ 1 КЛАССА ЖАК ЛЕФАВР, МУЖЧИНА, 25 ЛЕТ, 1-ОЕ ЗАДАНИЕ.

5. УКРОТИТЕЛЬ 1 КЛАССА КЭРОЛ УЭЙЧЕЛ, ЖЕНЩИНА, 24 ГОДА, 1-ОЕ ЗАДАНИЕ.

СНАРЯЖЕНИЕ:

5 ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ МОДУЛЕЙ ОБЩЕГО НАЗНАЧЕНИЯ СО СТАНДАРТНЫМ ОБОРУДОВАНИЕМ (ИМОН).

1 РЕКОДЕР ЛИЧНОГО СОСТАВА.

1 САМОНАВОДЯЩИЙСЯ ФЛОУТЕР (2-ОЙ ЗАПУСК).

ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ:

2 ЗАПУСКА 7.49756783002 СУ, НАСТРОЙКА

МЕСТНОЕ ВРЕМЯ

13:21:47 94099 БДК 477

13:27:31 08386 БДК 477

СТЕПЕНЬ ВАЖНОСТИ ЗАДАНИЯ - 5.

ФИНАНСИРОВАНИЕ - N733089 ИЗ ТРЕНИРОВОЧНОГО ФОНДА.

5. ГЛАВА ПЕРВАЯ

Первым внеземным миром, который предстояло посетить Жаку Лефавру, была вторая планета звезды Грумбридж 1618. Место не слишком перспективное: из планет, вращающихся вокруг маленьких солнц, редко выходил толк. Никто не стал бы посылать туда опытную команду.

Таня Дживс помогала Жаку настроить биометрическое табло его скафандра:

- Десять против одного, что это просто голая скала. Не знаю только, раскаленная скала или холодная.

Все пятеро членов команды собрались в кружек в "комнате ожидания" в Колорадо Спрингс, чтобы выпить по последней перед вылетом чашечке кофе, пока их скафандры проходили окончательную проверку. В этих скафандрах им придется жить последующие девять дней.

- Ты думаешь, мы не обнаружим там ничего интересного? - сказала Кэрол Уэйчел. - Просто дорогостоящий учебный полет?

- Ну, что-то интересное всегда встречается. В природе не существует двух совершенно одинаковых вещей, даже если это просто две скалы.

- Но жизни-то там, наверное, нет, - сказал Жак.

Таня пожала плечами и захлопнула крышку табло.

- Не думаю, что мы откроем второй Ховард Джонсон. Может быть, найдем какие-нибудь ископаемые существа или неподвижные формы, вроде марсианских конкреций.

Дверь в дальнем конце комнаты открылась и техник заглянул внутрь:

- Десять минут, - сказал он. - Сразу после следующего прилета.

Дверь вела в промежуточную камеру, в которой их скафандры будут подвергнуты стерилизации. После этого они проследуют в вакуумную камеру, где находился кристалл ПЛМ.

- Пора застегиваться, - сказала Таня. Она стянула через голову рубашку в бросила ее в шкафчик. Остальные последовали ее примеру.

Жак заметил, что Ч'инг избегает смотреть на своих обнаженных подруг по команде. Сам Жак не настолько тактичен, но, по крайней мере, ему хватило вежливости уделить равное внимание каждой из женщин. Кэрол поймала его взгляд и невозмутимо подмигнула.

Все пятеро находились в отличной физической форме и, несмотря на отсутствие волос и несколько гипертрофированную мускулатуру, выглядели весьма привлекательно. У Танина животе были заметны легкие складки результат шести беременностей на трех разных планетах, а под каждой грудью виднелись тонкие рубчики от косметических операций. Но это были профессиональные отметины, и они нисколько не портили ее красоты.

Жак, повинуясь подсознательному рефлексу, встал таким образом, чтобы женщины не видели его спину. Она выглядела так, будто кто-то топором записал на ней счет партий в какой-то игре. Двенадцать лет назад в темном переулке четыре парня прижали его к мостовой, а пятый, при помощи бритвы, пытался отыскать, где у него почки. Причем делали они это просто ради удовольствия, поскольку его бумажник был уже у них. Как только он вышел из больницы, они с отцом уехали назад в Европу.

Скафандр или ИМОН - "исследовательский модуль общего назначения" представлял собой машину, напоминающую формой человеческое тело, в которой средний человек мог выжить в течение месяца, находясь в эпицентре взрыва или плавая в жидком водороде. В этом скафандре можно было под порывами ураганного ветра не терять равновесия, гулять по дну океана, не опасаясь быть раздавленным, и держать в руках котенка, не причиняя ему вреда.

Скафандр имел несколько приспособлений, которые, строго говоря, не являлись оружием. Но с их помощью и при участии силового контура можно было расплющить стальную балку в лепешку, превратить город в руины, обогнуть небольшую планету вдоль экватора за неделю. Но, в то же время, чтобы почесать нос, требовалось минут пять конвульсий, а некоторые части тела оставались и вовсе недоступными.

Приходилось мириться с этим.

Скафандры были чертовски дорогими и сложными в управлении. В наличии имелось и более простое снаряжение, но оно использовалось на планетах, где условия жизни были известны заранее. Для первой экспедиции на неизвестную планету было целесообразнее использовать полную амуницию, поскольку единственной альтернативой являлось направление механического зонда, а в методе ПЛМ самым ценным была энергия. В смысле же расхода энергии было безразлично, направлять ли полностью экипированную команду Укротителей или маленький зонд. Или ржавую консервную банку.

Стеснительный или брезгливый человек никогда не научился бы управлять ИМОНом. Уж слишком интимной частью вашего бытия он должен был стать, удовлетворяя все ваши жизненные потребности. К счастью, тот, кто прошел через все испытания на пути к профессии Укротителя, не мог позволить себе быть брезгливым. Что касается стеснительности, то это качество тоже не являлось доминирующим в их характерах.

Для Укротителя одеть на себя громоздкий скафандр было все равно, что для средневекового рыцаря облачиться в свои доспехи. Взобравшись на подставку в половину человеческого роста, вы опускались в нижнюю часть скафандра. Свободными пока руками вы закрепляли на животе и бедрах сенсоры, подключали каналы облегчения. Затем подъемный кран опускал на вас верхнюю часть, пока вы держали руки вытянутыми вверх, чтобы легче попасть в рукава костюма. (Отсюда и трудности с чесанием носа. Внутри скафандра места хватало только на то, чтобы попытаться высвободить одну руку, не вывихнув плечо. Да и это требовало времени и упорства.) Автоматический запор намертво соединял верхнюю и нижнюю части скафандра. Языком и подбородком вы приводили в действие радиопередающие и оптические системы... После этого вы были готовы отправляться в путь.

Жак включил радио.

- Я уже целую неделю не надевал на себя эту штуку, - сказал он. - Через пару дней в нем, похоже, станет невыносимо.

- Для некоторых, да, - сказала Таня. - Но все это вопрос психологии.

Конечно, подумал Жак, мой нос - это вопрос психологии. Он поэкспериментировал с усилителем изображения, прогнав его языком по всему спектру от инфракрасного до ультрафиолетового цвета и обратно. В полумраке комнаты большой разницы он не заметил: пастельные цвета большего или меньшего насыщения.

- Ну что же, - сказал Ч'инг, - может быть, мы...

Дверь распахнулась и четыре фигуры в скафандрах вошли в комнату легкой походкой, несмотря на то, что на них были одеты костюмы весом в тонну каждый. Они только что вернулись бог знает откуда, и на их скафандрах лежал слой светло-голубой пыли. По спине и голове Жака побежали мурашки знакомое чувство, которое он старался подавить в себе в течение последних шести лет, так как знал, что только один кандидат из двадцати в конечном счете становится Укротителем 1-го класса.

Он покидал Землю. Даже если это окажется простым куском гранита без атмосферы - все равно там еще никогда не ступала нога человека.

- Пошли. - Они последовали за Таней в стерилизационную камеру кубическое помещение с зеркальными стенами, полом и потолком. Через каждые полметра были установлены миниатюрные гамма-ультрафиолетовые излучатели. Держитесь подальше друг от друга. Между вашей протянутой рукой и соседом должно быть не менее метра.

Пять человек многократно отразились в зеркалах, превратившись в целую армию, рядами уходящую к горизонту во всех направлениях. Дверь загерметизировалась и где-то заработал насос, высасывая из камеры воздух.

- Отключите визуальные приборы.

Ощущение, что ты находишься среди огромной толпы, сменилось чувством клаустрофобии: как будто замурованный в тесном гробу. Боже, подумал Жак, сколько времени человек сможет оставаться в здравом уме, если система визуального наблюдения выйдет из строя?

- О'кей.

Они опять включили визуальные приборы и последовали за ней в камеру ПЛМ. Два техника наблюдали в иллюминатор на противоположном конце комнаты, как они гуськом входят в камеру. Единственный свет в камере исходил из иллюминатора, но его было достаточно, чтобы они нашли путь к кристаллу.

- Пять минут, десять секунд.

Кристалл представлял собой серый стеклянный круг диаметром в 120 сантиметров. Таня переступила его край.

- Кэрол, ты встанешь внизу рядом со мной. Потом Ч'инг и Вивьен, а Жак наверху.

Теперь между скафандрами ИМОН и старинными рыцарскими доспехами не осталось никакого сходства. Таня и Кэрол встали лицом к лицу в центре круга, а вторая пара взобралась им на плечи. Затем Жак вскарабкался на самый верх и встал как "король горы". Гироскопические стабилизаторы, опоясывающие талии их костюмов не позволяли этой неустойчивой пирамиде развалиться.

Сверкающий желтый цилиндр полупрозрачного пластика спустился сверху и накрыл их. Он служил ориентиром, чтобы они держались внутри поля ПЛМ: пока они находились в нескольких сантиметрах от пластикового колпака, они были в безопасности. Когда начнется пульсация энергии, все, что не находится внутри поля, будет попросту отсечено. И не обязательно это должна быть рука или нога - маленького кусочка скафандра будет более чем достаточно.

- Девяносто секунд. - Никто не проронил ни слова. - Тридцать секунд.

- Ледяная или раскаленная? - спросила Вивьен. - Кто-нибудь хочет пари?

- Ставлю доллар, против тысячи, что она будет похожа на Землю, сказала Кэрол. - Против десяти тысяч.

- Да, - сказал Жак. - Биосфера, наверное, окажется тонкой, как яичная скорл...

6. БИОСФЕРЫ: КЛАССНАЯ КОМНАТА. ГОД 2041

Мизансцена: классная комната в привилегированном старомодном частном колледже на севере штата Нью-Йорк. Сонный, жаркий день поздней весной. Кондиционер сломан.

Действующие лица:

Учитель физики Уильям Джей Гилберт. Он раздражен отсутствием внимания со стороны студентов, но полагает, что придумал способ оживить атмосферу.

Жак Лефавр не сделал домашнее задание и не способен отличить биосферу от шара для боулинга. Два дня тому назад он официально изменил свое имя, убрав конечную "s" (потому что ему надоело, что его зовут Джекс) и теперь вместо того, чтобы записывать материал, тренирует новый росчерк.

Несколько студентов и одна муха.

Учитель (садится за стол, стараясь выглядеть непринужденно). Мне кажется, что в учебнике понятие биосфера объясняется довольно запутанно. (Неуклюже встает из-за стола). Мэри, ты согласна со мной?

Первая студентка. Да, сэр. Но я все поняла.

Второй студент шепчет третьему студенту. Боже, что за выпендрила.

Учитель. Ты что-то хочешь сказать, Рональд?

Второй студент. Нет, сэр. Только то, что я тоже все понял.

Следует предсказуемая реакция класса.

Учитель. Ты просто не представляешь себе, как это меня радует. (Протягивает руку и достает из ящика стола апельсин). Может быть, наглядная демонстрация поможет и всем остальным уяснить суть дела. (Вынимает складной перочинный ножик и с помпой его открывает). Кто из вас проходил дифференциальное и интегральное исчисление и аналитическую геометрию?

Поднимается только три руки, пока он осторожно надрезает кожуру вокруг апельсина.

Учитель. Очень хорошо. Будем считать, что у нас получилась траектория. (Он старательно возится с апельсином, пока не получает три части: сам фрукт и две полусферы из кожуры. Он откладывает фрукт в сторону). Эти две половинки кожуры будут нашей моделью биосферы. (Он складывает обе половинки вместе). Представьте себе, если сможете, что внутри этой сферы находится маленькая звезда. (Он отнимает одну половинку и указывает карандашом внутрь второй). Поскольку звезда находится в центре, любая точка на внутренней поверхности кожуры будет от нее на равном расстоянии. Значит, любая точка на внутренней поверхности кожуры будет получать от звезды равное количество энергии и, соответственно, температура на всех точках будет одинакова. (Постукивает пальцем по внешней стороне кожуры). Так же, как и кожа человека. Везде одинаковое расстояние, везде одинаковая температура. Внешняя сторона чуть прохладнее, чем внутренняя.

Четвертый студент. Закон обратного квадрата.

Учитель. Очень хорошо, Стэн. Но, пожалуйста, не перебивай.

Муха влетает в комнату и очень громко жужжит, стараясь вылететь назад через оконное стекло. Учитель некоторое время наблюдает за ней, затем продолжает.

Учитель. Допустим, что температура на внутренней поверхности кожуры сто градусов по Цельсию - температура кипения. Температура на внешней стороне ноль градусов - температура замерзания. Мэри, сообщи, пожалуйста, классу, что это означает.

Первая студентка (быстро). Это означает, что единственное место в системе, где можно получить жидкую воду, находится внутри кожуры.

Учитель. Очень хорошо. Что еще?

Первая студентка (подумав немного). Во всех других местах это будет либо пар, либо лед.

Учитель (опять обращает свое внимание к мухе, но решает не гоняться за ней). Это верно, но не совсем то, что мне нужно. Кто нибудь еще? Марк?

Четвертый студент (опускает руку). Как нам известно, там где нет воды, не может существовать жизнь, потому что для жизни на углеродной основе... требуется вода.

Учитель. ...как более или менее универсальный растворитель, это верно. Поэтому мы и называем это БИОсферой. От греческого "биос" - жизнь. И только в этой сфере возможна жизнь. Эми?

Пятая студентка. Но в прошлом году учительница биологии, мисс Харкнесс, говорила, что биосфера - это вся вода, весь воздух и вся... почва на земле, где могут существовать растения и животные.

Учитель (сердито). Одно слово может иметь несколько значений.

Муха перестает жужжать и Жак поворачивает к ней голову. Жак старается быть незаметным, но это достаточно трудная задача, потому что он в классе самый большой, а благодаря капризам алфавита находится в верхней части списка.

Учитель. Жак? Я могу привлечь твое внимание?

Жак. Да, сэр.

Жак живет в Америке одиннадцать лет и у него уже не осталось никаких следов французского акцента. Когда через девять месяцев, с медленно заживающими ранами на спине, он возвратится в Швейцарию, то уже навсегда потеряет музыкальное лозаннское произношение, которое окружало его в детстве, и будет говорить как образованный иностранец.

Учитель. С учетом того, что только что сообщили Мэри и Марк, скажи мне: у кого будет большая биосфера, у нашего солнца или у горячей голубой звезды типа Ригель?

Жак (неуверенно). У солнца?

Учитель. Абсолютно не верно. Вчера мы приводили Ригель в качестве примера. Ты что, не выучил урок?

Жак. Видите ли... сэр... у нас... были колебания напряжения, и я не смог включить учебник.

Учитель (качая головой) Если бы мне платили по доллару за каждый раз... (Ритмично постукивая линейкой по ладони). В таком случае, Жак, задаю тебе подготовить реферат о биосферах на четырех страницах. Там ты объяснишь, почему значительно больше шансов найти планету с благоприятными условиями среди вращающихся вокруг горячей звезды, нежели вокруг относительно холодной.

Жак. Да, сэр.

Учитель. Завтра ты прочтешь реферат перед классом в ответишь на вопросы.

Что касается колебаний напряжения, то это было правдой. Даже сейчас, в своем возрасте Жак знает о физике и астрономии больше, чем учитель. Уильям Гилберт получил свою ученую степень в области музыкального образования. Завтра, когда Жак будет читать реферат, он наглядно покажет учителю, что если принять его определения, то окажется, что Земля находится вне биосферы Солнца (поскольку если бы на Земле не было атмосферы, то температура на ее поверхности превышала бы температуру кипения воды, как на Луне) и жизнь на ней невозможна. Он также заметит, что размер биосферы Ригель не имеет значения, так как молодые голубые звезды не формируют планеты. Таким образом, он приобретет могущественного врага, не в первый и не в последний раз в жизни, и будет обречен провалить экзамены, что наверняка и случилось бы, если бы рандеву в темном переулке не прервало его учебу.

7. ГЛАВА ВТОРАЯ

- ...яичная скорлупа.

Как в невероятном цирковом фокусе, команда Укротителей неожиданно появилась менее чем в метре над поверхностью второй планеты Грумбриджа 1618. Они грохнулись на поверхность и обнаружили, что на планете действительно имелась жидкая вода. Вернее, жидкая грязь.

- Господи Иисусе!..

- Merde! - Жак упал дальше всех и провалился в грязь глубже всех - по самые плечи.

- Подождите, - приказала Таня. - Секунду никто не двигается. Посмотрим, будем ли мы тонуть. Может быть, это что-то вроде зыбучих песков.

- Не думаю, - сказал Жак. - Мне кажется, я стою на твердом грунте.

- Попробуй походить.

- Нет проблем. - Жак двинулся, издавая хлюпающие звуки. Липкие водовороты грязи забурлили у него за спиной. - Иду к кустарнику, или что это там.

Планета, которую они будут называть просто Грумбридж, находилась внутри биосферы звезды, имела примитивную форму растительной жизни. Правда не зеленой. Жак шел по направлению к какому-то организму, имевшему узнаваемый стебель и обвислые, бледные пластинки, которые можно было назвать листьями. Но у них был цвет трупа.

Грумбридж 1618 висел высоко в небе. По размеру он был раза в четыре больше земного солнца, если Смотреть на него с Земли, но выглядел неважно. Он был бледно-оранжевого цвета, испещренный черными точками и опоясанный яркими желтыми протуберанцами. Его яркость смягчалась густым, низким туманом, и можно было смотреть на него не щурясь.

Бледно-желтый туман сократил поле видимости метров до 70, а в инфракрасных лучах еще в два раза меньше. На пределе видимости они еле различали что-то напоминавшее лес. Или, по крайней мере, группу крупный растений.

- Это... хорошая планета.

В голосе Тани звучало удивление. Она смотрела не на мрачный пейзаж, а на информацию, пробегавшую по экрану перед ее глазами.

Гравитация - 0,916

Температура - 27,67ь

Атмосфера:

Давление - 0,894%

Азот - 0,357

Аргон - 0,297

Кислород - 0,212

Водяной пар - 0,051

Углекислый газ - 0,047

Метан - 0,004

Ксенон - 0,003

Окись серы < 10^-7

Одноокись углерода < 10^-7

Окись азота < 10^-8

Сульфид водорода < 10^-8

Аммиак < 10^-8

Галогены < 10^-8

Это не значило, конечно, что можно снять шлемы и начать дышать. С одной стороны, в атмосфере было слишком много водяных паров и углекислого газа - даже сидя в кресле вы через несколько минут начнете ощущать одышку.  Кроме того, были еще такие вещи, как бактерии, вирусы и  нервные  газы,  наличие которых оборудование скафандра определить не позволяло, но  которые  могли оказаться смертельными даже в концентрации меньше,  чем  одна  единица  на миллион.

Но Укротители брали под контроль и  более  враждебные  миры.  Грумбридж вряд ли когда-нибудь станет райским уголком вселенной, но если АВР  сочтет целесообразным, то  человек  сможет  свободно  ходить  по  ее  поверхности беззащитного костюма уже через несколько лет.

- Надо было мышь захватить, - сказала Кэрол.

- В следующий раз. Возьмем с собой на Землю образцы воздуха.

8. ГЕОФОРМА 1

"Геоформировать" - переходный глагол, несколько неуклюжий неологизм, означающий, как не трудно догадаться, "преобразовывать в Землю" (во что-то имеющее свойства, характерные для Земли).

Первой планетой, подвергшейся геоформированию, стала сама Земля.

Подумайте: люди не в состоянии уничтожить экологию планеты ни при помощи водородной бомбы, ни при помощи бутылок, не подверженных самораспаду (помните такие?). Все, на что они способны - это изменить ее. Даже планета, похожая на голый радиоактивный биллиардный шар, имеет экологию, разумеется, не слишком развитую.

Люди приступили к геоформированию Земли в середине двадцатого века. К сожалению, те, кто занялся этим делом, не осознавали, что Земля представляет собой замкнутую систему взаимозависимых составляющих. Они, к примеру, разъезжали на автомобилях, работающих на бензине, и собирали консервные банки (Которые стремительно ржавели и засоряли почву). Затем они отвозили собранные банки на перерабатывающие фабрики, где жгли уголь, чтобы расплавить эти банки и понаделать новых. При этом они использовали лишь незначительную часть природного топлива, что не помешало им, однако, наградить штат Нью-Джерси самым чудовищным закатом по эту сторону планеты Юпитер.

Другими словами, проблема заключалась в том, что латание дыр в экологии требовало затрат энергии. А получение энергии из любых земных источников, будь то уголь, уран или вода, приводило к новым нарушениям в экологии, которые в свою очередь, требовали "ремонта". И так - бесконечно.

Решение напрашивалось само собой - получить энергию из какого-то альтернативного источника. Солнце растрачивает впустую 99,999% своей энергии, обогревая космическую пустоту. С течением времени люди запустили несколько спутников с огромными зеркалами, которые преобразовывали солнечные лучи в электроэнергию. Ее накапливали мощные лазеры, также находившиеся на орбите, которые, в свою очередь, передавали энергию на земные приемники. Далее шел очень сложный процесс, но будет достаточно сказать, что в результате люди получили огромное количество исключительно дешевой энергии безо всякого ущерба для окружающей среды.

Они превратили пустыни в цветущие сады. К сожалению, природа, в этом отношении, весьма капризна, и превращение пустыни в сад в одном месте ведет к превращению райского уголка в пустыню в другом. "Ну и что? Запустили еще один спутник!" Потребовалось немало новых спутников, но постепенно, весь земной шар покрылся зеленой травой и цветущими нивами и наполнился самым замечательным воздухом по эту сторону Садов Эдема.

То, что этот органический, искусственно орошаемый рай поддерживался в неустойчивом равновесия лишь благодаря нескольким миллионам мегаватт вульгарной энергии, ежесекундно поступавшей с небес, беспокоило только горстку ученых и техников, которые слишком много курили и срывались на домочадцах.

Одиннадцать миллионов человек были обеспечены более или менее комфортабельным существованием благодаря этим мегаваттам. Но теоретики просчитали, что в случае, если с этим источником энергии что-либо случится, менее чем один человек из десяти сможет выжить на Земле более года. А тех, кто выживет, вряд ли можно будет назвать представителями цивилизованной расы.

Геоформирование выглядело своего рода страховкой от этой, не так уж и невозможной, катастрофы: создайте новую Землю - независимую колонию на другой планете. В этом случае человечество сможет продолжить свое существование даже, если планета Земля разлетится на куски.

Для начала они частично геоформировали Луну, закрыв крышей кратер Аристархоса и наполнив его воздухом, водой, полями зерновых культур и домашними животными. Но проект оказался слишком дорогим, и через несколько лет от него были вынуждены отказаться. Похоже, человечеству было предопределено существовать в этом состоянии искусственного комфорта вечно (сколько бы это ни оказалось в реальном исчислении времени), так и не геоформировав ни одной планеты, кроме Земли. Но сорок лет тому назад наша вселенная изменилась благодаря случайному разряду молнии, который угодил в здание лаборатории на окраине городка Колледж Парк, штат Мэриленд.

(Из книги Теодора Ласки "Рассказы о науке", издания Брум Синдикат, 2077 г. Перепечатано из номера "Вашингтон-Пост-Геральд-Стар-Ньюз" от 16 сентября 2071 г.)

9. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ПО МЕТОДУ ЛЕВАНТА-МЕЙЕРА

Перемещение по методу Леванта-Мейера получило свое название в честь двух американских ученых, первый из которых случайно открыл этот феномен, а второй нашел ему практическое применение как средству межзвездных полетов.

Многие научные открытия были сделаны случайно. Например, в одном из случаев, когда был открыт фосфор, все произошло благодаря тому, что повар алхимика забыл снять с плиты ужин. А знаменитые лягушачьи ножки Гальвани, которые начали сокращаться от прикосновения к двум различным металлам, привели к изобретению аккумуляторной батареи.

Случай, произошедший с Тобиасом Джейем Левантом не был из серии кулинарных курьезов, а явился в прямом смысле слова "громом среди ясного неба". Вот как он сам об этом рассказывает:

"Я экспериментировал с крупным (около двух сантиметров в диаметре) кристаллом бромида кальция. Бромид кальция является "ионным проводником" и поэтому электрический ток проходит через него только при относительно высоких температурах.

Эксперимент имел целью проследить изменения в решетке кристалла по мере нагревания, при слабом электрическом разряде, пропущенном через него. Это было необходимо для работ над особым типом электронного микроскопа.

В этот вечер была сильная гроза и освещение в лаборатории несколько раз мигало, но я решил продолжать эксперимент. Из всего оборудования от сети питался только небольшой спиральный нагреватель, опоясывающий кристалл, да и то он не играл важной роли в эксперименте. Кроме того, лаборатория была оснащена автоматическим автономным генератором на случай чрезвычайных ситуаций.

Причудливый разряд молнии ударил в стену лаборатории (игнорируя громоотвод на крыше), и спираль нагревателя вспыхнула ярким голубым светом одновременно с разрядом грома. Свет в лаборатории погас и я ощутил сильный запах горящей изоляции. Затем я почувствовал острую боль в пальце, хотя меня не обожгло и не ударило током.

В дальней части лаборатории снова зажегся свет (вся проводка с моей стороны просто испарилась), и я пошел туда, чтобы вызвать пожарных. На свету я увидел, что кончик моего указательного пальца срезан, и вызвал также врача.

Я немного ошалел от шока и мне в голову пришли мысль, что нужно вернуться в лабораторию, пока она не сгорела, и поискать кончик пальца, чтобы мне его потом пришили на место. Я нашел карманный фонарик и стал пробираться сквозь дым к своему столу.

Спираль обогревателя превратилась в спекшуюся массу, но сам кристалл, как ни странно, вроде бы совершенно не пострадал и блестел на поверхности стола.

Когда ударила молния, я настраивал электронный микроскоп и поэтому стал искать кусок своего пальца около него. Палец я не нашел, но зато стал свидетелем удивительного зрелища.

В средней части микроскопа зияла дыра, точно повторявшая очертания кристалла и располагавшаяся по его оси. Сначала я подумал, что дыру прожгла молния, но никаких следов спекшегося или расплавленного металла видно не было. Просто часть электронного микроскопа перестала существовать.

Эта часть появилась спустя несколько секунд, зависла в воздухе непосредственно над кристаллом и с грохотом рухнула вниз. На поверхности стола образовалась горка обломков, состоявшая из кусков металла, электронных частей микроскопа и кончика моего пальца.

Здоровой рукой я выудил кончик пальца. Он был совершенно заморожен: настолько холодный, что прилипал к коже и оставлял ожоги. Металлические обломки были покрыты инеем, и от; них шел пар - такую заморозку я встречал только в ходе криогенных экспериментов.

Пока пожарные обваливали стену, чтобы добраться до тлеющей изоляции, я названивал всем ученым и техникам, которых знал достаточно близко для того, чтобы оторвать от ужина. Мы собрались при свете фонарика вокруг обломков электронного микроскопа.

В ту же ночь Тео Мейер выдвинул идею, которая правильно объяснила этот феномен. Пока врач занимался моей рукой, он сказал: "Тобиас; ты изобрел переместитель материи. Твой палец только что слетал на Юпитер и обратно". ("Тайм ТФИ", 16 октября 2034 года. Впервые издано "Тайм инкорпорейтед" в 2034 году.)"

Палец, конечно, слетал значительно дальше Юпитера. Как сам Мейер вскоре установил, минимальное расстояние, на которое объект перемещался по методу ПЛМ составляет порядка 10^14 километров или около трех парсеков. Мы никогда точно не узнаем, куда летал палец Тобиаса Леванта, во это было где-то в глубоком космосе.

(Из книги Рассела Гренке "Наука для всех", издания Хартман ТФИ, Чикаго, 2059 г. Впервые издано Хартман Хаус в 2059 году.)

10. ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Жаку потребовалось несколько минут, чтобы добраться до твердой почвы или, по крайней мере, относительно твердой грязи. Куст, на который он ориентировался, оказался единственной растительностью: вокруг не было ничего, напоминающего траву, мох или водоросли. Со своего наблюдательного пункта он увидел, что "лес" вдали оказался лишь кучкой кустов, по размеру немного более крупных, чем тот, около которого он стоял.

- Пора бы уже флоутеру прибыть, - сказала Кэрол. Они находились на планете уже семь минут.

- Не обязательно.

Флоутер запустили через пять минут после команды Укротителей. Сейчас он находился где-то на планете, возможно, в том же самом полушарии. Но где конкретно, сказать было невозможно.

Флоутер был настроев на сигнал, подаваемый скафандром Тани, - тот же сигнал, который будет служить ориентиром для поля ПЛМ, когда истечет время их пребывания на планете. Если бы Грумбридж имел атмосферу подобную Хэвисайду, где сигнал мог отразиться и за горизонт, то флоутеру потребовалось бы всего несколько минут, чтобы найти их. Если нет, то аппарату придется подняться на орбиту и прочесать планету в поисках сигнала.

Через несколько минут флоутер действительно появился с впечатляющим свистом. Он определил положение каждого из Укротителей и приземлился на безопасном удалении, к сожалению, в самую грязь.

Первые часы на Грумбридже Жак провел, помогая другим вытаскивать эту тяжелую штуковину из дерьма, а затем тщательно очищать.

Таня обошла вокруг блестящего флоутера и внимательно его осмотрела.

- Не знаю. Сопла, вроде чистые. - Флоутер работал на супергорячем паре от расплавленного зеркала. Он имел один главный реактивный двигатель и восемь направляющих. - Я, правда, не имею представления, какими они должны быть. Может быть, он может работать с соплами, забитыми грязью. Продуются автоматически.

- Или же любая небольшая помеха вызовет турбулентность в выхлопной плазме, - сказал Ч'инг, - и в одну секунду разнесет флоутер на куски.

- Кто-нибудь знает точно?

Никто не знал.

- Одно я знаю точно, - сказал Жак. - Я хочу быть подальше отсюда, когда мы заведем эту штуку. Если он взорвется, то проделает такую дыру, что...

- Нет, зеркало не взорвется, - сказал Ч'инг. - Оно может сломаться, но не взорваться. У него имеется система защиты.

- Ладно, оставайтесь здесь и любуйтесь этой чертовой игрушкой, а я пошел...

- Послушай, здесь не о чем спорить...

- А КТО СПОРИТ?

- Жак, остынь! - сказала Таня. - В любом случае нам необходимо провести предварительный осмотр почвы. Я вызову флоутер, когда мы отойдем на несколько километров. Если он взорвется, наградим Жака медалью. Если не взорвется, наградим медалью Ч'инга.

В ходе предварительного осмотра почвы задача пяти Укротителей сводилась к простому сбору образцов. В передней части ИМОНа располагался маленький ящичек, который автоматически оценивал образец: внешний вид, плотность, прочность на разрыв, структура кристаллов, если таковые имелись, температура плавления и кипения, химический состав, наличие микроорганизмов и т.д. Информация автоматически передавалась на рекодер личного состава, находившийся на танином скафандре.

На кристаллы рекодера постоянно записывались также данные о температуре тела каждого члена команды, давлении и химическом составе крови, состоянии дыхания. Снималась осциллограмма головного мозга, брались анализы мочи и кала, проводимости кожи, слизистой оболочки, полей Кирлиана и прочее. Делалось это не из заботы о их здоровье - ближайший медпункт находился в четырнадцати световых годах - а для того, чтобы впоследствии разобраться в причине неожиданной смерти, если она настигнет кого-то из них. А неожиданная смерть, хотя рекламные брошюры и умалчивали об этом, для большинства Укротителей была завершением их карьеры.

Они сверили компасы (скорее инерционные, нежели магнитные), растянулись на сотню метров с востока на запад и побрели в северном направлении. Все, что казалось интересным, они подбирали и клали в ящик - анализатор. Через каждую сотню шагов они кидали в ящик горсть грунта, или точнее грязи. Таким образом они создавали более или менее объективную картину геологической и биологической структуры клочка поверхности Грумбриджа в одну десятую километра шириной и пять километров длиной. Ничего особенно впечатляющего для биологов: различные виды серой растительности, слишком хорошо известные, чтобы вызвать научный интерес, но достаточно отличные от земных, чтобы создать головную боль для геоформаторов.

Примерно через пять километров они наткнулись на реку. Течение было слабым, а вода мутной от большой концентрации грязи светлого цвета. Она выглядела как грязное молоко. Ближний берег был затянут толстой розовой паутиной, которая также оказалась формой растительной жизни.

Противоположный берег терялся в тумане, возможно, более чем в сотне метров от них.

- Самое время вызвать флоутер, - сказала Таня.

Единственное, чего нельзя делать в скафандре ИМОН, так это плавать.

Через несколько секунд она сказала:

- Он будет здесь через... - Грохот взрыва и ударная волна обрушились на них одновременно. Жак увидел, как у него под ногами забурлила молочная вода, стабилизаторы заработали на полную мощь, стараясь удержать его в равновесии. Он заскользил по поверхности реки спиной вперед, и вода сомкнулась у него над головой.

- Ну что, Ч'инг, видал? - заорал он. - Какого хрена ты со мной спорил?

- Что? - спросил Ч'инг. Он уже забыл, что у них были различные мнения в отношении флоутера. - Что ты сказал?

- А, черт, ничего, - Жак понял, что ведет себя как упрямый мальчишка. А этот механический шпион, ни на секунду не останавливаясь, фиксирует его давление, выделение гормонов, отмечает состояние гнева, а теперь и смущения.

- Все под водой? - спросила Таня. В ответ раздался нестройный хор голосов. - Подождите. Кто-нибудь находится не под водой? - Все оказались под водой. - Ладно, возьмем образец воды и выходим.

- Господи... проклятый анализатор весь в грязи, - заворчал Жак.

- Так возьми образец грязи, - посоветовал кто-то.

Жак недовольно последовал этому совету, затем включил фонарь на шлеме и стал пробираться в северном направлении. Он ничего не видел, но все же приятнее было идти через мутный суп, чем через полный мрак.

Его голова вынырнула из-под воды и он подождал, пока очистится визир. Голос Ч'инга, с необычным для него возбуждением, заскрипел в наушниках.

- Мне кажется, я нашел животное.

- Животное? Большое?

- Не очень. Размером с кулак. Оно плыло передо мной, и я схватил его. Он засмеялся. - Я думал это растение, но оно извивается.

Некоторые растения тоже извиваются, подумал Жак. Танотропизм.

Ч'инг вынырнул в нескольких метрах, осторожно держа в обеих руках некое существо. Оно было похоже на морского ежа или что-то в этом роде - черное и покрытое колючками, конвульсивно извивающееся.

Остальные Укротители еще не появились на берегу.

- Дай посмотреть, Ч'инг.

- Конечно, только осторожно.

- Я осторожно.

Ч'инг протянул ему существо и на какое-то мгновение, возможно, на одну двадцатую долю секунды, сенсоры их скафандров одновременно коснулись животного. В этот момент они услышали:

Ч'инг: "...проклятый косоглазый, думает, я сломаю его игрушку, поделом ему, если я надавлю и скормлю..."

Жак: "...жизнь везде даже здесь течет в дерьме, стерильном дерьме, если надавить? и скормить, жизнь такова, да..."

- Что? - он чуть не выронил существо.

- Ты что-то сказал?

- Г-м...

Он повертел существо в руках. На свету оно было ярко-пурпурного цвета, а образования, которые они сначала приняли за колючки, не были ни жесткими, ни колючими. Они шевелились с какой-то жутковатой грацией, совсем не говорившей о панике.

- Реснички, - сказал Жак. - Что-то вроде ресничек. Оно, наверное, плавает с их помощью.

- Возможно, - сказал Ч'инг. - Правда, они не выглядят слишком подходящими для передвижения под водой.

- Может быть это не совсем водное животное. Похоже, оно нормально чувствует себя и на воздухе.

- Возможно, ты прав, - он взял животное у Жака и когда их сенсоры опять соприкоснулись, они услышали:

Ч'инг: "...но возможно оно умирает сейчас, извивается как гусеница в огне, мама говорила, Жак, ты получишь - ты что читаешь мои мысли. Боже, ты читаешь мои мысли..."

Жак: "...но, может быть, оно так умирает, грациозная медленная поэма смерти, как гусеница? извивается, как гусеница в огне? Ну и картина вырисовывается, да, я читаю твои мысли и..."

Они уставились друг на друга.

11. МОСТ 1

Грумбриджский "мост":

Предварительный статистический анализ

30 августа 2051 г.

Одним из замечательных свойств существа - проводника мыслей, доставленного командой Тани Дживс с Грумбриджа 1618, является его способность настраиваться на индивидуумов. Оно, очевидно, наиболее чувствительно к первому человеку, который входит в контакт с ним (и, естественно, наиболее эффективно в передаче мыслей), и менее чувствительно к каждому последующему контактеру.

Далее, чувствительность не проявляет тенденции к снижению с течением времени.

Не отмечено, чтобы эффект был различным в зависимости от того, имел ли место контакт на самом Грумбридже или на Земле. Эффект не изменяется при осуществлении контакта через осязательные сенсоры Исследовательского Модуля Общего Назначения.

Статистический анализ проводился с помощью стандартного Рейнского теста: предложено 50 карточек, на десяти из которых нанесено по 5 легко читаемых символов. Каждый субъект "считывал" карточки по десять раз в трех различных случаях. Общестатистическое число предполагаемых правильных ответов составляло 100 баллов из 500 попыток. Как видно из приведенной ниже таблицы, результаты оказались однозначными:

СУБЪЕКТ - ТЕСТ 26 авг. - 27 авг. - 28 авг. - КОНТРОЛЬ

1. Лефавр -- 2 397 --- 3 412 --- 7 388 --- 98

2. Уэйчел -- 1 295 --- 3 302 --- 8 270 --- 113

3. Дживс --- 1 243 --- 2 257 --- 7 219 --- 104

4. Херрик -- 1 207 --- 3 228 --- 8 195 --- 133

5. Симон --- 1 182 --- 2 189 --- 7 170 --- 90

6. Чэндлер - 1 161 --- 3 167 --- 8 156 --- 105

7. Тобиас -- 1 143 --- 2 135 --- 8 140 --- 76

8. Фонг ---- 1 131 --- 3 135 --- 7 119 --- 115

Контрольная цифра показывает результат испытуемого без Грумбриджского "моста", подученный в ходе теста, проведенного доктором Чэндлером или доктором Фонгом.

К сожалению, Укротитель, который первым вошел в контакт с "мостом" (Укротитель 1-го класса Кси Ч'инг) не вернулся с задания. Остальные члены команды считают, что Ч'инг регулярно показывал бы результат в 500 баллов, поскольку он был способен буквально читать их мысли слово в слово.

Создается впечатление, что не существует никакой связи (или эта связь крайне мала) между результатами Рейнского теста и личностью пассивного "читателя". Лефавр утверждает, что периодически ощущает обратную связь с Уэйчел: читая ее мысли, он часто "слышит" свои собственные мысли в интерпретации Уэйчел. Этот эффект был еще сильнее с Ч'ингом, но Лефавр не заметил ничего подобного с другими Укротителями.

Комиссия настоятельно рекомендует направить новую экспедицию на Грумбридж 1618 как можно скорее и на как можно более длительный срок.

(подписано) доктор Льюис Чэндлер

за математическую комиссию группы общих

исследований АВР в Колорадо Спрингс

12. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда Кэрол Уэйчел вышла из мутной воды, ей представилось необычное зрелище: Жак и Ч'инг держались за руки.

- Ты что там говорил про животное, Ч'инг...

Оба молчали, пока она подходила к ним. Потом Ч'инг взял ее за руку и протянул ей существо:

Ч'инг: "...что еще за загадки, почему они не могут? Странная зверушка, что это за...

Кэрол: "...разум с разумом, да... слышим мысли. Слышим мысли".

Ч'инг: "Ч'инг? Это ты?"

Кэрол: "Да".

Ч'инг: Мы что, действительно беседуем таким образом?"

- Телепатия, - сказал Жак. - Просто и ясно. Давайте попробуем втроем.

Он протянул руку и тоже прикоснулся к существу.

Ничего.

Ч'инг отвел руку.

Жак: "...похоже втроем не действует, ты слышишь меня, Жак, ты слышишь меня, Кэрол? Да... Я, да."

Кэрол: "...опять работает. Ты слышишь меня, Кэрол? Да."

Таня и Вивьен с плеском вынырнули метрах в двадцати вниз по течению.

- Вы что там бормочете? - спросила Таня.

Они поспешно объяснили и затем продемонстрировали возможности существа сначала Тане, а потом Вивьен.

- Постойте, - сказала Вивьен, - вы говорите, что можете общаться друг с другом через эту штуку?

- Вот именно, - сказал Ч'инг.

- Законченными фразами, - добавил Жак.

- Я ничего такого не чувствую. Ч'инг, подумай о чем-нибудь, попробуй сначала на мне, а потом на Жаке.

Ч'инг задумался.

- Все что я слышу, - сказала Вивьен, - это "гора" и "роза", плюс чувство грусти и ностальгии.

- Давай я попробую, - сказал Жак. - Это две строчки из поэмы:

Я давно не видел Восточный Склон

Сколько раз цвела роза?

- Довольно точно, - сказал Ч'инг. - Это действительно поэма. Известная поэма Ли По:

Пу чьен Танг Шан чью

Ч'ианг-вей чи ту хуа

- Две первые строчки из поэмы.

- Ты думал по-китайски?

- Да, - сказал Ч'инг.

Все пятеро простояли на берегу реки почти час, экспериментируя. Они отвергли первое предположение, высказанное Жаком, что существо просто лучше работает с мужчинами, чем с женщинами. Пытаясь передавать "сложную" информацию, вроде номеров карточек социального страхования или дат рождения, они скоро выявили простое правило: чувствительность телепатического приема снижалась в зависимости от того, сколько человек прикасалось к существу до тебя.

Соответственно наиболее чувствительным оказался Ч'инг, затем Жак, затем Кэрол, Таня и Вивьен - в таком порядке. Ч'инг читал мысли любого из них как книгу (хотя собственно слова доходили до него на китайском, если только не имелось абсолютно точного эквивалента на английском); Вивьен принимала только смутные образы и отдельные слова. Она могла считать только около половины цифр в номере карточки социального страхования.

- Очевидно, - сказала Таня, - стоит отойти от нашей программы на пару дней и поискать еще таких существ.

Она предложила растянуться цепью и пойти под водой против течения с включенными фонарями на шлемах. Если существа проплывут в метре - двух, то они их заметят.

Ч'инг остался на берегу стеречь "свое" существо, а остальные плюхнулись в воду, чтобы найти себе таких же.

Сначала они оживленно переговаривались, но постепенно затихли и уставились в освещенный фонарями коричневый мрак. Время тянулось очень медленно. Пузырики и обломок веточки - это самое интересное, что попалось на глаза Жаку. Но он был невозмутим: очень многое следовало обдумать. Он пытался восстановить в памяти каждый мысленный контакт, который имел в ходе их часового эксперимента.

Тихий звоночек оповестил его, что подошло время обедать. Он не был особенно голоден, но обрадовался, что нашлось хоть какое-то занятие. Перед его лицом, извиваясь, появилась пищевая трубка и он принялся ее сосать: по вкусу и запаху пища напоминала картофельное пюре с подливкой, но слишком жидкое. Затем последовало что-то вроде пресной смеси моркови с горохом. Он пожалел, что не захватил солонку. Под конец трубка расщедрилась на весьма умеренную дозу красного вина.

Если бы еще можно было прихватить с собой сигару, чтобы покурить после обеда.

Жак подслушал, как Кэрол спросила Ч'инга, не хотел бы он, в интересах науки, после того, как они вернутся на Землю с существом, принять участие в эксперименте по интимной биологической связи (еще одна вещь, которой нельзя было заниматься в скафандре ИМОН). Ч'инг ответил, что будет польщен.

Разумом Жак понимал, что приступ ревности, который он ощутил, был чувством иррациональным и несправедливым.

Через два часа блужданий под водой, которые показались им вечностью, Таня сказала, что, пожалуй, пора бросить поиски и вернуться к основной программе. Возможно, их присутствие отпугнуло животных, или, как предположила Вивьен, то существо, которое поймал Ч'инг, послало своим сородичам телепатический сигнал опасности.

Они поинтересовались мнением Ч'инга, но он не ответил.

Пока они выбирались из воды, Таня запросила биометрические данные из скафандра Ч'инга. Все было нормально, за исключением импульсов головного мозга: легкие колебания сеты и никакой активности на других уровнях.

Прежде чем они добрались до Ч'инга, раздался сигнал тревоги, и на табло Тани высветилась следующая информация:

ЭКСТРЕННАЯ СИТУАЦИЯ

ВСЕ ЖИЗНЕННЫЕ ФУНКЦИИ ИМОНА N 2 ПРЕКРАТИЛИСЬ

ВКЛЮЧЕНЫ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЕ СРЕДСТВА

НЕУСТАНОВЛЕННАЯ НЕИСПРАВНОСТЬ ИМОНА

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 00

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 05

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 10

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 15

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 20

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 25

НЕТ РЕДАКЦИИ 21 33 30

СМЕРТЬ ИЗ-ЗА ОСТАНОВКИ СЕРДЦА

СМЕРТИ ПРЕДШЕСТВОВАЛО РЕЗКОЕ ПРЕКРАЩЕНИЕ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГОЛОВНОГО МОЗГА

СМЕРТЬ ИЗ-ЗА НЕУСТАНОВЛЕННОЙ НЕИСПРАВНОСТИ ИМОНА

13. ИНСТРУКЦИЯ ПО СТРАХОВАНИЮ

Профессия: Укротитель.

Рекомендации: Новые страховые полисы не выдаются. Полисы, выданные во время предыдущей работы, при переходе на упомянутую не возобновляются. Супруг(а) Укротителя также подвержен (а) незначительному риску в связи с нервными перегрузками.

Случаи смерти подлежат тщательному расследованию на предмет возможности самоубийства. (Статистика смертельных случаев среди Укротителей является секретной информацией. По неофициальным данным, менее 50% Укротителей доживает до пенсии.)

(Из "Краткого справочника Сейлсмана о профессиях".

Страховая компания Хартфорд, 2060 г.)

14. ЭФФЕКТ РОГАТКИ

Отрывок из интервью доктора Джейма Барнетта, директора отдела исследований Агентства Внеземного Развития в Колорадо Спрингс на церемонии, посвященной вводу в эксплуатацию нового 120-сантиметрового кристалла ПЛМ. 28 октября 2044 года.

ЭН-БИ-СИ: ...этого я никак не могу понять. Они все вернулись в одно мгновение безо всяких затрат энергии...

Д.Б. (со смехом): Ну вот, еще один. Никто не понимает этого. Очевидно здесь действует что-то типа того, что ученые называют законом сохранения...

ЭН-БИ-СИ: Я понимаю.

Д.Б.: ...но не совсем ясно, ЧТО сохраняется. Материя и энергия, и космическое время - все здесь участвует. Я хочу подчеркнуть одну вещь. Мы можем описать Перемещение по методу Леванта-Мейера, мы можем математически описать его до мельчайших деталей. Но это все Эмпирика, нам не следует притворяться, что мы понимаем ПОЧЕМУ он работает.

Хорошей иллюстрацией является Эффект рогатки. Когда группа людей перемещается на другую планету, один из членов команды имеет наводящее устройство - то что мы называем "черный ящик". Когда срок их пребывания на планете истекает, все, что находится в непосредственной близости от "черного ящика", автоматически перемещается на Землю.

ЭН-БИ-СИ: Что значит в непосредственной близости?

Д.Б. Зона точно повторяет конфигурацию начального поля ПЛМ. В нашем конкретном случае с новым кристаллом это будет цилиндр в 120 сантиметров в диаметре и 5 метров высотой. В любом случае мы не имеем никакого теоретического объяснения тому, как работает начинка "черного ящика". Ученые сколотили его методом проб и ошибок, начав с того оборудования, которым был начинен электронный микроскоп в ходе первого... случайного эксперимента Леванта.

ЭН-БИ-СИ: Этот "черный ящик" может быть только у одного члена команды?

Д.Б. Конечно. Лос Аламская катастрофа это доказала.

ЭН-БИ-СИ: И они могут забрать с планеты все, что захотят, если это окажется внутри цилиндрического поля?

Д.Б. Верно, Фред. Но как ты знаешь, образцы, доставленные ими, останутся на Земле ровно столько времени, сколько люди пробыли на другой планете. Потом они исчезнут.

ЭН-БИ-СИ: Опять Эффект рогатки? Они отправятся на родную планету?

Д.Б. Это было бы логичным предположением. Симметрия. Но мы не знаем, нам ни разу не удалось определить, куда делись образцы.

ЭН-БИ-СИ: А что происходит с человеком, если он не успевает попасть в поле, когда пора возвращаться с другой планеты?

Д.Б. Такое случалось дважды. Оба раза мы направляли спасательные команды, но никого не обнаруживали.

ЭН-БИ-СИ: Они просто исчезли? Но это не могло...

Д.Б. Именно исчезли.

ЭН-БИ-СИ: И вы не знаете, что с ними произошло?

Д.Б. Не имеем представления.

15. ГЛАВА ПЯТАЯ

Они оставили тело Ч'инга на берегу реки и продолжили изучение планеты.

Без флоутера это оказалось нелегкой задачей. Большая часть времени уходила на переходы - в буквальном смысле слова "беготню" с их начальной позиции в высоких широтах к полюсу, затем к экватору и обратно. Усилители скафандров позволяли покрывать более тысячи километров в день.

Планета оказалась еще менее перспективной, чем ожидалось.

Одну четвертую ее поверхности занимало море, концентрация соли в котором была настолько велика, что в нем не могло существовать ничто живое, кроме сверхстойких микроорганизмов, селившихся вблизи устьев рек.

Полярная зона представляла собой застывшую пустыню, безводную и безжизненную, где окаменелый снег стучал по поверхности твердыми маленькими гранулами, разбрасываемыми нескончаемым штормом, где ветра превращали ледяные горы в фантастические фигуры и пели свою бесконечную песню, встречались за крутыми поворотами черных кряжей.

Цепь мертвых вулканов, запорошенных золотистым снегом моноклинальной серы.

Древний, видавший виды кратер от метеорита, размером больше, чем весь штат Техас, абсолютно круглый, со следами центрального пика, наполненный сладкой водой и потрясающим количеством разновидностей морской фауны. Ни одно из животных не обладало телепатическими способностями.

Ниже полюса застывшая, бесплодная земля постепенно теплела и превращалась в болота. Продвигаясь в сторону экватора, они сначала наблюдали все более и более активную растительную жизнь, а затем все менее активную, по мере того как земля высыхала, а температура повышалась. Последние несколько сотен километров перед экватором были сплошь выжженной пустыней: голые, серые камни и монотонные, однообразные песчаные дюны.

В последний день они заспешили обратно к реке, чтобы подготовить труп Ч'инга и его скафандр к перемещению на Землю, где его ожидали ученые в Колорадо Спрингс.

СМЕРТЬ ИЗ-ЗА НЕУСТАНОВЛЕННОЙ НЕИСПРАВНОСТИ ИМОНА преследовала их семь дней. Они целую неделю гоняли свои скафандры на пределе возможностей. Ч'инг погиб, стоя на месте, ничего не предпринимая.

Особой загадки они в этом происшествии не видели. Такое бывает, сказала Таня: нелепая случайность. ИМОНы проверяются и перепроверяются по два, три, четыре раза. Но все же ИМОН - это, пожалуй, самый сложный механизм, которому кто-либо когда-либо доверял свою жизнь. Врачи и инженеры установят, что произошло с Ч'ингом и позаботятся о том, чтобы такое больше никогда не случилось. Так сказала Таня.

Река поднялась и Ч'инг стоял по щиколотку в воде. У них было еще два часа до того, как начнет действовать Эффект рогатки.

Они вытащили Ч'инга из воды, присели и стали ждать. Жак достал существо из отделения скафандра Ч'инга, где оно находилось в условиях, воспроизводящих речную среду.

Они передали существо из рук в руки, и, похоже, его способности не уменьшились.

- У меня есть версия, - сказал Жак.

- Какая? - спросила Кэрол.

- Почему здесь нет никаких наземных животных. - За исключением существа, обнаруженного Ч'ингом, они не встретили ни одного животного, которое могло существовать вне водной среды. - Падение этого метеорита, ну, того, от которого кратер, видимо, повлекло за собой цепь катастроф. Землетрясения, пожары, приливы...

- ...а если он упал в воду, то атмосфера наполнилась супернагретым паром, - сказала Кэрол.

- Радиоактивным паром, - добавила Таня. - Такое столкновение...

- Вот именно, - сказал Жак. - Ничто на поверхности не могло выжить. Только животные и растения, защищенные водяным буфером.

- Может быть. Очень может быть, - сказала Таня. - Если это было так, то геологи восстановят картину.

- По образцам, - сказала Кэрол.

Некоторое время они молчали. Все сидели, стоял только Ч'инг.

- Сколько еще? - спросила Вивьен.

- Около двадцати минут, - сказала Таня. - Двадцать две.

Опять последовала длительная пауза.

- Ну что ж, пора занимать места, - сказала Таня. - Жак, ты опять будешь наверху, а то роста не совпадут. Я встану внизу с Ч'ингом... со скафандром Ч'инга.

Они зашевелились и заняли места после того, как Таня начертила круг в 120 сантиметров диаметром, чтобы они имели ориентир для своих рук и ног.

- Четыре минуты.

Как и в первый раз, перемещение было моментальным: они только что смотрели на грязно-молочную реку, а в следующее мгновение уже падали с мертвой высоты на пол камеры ПЛМ в Колорадо Спрингс.

- Мы обнаружили жизнь, - сказала Вивьен еще до того, как Жак грохнулся на пол. - Нам необходима камера с температурой в двадцать восемь градусов и давлением 894. Следующий состав: азот - 357, аргон - 297... - Это было необходимо для существа на первое время. Позже ученые проанализируют образцы, доставленные Укротителями, и создадут для существа условия, полностью совпадающие с условиями Грумбриджа. - ...и источник с циркулирующей водой. Ванна. Существо земноводное.

- И еще, у нас смертельный случай. Укротитель Ч'инг. Неустановленная неисправность ИМОНа.

Прежде чем пройти деконтаминацию, нужно было ждать, пока группа анализов заберет доставленные образцы. На это потребовалось время, поскольку большинство ученых пришлось вытаскивать из кроватей - никто не ожидал, что из легкого тренировочного полета они вернутся с органическим материалом.

Бригада патологоанатомов была, однако, уже наготове.

Наконец они прошли через камеру с зеркалами и очищающими лампами в камеру готовности. Краны сняли с них верхнюю часть ИМОНов, они выбрались на свободу и принялись самозабвенно чесаться. Затем горячий душ, чистая одежда, краткий медицинский осмотр и немного настоящей пищи. После этого шесть часов отдыха, пока анализаторы разберутся с собранной ими информацией, чтобы приступить к опросу.

Жак отложил чисто обглоданную косточку свиной отбивной.

- Ух, Кэрол...

- Да, не плохо, - она налила себе еще один бокал вина и передала графин Вивьен.

- А что ты думаешь...

- Я уж час жду, когда ты спросишь.

- А я ждал, когда ты сама спросишь. Ты же ведь предлагала Ч'ингу.

- С ним бы у нас до этого никогда не дошло. Мне просто было интересно, когда ты созреешь.

Жак допил бокал:

- В таком случае, в интересах науки.

Она поддержала его тон:

- Обычная исследовательская работа.

- Ну вы, там, хватит ворковать, передайте соль...

16. ВСКРЫТИЕ

Для группы Медицинских исследований АВР в Колорадо Спрингс. Вестхэмптону, Лайону, Нэгпуру, Менгцу, Ля Ройя, Шарлевийю.

От: Джонатана Легмана, д-ра медицины;

Андре Барнетта, д-ра медицины;

Мириам Копхейдж, д-ра медицины;

Группы Медицинских исследований АВР в Кол. Спр.

По вопросу: Вскрытие Укротителя 1-го класса Кси Ч'инга.

Выписка: Укротитель 1-го класса Кси Ч'инг погиб в ходе своего первого задания - тренировочное перемещение на землеподобную планету Грумбридж 1618. Перемещение во многих отношениях оказалось необычным. Кроме того, что планета была признана вполне пригодной для геоформирования, команда обнаружила животное, обладающее способностями усиливать телепатический сигнал (см. предварительный отчет. Приложение VIII).

Укротитель Ч'инг умер в 21:32:47,6 17 августа 2051 года. ИМОН принял меры для установления причины смерти, но не смог этого сделать, в связи с чем передал руководителю сообщение "Смерть из-за неустановленной неисправности ИМОНа" и заморозил тело для проведения анализов на Земле.

Отдел биоинженерии тщательно проверил ИМОН и сделал вывод, что скафандр функционирует безупречно. На кристаллах рекодера не имеется никаких указаний на неисправность ИМОНа в момент смерти Укротителя. Переданное ИМОНом сообщение можно, таким образом, прочитать, как "Причина смерти неизвестна" (Приложение III).

Проведенное нами обследование тела также не дало результатов. Укротитель Ч'инг находился в отличном физическом состоянии на 16 августа 2051 года (см. карту медицинского обследования. Приложение IV), и вскрытие не обнаружило никаких признаков заболеваний или травм, непосредственно не связанных с посмертным замораживанием.

Биометрическая информация на момент, непосредственно предшествовавший смерти, нечеткая и может с определенным допуском интерпретироваться, как указывающая на смерть из-за нарушения сердечной деятельности или обширного инсульта. Вскрытие, однако, отрицает подобный диагноз.

28 августа 2051 года.

Содержание:

Отчет о вскрытии

Приложение I: Медицинская карта объекта.

Приложение II: Данные лабораторных исследований.

Приложение III: Отчет отдела биоинженерии.

Приложение IV: Медицинское обследование перед перемещением.

Приложение V: Визуальные результаты вскрытия.

Приложение VI: Отчет специалиста: сосуды головного мозга.

Приложение VII: Отчет специалиста: кардиология.

Приложение VIII: Предварительный отчет: Грумбриджский "мост".

Копии записей на кристаллах рекодера могут быть высланы по Вашему пожеланию.

17. ПЛАН

Программа эксперимента: Грумбриджский "мост"

СРОК - ОТВЕТСТВЕННЫЕ - ЦЕЛЬ - ОБОРУДОВАНИЕ

25 августа 03:05 - (перемещение)

03:05-10:00 - Основная группа - Общие исследования - ad lib

10:00-17:00 - Биогруппа, Уиллард - Мета/кетаболические измерения Камера мод. Стокс

17:00-24:00 - Биогруппа, Джеймсон - Реакция на стимуляторы - ad lib

26 авг. 00:00-14:00 - Матем. Чэндлер - Стат. анал (телеп.) - Рейнский тест

14:00-15:00 - СО Группа - Связь с общественностью

15:00-22:00 - Биогруппа, Ван дер Валлс - Экс. с земными животными Дыхательные аппараты, животные

22:00-24:00 - Лефавр, Уэйчел - Персональные исслед. (телеп, физиолог.) - койка

27 авг. 00:00-14:00 - Матем. Фонг - Стат. анал (телеп.) - Рейнский тест

14:00-17:00 - Райли и др. Пресс-конференция

17:00-24:00 - Биогруппа, Уиллард - Изменения в метаболизме при нарастании стресса - Камера мод. Стокс

Программа экспериментов с 28 авг. по 31 авг. будет определена в зависимости от результатов проделанной работы.

1 сент. 19:00-20:49 - Био Группа Уиллард - анатомирование - Хирургич. инструменты, операционная

20:49 - (перемещение: "эффект рогатки")

18. ГЛАВА ШЕСТАЯ: ПРЕЛЮДИЯ

(Прелюдия: подготовка к какому-либо действию, событию, состоянию или работе более широкого масштаба или более важного значения... небольшая самостоятельная пьеса, служащая иногда вступлением к фуге...)

Мизансцена: Лучший ресторан в Колорадо Спрингс. Вечер субботы 26 августа 2051 года. Жак Лефавр пригласил Кэрол Уэйчел на ужин. Свечи, бархат; играет октет в неоэлизабетианском стиле. Официант убрал посуду, Жак заказал бутылку "Шато д'Квием" 2039 года.

Кэрол (подначивая). Неужели я стою этого?

Жак (немного смущенно). По такому случаю.

Кэрол. Если мы выпьем слишком много, никакого случая не получится.

Жак. Хорошее вино никогда не вредило этим... способностям.

Кэрол. Ты всегда так официален?

Жак. Я? Да нет, я совсем...

Кэрол. Я же вижу. Ты весь вечер ведешь себя так, как будто я твоя кузина, которую ты давно не видел, а не...

Жак. Черт возьми, может быть я немного нервничаю. Это, в конце концов, не совсем похоже на обычное первое любовное свидание.

Кэрол. Это верно. Но все равно нужно расслабиться. Мы все-таки не на сцене будем перед...

Жак. Да. Хорошо, что ты вмешалась, когда старик Чэндлер хотел, чтобы мы...

Кэрол (пожав плечами). Всему есть предел.

Жак. Мне правда показалось, что ты была не так возмущена, как хотела показать.

Кэрол. Не забегай вперед. У тебя еще будет возможность все узнать.

Жак (смеется). Да, ты права. Вот наш официант.

Официант подает вино с соответствующими церемониями. Они чокаются и пьют.

Кэрол. Отлично. Ты привычен к такому образу жизни?

Жак. Когда-то был. Но это было, когда я был мальчишкой.

Кэрол. Твои родители были богаты?

Жак. Более или менее. Отец был ведущим физиком в Институте Ферми в Нью-Йорке.

Кэрол. Он умер?

Жак. В каком-то смысле. Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Кэрол. Конечно. Извини.

Жак. Странно.

Кэрол. Что?

Жак. Ну... мы через столько прошли вместе, открыли вместе новый мир, а такие чужие.

Кэрол. Одиночество вдвоем. Не могу привыкнуть воспринимать тебя как живого человека, привыкнуть к тому, что у тебя есть тело. Ты для меня все время был просто голосом в наушниках.

Жак. А я без проблем воспринимаю твое тело.

Кэрол. Ты такой галантный.

Жак обмакивает палец в вино и проводит им по краю бокала. Бокал сделан из натурального хрусталя и издает чистый, певучий звук, который, к сожалению, не попадает в унисон с октетом. Мужчина за соседним столиком бросает на Жака сердитый взгляд и он прекращает.

Кэрол. Ты безразличен к музыке?

Жак. Музыка! Это уловка, чтобы продавать лютни и флейты.

Кэрол. Но это красиво...

Жак. На следующий год в моде будет электрогитара.

Кэрол. Может быть.

Жак. Если бы это была действительно елизаветинская музыка, мадригалы и подобное, то это было бы нормально - строго, сдержанно, но модерн...

Кэрол. Успокойся, Жак. Не из-за чего заводиться.

Жак допивает бокал и наливает себе еще. Кэрол отказывается.

Кэрол. Который час?

Жак. Пять минут десятого.

Кэрол. Если мы сейчас выйдем, то можем прогуляться пешком до камеры.

Жак (рассматривает бокал). ...Неплохая мысль. (Машет официанту). Приятный вечер.

Жак расплачивается по счету и они уходят, рука Кэрол легко прикасается к его руке.

19. ФУГА

(Фуга: полифоническая композиция, построенная на контрапунктах, основанная на одной, двух или более темах, которые проводятся несколькими голосами или партиями поочередно, постепенно вырастая в сложную музыкальную форму, имеющую достаточно отчетливое деление на стадии развития и выраженную кульминацию в конце.)

Грумбриджский "мост" помещался в гипербарометрической камере комнатного размера, примыкающей к камере готовности. Камера была перестроена для целей эксперимента (давление на Грумбридже составляло девять десятых атмосферы), но имела, как отметил Жак, одно преимущество: в ней не было окон.

Они пришли немного раньше и пили кофе, когда появился Ван дер Валлс со своей группой.

- Есть результаты, доктор Ван? - спросила Кэрол.

- Трудно сказать, - он покачал головой. - Большинство животных находилось в летаргическом состоянии.

Он открыл клетку, которую нес с собой и достал из нее маленького колли, голова и грудь которого все еще были обмотаны проводами. Пес был обмякший как тряпка, он не стоял на ногах. Ван дер Валлс нежно погладил его и поговорил с ним.

- Мы же не могли одеть на них маски. Диоксид углерода подействовал на них всех. Мы узнаем больше после того, как ознакомимся с биометрическими данными. Давай, малыш. Пес сонно поднялся на ноги.

Два помощника внесли остальные клетки.

- Это все Ван, - сказал один из них.

Ван дер Валлс взял пса подмышку и с невозмутимым лицом пожелал им удачи.

Жак и Кэрол вставили новые пластиковые вкладыши в дыхательные аппараты и натянули маски. Они не стали закреплять баллоны с кислородом за спиной, а понесли их в руках через шлюз в камеру.

От перепада давления у них заложило уши.

- Не слишком подходящее место для медового месяца, - сказал Жак.

Покрашенные белой масляной краской стены, черный кафельный пол, аквариум, наполненный мутной водой в центре комнаты. Складная койка, заимствованная из лазарета. Видеокамеры.

- Omnia vincit Amor, - сказала Кэрол.

- Посмотрим, - они неуверенно подошли к койке. По пути Жак швырнул пиджак на одну из камер.

- Они сказали, что камеры будут выключены, - сказала Кэрол.

Жак начал стаскивать с себя рубашку, что оказалось непростым делом, поскольку снималась она только через голову. Сначала он с трудом протащил ее через маску, затем ему пришлось мучиться с дыхательным шлангом и кислородным баллоном.

- Сказать-то они сказали, - он швырнул рубашку на другую камеру.

Неформальный, полуспортивный костюм Кэрол не представил никаких проблем. Она скользнула пальцами по шву, легко скинула его с себя, аккуратно свернула и положила на стол рядом с аквариумом. Она улыбнулась ему, запустила руку в мутную воду, нащупала "мост" и вытащила его из аквариума. Он был влажный, но не липкий.

- Это будет здорово.

Она уселась рядом с ним на койку. Он нежно погладил ее, но не сделал никаких попыток прикоснуться к "мосту".

Она вытянулась на койке, положила голову ему на колени, приподняла маску настолько, чтобы поцеловать его, а затем лизнула.

Он потрепал ее по коротким волосам.

- Ты не теряешь времени даром.

- Мне не хочется терять время даром.

Она притянула его к себе. Они завозились, устраиваясь на узкой койке и прикоснулись к "мосту".

Жак: Смущающе точный крупный план его лица, затем наложенный на него вид гениталий. "Он такой нервный, такой напряженный".

Кэрол: "Но так быстро... - Смутные картинки различных частей ее тела, вперемешку. - Кожа горячая".

- Совсем я не нервный, - сказал он хриплым шепотом.

- Конечно нет, - она провела пальцем по его груди. - Волосы опять отрастают.

- Естественно... эй!

- Щекотно? Извини.

- Только пупок. Никогда не мог... вот так лучше.

- Будем надеяться, - она положила его руку себе на грудь а опять дотронулась до "моста".

Жак: Ее глаза закрыты, он видит темно-красное пятно, чувствует, как пальцы пробегают по твердому соску, наслаждение в двух местах. Его рука "Подумай о чем-нибудь сексуальном..." НЕ ДУМАЙ Читай ее мысли, смотри на его руку "О чем не думать?"

Кэрол: Ее лицо, неожиданный изгиб ее бедра "Так горячо, мягко, так похоже на... так похоже на... не думать, не думать..." пробегающая по ее груди ПЛЯЖ ПОД ЯРКИМ СОЛНЦЕМ СТРОЙНАЯ ДЕВУШКА "Не думать, Мария, не думать..."

- Не тормози себя, - мягко сказала она. - Она похожа на меня? В твоем воображении, мне кажется похожа.

- Была, - он провел пальцем вниз по ее ребрам, талии, крутому бедру.

Жак: Теплая волна наслаждения следует за его пальцем, живот дергается в нервном рефлексе "О, скорее! О, скорее!" Через маленькую складочку сухожилия и ниже... "Сюда! О, теперь давай быстрее", губы раздвигаются, хлюпающий звук, дыхание замирает "Сюда! О, нет, слишком сильно! О!.. так... ПАРШИВЕЦ, так!"

Кэрол: Скользит по горячей влажной коже "Смотри, она дернулась" и дальше по короткой, жесткой щетинке, по краюшку, остановка, потом раздвинуть губы, снизу так горячо, так влажно... скользнуть вверх и отыскать это МАРИЯ ВЫБЕГАЮЩАЯ ИЗ ВОДЫ ОНА САДИТСЯ НА МОЕ ПОЛОТЕНЦЕ ВЫТИРАЕТ ВОЛОСЫ НОГИ РАССТАВЛЕНЫ РОЗОВАЯ ЗАГАДКА В СВЕТЛОВОЛОСОМ ОБЛАЧКЕ "Нет, паршивец" скользко СЮДА "Слишком сильно? Я..."

- Сюда, - она на секунду выпустила "мост", чтобы направить его руку.

Жак: "Сейчас". Она дважды подается к нему, делает один глубокий вдох, анус напрягается "О!.. О!" отпрянула и опять прильнула, медленное, очень легкое круговое прикосновение "..." горячие толчки, два "..." три, уменьшается "...О!" бегут мурашки "...О, Жак!"

Кэрол: "Такая возбужденная" "Не дави, она знает когда" "Я..." "Как можно..." "?" "Боже!"

- О, Жак, - она потерлась лбом о его грудь, стирая пот. Он выпустил "мост", чтобы крепко обнять ее.

Он дважды сглотнул.

- Разминка тебе, похоже, не требуется.

Она хихикнула ему в грудь.

- Больше недели прошло. В этом скафандре до себя даже дотронуться было нельзя.

- У тебя был целый день.

- Я его специально приберегла для тебя, - она опять начала тереться о него. - Не так, как обычно.

- Лучше?

- Не так.

Она отдышалась.

- Было бы не так быстро... но "мост"! Как будто... как будто... ты это сразу оба человека. Ну, не совсем так, но что-то в этом роде. Очень возбуждает.

У Жака были другие ощущения.

- Хорошо, хорошо. - У Жака было ощущение, что за ним подглядывали.

- Нам не обязательно держаться за "мост" руками, - сказала она. - Может быть, так? - Она повернулась к Жаку спиной. - Так я могу дольше. - Она протянула руку и запихнула "мост" между своей спиной и грудью Жака.

Жак: "Если попробовать подумать о чем-нибудь еще" чувство, будто он слабеет "ГАДКИЙ ПОЛЗУЧИЙ ПАУК В ЛОВУШКЕ"

Кэрол: Очень уютно "Боже! гадкий жук ползучий, паук в ловушке, уберите его от меня!"

Он чуть не столкнул ее с койки, пытаясь увернуться от "моста".

- Извини, этот... давай лучше держаться за него руками. Тогда мы сможем бросить его, если...

- У тебя было ощущение, что ты в ловушке?

- Это ОНО в ловушке.

Она протянула руки за спину и обняла его".

- Жак, ты не боишься меня? Не боишься пускать меня внутрь...

- Нет, нет. Мне это нравится. - Почти неправда. - Просто давай держать "мост" на расстоянии вытянутой руки. Мне неприятно, когда он касается меня. Мне не нравится, когда он так близко.

- Хорошо, - она положила существо перед животом. - Здесь ты его достанешь?

- Да.

Они взялись за "мост", и она свободной рукой помогла Жаку, направив его в себя.

Жак: "Сюда". Прижимаясь спиной, его теплое тело. "Скажи теперь, Мария" НЕТ НЕ МОГУ замирая, потом медленно, потом быстро, удерживая напряжение.

Кэрол: Легкая дрожь, хорошо идет, потом легкое сопротивление преодолено, ягодицы удивительно прохладные "Нет, я не могу" замирая, затем медленно назад и быстро вперед, удерживая напряжение. "Хорошо!"

- Хорошо. - Глаза у обоих закрыты, лица раскраснелись. Кэрол нежно поглаживает его.

- Я верю тебе, - говорит он.

Жак: Горячая влажность. Верю. "У нее, как у меня, волосы..." скользкое, холодное, входит медленно, сильно, СИЛЬНО, быстро выходит, входит медленно выходит входит "Но, Жак, не туда" входит, выходит, входит "Почувствуй МЕНЯ, Жак" выходит, входит ОНА НА НЕМ Я ЛЮБИЛ ЕЕ УМЕРЛА "Жак"

Кэрол: "Верю тебе" СИДИТ НА МОЕМ ОДЕЯЛЕ ВЫТИРАЕТ ВОЛОСЫ НОГИ РАССТАВЛЕНЫ СМОТРИТ В СТОРОНУ ПОТОМ ОПУСКАЕТ ГЛАЗА ВИДИТ КАК Я ВОЗБУЖДЕН ПОТОМ ПРОИСХОДИТ ВОТ ЧТО ОНА СМЕЕТСЯ И ГОВОРИТ ТЫ ВЗРОСЛЕЕШЬ ЖАК И ПОХЛОПЫВАЕТ МЕНЯ ПО КОЛЕНКЕ И УБЕГАЕТ ПО ПЕСКУ СМЕЯСЬ НО Я ВСЕГДА ПОМНЮ НИКОГО БОЛЬШЕ НЕТ МЫ ИГРАЕМ ВМЕСТЕ И ОНА ЛЕЖИТ НА МНЕ НА ОДЕЯЛЕ И ПОКАЗЫВАЕТ МНЕ КАК "Я любил ее, она была моей сестрой, она умерла"

- Она умерла, когда... мне было двенадцать, когда она умерла.

- Жак, - она наугад протянула руку за спину и погладила его щеки, глаза. - Мой бедный Жак.

В течение часа они попробовали пять разных положений, и Кэрол почувствовала себя довольно измученной после девяти или десяти оргазмов. Жак был еще более измучен, поскольку у него не было оргазмов вообще.

Он легко начинал, но не мог кончить. Ему мешало, что чужие мысли, как бы они не были привлекательны, вторгаются в его личный внутренний мир; ему мешало, что его собственные фантазии возвращались к нему, искаженные сочувствием Кэрол, а иногда ее отвращением, хотя она и пыталась это скрыть.

У Кэрол подобных проблем не было: во-первых, она вообще не была слишком скрытной по натуре, а во-вторых, реагировала на "мост" значительно слабее. Мысленная связь с Жаком только добавляла пикантную изюминку - все равно, что заниматься любовью в окружении зеркал, когда перед твоим мысленным взором прокручивается порнографический фильм.

Кэрол, тяжело дыша, лежала на койке. Жак взял в руки "мост", на негнущихся ногах подошел к аквариуму и бросил существо в воду. Он снял пиджак с видеокамеры и присел рядом с Кэрол.

- Мы забыли полотенце, - сказал он и стал вытирать ее рукой.

Она замурлыкала и потянулась.

- Может быть, хочешь...

- Нет. С меня достаточно.

- У нас полно времени, - часы показывали 24:24. - Если мы сделаем это без "моста", может быть, ты...

- Прошу тебя.

- Я просто...

- Кэрол, в другой раз с огромным удовольствием - но В ДРУГОЙ РАЗ.

Она отстранилась.

- Не злись на меня.

- А я и не злюсь.

- И на себя не злись. Ты ничего не мог поделать...

- Давай не будем об этом. Просто не будем об этом говорить.

- Хорошо, - она хотела вытереть его рукой, но он увернулся и пошел одеваться. Она повернулась к нему спиной и начала рыться в сумочке в поисках бумажного полотенца.

20. КОДА

(Кода: Более или менее самостоятельный раздел музыкального произведения в конце композиции, вводимый с целью подведения ее к благоприятному завершению).

В их распоряжении было еще восемь часов, прежде чем им надлежало явиться на Рейнский тест. Жак проводил Кэрол до коттеджа. Была туманная, летняя ночь, в небе висели тяжелые грозовые облака, на горизонте сверкали разряды молний. Они шли на некотором расстоянии друг от друга и почти не говорили.

Она открыла дверь, взяла его руку на прощание и удержала в своей.

- У меня выпить нечего...

- Кэрол, послушай. Извини. Дело не в тебе. Просто эта чертова...

- Ш-ш-ш, - она обняла его и положила голову ему на грудь.

Через минуту:

- Я должна тебе ужин, Лефавр.

- Да ладно...

- У тебя свободно утро для завтрака? - она потянула его в сторону двери. - Проходи. У меня есть настоящие яйца.

21. СОВОКУПЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ РАЗУМ НЕ ПРОХОДЯТ БЕЗ ПОМЕХ

Влияние телепатической связи на совокупление.

Доктор медицины Раймонд Свини

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

1. Данный доклад не претендует на какие-либо обобщающие выводы, поскольку основан на результатах единичного эксперимента. Тем не менее, некоторые наблюдения могут представлять интерес для специалистов, изучающих нормальные половые функции человека и их нарушения.

2. В опыте принимали участие Жак Л. и Кэрол У., ветераны первого перемещения на Грумбридж, наиболее восприимчивые к эффекту Грумбриджского "моста". Они дали согласие на двухчасовой сексуальный эксперимент с применением "моста" без визуального контроля, однако с условием последующего собеседования.

3. Участники оказались совместимы, но не имели между собой половых связей до эксперимента (что теперь представляется недостатком). Ни у одного из участников не отмечалось ранее каких-либо существенных нарушений половой функции. Беседа с Кэрол указывает на относительно высокую частоту половых контактов, беседа с Жаком - на относительно низкую.

4. Участников опрашивали отдельно в течение двух-трех часов два дня спустя после эксперимента. Кэрол согласилась часть опроса провести под гипнозом. Жак отказался.

5. Кэрол отметила в целом нормальную, может быть несколько более яркую и быструю реакцию. Жак испытывал серьезные проблемы с эякуляцией.

6. Жак вспоминает два эпизода из своего прошлого, когда он испытывал проблемы с эякуляцией, оба раза с четко определенными причинами: переутомление, злоупотребление алкоголем, отсутствие психологического контакта (визит к проститутке в шестнадцать лет). Он утверждает, что в ходе эксперимента ни один из перечисленных факторов не имел места и относит дисфункцию целиком на счет влияния "моста".

7. Кэрол, с другой стороны, заявляет, что использование "моста" доставляет ей удовольствие.

8. Сразу после эксперимента участники дважды имели половую связь при полном взаимном удовлетворении, что, видимо, подтверждает наблюдение Жака.

9. Записи бесед и медицинские карточки участников эксперимента прилагаются.

22. СПОЙ НО-НИ-НО

(Из "Критической истории американской популярной музыки", том 6 (2040-2060). Элиота Грина. Издательство Квадрэнгл ТФИ, 2072 г.)

...На некоторое время было захвачено нелепым течением, которое окрестили "Неоэлизабетианское движение".

Инструменты были элизабетианские (или их копии, которые изготовили мастера 21-го века), а мелодии и многие тексты - ворованные из произведений того периода. Сам дух произведений использовался в целях чистой наживы: коммерсанты и музыканты сообща зарабатывали на примитивной сентиментальности жадной до новинок публики.

Типичным примером этой дешевки является "Милые влюбленные любят весну", популярная осенью этого года:

Один влюбленный и подружка

хей-хей-хей но-ни-но хей-хей но-ни-но

провели весну с Грумбриджским мостом

и только... и т.д.

Четверостишие не закончено, но не велика потеря. В музыкальном отношении примитивно, а от слов любителя Шекспира начинало просто тошнить.

Ходят слухи, что эту песенку написал компьютер отдела связей с общественностью Агентства Внеземного Развития...

23. ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Жак закрыл за собой дверь зала заседаний и поприветствовал всех кивком головы. Он сел рядом с Кэрол. Скрип его кресла был единственным звуком, раздавшимся в зале.

- Отлично, - сказала Таня, подняв глаза от блокнота. - Мы все в сборе. Жак, познакомься - это наш новый товарищ по команде. Густав Хазенфель из Бремхаувена. Это Жак Лефавр.

Жак перегнулся через стол и пожал Густаву руку.

- Guten Tag!

Очень светлые волосы, красивые, сильные черты лица, высокий, неясная грусть в чистых голубых глазах. Ладонь теплая, сухая, крепкая. Жаку он не понравился.

Tag. Sind Schweizer?

- Ja naturlich. Mein Akzent?

- Jawobl.

- Эй, - сказала Кэрол. Говорите по-французски, что-ли?

- Гас - Укротитель 2-го класса, - сказала Таня. - Он был на четырех заданиях.

Это значило, как знал Жак, что после последнего задания в его команде осталось два или три члена (остальные ушли в отставку или погибли). В противном случае они бы не стали разбивать команду: в АВР любили постоянные составы.

- Так вот, - сказала Таня, захлопывая блокнот, - два вопроса... три вопроса. Жак и Гас, вас впихнули в задание по размножению. Послезавтра, 2 сентября в 05:36.

- Мой бедный, замученный мальчик, - шутливо прошептала Кэрол.

- Где это будет? - спросил Гас.

- Сигни В шестьдесят один. Потрясающее место.

- Это точно. Мы провели там два месяца, геоформируя.

Она улыбнулась:

- Я в прошлом году там родила.

- Значит, мы разошлись с тобой на три года.

Короткая пауза, пока они задумчиво качали головами.

- Для остальных ближайшее задание в следующем месяце. Они нашли средства для финансирования еще одной, более длительной экспедиции на Грумбридж. Мы пробудем там сорок семь дней, начиная с одиннадцатого октября. Со спектрографом массы.

- Начнем геоформирование? - спросила Вивьен.

- Скорее всего, нет. Предварительный анализ показывает, что с Грумбриджем вряд ли стоит возиться. Нам предстоит со временем установить там несколько зданий для психиатрического исследовательского центра. В этот раз - задача отыскать "мосты" и выделить элементы для инженеров, которые прибудут через пару недель после нас.

- Наши рабочие планы будут отпечатаны к последней неделе сентября. Все, за исключением Жака и Гаса, свободны до двадцать пятого.

- Сколько времени продлится задание по размножению? - спросил Жак.

- Двадцать часов. Вот, - она бросила ему маленький пластиковый пузырек, - принимай по одной таблетке каждые шесть часов, начиная сегодня в полночь. И веди себя хорошо. - Она приподняла одну бровь.

- Начиная в полночь, - сказала Кэрол.

Таня рассмеялась.

- Начиная в полночь, но смотри не переутоми его.

- Сегодня "мост" возвращается. Его будут анатомировать в девятнадцать ноль-ноль.

Кэрол подняла руку.

- Они выяснили от чего умер Ч'инг?

- Нет. Смотря кого спрашивать. Медики говорят, что всему виной скафандр. Биоинженеры отрицают это. Они продолжают работать над этим вопросом.

- Очень успокаивает, - сказала Кэрол.

Таня пожала плечами.

- Такое случалось и раньше. Не знаю, кому верить. Хочется надеяться, что дело не в скафандре.

- Двадцать пятого у нас сбор. За несколько дней до этого проверьте почтовые ящики - мы должны получить результаты предварительных исследований. Математики и биогруппа уже опубликовали свои результаты, если хотите, можете почитать.

- В остальном вы на месяц свободны. Кто хочет присутствовать на анатомировании?

Все, кроме Кэрол, подняли руки. Она поколебалась и тоже подняла руку.

- Отлично. Я сообщу им. Увидимся.

Жак и Кэрол пошли поужинать в город. Мексиканский ресторанчик был неважный, но все же лучше кафетерия в АВР.

- Может не пойдем на анатомирование? - сказала Кэрол, когда они сделали заказ. - Спокойно проведем вечер дома.

Он рассмеялся.

- Ты ведешь себя так, как будто я собираюсь в длительное путешествие.

- Так оно и есть.

- Это же меньше, чем на день, - он помешал лед в стакане с водой. Честно говоря, мне кажется, ты ревнуешь.

- Ты что?! Не говори глупостей.

- Я не имею в виду ревность к этой конкретной женщине. Я имею в виду саму ситуацию. То, что ты должна сидеть в одном месте и рожать детей, пока я... мотаюсь по галактике, как бык-производитель.

- Такие мысли я еще не рожала. - Он засмеялся над ее каламбуром. Кроме того, так безопаснее.

- Ты не знаешь, когда они начнут...

- Оплодотворять меня? Нет. Таня говорит, что перед этим я должна выполнить, по крайней мере, еще два обычных задания. Потом, если все будет как у нее, я в течение нескольких лет буду постоянно беременная.

- Она сама рожала шесть раз?

- Да. Но это довольно редкий случай.

Официант принес заказ: разогретые бобы и какое-то месиво, напоминающее мясо.

- Если бы я был женщиной, то такая перспектива меня не очень бы прельщала.

- Зато встречаешь массу интересных людей, - она попробовала еду и вылила на нее ложку острого соуса. - Что ты думаешь о Гасе?

- Вроде, нормальный парень.

Она рассмеялась:

- Черта с два. Если бы ты видел со стороны, как вы мерили друг друга взглядами.

- Да брось ты. Я с ним и двух слов не сказал.

- Конечно, - сказала она мягко. - Ты слышал, что с ним произошло?

- Что?

- Мы - его третья команда. В первый раз исчезло четыре человека. Они полетели на флоутере, и через несколько минут руководитель одновременно получил сообщение о четырех смертях. Флоутер вернулся без единой царапины.

- Жуткая история. Они выяснили, что случилось?

- Нет. Ни тел, ни скафандров - ничего. Это было на Офиучи Семьдесят А два года назад. Второй раз произошел несчастный случай в ходе геоформирования на Тау Кита. Что-то взорвалось, и погибло полкоманды.

- Ты откуда все это знаешь?

- Я вовремя прихожу на совещания.

Некоторое время они молча ели. Жак долил себе остатки пива.

- Бедный Гас. Хорошо, что мы не суеверны.

- Да уж, это верно.

В барокамере были только стоячие места, и около тридцати человек, собравшихся там, посторонились, чтобы пропустить биогруппу Уилларда и дать возможность представителям прессы расставить аппаратуру для съемки анатомирования.

Репортер из "Новостей Науки ТФИ" спросил доктора Уилларда, что они предполагают обнаружить в ходе операции.

- Честно говоря, мы точно не знаем, что ищем. Как это может выглядеть, я имею в виду... Собственно, нам нужен орган, отвечающий за его особые способности.

- Мы провели нейтронное и нейтринное сканирование существа, рентген по-вашему. Насколько мы можем судить, нервная система у него немногим сложнее, чем у виноградины. По строению это существо не более, чем полая трубка, которая с одной стороны заглатывает пищу, а с другой выбрасывает отходы. И позволяет людям читать мысли.

Он открыл черный чемоданчик и начал выкладывать блестящие инструменты на стол перед собой.

- Анестезии не потребуется. Если хотите, можете посмотреть результаты опыта N_11 от двадцать шестого августа. Насколько мы можем судить, ничто не причиняет боли этому существу. Объяснить этого феномена я не могу. Даже протозоа реагирует на болевые раздражители.

- Жак Лефавр и Кэрол Уэйчел присутствуют? - Они подняли руки. Подойдите сюда пожалуйста... Вы не поможете нам немного?

- Конечно, - сказал Жак. Кэрол кивнула. - Но мы не прошли антисептическую обработку.

- Ничего. Я ее тоже не проходил. - Он повернулся к репортерам. - Лефавр и Уэйчел - Укротители, которые наиболее восприимчивы к эффекту "моста". Это идея доктора Джеймсона. Мы хотим, чтобы Укротители находились в контакте с "мостом" во время эксперимента. Надеюсь, вы сможете сообщить нам, на какой стадии анатомирования существо потеряет свои способности. И выскажете ваше субъективное мнение о... о характере изменений его способностей: когда они возрастают, когда спадают и так далее. Хорошо?

- Мы попытаемся, - сказал Жак. Кэрол немного побледнела. По пути с ужина она призналась ему, что испытывает иррациональный страх перед анатомированием. Когда ей было пять или шесть лет, она смотрела научно-популярный фильм, где показывали, как у живой черепахи вынули сердце и в течение недели поддерживали его работу. Ей все еще снились кошмары об этом.

Укротителей поставили так, чтобы они не мешали съемке. Когда они дотронулись до "моста", Жак уловил страх, мечущийся в мозгу Кэрол. Он попытался передать ей чувство поддержки, нежности. Вполуха он слушал, что говорит доктор Уиллард.

- До нас никто, конечно, не анатомировал подобных существ, но нудибранч имеет схожую структуру. - Он взял в руку скальпель. - Поэтому я... сделаю... с-с-с... сделаю разрез... гм... Вдоль дор... дор... ел...

- Доктор... - Помощник бросился к нему.

Скальпель со звоном упал на пол. С удивленным выражением на морщинистом лице Уиллард схватился за грудь и осел на пол. Не распрямляясь, он завалился на бок.

Помощник пощупал пульс.

- Сердце остановилось, - сказал он и распахнул ворот халата Уилларда.

- ВЫНЕСТИ ЕГО ОТСЮДА! - закричал доктор Джеймсон.

- Вынесите его в холл, на воздух, а ВЫ, - он показал на другого помощника, - вызовите флоутер!

Началась неразбериха, суета, крики. Джеймсон попросил всех, кроме врачей, оставаться в барокамере, пока Уилларда не отправят в больницу.

Через несколько минут Джеймсон вернулся. Он встал перед столом и обратился к присутствующим.

- Это ужасный случай. Я уже десять лет... - Он повернулся к репортерам. - Это не для печати... Десять лет твержу Бобу, чтобы он вставил искусственный клапан. Так пить и курить, как он в восемьдесят лет... Ну, вы почти все знаете Боба. Он сказал, что сделает это в тот день, когда бросит играть в теннис.

- Они прибыли через четыре минуты, и сейчас в Центральном уже наготове реанимационная группа. Может быть, им удастся спасти его.

- А сейчас... я бы хотел быть с Бобом, но у нас осталось менее часа до того, как существо перенесется. Так что нам надо продолжить.

Он обошел стол и поднял скальпель, который выронил Уиллард.

- Я не претендую на то, что Знаю анатомию беспозвоночных так же хорошо, как Боб, даже наполовину. Есть здесь кто-нибудь, кто считает, что разбирается в этом лучше?

Никто не ответил.

- Говорите, черт побери. Сейчас должности не имеют значения. Может быть, ты, Модибо? Ты в прошлом месяце работал с проклятым слизнем.

Крупный чернокожий мужчина, стоявший в первом ряду, медленно покачал головой.

- Не потому, что я такой хороший специалист, доктор. Я просто оказался там в нужное время.

- Давай, Фил, - сказал другой. - Если у нас появятся замечания, мы тебе скажем.

- Хорошо. - Кэрол и Жаку: - Беритесь за эту тварь. Теперь дорсальный надрез. - Он помедлил. - Н-да. ДОРсальный.

Он взглянул на Жака и затряс головой. Затем он осторожно поднял скальпель и аккуратно перерезал себе горло.

24. ГЕОФОРМА II: ДОСТУП К ИНСТРУМЕНТАМ

В отдел общественной информации "Вестингауз Интернешнел"

От "Блэк и Моргенштерн", 11 ноября 2075 года.

Текст и предварительные инструкции оператору рекламного ролика

(для включения в программу "Шоу Дона Лофта", 17 января 2076 года).

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: Кратеры Национального парка Луны.

ТРЕБОВАНИЯ: Мультипликационное оборудование, три (3) съемочные галокамеры; три (3) актера; две (2) модели ИМОН; один (1) спектрограф массы Вестингауза (СМ).

Ролик начинается с 30-секундной мультипликации. Сначала появляется упрощенный внеземной пейзаж, звучит необычная музыка. "Возникают" пять Укротителей, расходятся, занимают свои места и ждут.

Вновь "возникает" увеличенный план пейзажа, на фоне которого на этот раз видны груды кирпичей, цемента, строительных инструментов. Музыка переходит в негромкий марш. Укротители начинают строить дом. Темп музыки увеличивается, и они начинают работать все быстрее и быстрее. По мере того как они расходуют стройматериалы, появляются новые. Для того чтобы построить дом, им требуется четыре горки.

Укротители, тяжело дыша, рассаживаются вокруг дома. Неожиданно музыка смолкает, и нижний ряд кирпичей исчезает. Верхние три четвертых дома падают вниз с громким стуком. Так повторяется три раза, по мере чего исчезают один за другим все ряды кирпичей.

Укротители смотрят на эту картину, почесывая затылки. Затем они тоже начинают исчезать и постепенно пропадают в череде лунных кратеров.

(Позиции камеры в традиционной картезианской системе исчисления. Точка начала координат находится на уровне земли под спектрографом массы, который будет помещен на ровной поверхности, в 1250 метрах к северо-северо-западу от отметки уровня 1728 (разрешение приобретено у Парк Сервис инк.). Ось "х" первоначально сориентирована на 29ь к востоку.)

Вид пересеченной местности.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Ничто сделанное на земле не может существовать на другой планете.

Это машина, которая дала человечеству звезды.

Спектрограф Массы... фирмы Вестингауз".

Два Укротителя бок о бок приближаются к машине. Они несут полные руки камней, которые вываливают на уже большую кучу камней около машины.

МЕДЛЕННО СЖАТИЕ/СМЕЩЕНИЕ/ПОНИЖЕНИЕ

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Спектрограф Массы Вестингауза не применяют для строительства кирпичных домов. Его используют для того, чтобы выделять чистые элементы... строить машины... которые превратят этот голый мир... в рай для будущих поколений.

Это скопище шкал и ручек представляет собой то, что древние алхимики искали всю жизнь: философский камень.

Наша цель не превращение базовых металлов в золото, о чем мечтали алхимики. Мы превращаем камни в полезные металлы".

Пока говорит ГОЛОС ЗА КАДРОМ, Укротители заполняют тендер машины камнями.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Внутренняя температура Спектрографа массы фирмы Вестингауз так высока, что камни разлагаются на отдельные молекулы. Машина сортирует эти молекулы и выбирает нужные элементы".

МЕДЛЕННОЕ СМЕЩЕНИЕ (на другую сторону машины).

(ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: В момент смещения бригада галооператоров должна соблюдать меры предосторожности. Оператор на оси "Y" должен быть одет в термозащитный костюм, если он приближается на расстояние двух метров к выхлопному лучу машины.)

Один из Укротителей начинает включать приборы управления машиной.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Сейчас машина настраивается на производство элементов серебра. Она переработает все камни примерно за пятнадцать секунд".

В выходном тендере появляется самородок.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Серебро!

Или любой другой необходимый металл.

Укротители - инженеры используют эти металлы для производства инструментов.

Инструментов для создания геоформирующих машин".

Укротитель работает на токарном станке на поверхности неосвоенной планеты. ЗАТЕМНЕНИЕ.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Элементы, входящие в состав этих машин, также созданы спектрографом массы Вестингауза.

А по прошествии года или двух... десяти... или пятидесяти..."

Роскошный пейзаж, в небе двойное солнце.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "...Здесь будет новый мир для людей.

Еще один шанс для человечества".

Эмблема Вестингауза на фоне космоса.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ: "Вестингауз строит лучшие миры для вас".

Мотив гимна Вестингауза. Затихает.

25. ПЕРЕНЕСИ СЕМЯ

...Изначальный план, в соответствии с которым предполагалось использовать ПЛМ для установки на одном из землеподобных спутников 61 Сигни А автоматического приспособления для геоформирования. Затем туда должны были забросить людей, на так называемом "корабле поколений".

Возьмите цилиндрический астероид в десять километров длиной, выпотрошите его и геоформируйте изнутри. Слегка раскрутите вокруг оси с тем, чтобы создать искусственное притяжение, придайте ускорение и направьте в сторону 61 Сигни с несколькими тысячами человек на борту. В зависимости от того, какой вариант вы изберете (другими словами, сколько денег вы сможете вложить в проект) путешествие продлится от двадцати до тысячи лет.

Отсюда и название. Целые поколения, десятки поколений людей должны были родиться и умереть в пути.

Женщина, по имени Джерри Ковали, сделала этот неудобный проект ненужным.

Доктор Ковали была биологом, отвечавшим за фазу естественных наук в ходе геоформирования 61 Сигни А в конце 2030 годов. (Это она ввела термин "ксенотения" - неожиданная слабость и дезориентация, которую испытывает Укротитель, вернувшись на Землю, если он принимал пищу, выращенную в почве чужой планеты, в связи с тем, что молекулы внеземного происхождения покидают его организм в соответствии с Эффектом рогатки.)

61 Сигни А была удобной планетой для геоформирования. Люди почти с самого начала могли свободно ходить по ее поверхности без защитной амуниции. Это была первая планета, плоды растений которой оказались съедобными; это была первая планета, на которой был зачат человеческий ребенок.

В ходе обычного медицинского обследования перед четвертым прыжком на 61 Сигни А выяснилось, что доктор Ковали уже несколько недель беременна. Разразился небольшой скандал, поскольку ее земной муж был подвергнут вазектомии и не мог иметь детей. Он подал в суд и получил развод. Доктор Ковали заявила о своем намерении сохранить ребенка (так и не раскрыв, кто является его отцом).

Она также решила родить на 61 Сигни А частично потому, что ее работа там находилась в решающей стадии, а частично потому, что ей понравилась идея стать матерью первого человеческого ребенка, родившегося вне Земли.

Ребенок, мальчик, родился без всяких осложнений. Через несколько недель подошло время перенесений на Землю. Она собрала в поле кристалла трех спутников, "черный ящик", новорожденного сына и они вернулись на Землю.

Когда подошло время обратного перемещения по Эффекту рогатки - ребенок исчез.

Он не принадлежал Земле.

Помимо того, что это событие явилось страшным потрясением для доктора Ковали (в этот момент она пеленала ребенка), с научной и философской точек зрения оно выглядело загадочным. Вынашивая ребенка, доктор Ковали очень беспокоилась о его здоровье и не принимала никакой инопланетной пищи или воды. Таким образом молекулы, которые попали в организм ребенка через ее плаценту были все земными молекулами. Ребенок полностью произведенный из земного материала должен был остаться на Земле.

Доктор Ковали вернулась на 61 Сигни А и намеренно забеременела вновь. Через положенное время она разродилась. Но на этот раз, хотя многие и осуждали ее за бессердечность, она оставила ребенка за пределами действия "черного ящика" и вернулась на Землю одна.

Ребенок навсегда остался на 61 Сигни А. Первый человек ставший de facto гражданином другой планеты.

Так появилась простая альтернатива "кораблю поколений". АВР начала вербовать женщин в больших количествах...

...Кампания, которая сначала велась АВР под лозунгом "Перенеси семя". Поток похабных шуток и саркастических комментариев заставил их почти сразу отказаться от этого лозунга.

Но сама кампания продолжается и по сей день. АВР принимает на работу в три раза больше женщин Укротителей, чем мужчин, и требует от них выносить по крайней мере двух детей на двух разных планетах. (И еще двух, если они хотят получить статус "Укротитель с полной выслугой".

Генетический анализ является одним из самых сложных тестов, с которым сталкивается потенциальный Укротитель. Любая генетическая предрасположенность к болезням автоматически вносит кандидата в "черный список" АВР, как бы ни был он хорош по другим показателям. На всех геоформированных планетах хранятся их подробные родословные. Теоретически, спаривание запрещено между лицами состоящими в более близком чем четвероюродном родстве. До сих пор это не вызывало никаких проблем, поскольку граждане новых миров первого поколения - все являются служащими АВР, бесконечно преданными Агентству и зависящими от него от колыбели до могилы.

На момент написания этих заметок зарегистрировано 3498 граждан новых миров, большинство из них первого поколения. (В течение некоторого времени их количество предполагается удваивать примерно каждые десять лет). Самый старший из них, конечно, Примус Ковали, который к тридцать одному году стал отцом пятерых детей. Говорят, что он с трудом преодолел искушение назвать одного из них Секундус.

(Из книги Теодора Ласки "Рассказы о науке", издания Брум Синдикат 2071 года.

Перепечатано из номера "Вашингтон Пост - Таймс Геральд - Стар - Ньюз" от 25 ноября 2071 года.)

26. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2051

15 сентября 2051 г.

Две недели никаких записей. Был занят. Постараюсь наверстать. 61 Сигни В - интересное место. Климат более умеренный, чем на Земле: сплошные леса и океаны. Мы с Гасом переместились в рубашках с короткими рукавами и с двухместным флоутером. Гас держал "черный ящик". Учитывая, насколько мирной является планета, было трудно попасть в более неблагоприятную ситуацию при приземлении.

Мы появились в метре над поверхностью океана, и нас тут же сбило огромной волной. Был шторм. Нам обоим удалось уцепиться за флоутер, который кувыркался в пене, но для того, чтобы взобраться на него потребовалась целая вечность. Это было не легче, чем влезть на перевернувшееся каноэ.

Я, наконец, вскарабкался на борт и пристегнулся ремнями. Потом я помог Гасу. Когда он устроился на сиденье, я поднял защитный колпак и мы отчалили. Хотели подняться над штормом, чтобы настроиться на наводящий луч. Это отняло у нас уйму времени из-за сильного и непредсказуемого ветра. Наконец мы увидели солнечный свет и поймали луч - как оказалось в 800 километрах от Звездной базы.

Мы летели почти четыре часа. В небе висело только одно солнце, и мы продрогли насквозь. Время от времени под нами проплывали острова (один абсолютно круглый - атолл), но, за исключением этого, смотреть было не на что.

Звездная база сооружена на расстоянии немногим более километра от океанского побережья на берегу широкой медленной реки, в окружении леса, напоминающего сосновый бор. Большинство зданий сделано из деревянного бруса, а улицы вымощены битыми ракушками. Тихое спокойное местечко, если не считать детей, которых здесь тысячи. Мы, правда, приземлились в послеобеденное время, когда у большинства малышей был тихий час.

Мы спланировали на площадь в центре городка, где двое мужчин играли во что-то напоминающее боулинг. Удивления при виде нас они не проявили и указали на штаб-квартиру АВР. Это оказалась маленькая хижина на противоположной стороне площади. Администратор отсутствовал (ушел домой на обед и сиесту), но к двери была приколота записка, в которой говорилось, где находятся наши партнерши.

Игроки с площади указали нам дорогу в противоположные стороны: Гасу к женщине, по имени Хестер, а мне к женщине, по имени Эллен. Мы постарались сохранить достоинство и скрыть владевшее нами нетерпение.

Эллен ожидала меня с чайником настойки из трав и неприятным известием о том, что она немного выбилась из графика. Утренний осмотр показал, что нам придется ждать еще, по крайней мере, часов восемь.

Мы попили чаю и немного поболтали. Эллен занималась изучением атмосфер-планет, специализируясь на контроле погоды третичного периода. С такой специальностью она могла найти себе работу и на Земле, когда ей надоест быть Укротителем. Это будет ее четвертый и последний ребенок. АВР разрешила ей родить на 61 Сигни В, чтобы она имела возможность воспитывать свою старшую дочь.

Фамилию Эллен я произнести не мог. Она была африканского происхождения и имела в середине странный "щелкающий" звук (ее дед, черный американец, происходил из семьи рабов и был участником второй Революции.

Это была умная и привлекательная женщина, и при других обстоятельствах я бы с удовольствием побыл в ее обществе. Она прекрасно почувствовала мое возбужденное состояние и предложила прогуляться по Звездной базе, осмотреть достопримечательности и вернуться вечером.

Таблетки, которые необходимо принимать в ходе подготовки к заданию по оплодотворению, должны максимально увеличивать выделение спермы в половое влечение, но, как побочный эффект, вызывают состояние сильного приапизма. Поэтому находиться наедине с красивой женщиной и не иметь возможности прикоснуться к ней - довольно мучительно.

Несколько часов я болтался по городу - вполне достаточно времени, чтобы осмотреть все. На детской площадке я заметил маленькую чернокожую девочку лет шести, которая возможно была старшей дочерью Эллен. Я подумал, что нужно вводить новые термины для обозначения родственных отношений вроде "мужчина, который является отцом моего брата, но мне не родственник". "Отчим" в данном случае вряд ли подходит.

За пределами города я осмотрел электростанцию и лесоповал, затем взял лодку, чтобы покататься по реке. Потом вернулся на лесоповал и помог какой-то женщине спилить большое дерево. Мое пребывание на планете обходилось АВР более чем по десять долларов минута, так что хоть какая-то польза от меня должна была быть.

В город я вернулся, когда уже начало темнеть. В это время года на планете полная ночь не наступает никогда: не успевает закатиться 61 Сигни В, как уже восходит А. Тепла от него немного, но светит оно посильнее полной луны.

Я разыскал единственную на планете таверну, находящуюся в маленькой пристройке к столовой для взрослых. Она была почти полна - пять посетителей, включая Гаса.

Он, конечно, уже завершил свою миссию. Хестер пошла на реку, проверить капканы на крабов. Позже она придет на прощальную вечеринку (все соберутся посмотреть, как мы исчезнем). Я начал рассказывать ему о своих проблемах с Эллен, но он сказал, что уже знает. Весь город знал.

Единственным напитком в таверне было крепкое горькое пиво, которое подавали со льдом и фруктовым соком. Если пить быстро и стараться не нюхать запах, то оно напоминает "Берлинервайс". Мы обменялись впечатлениями по этому вопросу, естественно, на немецком и продолжали говорить по-немецки, когда разговор перешел на женщин, в том числе тех четырех, которые находились в таверне. Из-за этого то и произошла неприятность.

Немецкий оказался последней каплей. Такой нервозности я не испытывал со школьных дней. Физический дискомфорт, нетерпение, заставлявшее постоянно смотреть на часы, таблетки, гнавшие по моему организму гормоны, - и все это на фоне очевидного благодушия Гаса. Кроме того, я подозревал, что являюсь объектом похабных пересудов среди взрослого населения планеты, девяносто процентов которого составляли представительницы женского пола.

У Гаса была эта отвратительная немецкая привычка постоянно поправлять собеседника, когда тот пытается говорить по-немецки, и тихим голосом произносить правильную грамматическую форму. Меня от этого просто трясло. Пытаясь составить сложное предложение, я умудрился использовать неправильное время и поставил отглагольное предложение не на то место и не в том склонении.

Он засмеялся.

Я ударил его.

Он не столько пострадал, сколько был ошеломлен. Я ударил его в плечо не очень сильно, но мы оба не были привычны к гравитации в три четверти, и этого удара оказалось достаточно, чтобы сшибить его со стула. Инстинкт Укротителя сработал: он извернулся, приземлился на кончики пальцев и тут же поднялся на ноги.

Я вскочил со стула, чтобы помочь ему. Злость прошла так же быстро, как и пришла. Он озадаченно посмотрел на меня и объяснил, что рассмеялся не над моим немецким, который достаточно хорош для человека давно не имевшего практики, а над каламбуром, который у меня невольно получился со словом schiessen. Я извинился, тоже посмеялся шутке и попытался объяснить состояние, в котором находился. Он сказал, что прекрасно меня понимает, но вид у него был какой-то отстраненный. Я подумал, какой отчет, интересно, он обо мне напишет.

Эллен пришла на час раньше и жестом позвала меня. Мы помчались в ее хижину. Она оказалась нежной и доброжелательной любовницей. Что касается меня, то в моих действиях было кое-что необычное, но она была привычна к этому. Она сказала, что нам надо будет как-нибудь встретиться в более нормальной обстановке.

Потом глубокомысленно добавила, что ни один из ее трех предыдущих партнеров не дожил до назначенного свидания.

Прощальная вечеринка прошла весело, хотя и было что-то необычное в том, что большинство присутствующих женщин были беременны (у всех семи мужчин, которые более или менее постоянно проживали на планете, были браслеты подвергнувшихся вазектомии и изучению лица). Запеченные крабы, если, конечно, можно назвать крабом существо с двенадцатью ногами, были восхитительны: редкий деликатес не только для нас с Гасом, но и для местных жителей. Детям их давали постоянно, но взрослые должны были строго ограничивать себя в приеме внеземных протеинов. В противном случае ксенотения, связанная с Эффектом рогатки могла оказаться фатальной.

В назначенное время мы перенеслись в Колорадо Спрингс. После короткого собеседования наши пути разошлись.

В моем ящике лежала записка от Кэрол, в которой она сообщала, что сняла на две недели коттедж в Нассо. Она просила позвонить, если я не смогу приехать, тогда она найдет другого партнера.

Через час вылетал самолет Денвер - Майами. Мне удалось попасть на него, а затем я зафрахтовал видавший виды флоутер до Нассо. Я позвонил ей из Майами, и она ждала меня в гелипорту Парадайз Айленд.

Укротителям нечасто удается пожить на Парадайз Айленд. Мы наняли рикшу до коттеджа, который находился в самом Нассо.

Прошло уже очень много времени с тех пор, когда я выбирался куда-либо дальше Денвера, во всяком случае, на Земле. Нассо был полон незнакомых звуков, запахов и пейзажей, и в нем было полно народа. Боже, целые толпы людей! Полмиллиона человек на маленьком клочке земли.

Как и все Укротители, я достаточно цинично отношусь к высокопарной риторике, с помощью которой АВР пытается оправдать свою колонизаторскую политику. Любой, кто хоть немного знаком с основными принципами микроэкономики, прекрасно представляет себе истинную картину. Невольно напрашивалось сравнение между этим перенаселенным островком и деревушкой, которую я покинул несколько часов назад.

Один неосторожный шаг человека в определенном месте - и Земля в считанные секунды превратится в безжизненную глыбу. Правда, такая ситуация сохранялась уже целый век.

Тем не менее я был рад, что все эти дети находились далеко в небе. Кроме того, один из них будет частично моим.

Когда мы добрались до хижины, Кэрол спросила, все ли свое семя я перенес. Я ответил, что ничего подобного, и предложил продемонстрировать. Эффект последней таблетки еще до конца не прошел, а у меня в запасе было еще две. Она сказала, что это интересная мысль.

Два дня спустя я был уже так вымотан, что ей приходилось ходить купаться без меня. Марк Твен, вроде, где-то писал, что на свете нет такой женщины, которая не смогла бы победить десятерых мужчин в решающем сражении на сексуальном фронте. Когда я прочитал это, то решил, что он преувеличивает. Но в тот момент я даже, возможно, позавидовал бы семерым пленникам Звездной базы.

На острове мы, конечно, занимались и другими вещами: ходили на местные праздники, катались на старинном катере на воздушной подушке, много купались и ныряли. Мы загорели, отдохнули и прочли несколько хороших книг. Остальное запишу завтра. Больше не могу откладывать стопку отчетов.

Был рад узнать, что доктор Джеймсон остался жив. Вивьен говорит, он утверждает, что "мост" заставил его сделать это. Может быть, об этом написано в одном из этих отчетов.

(Из книги "Миротворец: дневники Жака Лефавра", издания Сан Мартин ТФИ, 2131 г.)

27. НЕ ТРОНЬ МЕНЯ

(Тридцать секунд вступительного обмена любезностями.)

ДЖЕЙМСОН: Ты это записываешь, Рей?

СВИНИ: Почему ты так...

ДЖ: Да ладно. Рей. Я не параноик. Мы десять лет вместе работаем, и я ни разу не видел тебя в пиджаке. Пиджак понадобился тебе, чтобы скрыть магнитофон... потому что в одном кармане рубашки у тебя сигареты, а в другом...

С: Хорошо, Шерлок Холмс, я записываю. Ты возражаешь?

ДЖ: Почему я должен возражать? Я же рассказывал ординатору... ты с ним не беседовал?

С: Он ничего не понял из того, что ты рассказал.

ДЖ: Ты хочешь сказать, он решил, что я сошел с ума.

С: Ну...

ДЖ: Мне самому кажется, что это похоже на бред. Но это ПРАВДА. Я не хотел кончать жизнь самоубийством. Эта проклятая тварь, этот "мост" - он полностью контролировал мои действия и заставил перерезать себе горло.

С: Сделал он это классно.

ДЖ (Щупая шрам.): Да уж! Из-за уха, через сонную артерию. Разрез глубокий. Мне повезло, что я могу говорить.

С: Работа хорошего хирурга...

ДЖ: Ерунда, Свини. Он безусловно владел моим сознанием. (Пауза.) Если бы я захотел покончить жизнь самоубийством, я бы сделал это более эффективно. Существует тысяча разных способов для этого. Во всяком случае, я не стал бы вскрывать артерию в комнате, набитой врачами, в двух шагах от больницы.

С: Фил, большинство самоубийц не хотят умирать. Они хотят, чтобы их спасли.

ДЖ: Мне это известно. Но не кажется тебе, что совпадение уж очень любопытное? Учитывая то, что произошло с бедным Уиллардом?

С: Но Уиллард не делал попыток покончить жизнь самоубийством, он...

ДЖ: Я знаю, у него был сердечный приступ. Самое уязвимое место. (Пауза.) Эта тварь мое сердечко тоже попробовала, Рей. Перед тем как я отключился, мне сжало грудь, я почувствовал в ней тяжесть. Но у меня здоровое сердце. Существу было проще контролировать мою руку.

С: Ты отключился?

ДЖ: Вот именно. Как раз перед тем, как сделать первый надрез. Я почувствовал головокружение... туман, что-то в этом роде. Потом перед глазами у меня побелело, и в себя я пришел уже когда меня готовили к операции. (Пауза.) Вскрытие Уилларда проводили?

С: Да.

ДЖ: Ну и что?

С: Полной ясности нет. Наши специалисты...

ДЖ: Другими словами, сердце остановилось и никто не знает почему.

С: Надо подождать...

ДЖ: Я остаюсь при своей точке зрения, черт побери! Спросите своих кардиологов, что это за болезнь такая, от которой крепкий человек вдруг садится на пол и в течение нескольких секунд умирает. Это существо контролировало его. Оно нашло самое уязвимое место в его организме и лишило его жизни.

С: Очень драматично.

ДЖ: То, что случилось со мной, было, черт побери, достаточно драматично. Я был ТАМ, Свини, я чувствовал, как тварь завладевает мной. Просто она слегка не доработала, как в случае с Бобом или тем первым Укротителем... китайским парнишкой. Кто-нибудь беседовал с теми двумя Укротителями, которые находились в контакте с "мостом", когда мы пытались сделать разрез?

С: Один из них на задании. Другой говорит, что "мост" функционировал нормально до тех пор, пока к нему не прикоснулись Уиллард и ты. После прикосновения он вообще выключился. (Пауза.) Их, правда, это не удивило. С тремя он никогда не работал.

ДЖ: Понятно... Слушай, Свини. Давай договоримся так. Ты можешь делать с моей головой, что хочешь, я буду тебе помогать на все сто процентов. Если вы придете к заключению, что у меня предрасположенность к самоубийству, я возьму бессрочный отпуск.

С: Я не думаю...

ДЖ: Но... тем временем я научу тебя всему, что знаю об анатомии беспозвоночных, и когда нам доставят еще одно такое же животное...

С: Я должен буду его анатомировать?

ДЖ: Вот именно.

С: Ну что же, достаточно честно. Если, конечно, ты не сможешь меня убедить. Я тоже не думаю, что у меня есть предрасположенность к самоубийству.

Запись послеоперационной беседы между доктором Раймондом Свини (руководителем физической группы) и доктором Филипом Джеймсоном от 2 сентября 2051 года.

28. ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В целом Джону Томасу Райли его работа нравилась: он был директором отдела кадров и оперативных мероприятий АВР в Колорадо Спрингс. Но бывали случаи, когда ему приходилось выполнять не очень приятные обязанности.

Он вошел в зал заседаний, и все разговоры сразу прекратились. Усевшись в конце длинного стола он приступил к делу без преамбулы:

- Я знаю, какие ходят разговоры. - Десять Укротителей внимательно смотрели на него. Он пожалел, что не захватил с собой какие-нибудь бумаги, чтобы занять руки. - Говорят, что это задание для самоубийц. Но, конечно же, это не так.

Трое кивнули. Уже хорошо.

- Можно считать практически доказанным, что Грумбриджский "мост" убил двух людей и почти убил третьего при помощи телепатического контроля над их телами. Мы же просим вас собрать столько этих существ, сколько вы сможете найти.

- Но в контакт с "мостом" входило в общей сложности 38 человек и 35-ти из них он не причинил никакого вреда. Нам известно, что в двух случаях из трех существо убивало в целях самозащиты. Или пыталось убить. Мы же не просим вас причинять им какой-то вред. Лефавр?

Жак опустил руку.

- Нас беспокоит одна вещь. Ч'инг не мог причинить существу никакого вреда. Во всяком случае, умышленно.

- Может быть, он что-то сделал случайно, - сказала Кэрол. - Сжал его слишком сильно или что-то в этом роде.

- Ну, этого мы никогда не узнаем, - сказал Райли. - Мы должны исходить из предположения, что они каким-то образом чувствуют потенциальную угрозу и предпринимают соответствующие действия.

- Как они это делают, остается загадкой. По своему физическому строению они не на много сложнее обыкновенной губки. Но мы располагаем убедительными данными о том, что они обладают такими способностями. И это помимо того, что "мост" сделал с тем, кто собирался его разрезать. Дживс, вы должны были подготовить отчет...

- Совершенно верно, - сказала Таня. - Я обсудила этот вопрос со своей командой, но не с командой Мануэла.

- Объяснение дает геофизический анализ. Мы нашли окаменелости, которые могут быть останками крупных хищников, морских хищников. "Мосты" для этих животных должны были в прошлом являться естественным источником пищи.

- Но единственным местом, где мы обнаружили какую-то еще форму животной жизни является Кратерное море. Полностью изолированное от остальной экосистемы.

- Получается, что "мосты" выжили после какой-то естественной экологической катастрофы, в результате которой погибла вся остальная животная жизнь. Или же сами "мосты" являются этой катастрофой: развив свои телепатические способности, они начали уничтожать своих соперников. Для этого им не требовалось убивать каждую особь, нужно было только сократить плотность населения до такого уровня, когда у каждого вида отсутствовало бы достаточно возможностей для спаривания. Подобное произошло с некоторыми видами китов на Земле в прошлом веке. После этой экспедиции у нас, конечно, будет более ясная картина.

- Все равно это не объясняет случая с Ч'ингом, - сказал Жак. - Может быть, тварь делает ошибки, убивая тех, кто ей на самом деле и не угрожает, а, может быть, убивает кого попало, просто так, для практики.

Кэрол кивнула:

- Можно теоретизировать сколько угодно, но мы все равно ничего об этом не знаем.

- Мы строим посылки при отсутствии информации, - сказал Жак. - Это скверная наука.

Райли демонстративно пожал плечами.

- Кто-нибудь из вас двоих, а может быть, вы оба, хотите быть освобожденными от этого задания?

Это означало бы встречу с комиссией, возможное увольнение, а затем пожизненный долг, связанный с возмещением АВР расходов на дорогостоящую подготовку.

Они отрицательно покачали головами.

- Может быть, кто-то еще хочет? Для этого необходимо только заполнить пару анкет.

Все промолчали.

- Хорошо. В любом случае вам вряд ли придется входить в контакт, в телепатическую связь с "мостами", которых вы поймаете. Главной целью задания является доставить на Землю неповрежденные "мосты" с тем, чтобы их могли подвергнуть анализу в соответствующих условиях.

- Джеймсон предлагает прочесать население Земли, чтобы найти людей с феноменальными способностями по Рейнскому тесту и дать им возможность первыми соприкоснуться с "мостами". По-моему, неплохая идея.

- Так что мы НЕ ХОТИМ, чтобы вы прикасались к ним, если сможете избежать этого... Вам, конечно, известно, что эффект Грумбриджского "моста" можно блокировать некоторыми диэлектриками - например, керамическими квазиметаллами. Мы оборудовали ваши скафандры дополнительными манипуляторами, сделанными исключительно из этих материалов. Надеемся, что вы сможете применить их для сбора "мостов".

- Но нам никто не говорил об этом, - сказала Дживс.

- Мы не были уверены, что успеем вовремя. Крупп работал день и ночь. Во всяком случае, сейчас они у нас есть. Собственно поэтому я и собрал вас. Вы со своей командой отправляетесь на занятия с ними сегодня же.

- Команда "Б", Убико, вы можете быть свободны, если у вас нет вопросов. - Вопросов не было. - Команда "А", вопросы есть? - Никаких. Он поднялся. Ну что же, в таком случае пройдите в камеру готовности и оденьте скафандры. На площадке СИ стоит флоутер, который доставит вас к реке Колорадо. Там вы потренируетесь с манипуляторами и сетями. Получится хорошо - вы свободны до одиннадцатого.

Аппарат работал хорошо. Сети были полужесткими и смоделированы таким образом, что могли повторять все изгибы речного дна. Для управления сетью требовались два человека - по одному на каждом берегу. Сети перекрывали реку на расстоянии нескольких километров друг от друга, а затем медленно сводились. Любой плавающий предмет толщиной более сантиметра неизбежно попадал в сети.

Из реки Колорадо они выудили целое стадо, голов в тысячу, озадаченных рыбин. Они испытали манипуляторы, выловив из сетей несколько первоклассных форелей. На то, чтобы достать три штуки у них ушло полчаса, но форели были скользкими и быстрыми, чем Грумбриджские "мосты". Потом они свернули сети и устроили пикник.

ЗАДАНИЕ ГРУМБРИДЖ 1618. 11 ОКТЯБРЯ 2051 ГОДА

СОСТАВ КОМАНДЫ:

1. УКРОТИТЕЛЬ 5 КЛАССА ТАНЯ ДЖИВС, ЖЕНЩИНА, 31 ГОД, 9-ОЕ ЗАДАНИЕ, РУКОВОДИТЕЛЬ.

2. УКРОТИТЕЛЬ 3 КЛАССА ГУСТАВ ХАЗЕНФЕЛЬ, МУЖЧИНА, 26 ЛЕТ, 6-ОЕ ЗАДАНИЕ.

3. УКРОТИТЕЛЬ 2 КЛАССА (ИСП.СРОК) ЖАК ЛЕФАВР, МУЖЧИНА, 26 ЛЕТ, 3-Е ЗАДАНИЕ.

4. УКРОТИТЕЛЬ 1 КЛАССА ВИВЬЕН ХЕРРИК, ЖЕНЩИНА, 24 ГОДА, 2-Е ЗАДАНИЕ.

5. УКРОТИТЕЛЬ 1 КЛАССА КЭРОЛ УЭЙЧЕЛ, ЖЕНЩИНА, 24 ГОДА, 2-Е ЗАДАНИЕ.

СНАРЯЖЕНИЕ:

5 МОДУЛЕЙ ИМОН С МОДИФИКАЦИЕЙ ГРУМБРИДЖ 1618

1 РЕКОДЕР ЛИЧНОГО СОСТАВА

1 САМОНАВОДЯЩИЙСЯ ФЛОУТЕР (2-ОЙ ЗАПУСК)

2 СПЕЦСЕТИ (3-ИЙ ЗАПУСК)

1 СПЕКТРОГРАФ МАССЫ ВЕСТИНГХАУСА 17 МОДЕЛЬ (4-ЫЙ ЗАПУСК)

1 БАК ДЛЯ СБОРА (4-ЫЙ ЗАПУСК)

ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ:

3 ЗАПУСКА 17.89688370924 СУ, НАСТРОЙКА

МЕСТНОЕ ВРЕМЯ:

10:24:38 37677 БДК 399057

10:32:29 66498 БДК 399059

10:36:46 00983 БДК 399060

1 ЗАПУСК 17.89688370930 СУ, НАСТРОЙКА

МЕСТНОЕ ВРЕМЯ:

10:42:05 83997 БДК 399062

СТЕПЕНЬ ВАЖНОСТИ ЗАДАНИЯ - 1.

ФИНАНСИРОВАНИЕ: N733092 ПСИХ. 40%

N483776 БИОЛ. 20%

N000101 С.О. 20%

N000100 ГЕНЕТ. 20%

Из поля ПЛМ они вышли около Северного полюса Грумбриджа. Флоутер, запущенный восемь минут спустя, был переделан таким образом, что зависал в воздухе и приземлялся только по команде Тани (с тем, чтобы избежать происшествия, случившегося с ними в ходе предыдущего задания, в результате чего они остались без транспорта).

Они уселись на флоутер и полетели искать сети. Поиски, а затем переправка сетей к реке, где они обнаружили первый "мост", заняли три часа. Они разгрузились и Таня стала искать добровольцев.

- Бак для сбора и СМ находятся в нескольких стах километров от нас. Кто хочет отправиться за ними?

Молчание.

- Надо было договориться, чтобы команда "Б" забрала их, - сказал Гас. Это их работа.

- Теперь об этом поздно говорить, - сказал Жак. - Давайте бросим жребий.

Таня попросила каждого задумать цифру от одного до ста. Кэрол проиграла.

Четверо оставшихся немедленно начали расставлять сети, изолировав участок реки длиной в километр. Они хотели застать несколько существ врасплох, не дать им предупредить друг друга.

Конечно, существовала возможность и того, что на всей планете был только один "мост" и он сам за ними следил. В этом случае они бесплодно проплещутся сорок семь дней.

Жак думал, что с каждой сетью они будут вылавливать по сотне, может быть, тысяче животных. Тогда большую часть семи недель им останется только забавляться со спектрографом.

Действительный результат оказался где-то посередине. Когда Кэрол вернулась с флоутером, они как раз вынимали первую сеть. В противоположность их тренировочным упражнениям никакой живности они не увидели - только переплетение плавающих водорослей. Сети сошлись на дне реки и они вытянули их на поверхность.

Поковырявшись в месиве около часа, они обнаружили один "мост". Они спустились на пятьдесят километров вниз по течению и повторили операцию. Ничего. Они снова забросили сети - снова ничего.

С четвертой попытки они вытащили еще одного "моста".

Появилась команда "Б", навела луч на СМ и начала ковыряться в грязи.

Первый день оказался единственным, когда Таниной команде удалось поймать двух "мостов". К концу седьмой недели у них было всего восемь "мостов". У команды "Б" дела шли лучше. Они построили небольшой городок из герметических, связанных друг с другом хижин в форме буквы "А", твердых серебряных тентов из алюминиево-силиконового сплава. У них было хорошее настроение.

Команда Тани была измотана и находилась в угнетенном состоянии. Жак несколько раз срывался и даже накричал на Кэрол. Когда они столпились для перемещения на Землю, то испытывали отчаянное облегчение.

29. ОНИ ТОЖЕ СЛУЖАТ

Половина жизни Арнольда Бейтса уходит на сон или глотание таблеток. Большинство таблеток предназначено для того, чтобы помочь ему уснуть. Он миллионер и даже больше того, но тратит мало: квартплата, питание и таблетки. Хобби у него нет.

Когда он не спит, то бывает, пожалуй, более бодрствующим, чем большинство людей. Так и должно быть - он работает главным контролером камеры ПЛМ в Колорадо Спрингс. Там установлен 120-сантиметровый кристалл самый большой и самый загруженный из тех, что имеет АВР.

Бейтс - невысокий, жилистый человек с копной седых волос, обрамляющих лицо с индейскими чертами. Цвет его кожи чуть светловат для индейца. На вид ему пятьдесят, но на самом деле тридцать два. Контролером он работает уже десять лет - в два раза дольше, чем обычно выдерживает нормальный человек. У него железные нервы и абсолютный самоконтроль, и из него вышел бы идеальный Укротитель, если бы не слишком много плохих генов.

Желудок его сделан буквально из пластика, а печень работает как настоящая машина. Показатель интеллектуальности у него 189 и реакция как у ковбоя.

Главной его задачей является не допустить еще одной Лос-Аламской трагедии. Тогда два человеческих тела оказались в одно и то же время в одном и том же месте, в результате чего гора превратилась в глубокий каньон, а на расстоянии между Альбукерком и Мехико-Сити все было засыпано пеплом.

Он смотрит на первую страницу расписания на сегодняшний день, 27 ноября 2051 года.

Сегодня он работает с шести до десяти утра и с двух до шести вечера. Часы на пульте контролера показывают 05:58.

Открывается дверь контрольного отсека и входит молодой человек. Бейтс видит его здесь уже около года, но по имени не помнит.

- Бейтс, - он кивает. Арнольд кивает в ответ. - Теперь ясно. У вас зазор больше, чем в десять минут.

Арнольд, конечно, знает это: десять минут и сорок с чем-то секунд. Когда он открывает утром глаза, то знает время до минуты.

Молодой человек бледен, волосы взъерошены.

- Неприятности?

- Да, большая неприятность час назад. Команда геоформаторов. Три раненых, один убитый. Убит Эффектом рогатки.

- Укротители, - сказал Арнольд, - никогда на научатся держать руки где надо.

- Да, - он шаркая выходит из комнаты, а Арнольд следует в контрольную комнату. Его напарник - Мэвис Эйнштейн. Их смены перехлестываются с четырех до восьми. Он знает ее уже четыре года.

- Доброе утро, Мэвис. - Она кивает, вздыхает, встает из командирского кресла и садится в стоящее сзади кресло поддержки.

Арнольд занимает свое место и открывает новую пачку сигарет, кладет ее на старую пачку перед собой и закуривает.

- Жаль, что тебя не было здесь в пять, - сказала Мэвис, - вместо меня.

- Так как он и сказал? Настоящее месиво?

Она энергично кивает.

- Того, который стоял внизу перерезало пополам. Даже купол кровью запачкало. Все остальные попадали. Координатор и еще двое без сознания. До сих пор не пойму, что произошло.

- Команда геоформаторов?

- Е Иридани 05:27:14. Их хренов СМ упал прямо на них. Зазор в 03:29. Мне пришлось гнать картину.

- Но это же цикл всего в 2:20.

- Как будто я не знаю! - ее голос был тонким и напряженным.

- Это из-за этой хреновой команды аутопсии я задержалась. Им нужен был труп. Я еле успела. Одному из команды грузчиков прилично досталось. Цикл пошел с зазором в девять секунд.

- Слишком мало. Тебе лучше написать рапорт.

- Можешь держать пари на свои часы, я его напишу. Шесть, - сказала она автоматически, когда пробили часы. - Эта вонючая команда аутопсии ведет себя так, как будто они здесь хозяева.

- Тебе дать таблетку?

- Я уже приняла шесть минут назад. Скоро успокоюсь.

Он пробегает список заданий, намеченных на сегодня, которые им предстоит обеспечивать вместе.

- Кто-нибудь прибыл за образцами сельхозгруппы?

- Нет. Они звонили вчера вечером. Пока образцы должны побыть у нас. Посыльный будет в девять.

- Ты сообщила команде грузчиков о напряженке с грузом продовольствия?

- Да, конечно. Но лучше перезвонить. Я готовила их в четыре, но у них могут быть новые люди после пяти двадцати семи. Один уж точно.

Арнольд звонит.

- Оказалось, что вся команда новая.

- А как с тем, которого я ошпарила?

- Он жив, - быстро соврал Арнольд. Позже она сама все узнает. Состояние удовлетворительное.

- Мне очень не хотелось этого делать.

- Им за это платят. - Он тыкает пальцем в окно. - А вот и наши производители.

- На тридцать секунд раньше времени.

- На двадцать пять, - поправляет он.

Команда грузчиков уже занесла флоутер, который теперь стоит в вертикальном положении в поле кристалла ПЛМ. К нему подходят три Укротителя.

Арнольд переключает микрофон на громкую связь со стартовой камерой.

- Привет ребята.

Они машут в ответ.

- Подождите немного. Придется потерпеть семь минут. Я спущу цилиндр через пять минут. У вас будет зазор в две минуты четырнадцать секунд. Масса времени.

- Лучше бы отправить их за два запуска, - сказала Мэвис. - Слишком маленький допуск по массе.

- Для Тау Кита это невозможно, - сказал Арнольд.

- Ах да, я забыла. Слишком много воды, крупных морских животных.

Они молча ждут несколько минут. Затем Арнольд дает команду Укротителям подняться на борт и ставит пульт управления себе на колени. Пальцы его находятся над кнопками чрезвычайных ситуаций: ПАДЕНИЕ, НАПОЛНЕНИЕ, ПОЛУПАДЕНИЕ, ПОЛУНАПОЛНЕНИЕ, ПРОСУШКА, ПАР, МЕДИЦИНА, ОТМЕНА.

Ниже располагается три ряда второстепенных кнопок. Его правый указательный палец автоматически тянется к кнопке, на которой раньше было написано ЦИКЛ СПУСКА. Теперь все буквы стерлись. Единственная другая кнопка, на которой тоже стерлись буквы - кнопка ВСКРЫТИЕ.

- Зачем они держат нас обоих? - сказал Арнольд. Обычно на дежурство назначили опытного контролера и новичка ему в напарники.

- Из-за Грумбриджа.

- А-а.

Укротители занимают места, Арнольд опускает цилиндр. Его палец легко прикасается к кнопке ОТМЕНА. Он, конечно, не запускает поле ПЛМ (это требует точности до одной тысячной секунды), но может отменить запуск, если получит сигнал тревоги из цилиндра.

Цилиндр автоматически поднимается.

- Отбыли. - Он ставит пульт на место и поворачивается к ней.

- Из-за какого Грумбриджа?

- Ты что, газет не читаешь?

- Нет.

- Они обнаружили существа, при помощи которых можно читать мысли друг друга. Маленькие, извивающиеся...

- Ах да. Я видел по кубовизору. Про врача. Он утверждал, что они заставили его перерезать себе горло.

- Вот именно. И убили еще одного врача. Никто пока не понимает, как это произошло.

Арнольд качает головой.

- Как будто на Земле и так мало опасностей. Если им хочется поиграть с этими штуками, так летели бы на Грумбридж и забавлялись там.

- Да, - соглашается Мэвис. - Ученые!

30. ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ

Первые эксперименты с Грумбриджским "мостом" закончились трагедией, вторая серия экспериментов началась без трагедии.

Вторая экспедиция на Грумбридж доставила на Землю восемь нетронутых "мостов". Мы собрали двадцать три человека, все были из числа наиболее одаренных телепатов на Земле: их контрольные результаты по стандартному Рейнскому тесту колебались между 413,7 и 499,9.

Самый высокий результат принадлежал удивительному Ежи Кжижковяку, единственному человеку за всю историю, который убедительно демонстрировал действительное искусство телекинеза. В нашей лаборатории он оказывал давление в несколько граммов на чашку аналитических весов иногда в течение нескольких часов за раз. При этом весы находились в соседней комнате, вне поля его зрения.

Двадцать три телепата по жребию выбрали из своего числа семерых, которым предоставлялась часть первичного контакта (все согласились, что среди "счастливой" восьмерки обязательно должен быть Кжижковяк). Еще восемь человек выбрали для вторичного контакта.

Эти шестнадцать человек вошли в камеру с Грумбриджскими "мостами" в 14:36 27 ноября 2051 года.

Через семь минут половина была мертва.

Все, кто входил в первичный контакт с "мостом" погибли. Ничто не предвещало несчастья, пока не погиб первый - чуть больше, чем через минуту после прикосновения к "мосту". Все эксперименты были прекращены, и два врача бросились на помощь пострадавшему. Затем один за другим, погибли все из первой группы.

Анализируя записи трагедии, мы установили прямую зависимость между индивидуальными телепатическими способностями и временем, которое человеку удалось, прожить после первичного контакта. Прилагаемый график наглядно иллюстрирует эту зависимость.

Самым первым землянином, вошедшим в контакт с "мостом" был Укротитель Кси Ч'инг, который прожил три часа сорок минут. Если допустить, что его результат по Рейнскому тесту составлял 100 (мы не имеем данных), тогда время его смерти согласуется с экспонантной кривой.

Вторичный контакт оказался безопасным, как и в ходе первой серии экспериментов. В предыдущей главе мы описывали трагическую кончину Роберта Уилларда и покушение "моста" на жизнь автора этих строк, когда мы намеревались анатомировать существо перед его перемещением по Эффекту рогатки. Его реакция в том случае выглядит достаточно понятной с точки зрения самозащиты. Труднее объяснить убийства первичных контактов и очевидную зависимость между результатом по Рейнскому тесту и временем выживания.

Теория, которую впервые выдвинул Хьюго Ван дер Валлс основываясь на данных об ископаемых...

(Из книги Джеймсона "Мост к разуму: предварительная оценка", издание АВР ТФИ, Колорадо Спрингс, 2052 г.).

31. ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР

Никому из тех, кто жил в 2051 году, не суждено было понять феномена Грумбриджского "моста".

Истина была установлена в 2213 году одной из женщин, которая, как оказалось, приходилась пра-пра-пра-пра-правнучкой Жаку Лефавру (не слишком удивительное совпадение: половина планеты находилась с ним в родстве такого рода). Имя ее трудно точно передать, поскольку она говорила на полутелепатическом языке, но это было что-то вроде: "Все еще облако, однако меняющееся: антрополог".

"Все еще облако" занималось ничем не примечательными развалинами на одной из планет, вращающихся вокруг Антареса - останками негуманоидной расы, которая была предметом тщательного изучения на протяжении нескольких поколений. Эти развалины обнаружены недавно, и "Все еще облако" изучала их несколько лет без какого-либо существенного результата.

Раса поклонялась отвратительному чудовищу, имя которого можно перевести как "Бог" и которое предположительно обитало внутри планеты. Странной особенностью их религии была вера в то, что каждая обитаемая планета имела своего "Бога", хотя данная раса не знала межпланетных полетов. "Все еще облако" нигде не обнаружила подтверждения того, что они располагали убедительными фактами, свидетельствующими о наличии жизни в других мирах. Они просто верили.

Со временем "Все еще облако" открыла замок, принадлежавший высшему духовному лицу планеты. Под замком находился лабиринт туннелей, один из которых вел в помещение, все еще сверкавшее роскошью после четверти миллиона лет забвения. Здесь жил "Бог".

То, что она и другие исследователи принимали за миф и метафору, оказалось реальной действительностью: их "Бог" представлял собой бессмертное, всемогущее существо, спустившееся с небес, чтобы поселиться под землей и распоряжаться оттуда их жизнями и судьбами. Это был представитель расы, которая когда-то правила этой частью галактики, с мягким, но непререкаемым авторитетом.

В жилище находилась машина, исполняющая функции библиотеки. Она все еще была в рабочем состоянии - бессмертные строили на века. В ней имелась ссылка на цивилизацию, называющуюся Грумбридж 1618, и телепатические существа, жившие там.

Раса бессмертных создала Грумбриджский "мост" для собственного развлечения. Он был своеобразным счетчиком очков в многолетней игре, частью которой было точное сравнение эмоциональных состояний. Планета Грумбридж подверглась своего рода обратному геоформированию: ее экология была упрощена с тем, чтобы туземная фауна не мешала игре.

Виной земных ученых была та ограниченность, с которой они подошли к классификации Грумбриджского "моста", как физиологически простого существа. В действительности, это самый сложный организм из тех, которые когда-либо подвергались изучению - более сложный, чем сами ученые, которые намеревались анатомировать его при помощи дистанционного управления.

Его истинная форма никогда не будет осознана человеком, восприятия которого ограничены тремя пространственными измерениями и одним направлением времени. Извивающаяся нудибранча, которая научила людей читать мысли, - это чистейшая иллюзия, упрощенная проекция четырехмерного объекта на трехмерную поверхность. Точно так же, как двухмерная проекция или тень энциклопедического словаря окажется идентичной серой, прямоугольной тени, отброшенной чистым листом бумаги, но не даст никакого представления о действительной сложности предметов.

Когда раса "Богов" решила самоуничтожиться, она не побеспокоилась о том, чтобы прибрать за собой. Так что игровое поле Грумбриджа осталось для будущих, более примитивных рас, чтобы они ломали над ним голову.

Планета, которую изучала "Все еще облако", уже двести тысячелетий была мертвой и остывшей, когда "Боги" отправились умирать домой. Дом их находился в двух тысячах световых лет, дистанция, которую они преодолевали мгновенно, одним усилием воли.

Во времена Жака Лефавра, все, что осталось от дома "Богов", было расширяющимся нетермальным источником радиоволн, получившим название контур Лебедя.

Свет от их взлета позволил неандертальцам в течение нескольких месяцев охотиться по ночам.

32. ПРИГЛАШАЮТСЯ НА РАБОТУ

Объявление, появившееся во всех центральных газетах Невады между 4 и 11 марта 2052 года:

СМЕРТЬ ЗА ДЕНЬГИ. ТРЕБУЮТСЯ ЗАКОННЫЕ САМОУБИЙЦЫ

Если у вас имеется официальное разрешение на самоубийство и медицинское свидетельство о хорошем состоянии здоровья и нормальной психике, мы предлагаем вам возможность сделать неоценимый вклад в науку, оставив при этом наследникам приличное состояние.

ПРОЕКТ ТАНОС заплатит прошедшим отбор до 10.000 долларов. Размер оплаты зависит от результатов, показанных кандидатом в ходе серии психологических тестов. Минимальная сумма - 2.500 долларов.

Если вас заинтересует это предложение, пишите или звоните:

ПРОЕКТ ТАНОС, почтовый ящик 7777, Колорадо Спрингс, Колорадо 7019464, 3037-544-2063, добавочный 777.

33. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Следующие два года Жак и Кэрол прожили полной жизнью. Они вместе провели несколько месяцев на Проционе А, занимаясь черной, геоформаторской работой, затем полгода на Земле в качестве испытуемых по исследовательскому проекту "Грумбриджский мост". Они повторили эксперимент от 26 августа 2051 года, на этот раз с более симметричными результатами.

Они начали привыкать жить вместе и поговаривали уже о брачном контракте, когда Кэрол призвали на первое задание по оплодотворению. Жак подал рапорт с просьбой стать отцом - заявка, которая обычно удовлетворялась. К сожалению, планетой назначения был 61 Лебедь Б. Позиция АВР в этом вопросе была непоколебимой: ни один человек не мог внести в генетический фонд планеты вклад больший, чем в 0,05% (женщинам разрешалось 0,2%) в первом или втором поколениях.

За девять месяцев, пока Кэрол вынашивала ребенка на 61 Лебеде Б, они виделись только раз, хотя она и провела четыре из них на Земле с тем, чтобы снизить опасность ксенотении.

Жак проявил необычную чувствительность к Грумбриджскому "мосту", и когда исследования перенесли на меньший кристалл в Чарльвиль в Австралии, он выехал туда. Несколько раз он перемещался туда - сюда между Чарльвилем и Грумбриджем (одна дыра стоит другой, как он утверждал), входя во вторичный контакт с "мостами", после того как добровольные самоубийцы касались их первыми.

Не слишком приятное чувство находиться в телепатической связи с человеком, который должен умереть. Некоторые хотели смерти. Некоторых охватывали сомнения. Один даже хотел ускорить процесс, рванувшись под выхлопной луч спектрографа массы. Если бы на нем был стандартный ИМОН, с ним ничего бы не случилось. Но при том облегченном снаряжении, которое они носили на Грумбридже, он прожил почти час.

Кэрол родила без осложнений, и АВР предоставила ей с Жаком шестинедельный отпуск. Зарплату им тратить было не на что, и у них скопилось достаточно денег, которые они решили промотать в Африке и Европе.

В конце октября 2052 года в Париже было немного прохладно, но Жак был настроен решительно. Он отыскал кафе на Левом Берегу, хозяин которого выставил несколько столиков на тротуар в надежде застать врасплох какого-нибудь сумасшедшего туриста. Жак поднял воротник и добавил еще несколько капель воды в свой "Перно". Когда он бывал здесь маленьким мальчиком, то даже отсюда, с противоположной стороны от Лувра, можно было видеть Сену. Сейчас перед ним были только стоящие стена к стене дома корабли. Кроме того, путеводитель не рекомендовал туристам посещать эти места после наступления темноты. Это не волновало Жака, поскольку он находился под защитой формы Укротителя. Не только потому, что Укротителей считали крутыми ребятами. Все знали, что если тронуть Укротителя хоть пальцем, то АВР увлечет в каталажку до конца жизни.

Биппер, вмонтированный в пряжку ремня издал три резких свистка - сигнал необходимости связаться с Колорадо Спрингс. За то время, пока он был во Франции, ему уже звонили десятки раз: разные люди имели вопросы по Чарльвилю. Обычно его вызывали в обеденное время.

Он забрал свой бокал, вошел в кафе и завладел вниманием бармена:

- Ou se trouve le telephone?

Бармен сунул руку под бар, достал старинный аппарат с экраном вместо куба и спросил, будет ли звонок местным. Жак сказал: "Нет, но за счет адресата". Бармен кивнул и включил аппарат. Жак набрал 3037-544-2063.

Оператор соединил его с Оперативным отделом, но на экране высветилась надпись СЕКРЕТНАЯ СВЯЗЬ. У этого анахронизма отсутствовала фокусировка звукового и визуального сигнала, и Жак ограничился тем, что отнес аппарат в дальний угол кафе, прежде чем нажать кнопку НАЧАЛО СВЯЗИ.

Надпись пропала, и на ее месте возникло лицо Джона Райли. Значит что-то серьезное. У Жака появилось неприятное чувство, что его отпуск закончился.

- Это запись, - сказал Райли. - Все Укротители, находящиеся на Земле вызываются в Колорадо Спринте. Немедленно. Произошло, пожалуй, самое серьезное событие за всю историю существования АВР. И это - мягко говоря. Оставайтесь на связи. Если вы звоните по междугородней, то вас переключат на транспортный отдел. В противном случае - будьте здесь немедленно. Сбор в главном амфитеатре.

Райли пропал и появился Майк Сохни, приятель и собутыльник Жака. Вид у него был встревоженный.

- Майк! Что случилось?

Задержка в полсекунды: спутниковая связь.

- Привет, Жак. Не имею понятия. Мы, наверное, узнаем с тобой вместе. Контора вся гудит. Все носятся как сумасшедшие, но никто ничего не говорит. Единственное, что мне известно - это что вернулась команда из дальнего задания со всеми мертвыми. Да и это еще не точно... Ты в Париже?

- В Париже.

- Везучий сукин сын. Слушай, тебе необходимо быть здесь к 13:00. Это 20:00 по Гринвичу. 21:00 твоего местного времени.

- Два часа? - Жак посмотрел на часы. - Ты, наверное...

- Вот именно. Час пятьдесят минут.

- Значит, вам придется начать без меня. И закончить тоже. Я не смогу достать билет...

- Ладно, Жак. Тебе нужно только перетащить свои кости в Орли. Уэйчел с тобой?

- Нет, она где-то ходит по магазинам.

- Я имею в виду, в Париже?

- Да, конечно. Я просто не знаю...

- С ней, наверное, связался кто-то из наших операторов. Как можно быстрее рви в Орли и жди ее там. Или она тебя подождет. Вам зарезервированы места на рейс тридцать девять. Это суборбитальный экспресс.

- Но, Майк, послушай... все мои костюмы в гостинице. Мой вонючий паспорт в гостинице. Я не могу...

- Не волнуйся, мы обо всем позаботимся. Я сверился с транспортным бюджетом - обслуживание по высшему разряду. Какая гостиница?

- А-а... "Студио Этуаль", подожди секунду. - Он вытащил из кармана спичечный коробок. - Это 32-754-6931. Записал?

- Да. А паспорт?.. Ты номер не помнишь?

- Нет.

- Не важно. Я передам им твою фотографию. Когда доберешься до Орли, иди в отсек вылетов и выясни, кто там руководит.

- Хорошо.

- Увидимся через пару часов. Конец связи.

- Конец связи, - сказал Жак пустому экрану.

Жак и Кэрол сидели в амфитеатре в Колорадо Спрингс.

- Ты нашла платье, какое хотела?

- Костюм, а не платье. Нет. Те, что мне понравились, слишком дорогие. Но, если бы я знала, что мы сегодня возвращаемся, то один бы купила.

- Да. - В зале собралось четыре или пять сотен человек, которые переговаривались тихими голосами. - А я бы пил быстрее.

- Ты пил достаточно быстро. От тебя несет как от винного завода.

- Мне нравится. - На сцену вышла женщина и установила кафедру. Чувствуешь себя получше?

- Нет. - Она принимала гормоны, чтобы подавить лактацию. Ее мутило, а груди болели. - Невесомость не помогла.

Мерцающий куб появился около кафедры. Белый шарик в центре сжался до размеров точки и куб исчез: голопроекторы сфокусировались. Джон Райли поднялся на кафедру и разложил перед собой несколько листков бумаги. В зале наступила тишина.

Он пробежал глазами по аудитории.

- Не знаю, как и приступить, - он нервно постучал пальцами по кафедре. - Началось все с астрофизической группы. К ним обратились ребята из университета Беллкомма с предложением о перемещении на Арченар.

Кто-то присвистнул.

- Вот именно. 115 световых лет. Дорогой проект. Беллкомм предложил финансировать экспедицию поровну, но мы стали торговаться, и, в конце концов, они взяли на себя девяносто процентов расходов.

- Нам это показалось справедливым. Мы не в состоянии колонизировать планету, расположенную так далеко. Кроме того, это звезда Б5, и вряд ли там могло быть что-то для нас интересное.

- Доктора Уайли и Эйзберг составляли карты гравитационных волн. Они зафиксировали сильный импульс с Арченара. Просмотрев старые записи, они обнаружили аналогичные импульсы на протяжении более двадцати лет с различными интервалами.

- Вы, конечно, знакомы с обычным механизмом образования гравитационных волн. Так вот, в Арченаре нет ничего такого, что давало бы основания считать его источником волн. Им захотелось взглянуть.

- Мы снарядили команду Ширли О'Брайен. Тридцатиминутный прыжок. У них было обычное для первопроходческого задания снаряжение, плюс кое-какие приспособления, которые им дали из Беллкомма. Вот все, что вернулось.

Свет в зале потух, кафедра и Райли исчезли, а на их месте возникло изображение камеры ПЛМ. Несколько секунд ничего не происходило. Затем появилась половина ИМОНа. Она упала на пол и развалилась. Раздался коллективный вздох ужаса.

Свет включился вновь. Райли вытер лоб носовым платком.

- Я понимаю, это не очень приятно. Но каждый раз, ступая на этот кристалл, мы идем на риск.

- Мы думали, что это просто ужасный несчастный случай с Эффектом рогатки. Очевидно, О'Брайен оторвалась от команды, а ее "черный ящик" сместился с центральной позиции, когда подошло время возвращаться. Как им удалось растеряться за тридцать минут, мы понять не могли.

- Рекодер личного состава оказался в исправности, а у О'Брайен была галокамера от Беллкомма, так что нам удалось узнать, что произошло.

Он сделал паузу и потряс головой.

- Я не буду держать вас в напряжении, - сказал он тихо. - Они обнаружили аномальную землеподобную планету. Обитаемую планету.

- Прошу тишины! Люди, существа с этой планеты, были явно не аборигенами. Похоже, они сами являлись исследовательской экспедицией. И они отыскали О'Брайен, а не наоборот.

- Наши приземлились на ночной стороне и стали ждать флоутер. - Райли кивнул оператору.

Укротители стояли посередине обширной саванны, освещаемые бледно-голубым лунным светом. На горизонте виднелись темные горы и большие, отдельно стоящие деревья через каждые несколько сот метров. Они возбужденно переговаривались. О'Брайен только что передала информацию о том, что планета имеет земную атмосферу.

Укротители брали образцы почвы, когда появился флоутер. Они начали подниматься на борт, чтобы за имевшиеся в их распоряжении тридцать минут слетать туда, откуда виден Арченар.

И тут приземлился еще один флоутер.

Это была круглая платформа, обнесенная поручнями, покрытая полупрозрачным куполом. Когда флоутер коснулся земли, купол исчез.

На платформе находились четыре человеческих существа. Два, явно, мужского и два, явно, женского пола. На них не было ничего, кроме смуглой кожи и серебряных поясов. Они были прекрасны.

Легко спрыгнув со своего флоутера они приблизились к команде О'Брайен. Женщина, шедшая впереди, подняла правую руку в жесте, который, казалось, означал "подождите". А может быть, это был жест добрых намерений. Потом небо обрушилось.

Между ними и горами бесшумно опустилась огромная, черная масса. В сумеречном свете было невозможно разобрать детали - стройный эллипсоид около трех километров длиной и полкилометра шириной.

Космический корабль.

О'Брайен обрела дар речи.

- Не делайте никаких движений, которые могут показаться агрессивными. В наших костюмах мы, наверное, имеем довольно устрашающий вид.

В борту корабля открылось отверстие, и из него полился желтый свет. Женщина указала им в сторону света.

- Нам идти с ней? - спросил кто-то из членов команды.

- Этого я не знаю, - сказала О'Брайен. - Идем, но всем держаться ближе ко мне. Мы переносимся через двадцать одну минуту.

Они приблизились к трапу, выскользнувшему из отверстия в борту корабля. Укротители подождали, пока инопланетяне поднимутся по трапу, у которого не было видимых движущихся частей, но который действовал как лестница эскалатора, и последовали за ними.

Трап упирался в начало коридора, проходившего, похоже, через весь корабль. Стены были сделаны из ровного, без единой морщинки, стеклоподобного вещества, от которого исходил равномерный, мягкий желтый свет.

Когда последний поднялся по трапу, отверстие в борту закрылось. Затем где-то раздался глухой "бум"; видимо, трап вернулся на свое место.

- Похоже, нас похитили, - сказал кто-то.

- Или собрали для коллекции, - сказала О'Брайен. - Но это все равно. Потолок достаточно высокий, и мы свободно сможем построить пирамиду. Не представляю себе, как они смогут нас остановить.

Главная инопланетянка сжала ладони в кулаки и сложила их на груди, а затем медленно развела в стороны: жест, очевидно предлагавший им расстегнуть скафандры. Она повторила это движение несколько раз, потом провела ладонью по своему обнаженному телу и улыбнулась. У нее был полный рот клыков.

- С удовольствием сниму скафандр, - произнес мужской голос, - если ты пообещаешь больше не открывать рот.

- Помолчи, Джерри. Дай мне ответить.

Камеры крепились на скафандре О'Брайен и поэтому то, что она сделала, видно не было. Инопланетянка отрицательно покачала головой и сказала что-то неожиданно низким, рычащим голосом.

- Даже на Земле это может означать и да, и нет.

Один из инопланетян мужского пола постучал костяшками пальцев по стене и в ней открылось небольшое квадратное отверстие. Он запустил в него обе руки и извлек четыре предмета, которые напоминали старомодные микрофоны. С каждого свисал короткий серебряный проводок.

Он передал один аппарат руководительнице, потом раздал остальные. Все подключили микрофоны к своим серебряным поясам.

- Устройство для перевода, - сказал голос Джерри, - или оружие?

- Возможно, переводчик, - ответил кто-то. - Мы не знаем всего...

Руководительница подошла ближе к одному из Укротителей, направила на него микрофон и улыбнулась.

Из голокуба раздался вопль, к которому через мгновение присоединились сидящие в зале.

Луч десятимегаваттного лазера не способен прожечь скафандр, но на том месте, куда был направлен прутик микрофона, образовалось круглое отверстие, разросшееся в длинный разрез, из которого брызнула кровь. Умирающий Укротитель схватил инопланетянку за руку и дернул изо всех сил. Усиленный амплифаерами рывок сломал ей руку, и она выронила микрофон.

Три других инопланетянина атаковали одновременно. Все было кончено за доли секунды. Картинка голокамеры скосилась на бок, затем затуманилась и приобрела двухмерное изображение, когда кровь залила две из трех камер.

Инопланетяне медленно пошли по коридору. Раненая не проявляла никаких признаков боли", хотя обломанная серая кость торчала из разрыва в коже ее бесполезной теперь руки. Через пару десятков шагов стена раздвинулась, и они повернули налево.

Свет в зале зажегся.

- Это все, - сказал Райли. - Та же сцена еще девятнадцать минут. Инопланетяне больше не возвращались.

Он впервые взглянул на свои заметки.

- Мы... я и представители био-, психогрупп и группы Основных исследований хотим поделиться кое-какими соображениями и наблюдениями в отношении инопланетян.

- Больше всего поражает то, что они так на нас похожи. Объяснение, которое напрашивается само собой - это то, что у нас с ними общие предки, возможно, из доисторического периода или... в общем, целый ряд интересных гипотез. Другим объяснением может быть их способность менять форму, чем они воспользовались, чтобы усыпить бдительность Укротителей.

- Откуда они узнали, как выглядит человек, можно только гадать. Возможно, они читали мысли Укротителей.

- То, что они выбрали формы, соответствующие нашему представлению о красоте, выглядит довольно подозрительным совпадением. Как отмечает доктор Свини, представители любой цивилизации обычно воспринимают как прекрасные такие черты, которые указывают на способность к выживанию как индивидуума, так и целой расы. Представление об эстетичности тела связано и с представлением об эстетичности окружающей среды. Конечно, две высокоразвитые цивилизации могут иметь схожую среду обитания, максимально комфортабельную. Такая логика возвращает нас в начало.

Он взял листок бумаги в руку.

- Постарайтесь дополнить этот список. Его составил доктор Джеймсон. Анатомические различия между ними и нами.

- Ну... зубы это очевидно. Не исключено, конечно, косметика: различные земные культуры надстраивали или обтесывали зубы, чтобы придать себе более свирепый вид.

- Вы заметили, что у мужчин нет сосков? Я нет. Джеймсон говорит, что их могли иссечь еще в младенчестве из косметических или ритуальных соображений, а рубцы в таком ракурсе незаметны.

- Пупки у всех одинаковые - простое вертикальное углубление. У четырех человек на Земле, выбранных наугад, пупки окажутся почти наверняка разные. То же самое касается размера гениталий у мужчин. В то же время у нас нет оснований предполагать, что перед нами были особи, выбранные наугад. Может быть, для такой работы они подбирают только лиц со специфическими пупками и крупными гениталиями.

- У особей женского пола тоже... половой разрез простирается примерно на сантиметр выше, чем у нормальной человеческой женщины, если смотреть на нее в фас. В нижней дорсальной позиции, как видно на примере раненого инопланетянина в последнем кадре, внешние гениталии не видны. У человека в аналогичной позиции, они были бы видны.

Он покачал головой.

- Это все мелкие детали, но может быть, в одной из них ключ к разгадке.

- Ни у одного из инопланетян не было родинок, родимых пятен или каких-либо иных деформаций кожи. У всех карие глаза. Обе женщины одного роста - 173 сантиметра. Мужчины были на четыре и семь сантиметров выше. Ни один из мужчин ни разу не раскрыл рта. У всех четверых стройные, грациозные фигуры и высокие лбы, которые мы подсознательно, но ошибочно, ассоциируем с развитыми интеллектуальными способностями.

- Ногти на руках и ногах пострижены настолько коротко, что для человека это было бы болезненно. Ключицы и лопатки выделяются меньше, чем у среднего человека.

- Доктору Джеймсону представляется, что структура скелета ног и таза несколько отличается от человеческой, но это требует более точных измерений.

- И, наконец, о ранении, полученном инопланетянкой. Большинство людей при таком сильном переломе получили бы болевой шок и потеряли сознание. Человек способен выдержать такую боль только в состоянии бешеной ярости, под гипнозом или с анастезией. Ее же поведение внешне было совершенно одинаковым до и после получения травмы.

- Кроме того, по моему мнению, травма должна была быть более тяжелой. Укротитель схватил ее непосредственно над локтем и дернул дважды, находясь в предсмертной агонии. Учитывая мощность усилителей ИМОНа это было все равно, что рывок бульдозера. Ее руку должно было оторвать.

- В течение нескольких дней мы будем прокручивать этот куб в расположенной рядом студии А. Я прошу вас всех просмотреть съемку столько раз, сколько вы сможете выдержать. Я не могу назвать специальных деталей, которые вам следует искать, но и нет никаких деталей, которыми можно пренебречь. Короче, все, что придет вам в голову направляйте мне через Планерку.

- Не вызывает сомнений, что нам придется вернуться туда. Возможно, пошлем автоматический зонд. Я не могу никому приказать стать самоубийцей.

- Дело это, ко всему прочему, очень дорогостоящее. Энергия, которую необходимо затратить на один прыжок в 115 световых лет на пару часов обойдется дороже, чем несколько сотен обычных энергокомпенсируемых заданий.

Он сложил свои записи и со скрипом перегнул их пополам.

- Но когда мы покажем эту запись в других местах, думаю у нас не будет проблем с финансированием.

34. ЧИСЛА И ДОЛЛАРЫ

Может показаться неэффективным проведение геоформирования в ходе частых, кратковременных, не более редких, но более продолжительных прыжков. Однако, математические выкладки перемещения Леванта-Мейера показывают, что это неизбежно.

Чтобы понять это, не обязательно вникать в детали технического описания ПЛМ. Собственно, не более чем один из тысячи служащих АВР понимает тонкости этого процесса. Однако, очень наглядным является сравнение количества энергии, потребляемой кристаллом для прыжков различной продолжительности.

(Читатели, не имеющие математического образования в объеме первого курса ВУЗа, могут сразу перейти к последней таблице.)

Основной формулой, выражающей энергетические потребности для данного прыжка, является:

E = C*e^(t/k)*cos(k)*s^(1/2)/(1/t + 1)

t >= 0,01356, s >= 9,4096

где С и k - постоянные, t - продолжительность прыжка, s - расстояние. Вычисления обычно ведутся в системе единиц МКС, но для удобства мы будем рассматривать t в днях, а s в световых годах.

Допуски, взятые в скобки, необходимы из-за феномена энергетического порога кристалла ПЛМ. Прыжки не могут совершаться к целям, расположенным ближе, чем в 9.4095 световых годах, и их продолжительность не может быть меньше, чем 19,5 минут. Первое ограничение как раз мешает нам заняться освоением системы Альфа Центавра [имеются, правда, планы построить кристалл ПЛМ на Тау Кита из местных материалов для осуществления прыжков оттуда на Альфа Центавра]. Второе - препятствует освоению планет, находящихся на расстоянии более 100 световых лет. Было бы удобно считать, что данная формула верна для всех допустимых значений. Однако ПЛМ не может перенести объект в любую желаемую точку космоса. Перемещение происходит только от одной границы материи к другой границе материи. Необходим объект с четко выраженной и относительно холодной поверхностью (планета или астероид) около точки, на которую кристалл ПЛМ настроен. Попытка переместить автоматические аппараты на поверхность звезд, не имеющих планет, неизменно заканчивались неудачей. Пределы допустимой ошибки выражаются дифференциальным уравнением четвертого порядка, включающим расстояние, энергию, и угловое смещение приложения силы вне оси решетки кристалла ПЛМ [как описано в монографии Льюиса Чэндлера "Математика перемещения Леванта-Мейера: состояние на 2051 год", издание АВР ТФИ, Колорадо, 2051 г.].

Заметим, что десятикратное увеличение расстояния требует тысячекратного увеличения затрат энергии.

Энергия - это деньги, а АВР является самым большим потребителем энергии в мире. Как и любой другой потребитель, АВР платит "Вестингауз Интерпланетари" за каждый киловатт-час израсходованной энергии, хотя для нас расценки несколько снижены из-за большого объема потребляемой энергии и благодаря программам, представляющим взаимный интерес как для АВР, так и для исследовательского отдела ВИ.

Интересно сравнить стоимость прыжков различной продолжительности на различные планеты (см. таблицу на стр. 97.)

Внимательно ознакомившись с таблицей, Вы поймете, насколько сложно планировать график прыжков (с учетом того, что кристалл должен быть всегда свободен к моменту обратного перемещения.)

Давайте возьмем в качестве примера задание по оплодотворению на Лебедь А. Беременная Укротитель проведет около 150 дней своей беременности вне планеты. Стоимость энергетических затрат в различных комбинациях составит.

150 однодневных прыжков, - 2.340.000 долларов

30 пятидневных прыжков, - 1.197.000 долларов

15 десятидневных прыжков, - 1.114.000 долларов

5 тридцатидневных прыжков, - 3.376.500 долларов

Таким образом, серия кратковременных прыжков оказывается дороже, чем меньшее количество более долговременных прыжков. На практике высчитывается наименее дорогостоящая комбинация прыжков, которая затем приводится в соответствие с расписанием использования кристалла...

(Из "Справочника для поступающих в АВР", издания АВР ТФИ, Колорадо, 2053 г.)

35. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2053

Почтовый ящик 5397

Освего, Нью-Йорк 1312659

3 января 2053 года

Дорогая Кэрол.

Похоже, я пробуду здесь еще неделю. Должен сказать, эта перспектива меня не очень прельщает.

Моя мачеха настояла на открытом гробе. Варварство. Она говорит, что папа захотел бы именно так. Может быть, за эти последние девять лет он изменился.

Дело в том, что отец завещал все свои бумага Корнелльскому колледжу, и их факультет истории науки жаждет получит наследство. Записей у отца очень много, и они находятся в довольно беспорядочном состоянии. Так что я с помощью сводного брата Джерри помогаю им систематизировать материалы.

Джерри нормальный парень. Раньше мне с ним никогда толком поговорить не удавалось. Он заканчивает аспирантуру по галоискусствам. Отец был расстроен, что он не занялся физикой. Тем не менее он оставил ему все, я имею в виду все деньги. (Дом и прочее перешли к Заре, моей мачехе.) Ни я, ни моя мать даже не упоминаются в завещании.

Я звонил матери, но она не захотела приехать на похороны. Один раз она уже сталкивалась с Зарой. Она думает, что отцу вряд ли понравился этот отвратительный цирк. В любом случае, в завещании ничего нет.

Я прочитал в "Таймс", что существует мнение, будто гравитационные волны Арченара вызваны торможением космических кораблей, которые прилетают на эту планету уже лет 140 и больше.

В статье не говорится об этом, но я полагаю, что гравитационные волны вызваны резкой потерей массы при переходе кораблей от релятивистского ускорения. Они должны при этом останавливаться очень резко. Интересно, кто-нибудь высчитывал, какова при этом сила гравитационного ускорения? Крутые ребята.

Хорошо, что у них нет ПЛМ. Пока нет. Просмотрев этот куб (раз сто) я подумал, нам здорово повезло, что они еще не добрались до нас.

Я созвонился с Ноадом (из Планерки), и он продлил мой отпуск. Здесь действительно нужен человек со специальными знаниями, чтобы все рассортировать. Джерри умный парень, но он не способен отличить кварк от квазара.

Возможно, по пути в Колорадо Спрингс я заеду в Куала-Лумпур.

Проведу день с матерью. Она вышла замуж три или четыре года назад, а я ни разу не видел ее мужа.

Но надо сказать, эти годы были довольно напряженными.

Это письмо, наверное, будет для тебя сюрпризом (надеюсь приятным), поскольку я звоню тебе каждый вечер. Наверное, я привык писать письма, когда был в Австралии, а ты рожала детей во имя будущей славы человечества и все такое.

Я очень скучаю. Береги себя.

Люблю, Жак.

36. ТЕ, ЧТО СТАЛКИВАЮТСЯ В НОЧИ

12 января 2053 г.

Всем занятым в проекте "Бугимэн".

От Психологической группы (председатель Р.Свини)

Психологический портрет инопланетян с Арченара.

Я распихиваю эти материалы по вашим почтовым ящикам, поскольку у нас недостаточно данных для проведения общего собрания.

Отнеситесь к написанному критически. Суть психологии (в том единственном смысле, в котором это понятие применимо в данном случае) заключается в выявлении доминирующих моделей поведения у представителей изучаемой расы по формуле "раздражитель - реакция".

В нашем распоряжении имеется весьма ограниченный набор раздражителей, а что касается реакции, то в ряде случаев она вообще не поддается анализу.

Возможные характеристики.

1. Отвага или пренебрежение к собственной жизни.

Как заметила О'Брайен на кубозаписи, Укротитель в ИМОНе является довольно опасным организмом и выглядит соответственно. Когда инопланетяне впервые увидели пятерых Укротителей, они не побеспокоились об оружии. Или они не отдавали себе отчета в том, что Укротители в скафандрах могут представлять для них опасность (маловероятное предположение в свете высокого уровня их технологического развития), или для них не имеет значения то, что может произойти с ними лично. (Подтверждением данному предположению может служить пассивная реакция их руководства на тяжелую травму.)

Еще одним объяснением может быть своего рода "слепота суждений" самомнение, не позволяющее рассматривать другую расу как источник потенциальной опасности.

2. Уверенность в себе, отсутствие ксенофобии.

Руководитель сразу же овладела ситуацией. Она очень хорошо объяснялась с помощью жестов и не проявляла никаких признаков страха.

3. Агрессивность.

Было бы интересно проследить за реакцией инопланетян, если бы Укротители отказались следовать за ними. Все, на чем мы можем основываться - это сцена насилия в конце и звук, напоминающий рычание, который руководитель издала перед бойней. С другой стороны, это может быть нормальным тембром и тоном их голоса.

4. Чувственность (?).

Один из жестов, сделанных руководительницей, в соответствии с человеческим восприятием выглядел откровенно сексуальным. Скорее всего, конечно, она просто хотела показать Укротителям, что внутри корабля скафандры не понадобятся. (В то же время следует отметить, что даже среди тех человеческих групп, где допускается несексуальная нагота, существуют ограничения на жесты, разрешенные в публичных местах.)

5. Отсутствие любознательности.

Похоже, инопланетяне потеряли всякий интерес к Укротителям после того, как убили их. Возможно, какие-то моменты их философии или психологии запрещают им исследовать мертвых. В качестве вольной догадки можно предположить, что они соблюдают какой-то обряд очищения после убийства (они ведь не могли знать, что тела вскоре исчезнут).

Прочие моменты.

1. Улыбки.

Хотя два инопланетянина постоянно улыбались, у нас нет оснований полагать, что они пытались этим показать дружелюбность с тем, чтобы усыпить бдительность Укротителей. Даже у людей улыбка зачастую выражает двусмысленные, а иногда даже враждебные намерения. У приматов оскаленные зубы - обычный признак агрессивности и вызова.

2. Инструменты или роботы.

Доктор Бонди предполагает, что инопланетяне, с которыми столкнулась команда О'Брайен, могли быть не истинными инопланетянами, которые построили корабль. Они могли быть биороботами, специально сконструированными для выполнения опасных заданий.

Это страшное предположение с учетом их ужасающего сходства с людьми. Инопланетяне появились менее, чем через пять минут после перемещения Укротителей на планету. Если это были роботы, сделанные по подобию человека, то либо их хозяева в состоянии за несколько минут создать четыре точные копии человека, либо они уже были знакомы с человеческой формой. Трудно сказать, какой из вариантов страшнее. В первом случае мы имеем дело с расой, обладающей огромными психическими и научными возможностями (при полном отсутствии уважения к жизни). Во втором случае мы имеем дело с расой, которая изучила человечество и, видимо, знает, где находится Земля.

3. Инопланетяне как противники.

Можно предположить, что инопланетяне не бывали на планетах, находящихся к Земле ближе Арченара, поскольку мы не фиксировали специфической пульсации гравитационных волн в окрестностях более близких звезд. Но это не значит, что они не находятся в пути.

В рутинной работе с перемещением по Леванту-Мейеру мы склонны забывать или игнорировать тот факт, что ПЛМ - машина времени. Когда мы засекаем гравитационную волну с Арченара - это запись события, происшедшего 115 лет тому назад. Если мы реагируем на это событие при помощи ПЛМ, то получаем информацию о периоде через 115 лет после него, которую поле приносит нам на Землю в прошлое.

Таким образом, если инопланетяне узнали от команды О'Брайен о местоположении Земли (у нас, конечно, нет оснований предполагать такое) и немедленно снарядили экспедицию на нашу планету, то в нашем распоряжении более века для подготовки к встрече с ними.

С другой стороны, они могли отбыть с Арченара более века тому назад и сейчас уже находятся на нашем пороге.

С точки зрения статистики, такое предположение, конечно, абсурдно: на расстоянии в 115 световых лет от Арченара находится около двадцати тысяч звезд, так почему бы инопланетянам выбрать именно нашу?

На это можно ответить, что они вычислили нашу цивилизацию. Достаточно мощный радиоприемник в районе Арченара в настоящий момент может принимать радиосигналы, распространявшиеся по Земле в 1938 году - неопровержимое доказательство существования технологической цивилизации. Эти сигналы, конечно, очень слабы. (У нас, например, нет радиотелескопов достаточно чувствительных, чтобы зафиксировать подобные сигналы.)

Но у нас нет и космических кораблей в милю длиной, способных летать со скоростью, близкой к скорости света.

Из того немногого, что нам известно о поведении и способностях инопланетян, невозможно сделать вывод о степени угрозы, которую они для нас представляют. В этой ситуации наиболее разумным, конечно, будет вложить все имеющиеся у Агентства силы и средства в сбор максимального количества информации о них в возможно кратчайшие сроки.

(В среду 14 января состоится заседание психогруппы, группы Общественных связей. Планерки и Комитета Промышленных связей для обсуждения вопросов финансирования проекта "Бугимэн". Всех заинтересованных лиц просим быть. Аудитория Б в 13:30.)

37. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Жак и Кэрол прогуляли заседание по финансированию. Тем не менее на следующее утро перед рассветом их разбудил телефонный звонок с требованием явиться в аудиторию Б. Экстренное совещание. Никаких деталей. Сократив омовение до минимума, пропустив завтрак и поспешно одевшись, они все же затратили сорок пять минут, чтобы добраться до аудитории. Она была почти заполнена. Им пришлось сесть в заднем ряду.

- Черт, - сказал Жак, садясь, - все это мне не нравится.

Единственным предметом на сцене был аквариум для золотых рыбок, наполненный кусочками бумаги. Кэрол кивнула:

- Да, не думаю, что это будет благотворительная лотерея.

Джон Райли поднялся из первого ряда и вышел на сцену. Стараясь выглядеть непринужденно, он присел (довольно неестественно) на краешек стола с аквариумом.

- Извините, что пришлось вытащить вас из кроватей. Но это важно.

- Физическая группа связалась со мной около полуночи. Мы выяснили, каким оружием пользовались инопланетяне, и нашли способ нейтрализовать его.

- Тихо... пожалуйста, тихо... Это не такая уж и хорошая новость, в конечном счете.

Наступила мертвая тишина.

- Эти маленькие, похожие на микрофоны штуковины, представляют собой миниатюрные кристаллы ПЛМ.

- Да, я знаю... пожалуйста... тихо... Благодарю вас. Довольно странно, что они пользуются космическими кораблями, какими бы быстрыми они ни были, зная о перемещении по Леванту-Мейеру. Это озадачивает.

- Может быть, время, затраченное на перемещение, не имеет для них значения. Или, может быть, они никогда не экспериментировали с большими кристаллами. Возможно, они считают их лишь... своего рода временно дезинтегрирующими лучами. Судя по отчету доктора Свини у них отсутствует научная любознательность. Такое вполне может сочетаться с высоким уровнем технического развития. Возможно, они примитивные наследники более развитой цивилизации и просто пользуются доставшимися им приборами, не понимая, в сущности, как они действуют.

- Будем надеяться, что дело примерно так и обстоит. Было бы неприятно неожиданно обнаружить их на наших планетах. На Земле.

Одним пальцем он помешал кусочки бумаги в аквариуме.

- Как вы все должны знать, поле ПЛМ подвержено отклонению до девяноста градусов под действием достаточно сильного магнитного поля. ИМОН несложно модифицировать таким образом, чтобы он превратился в большой магнит. Теоретически, во всяком случае, несложно. Инженерные и биоинженерные группы начнут работать над этим сегодня же.

- Нам необходимо доставить одно из этих существ на Землю для изучения. Мы должны знать, с чем столкнулись. Кто-то должен выполнить это задание.

Он встал, сделал несколько шагов по сцене и сел опять.

- В прошлый раз, когда мы все здесь собрались, я сказал, что не буду просить никого пойти на задание для самоубийц. Это... ну, в общем... не совсем то же самое. Тем не менее, это опасное задание, на которое когда-либо осознанно шел Укротитель.

- Мы хотим послать одного Укротителя на Арченар на 19 1/2 минут. Предположительно, что инопланетяне появятся снова. Все, что нужно сделать Укротителю - это держаться поближе к ним до времени перемещения. Потом схватить одного и притащить с собой.

- Безусловно, смертельно опасное задание. Мы не знаем, каким еще оружием могут располагать инопланетяне.

Он приподнял аквариум и поболтал его.

- Здесь записаны фамилии всех имеющихся в нашем распоряжении Укротителей, за исключением беременных женщин. Это не из-за галантности. Магнитное поле будет не настолько сильным, чтобы причинить вред взрослому человеку, но мы не знаем, какой эффект оно может иметь на развивающийся плод.

- Быстро, - прошептала Кэрол, - сделай меня беременной.

- Прямо здесь?

- Вы все обладаете необходимой квалификацией для выполнения задания, продолжал Райли. - Для своего собственного спокойствия я бы не хотел искать добровольцев. Есть какие-либо возражения?

- Да. То, что мое имя в этом проклятом аквариуме, - пробормотал Жак.

Райли пригласил одного из Укротителей, сидевшего в первом раду, чтобы он вынул бумажечку из аквариума.

Он прочитал бумажку и поднял глаза:

- Уэйчел. Укротитель 3-го класса Кэрол Уэйчел.

Жак поехал вместе с Кэрол на фабрику Крупна, где изготавливались ИМОНы. Она должна была пройти последнюю примерку и попрактиковаться с уникальными приспособлениями, которыми оснастили скафандр.

Этот скафандр был больше обычного и имел блестящую гофрированную поверхность, похожую на смятую алюминиевую фольгу. Человек, демонстрировавший им костюм, оказался испанцем по имени Туэме.

Жак ожидал встретить немца: как-то получалось, что они всегда встречались на его жизненном пути в моменты кризисов.

- Вам, возможно, не придется пользоваться всеми этими приспособлениями, - сказал Туэме, - но на всякий случай стоит попрактиковаться.

Он указал пальцем на шесть металлических яиц, прикрепленных к груди скафандра.

- Это осколочные гранаты ограниченного радиуса действия. Каждая начинена тысячами острых, как игла, кристаллов серы определенного состава, находящихся под давлением, которые испаряются в воздухе. При детонации эта граната разорвет в клочья любого на расстоянии в 2,5 метра. На большем расстоянии кристаллы безвредны, поскольку испаряются. Взрывается от контакта. Вам следует держаться за пределами радиуса действия. Кристаллы, конечно, не пробьют ваш скафандр, но могут повредить оборудование.

- Голокамер нет? - спросила Кэрол.

- Нет. Камеру оси "Z" пришлось бы крепить на микрофонном журавле. Это неудобно. Мы ограничились двумя обычными камерами спереди и сзади.

- В шлем встроен десятимегаваттный самонаводящийся лазер. На экране вашего усилителя изображения имеется перекрестие. Просто посмотрите на цель и нажмите языком кнопку, которая обычно включает связь с руководителем команды. При каждом нажатии - секундная вспышка, но будьте осторожны. Лазер забирает энергию из магнитного поля и делает вас на некоторое время уязвимой.

- Другая языковая кнопка, которая обычно активирует трубку питания, впрыснет вам сильную дозу параамфетаминов, усиливающих мускульную реакцию и временно обостряющих чувства восприятия. Но одновременно это может повлиять на вашу способность принимать правильные решения: и вы станете самоуверенной до безрассудства. Так что пользуйтесь этим только в самом крайнем случае.

- При повторном нажатии вы получите нейтрализующую дозу депрессанта. После этого, при необходимости, можете снова впрыскивать параамфетамины.

- А таблетки с цианистым калием? Их что, нет? - спросил Жак.

- В этом нет необходимости.

- Приятно слышать.

- Если инопланетяне одолеют вас и попытаются открыть скафандр, его силовая установка перегрузится, и произойдет взрыв. Последует реакция синтеза порядка одной мегатонны.

- Ясно, - сказала Кэрол.

- Обычная предосторожность. Это, конечно же, не потребуется. У вас много средств защиты.

- Эти три капсулы содержат сильные газообразные транквилизаторы, - он указал на круглые цилиндры, размером с банку сока, окрашенные в желтый, зеленый и красный цвета. - Зеленый в десять раз сильнее желтого. Красный в десять раз сильнее зеленого. Следите за тем, чтобы использовать их в правильном порядке. Газ действует на любое млекопитающее и многие другие организмы: желтый вызывает сонливость и нарушение координации, зеленый полностью усыпляет, красный - убивает. Вам нужно только потянуть шпильку на крышке цилиндра. Газ распространяется очень быстро и действует на расстоянии десяти-двадцати метров.

Они помогли Кэрол облачиться в скафандр и проводили ее на "испытательный полигон" (закрытый куполом пустырь за фабрикой Крупна), где она около часа тренировалась на искусственных мишенях. Потом они с Жаком не спеша пообедали в "Ля Фондита" и вылетели вместе со скафандром назад в Колорадо Спринте.

Камера ПЛМ в Колорадо Спрингс еще никогда не была так забита. В каждом из четырех углов за лазером, установленном на специальной подставке, сидел одетый в ИМОН Укротитель. Еще четверо держали наготове винтовки, заряженные транквилизаторами. Вдоль стен, укрывшись за мешками с песком, теснились специалисты со свисающими с шеи дыхательными аппаратами. Тупоносый одноместный флоутер ожидал в поле кристалла. Рядом стояла Кэрол, облаченная в свой сверкающий костюм.

Жак ждал на мешках с песком. Через сорок секунд после прыжка Кэрол, с Грумбриджа возвращался доброволец-самоубийца со свежим "мостом". Жаку надлежало с помощью этого "моста" войти в контакт с инопланетянином, которого доставит Кэрол.

Если она вернется. Два дня Жак жил на таблетках, которые ему прописали, чтобы вывести из состояния безысходного отчаяния. Он чувствовал легкую вину за то, что не мог теперь беспокоиться о Кэрол больше, чем по нескольку минут за раз.

(Его направили к главврачу после того, как он наорал на руководство в отделе планирования. Он предложил им найти добровольца-самоубийцу из проекта Танос, который по своим физическим и умственным способностям мог выполнить задание Кэрол. Ему ответили, что пытались, но не смогли подобрать подходящего кандидата. Жак весьма категорично выразил сомнение в искренности их слов.)

В главном кресле на пульте управления сидел Арнольд Бейтс. Джон Райли занимал кресло поддержки.

- Займите свое место, - сказал Бейтс.

Кэрол подняла флоутер над головой. Она встала в центр кристалла ПЛМ, и пластиковый цилиндр опустился на нее.

Минуту спустя цилиндр поднялся снова.

- Лефавр, будьте готовы.

38. ВТОРОЙ КОНТАКТ

Кэрол приземлилась на крутой обрыв над поймой реки. Она поставила на землю флоутер и осмотрелась.

- Подо мной, в месте слияния двух рек, небольшой городок, - сказала она.

Ей было ведено комментировать все, что она видела. Они не сказали, зачем это нужно, но цель и так была ясна: если она вернется искромсанная на куски, как О'Брайен, то кусочек с видеопленками вполне может и не оказаться на Земле.

- Девятнадцать минут. Деталей города я различить не могу, даже при максимальном увеличении. Движущиеся пятнышки - это, видимо, транспортные средства. О... сейчас дневное время. Арченар намного меньше солнца, но светит нестерпимо ярко, даже при самом светлом фильтре.

- Сейчас сяду на флоутер, спущусь туда и попробую ухватить... подождите. - В небе появился круглый флоутер, такой же, с каким встретилась О'Брайен. - Вот и начинается.

Все произошло практически точно так же, как при первом контакте, за исключением того, что все инопланетяне были женщинами. Сразу вслед за флоутером появился длинный черный корабль, стремительно приблизился, сбросил скорость и медленно опустился на траву, отчего земля заходила под ногами у Кэрол. Арченар отразился яркой сверкающей линией на корпусе корабля. Опять раздвинулся борт, соскользнул трап и инопланетяне пригласили ее на корабль. Кэрол, правда, показалось, что кое-какие изменения произошли.

Среди данных ей расплывчатых инструкций, был и совет не включать магнитное поле, пока она не встретится с угрозой прямого нападения. Она последовала за ними по трапу, поворачиваясь направо и налево, чтобы камеры могли зафиксировать все происходящее.

- Пока никаких агрессивных проявлений, - сказала она.

Они не остановились у входа там, где произошла бойня в прошлый раз, а пошли дальше по коридору.

Они прошли метров сто или около того.

- Справа открылось отверстие, они хотят, чтобы я вошла туда первой. Я показываю им, чтобы они шли первыми. Только после Вас, Альфонс.

Инопланетяне отказываются понимать. Они стоят не двигаясь.

- Они, наверное, думают, что я очень глупа. Ну ладно!

Кэрол сделала шаг по направлению к двери, но в последний момент схватила одну из инопланетянок за плечо и втолкнула в дверь первой. Она со стуком треснулась об пол, но не развалилась на куски, не взорвалась и не превратилась в лягушку.

Кэрол вошла в дверь, а женщина отпрянула от нее, глядя перед собой ничего не выражающими глазами. Дверь с грохотом захлопнулась, и комната погрузилась в темноту. Кэрол включила фонари скафандра.

- Стены и потолок в этой комнате сделаны из металла, за исключением маленького окошка. Пол - тоже. Может быть, они думают, что таким образом помешают мне исчезнуть. Или лишат меня связи. Думаю, я смогу сломать дверь.

С ее стороны на двери не было замков и задвижек, но по ее правому краю шла железная полоска, как петли на крышке фортепиано. Она расплавила петли четырьмя вспышками лазера и толкнула дверь.

Когда дверь начала падать, женщина, стоявшая сзади Кэрол, прыгнула ей на спину. Кэрол передернула плечами, и инопланетянка отлетела в дальний конец комнаты.

Дверь упала с громким стуком, окутанная колечками дыма, исходящего от ее раскаленного края, прожегшего бороздку на полу. Трое инопланетян осторожно попятились, когда она входила в дверь.

Затем открылся проем в противоположной стенке, и появилась четвертая инопланетянка с руками, полными микрофонов. Кэрол отлепила от груди гранату и швырнула ее под ноги вошедшей. Сила взрыва опрокинула женщину на спину. Оружие рассыпалось по полу.

Инопланетянка вновь вскочила на ноги. От головы до ног она была покрыта тысячью порезов, ее грудь представляла собой кровавое месиво.

Правая ступня болталась на обрывке кожи. Когда она перенесла вес тела на эту беспомощную ногу, ступня отломилась, и женщина пошла на обломке голени. Она улыбнулась Кэрол, показав острые, красивые зубы, и подняла оружие. Кэрол нажала кнопку, включающую магнитное поле.

Ее резко потянуло назад в металлическую комнату и пришпилило к стене как насекомое в коллекции энтомолога.

- О... металл в этой комнате безусловно магнитный. Тринадцать минут. Они идут.

Она активизировала желтую капсулу и бросила ее инопланетянам. Женщина, шедшая впереди, отшвырнула капсулу в сторону. Кэрол кинула себе под ноги зеленую капсулу.

Три инопланетянки, включая искалеченную особь, отпрянули назад. Предводительница приблизилась и произнесла два слога. Затем ее глаза закрылись, ноги подкосились, и она опустилась на четвереньки.

- Зеленый транквилизатор действует... Нет!

Инопланетянка потрясла головой и опять поднялась на ноги.

- Подожду пару минут, прежде чем бросать красную, - она мило улыбнулась белозубой улыбкой. - Клянусь, они нацелили...

Кэрол инстинктивно пригнулась, когда инопланетянка направила на нее оружие. В стене корабля в метре от нее образовалось отверстие, и через него пробился желтый луч света.

- Работает.

Инопланетянка повела оружием, и отверстие расширилось. Она кивнула головой и отошла к трем остальным. Затем она проверила оружие на окровавленной подруге, разрезав ее пополам.

Кэрол зажмурила глаза и судорожно сглотнула. Они не люди, вновь и вновь повторяла она про себя. Они даже не нормальные животные. Они не чувствуют боли.

Отведя глаза в сторону, Кэрол увидела инопланетянку, которая первой оказалась с ней в комнате. Она лежала на полу лицом вниз, головой к стене.

- Похоже, некоторые из них более уязвимы, чем другие. Та, которую я треснула об стену, без сознания или мертва.

Она заставила себя посмотреть на остальных.

- Теперь они беседуют или рычат. Та... которую они разрезали пополам, тоже разговаривает, лежа на спине.

- Странно, но это совсем не похоже на те кадры, которые мы видели. О несчастном случае с Эффектом рогатки. В разрезе тела не видно внутренних органов. Только много крови и какое-то желтое вещество. Они опять идут.

Три инопланетянки медленно подходили к Кэрол, а четвертая подтягивала себя вслед за ними на локтях, чтобы посмотреть. Кэрол поймала ее в перекрестие прицела и нажала языком кнопку лазера. На голове существа зажглось черное, тлеющее пятно, и оно рухнуло.

- Их можно убивать. Нужно попасть в голову. - Трое остальных даже не обернулись. - Десять минут.

Они одновременно включили свои микрофоны. Кэрол стояла, опустив руки. Лучи, отражаясь от нее, превратили толстую стену корпуса в решетку. Они ухватили ее за руки и плечи и попытались оторвать от стены.

- Может быть, мне удастся захватить этих троих.

Микрофоны болтались у них на поясах. Кэрол ухватила провода одной рукой и дернула. Оружие сверкающими искрами разлетелось по всей комнате.

Она прижала к себе всех троих инопланетянок и сомкнула руки у них за спиной. Они боролись, рычали, кости хрустели, но освободиться они не могли.

- Девять минут. Думаю, смогу их удержать, если не подойдет подкрепление с более совершенным оружием.

39. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Арнольд Бейтс не смотрел на часы.

- Тридцать секунд.

- Лефавр! - сказал Райли. - Уйдите с линии огня снайпера. Приготовьтесь.

Лучше попасть под винтовку с транквилизатором, чем под лазер, подумал Жак. Он отошел в сторону и вместе со всеми остальными сфокусировал свое внимание на кристалле.

- Пятнадцать секунд.

Кэрол и три инопланетянки материализовались менее, чем в метре над кристаллом. Она тяжело упала, но устояла на ногах и не выпустила инопланетянок. Кусок обшивки корабля грохнулся рядом с ней.

- Транквилизаторы, - сказал Райли.

- По два на каждую, - закричала Кэрол.

Одной инопланетянке досталось три капсулы, и она обмякла. Остальные расслабились, и Кэрол немного отпустила их.

- Хорошо, Лефавр, биогруппа...

И тут неожиданно начался настоящий ад. Инопланетянки вывернулись из объятий Кэрол и побежали в разные стороны, по направлению к мешкам с песком.

- Еще транквилизаторы, - заорал Райли, но его приказ и не требовался: воздух наполнился трассирующими снарядами, большинство из которых не попадали в цель, а только без толку барабанили по железным стенам, создавая ужасный грохот.

Инопланетянки на бегу начали менять форму.

Из их торсов стали появляться новые конечности: клешни, щупальца, волосатые паучьи лапы. Прекрасные лица превратились в ужасные морды с огромными светящимися глазами и чудовищными клыками. Соблазнительные формы тел покрылись волосами, чешуей, панцирями и перьями.

Все разные, все отвратительные и все - обуреваемые жаждой убийства.

Одно чудище бросилось прямо к пульту управления, преодолев последние метры огромным прыжком, и ударило плечом в защитное стекло.

- Убейте их, - завопил Райли, схватил в охапку Бейтса и упал вместе с ним на пол.

Инопланетянин врезался в стекло как раз в тот момент, когда заработали лазеры, заполнив все пространство перекрестными лучами энергии. По стеклу побежала паутина трещин, но оно не поддалось. Два луча лазера разрезали инопланетянина на три неравные части и разнесли стекло вдребезги.

Все было кончено в течение нескольких секунд. Инопланетяне убили двух человек и ранили семерых, не считая трех, получивших серьезные ожоги. Жак лежал без сознания с сотрясением мозга. Пахло горелой одеждой, опаленной человеческой плотью, расплавленным металлом и чем-то еще. Камера наполнилась серым дымом от тлеющих мешков с песком.

Райли оторвал себя от пола пульта управления. Стол был усеян окровавленными осколками стекла. Он внимательно осмотрел результаты побоища и поправил микрофон на шее.

- Посмотрите, жив ли Лефавр. Кто-нибудь принесите "мост"...

Может быть, не все существа еще умерли.

- Ищите тех, у кого нет ран на голове, - загремел усиленный голос Кэрол в оцепенелой тишине помещения. - По другому их не убить...

Жак?!

Врач склонилась над Жаком, поднимая ему веки, чтобы проверить зрачки.

- Думаю, с ним будет все в порядке, - сказала она и сделала укол.

Райли начал приходить в себя.

- Вызовите команду вскрытия... Физики, возьмите анализ металла. Посмотрите, жив ли тот, в углу?

- Черт подери, он жив, - сказал кто-то. - Хотел меня укусить.

Инопланетянина разрезало у самых плеч. У него остался один целый щупалец и обрубки еще двух конечностей. Когда Кэрол закричала, чтобы целились в голову, ему снесло лазером часть черепа, отрубив ухо и обнажив розовую мозговую массу. Он лежал на спине, в луже крови, подергивая щупальцем и гортанно рыча.

- Кто-нибудь из Укротителей в ИМОНе возьмите существо и успокойте его. У кого "мост"?

- Лефавр приходит в себя, - сказала врач.

- Давайте его сюда. Сколько у нас времени?

Бейтс вернулся в свое кресло.

- Семнадцать минут, пятьдесят секунд. Потом у вас останется пять минут, чтобы очистить помещение. Мне придется дать обжиг и пар и выключить воздух. И держитесь подальше от моего кристалла. Вы и так его весь загадили.

Команда грузчиков появилась в дверях, неся новое стекло и толкая перед собой две лестницы на колесиках. Они двигались быстро и немедленно принялись за работу.

Кэрол подошла к существу, схватила его щупалец и сунула под мышку. Инопланетянин попытался укусить ее за запястье, она взяла его за волосы и оттянула голову назад.

Один из сотрудников психологической группы принес "мост". Он неуверенно приблизился и прикоснулся "мостом" к груди инопланетянина.

- Немного, - сказал он. - Какой-то звук, слово, которое оно постоянно повторяет. Лу... Лувр.

Спотыкаясь и держась за голову, подошел Жак.

- Дай, я попробую.

Существо треснуло его между глазом и виском, туда, где уже была опухоль.

Он вошел в контакт и тут же отпрянул.

- Боже!

Его лицо стало еще более бледным. Он поколебался и снова вошел в контакт.

- Оно... оно умирает, это точно. Я никогда не чувствовал... никогда не чувствовал... такой ненависти. Презрения. Отвращения... Меня оно воспринимает, как что-то мягкое... желеобразное, отвратительное. Я думаю, оно было готово отдать жизнь, чтобы меня убить.

- Повторяет одно слово "Л'врай". Может быть, его так зовут. Или это название всей его расы.

На минуту Жак замолчал. Потом он положил "мост" на пол и опустился на корточки.

- Оно умерло.

Глаза существа были по-прежнему открыты, но оно перестало рычать.

- Перед самой смертью у меня был с ним контакт. Невербальный. - Он закрыл глаза. - Попробую передать.

- Если Л'врай его имя, то это и имя двух остальных. Он проверял живы ли они. У них телепатическая связь, во всяком случае, в определенных пределах.

- В самый близкий контакт я вошел с ним, когда позволил себе... ненавидеть в ответ. Когда я не смог совладать с отвращением. Это он понял.

- Есть кое-что еще. Но это трудно передать словами.

- Хорошо, - сказал Райли. - Посмотрим, что мы получим под гипнозом. Из тех двух кто-нибудь жив?

К радости Жака, они не были живы.

40. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2053 (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

24 января 2053 года.

Сегодня провел большую часть дня под гипнозом. Психологи копались в моем мозгу, пытаясь узнать, что же сказал мне Л'врай. Вид у них был не очень довольный, когда они меня отпустили.

Теперь они взялись за Кэрол. Через час-два она будет дома. Мы сможем посидеть и постонать друг другу. Одному это делать не интересно. Они отказались дать мне что-нибудь более сильное, чем общеуспокаивающее средство, и ограничились увещеванием, чтобы я воздержался от спиртного в течение восьми часов, если не хочу, чтобы мне желудок вывернуло наизнанку. Думаю, хуже того, когда тебе мозги выворачивают наизнанку, быть уже ничего не может.

Я не помню почти ничего из того, что сказал им. Я был в сознании и слышал свой голос, но слова не запечатлелись. Наверное, придется прочитать в отчете.

Кстати, об отчетах. Кто-то прилепил вырезку из "Полночных новостей ТФИ" на доску объявлений перед камерой готовности - публичное разоблачение АВР. Там говорится, что никакого перемещения по Леванту-Мейеру не существует, что люди никогда не были на других планетах, что пленки и голограммы все поддельные (у Голливуда получается лучше), что кипы официальных отчетов чистый вымысел. АВР, по их мнению, - это фиктивная организация, преступно используемая членами Мирового Порядка для своей экономической экспансии с тем, чтобы лишить производителей, не членов Мирового Порядка, справедливой доли отчислений от совокупного продукта. Наверное, "Полночные новости" принадлежат какому-нибудь Независимому.

В заметке объясняется все, кроме этой проклятой шишки у меня на лбу. Если эти Л'врайи были просто актерами, надеюсь, им хорошо заплатили.

Мне еще повезло. Тот, который огрел меня по башке, убил двух ученых, стукнув их головами.

Может быть, мне также повезло, что до меня "мост" первым подсоединил к Л'врайю психолог. Таким образом, инопланетянин стал четвертым по чувствительности, а не третьим. А оно и так было достаточно погано.

Все еще не могу объяснить, что я чувствовал. Все равно, что увидеть цвет, которого раньше никогда не видел. Первозданный цвет. Единственное, что было знакомо в чувствах инопланетянина, так это ненависть. Никогда до этого не получал через "мост" таких сильных эмоций. Даже с людьми из проекта Танос.

Интересно, что они намерены делать теперь? Они провели вскрытие и получили кое-какую информацию о поведенческих реакциях существ. Думаю, некоторую информацию они сообщили Л'врайям и о нас.

Может быть, будут посылать по одному Укротителю на минимальное время, пока не соберут достаточно данных.

Или предпримут решительные действия. Гас говорил, что поговаривают о нападении инопланетян через ПЛМ. Запустить им туда ядерные бомбы грязного типа - такие, которые заполняют всю атмосферу смертельными изотопами.

Мне это кажется идиотской идеей. Чтобы стали делать мы, если бы кто-то из инопланетян уничтожил 61 Сигни А? Нам бы пришлось охотиться за ними и сражаться с ними из чувства самосохранения.

А этих Л'врайев нам, конечно, не одолеть. Они далеко впереди нас в технологическом отношении по большинству показателей, не говоря уже о том, что они способны менять форму и являются телепатами. Кроме того, они кровожадны от природы. И если уж они задумали овладеть планетой, то добьются этого, сколько бы времени это не заняло.

Всего этого вполне достаточно, чтобы испортить сон. Как говорится в отчете Свини, они могут быть уже на пороге нашего дома.

Кэрол пришла.

(Из книги "Миротворец: дневники Жака Лефавра", издания Сан Мартин ТФИ, 2051 г.)

41. ВСЕ, ЧТО Я ЗНАЮ, Я ВЫЧИТАЛ В ГАЗЕТАХ

ВОЛНЫ С СИРИУСА - УГРОЗА ИНОПЛАНЕТЯН?

Париж, 13 июля (ВПИ.) Сегодня здесь ученые подтвердили, что гравитационные волны, недавно зафиксированные в районе Сириуса, имеют ту же форму и силу, что и волны, позволившие в октябре прошлого года обнаружить присутствие корабля Л'врайев в районе Арченара.

Сириус, расположенный в девяти световых годах, является одной из самых близких звезд. В его системе имеется белый карлик и, насколько известно, нет никаких планет. Сириус находится слишком близко, чтобы АВР могла заняться его изучением при помощи ПЛМ.

Гравитационные волны были зафиксированы в понедельник спутниками Легранж, принадлежащими институту Ферми, в штаб-квартире которого сегодня утром состоялось экстренное совещание.

Пресс-секретарь АВР отказался прокомментировать это событие, заявив, что в настоящее время готовится официальное заявление...

ВРАГИ АВР УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ИСТОРИЯ С СИРИУСОМ - УТКА

Лос-Анджелес, 14 июля (АЙ-ПИ). Сегодня здесь состоялась пресс-конференция Союза Независимых Ученых, которые обвинили институт Ферми в заговоре с Агентством Внеземного Развития.

Они утверждают, что АВР стремится использовать историю по поводу угрозы вторжения Л'врайев для того, чтобы добиться от Совета Мирового Порядка значительного увеличения ежегодных ассигнований. Они отмечают, что голосование по этим ассигнованиям состоится в следующую среду подозрительное совпадение.

Признавая наличие волн с Сириуса, СНУ утверждает, что институт Ферми значительно преувеличил их сходство с прошлогодними волнами с Арченара, которые привели к открытию Л'врайев.

По словам представителей СНУ, рядом с Сириусом находится исключительно плотная звезда - белый карлик. Малейшее изменение в угловой инерции системы могло генерировать волны, подобные тем, которые зафиксировал институт Ферми...

АВР ОБ УТВЕРЖДЕНИИ, ЧТО ИСТОРИЯ С СИРИУСОМ - УТКА: НЕТ КОММЕНТАРИЕВ?

КОЛОРАДО СПРИНГС, 14 июля (ВПИ). Разгневанный представитель АВР отказался сначала комментировать обвинения СНУ в том, что Агентство намеренно исказило данные, чтобы добиться увеличения ассигнований.

Сегодня, во второй половине дня, наш корреспондент связался с директором АВР Джоном Т.Райли у него дома. На вопрос об обвинениях СНУ он ответил, что "они не заслуживают внимания интеллигентного человека".

Сначала Райли отказался от комментариев, но затем высказал свою личную точку зрения (заметив, что она не обязательно совпадает с официальной позицией АВР). Он обвинил СНУ в "преступном цинизме", заявив, что Союз, существующий двадцать лет, "играет в политику, угрожая тем самым самому существованию человеческой расы".

Далее Райли сказал, что объяснение гравитационных волн Сириуса, предлагаемое СНУ, "может быть опровергнуто даже умственно отсталым студентом с тупым карандашом в руке". Он предложил СНУ придумать какой-нибудь вариант, пусть даже самый абсурдный, при котором можно было бы изменить угловую инерцию звездной системы, не повлияв на вращение и частоту оборотов одной из звезд...

БЮДЖЕТ АВР В ТРИЛЛИОН ДОЛЛАРОВ УТВЕРЖДЕН

СТОКГОЛЬМ, 23 июля (АЙ-ПИ). Сегодня Совет Мирового Порядка утвердил ассигнования в 877.000.000.000 долларов на деятельность Агентства Внеземного Развития на 2053/2054 финансовый год.

Противников решения, принятого 563 голосами против 489, возглавил Лидер меньшинства Джекоб Тшомбе (Л., Ксерокс), который пригрозил подать в отставку в знак протеста против утверждения рекордного бюджета.

Большая часть ассигнований, почти втрое превышающих прошлогодний бюджет, отводится на экстренную программу АВР "Сириус". Самое дорогостоящее в этой программе - сооружение кристалла ПЛМ на планете, вращающейся вокруг Тау Кита.

Критики проекта отмечают, что система Сириуса почти наверняка не имеет планет, а для использования ПЛМ необходима конкретная материальная цель. АВР, со своей стороны, считает, что расстояние, на котором Сириус находится от Тау Кита (менее тридцати световых лет), позволяет в качестве цели взять любое тело, по размеру не крупнее небольшого астероида.

42. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ЗАДАНИЕ ТАУ КИТА 14 ФЕВРАЛЯ 2054 ГОДА.

СОСТАВ КОМАНДЫ:

1. УКРОТИТЕЛЬ 7-ГО КЛАССА ТАНЯ ДЖИВС, ЖЕНЩИНА, 33 ГОДА, 11-ОЕ ЗАДАНИЕ, РУКОВОДИТЕЛЬ.

2. УКРОТИТЕЛЬ 5-ГО КЛАССА ГУСТАВ ХАЗЕНФЕЛЬ. МУЖЧИНА, 28 ЛЕТ, 8-ОЕ ЗАДАНИЕ.

3. УКРОТИТЕЛЬ 4-ГО КЛАССА (ИСП) ЖАК ЛЕФАВР, МУЖЧИНА, 28 ЛЕТ, 4-ОЕ ЗАДАНИЕ.

4. УКРОТИТЕЛЬ 3-ГО КЛАССА КЭРОЛ УЭЙЧЕЛ, ЖЕНЩИНА, 26 ЛЕТ, 4-ОЕ ЗАДАНИЕ.

5. УКРОТИТЕЛЬ 2-ГО КЛАССА ВИВЬЕН ХЕРРИК, ЖЕНЩИНА, 26 ЛЕТ, 3-Е ЗАДАНИЕ.

СНАРЯЖЕНИЕ:

5 МОДУЛЕЙ ИМОН.

1 РЕКОДЕР ЛИЧНОГО СОСТАВА.

1 САМОНАВОДЯЩИЙСЯ ФЛОУТЕР (2-ОЙ ЗАПУСК).

ВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ СНАРЯЖЕНИЕ ДЛЯ ПЕРЕМЕЩЕНИЯ НА СИРИУС БУДЕТ ДОСТАВЛЕНО НА ТАУ КИТА ДОПОЛНИТЕЛЬНО (СМ. ПРИЛОЖЕНИЕ)

ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ: 2 ЗАПУСКА 9.84699368131 СУ, НАСТРОЙКА

МЕСТНОЕ ВРЕМЯ

07:45:28.28867 БДК 200561

07:48:11 38557 БДК 200560

СТЕПЕНЬ ВАЖНОСТИ ЗАДАНИЯ - 1.

ФИНАНСИРОВАНИЕ: N999999 "СИРИУС" 90%

N000105 ГЕОФ. 10%

Жак и Кэрол попали на Ад в ту неделю, когда там впервые пошел дождь.

Ад - это очень подходящее название для единственной планеты в биосфере Тау Кита. Полное отсутствие естественных водоемов, постоянные пыльные бури, температура, как в Сахаре, даже в полярных областях.

Они приземлились около экватора, откуда Тау выглядело лишь аморфным белым сиянием над головой, где бесформенные облака мчались над землей, гонимые ураганными ветрами, настолько горячими, что можно было кипятить воду. Дюны вокруг них таяли и вновь вырастали с сюрреалистической быстротой. Горизонта не было - только белый песок под ногами, белое небо над головой, и белый шторм вокруг.

Ветер любит ровные пространства: давным-давно он сравнял с землей все горы и холмы, чтобы они не мешали ему наполнять долины пылью. Теперь он истошно визжал, выражая неудовольствие их ростом и пытаясь свалить их с ног.

Жак мог отключить звук этих воплей снаружи, но стабилизатор ИМОНа истошно стонал, стараясь удержать его в вертикальном положении.

Вой его оглушал настолько, что стучали зубы.

Животный инстинкт подсказывал Жаку, что ему было бы лучше держаться подальше от этого места. Он подавил в себе желание бежать куда глаза глядят и продолжал нервно ходить кругами в ожидании флоутера. Его товарищи делали то же самое.

Через несколько минут флоутер появился, болтаясь на ветру. Он скакал, как необъезженная лошадь, но им все же удалось вскарабкаться на борт, и сломя голову рвануться через шторм вверх.

На высоте около двух тысяч метров они поймали ровный кормовой ветер и направились на север, в сторону полярных поселений. Под ними бушевал шторм, верхняя грань которого напоминала скорее монолитную белую поверхность, заснеженный ландшафт, а не воздушные водовороты.

По мере того, как они продвигались к северу, в сплошной пелене шторма начали появляться разрывы. Среди мечущихся в завихрениях циклона облаков замелькали пятна земли. Постепенно ландшафт превратился в горный. Ближе к полюсу им пришлось набирать высоту, чтобы преодолеть замерзшие черные массивы размером с Гималаи, но благодаря ветрам, более пологие.

В глубокой впадине, защищенной со всех сторон горами, неожиданно сверкнуло пятно зелени. "Оазис". Они спикировали к нему, но садиться не стали. Флоутер был наведен на площадку в соседней долине, где сооружали кристалл ПЛМ.

Потребовалось шесть месяцев, чтобы построить кристалл достаточно большого размера и соответствующего качества. Малейший пузырек в структуре кристалла при подаче энергии может привести к взрыву неуправляемой силы.

Кристалл был уже установлен и проходил калибровку, но операционное пространство мало походило на отработанную инфраструктуру Колорадо Спрингс. Первое, что бросилось в глаза команде Тани, была блестящая, металлическая паутина, покрывавшая сотни метров горного склона - антенна, принимающая энергию с вращающегося на орбите микроволнового лазера. В нескольких километрах располагалась сама станция: алюминиевый купол, опоясанный четырьмя концентрическими кольцами огромных, толстых металлических цилиндров - аккумуляторов, питающихся от антенны. Все агрегаты связывались между собой перепутанным, но живописным клубком кабелей.

Они приземлились на маленькую цементную площадку у входа в купол между двумя летательными аппаратами большого размера и явно местного производства.

Зелени здесь не было никакой, только красная пыль, хрустевшая под ногами.

Мужчина, в одних шортах, встретил их у дверей. Он проводил их на другую сторону купола, где была смонтирована примитивная лебедка, с помощью которой они сняли ИМОНы.

Когда они вошли внутрь, он предложил им переодеться в домотканые шорты и повел к кристаллу.

- Девяносто сантиметров, - сказал он. - Боюсь, на нем можно перемещать не более двух человек за раз. Или одного с оборудованием.

- Стерилизационной камеры нет? - спросила Таня.

- Как таковой нет. Мы можем загерметизировать весь купол и нагреть все внутри, включая, боюсь, и образцы.

- Но он работает? - спросил Жак. - Кристалл?

- Конечно. Мы уже отправляли людей на Лебедь 61 и Вегу.

- А на Сириус?

- Пока нет. Нам не хочется никого перемещать туда вслепую.

- Значит, вы все еще занимаетесь калибровкой? - спросил Гас.

- В отношении Сириуса, да. Мы потеряли четыре зонда, расширяя диапазон прыжков. - Чем короче прыжок, тем крупнее требуется цель.

- Звучит не слишком воодушевляюще, - сказала Таня.

- Ну, это значит, что в системе нет планет размером с Землю или больше... а может быть, есть. Может быть, Л'врайи разрушают наши зонды до того, как они переносятся по Эффекту рогатки. Завтра должен вернуться очередной зонд после десятидневного прыжка. Вы можете переночевать в городе и вернуться ко мне сюда завтра утром.

- Отлично, - сказала Таня. - Это был длинный день.

Он засмеялся.

- На этой планете все дни длинные.

Ось Ада была почти перпендикулярна эклиптике. Тау скользила по краю южного горизонта, и поэтому день здесь состоял из десяти часов восхода, а ночь - из десяти часов заката солнца.

Назад в "Оазис" они поехали с контролером, которого звали Элиот Сэмпсон. Электрический грузовичок был медленным и тряским средством передвижения.

Они вскарабкались по длинному подъему, за которым, по словам Сэмпсона, дорога до самого города шла под гору. Когда они добрались до верхней точки, он резко нажал на тормоза.

- Черт меня побери. Взгляните на это. - Над "Оазисом" висело большое бело-серое облако. Оно плыло по направлению к ним.

- Это что, - сказал Жак, - облако?

- Да, облако. ОБЛАКО. - Он включил скорость, и бросил грузовик вниз по склону. - Я совсем забыл, - заорал он, стараясь перекричать гул мотора, сегодня день крупного эксперимента по "насаждению" облаков. Хотят посмотреть насколько рентабелен местный дождь... по сравнению с ирригацией.

Несколько крупных капель скатились по пыльному ветровому стеклу, оставляя грязные коричневые следы.

- На планете есть только ископаемая вода, - сказал Сэмпсон, - но зато в изобилии. Подземные озера, реки. Мы можем выкачать ее на поверхность и окружить "Оазис" водоемами. А вода будет испаряться в атмосферу. - Он дико захохотал.

Жак уперся спиной в железное перекрытие и впился руками в торпеду так, что побелели костяшки пальцев.

- Послушайте, мы не слишком быстро едем?

- Нет, черт возьми. Все, чем я тут занимаюсь, так это гоняю по этой дороге. Вы ведь хотите добраться до места прежде, чем...

Неожиданно их ослепила обрушившаяся на них сплошная стена воды. Задние колеса грузовика решили, что пришла пора им поруководить машиной.

Грузовик потерял сцепление с землей, неожиданно покрывшейся тонкой пленкой скользкой грязи, его завертело, понесло юзом, и он с грохотом слетел в канаву. Первый за миллион лет дождь стал причиной первого на планете дорожно-транспортного происшествия.

Водитель разбил нос, Жак вывихнул плечо, остальные не пострадали.

Дождь прекратился, когда они еще пытались вытолкнуть грузовик, выслушивая извинения.

- Осталось шестьдесят секунд. - Элиот Сэмпсон поднял глаза от пульта управления и вместе с немногими присутствующими в ожидании уставился на кристалл.

- Я кое о чем подумала, - шепнула Кэрол.

- О чем? - спросил Жак.

Она взяла его за руку. Ее ладонь была влажной и прохладной.

- А что, если... что, если зонд вернется не один? Что, если в радиусе Эффекта рогатки окажется Л'врай?

- Сорок пять, - сказал Сэмпсон.

- Маловероятно, - сказал Жак. - Кристалл не такой большой.

- И все же. Здесь нет никакого оружия.

Жак покачал головой.

- Зонд, возможно, вообще не вернется. - Он подошел к стене и снял висящие на ней тяжелые кусачки. Он взял инструмент в руку, как дубину.

- Лучше, чем ничего.

Сэмпсон вопросительно посмотрел на него.

- Тридцать секунд. Вы что делаете, Лефавр?

Остальные тоже посмотрели на него.

- Жак, двигайся сюда, - сказала Таня. Она была среди тех, кто сидел ближе всех к кристаллу. - На всякий случай.

- А-а, понятно, - сказал Сэмпсон. Он начал отсчет от двадцати. Жак подошел вплотную к кристаллу и встал, широко расставив ноги. Он никогда не играл в бейсбол или крикет, но вид у него был как у бэтмана, готовящегося к удару.

- Ноль... БОЖЕ!

Зонд представлял собой приземистую, черную машину на четырех ногах, напичканную инструментами. Три отрезанных щупальца вцепились в один бок зонда. Бледные, корчащиеся, разбрызгивающие капли переливающейся зеленой жидкости. Жак замахнулся, но затем отступил назад.

Щупальца перестали извиваться, расслабились и упали на пол.

Таня нарушила тишину:

- Похоже, у нас есть задание.

Позже в тот же день они просмотрели видеозаписи. Зонд не нашел планету. Из ПЛМ он вышел прямо на борт космического корабля Л'врайев.

Несколько дней он спокойно просидел на корпусе корабля. Его голокамеры зафиксировали восемь других кораблей Л'врайев, медленно вращавшихся вокруг Сириуса. Вне поля видимости камер, наверное, летали тысячи других.

Потом крупное, паукообразное существо, которое могло быть роботом, или инопланетянином в скафандре, или очередной трансмутацией Л'врайев, проползло по корпусу, захватило зонд и затащило его внутрь корабля через диафрагму в борту.

Зонд оставили в покое на несколько часов в пустой комнате. Затем появился Л'врай, прошаркал на четырех негнущихся ногах и принял форму зонда - может быть, для того, чтобы усыпить бдительность машины, а может быть, по каким-то другим причинам.

Некоторое время две машины молча смотрели друг на друга. Аппаратура зонда не зафиксировала ни одного звука, ни одного электромагнитного колебания, которое можно было принять за попытку установления контакта. Они просто смотрели друг на друга в течение девяноста трех минут, затем мнимый зонд неуклюже удалился.

Вместо него немедленно появилось несколько Л'врайев, видимо, в своем естественном виде (если у них вообще был естественный вид).

Они имели изменчивую форму, как осьминог с гибким скелетом. У них было по шесть или восемь, в зависимости от особи, больших щупальцев, которыми они пользовались, как ногами или руками с двумя пальцами. Цилиндрическая грудная клетка, расширяясь, переходила в зубчатый гребешок, на котором красовались три глаза: один большой, неподвижный глаз и два, укрепленные на членистых стебельках, качающихся по краям гребешка. Под неподвижным глазом время от времени открывалась прорезь, в которой виднелись параллельные ряды черных, акульих зубов, покрытых пенистой слизью.

Несколько меньших щупальцев тянулись из-под гребешка, оканчиваясь различными комбинациями пальцев, крючков и присосок. Некоторые из них за время наблюдения поменяли форму.

Большая часть тела была белесого, воскового оттенка (глаза янтарно-желтые). Под прозрачным торсом виднелись темные тени пульсирующих внутренних органов. На спине имелись две прорези, которые могли быть чем угодно: отверстием для вывода экскрементов, гениталиями или кармашками для часов.

Эти существа выглядели слишком необычно, чтобы вызывать чувство отвращения или ужаса.

Один из Л'врайев втолкнул в комнату тачку без колес, которая зависла над полом. На ней в два ряда были расположены блестящие металлические инструменты. Он склонился над зондом и начал возиться с машиной, а остальные наблюдали за ним.

Почти все, что он делал, находилось за кадром камеры. Но через несколько минут манипуляций, напоминавших пародию на "скальпель... тампон... зажим", ему удалось отсоединить или закоротить систему питания, и картинка исчезла.

Сэмпсон перекрутил пленку до конца. Больше на ней ничего не было.

- Все, - сказал он. - Какую часть вам прокрутить снова?

- Промотайте до того места, где они сняли зонд с корпуса корабля, сказала Таня. - Мы это еще раз внимательно посмотрим. А потом еще раз. И проследите, чтобы все, у кого нет каких-нибудь сверхважных дел, изучили эту пленку. Жак, Кэрол, а вам лучше пойти отоспаться. Примите таблетки. Если сможете, проспите пару дней.

Кэрол кивнула.

- Десятидневный прыжок?

- Мы не можем рисковать с более коротким прыжком. Цель слишком мала. Так что, возможно, это будут десять бессонных дней.

- А ты как же?

- Я скоро приду. Я хочу еще раз просмотреть эти пленки и пройтись по параметрам прыжка с Элиотом. - Она похлопала Кэрол по плечу. - Мне требуется меньше сна, чем вам, молодежи.

- Да уж, молодежь, - сказал Жак. - Ну, пока, мамаша. Ложись пораньше.

Они зашли в медпункт за таблетками и заодно рассказали заведующей, как они хотели бы модифицировать фармацевтическую систему своих ИМОНов.

Она обещала запрограммировать рекодер таким образом, чтобы он фиксировал уровень ядов усталости в крови и компенсировал их бодрящим соком. Она, правда, предупредила, что это будет для них большой нагрузкой. Когда они вернутся на Землю, то поплатятся за это.

Нарколепсия, чередующаяся с параноической бессонницей. (Старая песня).

Раздевшись, Жак вытянулся на кровати и уставился в потолок. Кэрол примостилась около него. Он вяло погладил ее по спине.

- Дней десять, - сказал Жак. - Мы не выдержим.

- Не говори так.

- Одному богу известно, что эти чудовища придумают за десять дней.

- Нет смысла беспокоиться об этом сейчас.

- Райли ничего не говорил о десяти днях.

- Он не мог этого знать. У нас было право отказаться.

- Конечно. Но они меня уже достали. Мне не хочется умирать в этом конкретном...

- Перестань!

- Извини. Просто мысли вслух. У нас магнитная защита, может быть все будет хорошо.

- Будет, - прошептала она.

Она повернулась на бок, притянула его к себе и крепко прижалась к нему всем телом.

- Будет.

43. ОПИСАНИЕ РАБОТЫ

22 января 2054 года Джон Райли входит в зал заседаний и приветствует пятерых человек, собравшихся за столом. Он раздает им по листку бумаги.

Хронология задания:

Фаза 1. 24 января. Пассивный курьер на Грумбридж 1618. Пробудет на Грумбридже 21 день, добудет двух "мостов", обезвреженных добровольцем из проекта Танос. Не прикасаясь к "мостам", доставит их Укротителям Лефавру и Херрик.

Фаза 2. 14 февраля. Команда Укротителя Дживс на Тау Кита. 21 день.

Фаза 3-А. Дата и продолжительность будут установлены Дживс и контролером с Тау Кита. ПЛМ с Тау Кита на Сириус: Дживс, Лефавр (с "мостом") и Уэйчел. Главные цели: собрать информацию, выжить, попытаться войти в контакт, втянуть Л'врайев в бой. Возвратиться с представляющими интерес предметами или пленником.

Фаза 3-Б. Дата и продолжительность будут установлены Хазенфелем и контролером с Тау Кита. Если Дживс, Лефавр или Уэйчел не вернутся, Хазенфель и Херрик попытаются выполнить то же задание. (С "мостом" Херрик.)

Фаза 4. 17 февраля. Исследовательская команда на Тау Кита. 12 дней.

Фаза 5. Повторение Фазы 3 столько раз, сколько понадобиться.

Фаза 6. 7 марта. Перемещение на Землю по Эффекту рогатки.

Таня почесывает затылок:

- Не слишком много это нам говорит.

- Я знаю, - отвечает Райли. - Все, что мы пока можем сказать точно, так это то, что кристалл на Тау Кита работает. Вчера по Эффекту рогатки мы получили сообщение с 61 Сигни, где сообщается, что вернулся зонд с Тау Кита. Мы хотим, чтобы вы были там как можно скорее.

- Можно спросить... почему мы?

- Ну, логика здесь проста. Я знаю, что вы не самая опытная команда, но у вас есть Уэйчел, - он кивает головой в ее сторону, - которая уже сталкивалась с Л'врайями на их собственной территории и Лефавр, - он кивает опять, - наиболее чувствительный к Грумбриджскому "мосту" среди всех Укротителей. Кроме того, он уже входил в телепатическую связь с Л'врайем.

- Это верно, - говорит Жак, - но мой опыт показывает, что вам нужен как раз человек НЕ чувствительный к эффекту, а не наоборот. Они чудовищно сильны.

- Мы это учли, - говорит Райли. - Именно поэтому Укротитель Херрик получит второго "моста". Она относительно нечувствительна к эффекту, а Укротитель Хазенфель еще менее чувствителен. Если потребуется, "мост" дадут потрогать персоналу Тау Кита прежде, чем к нему прикоснется Хазенфель. Таким образом, у нас будет большое поле для маневра с чувствительностью.

- А если после первой попытки мои мозги спекутся? - без обиняков спрашивает Жак.

- Не думаю, что это будет так страшно. Мы признаем, что имеется возможность, и даже весьма реальная возможность, психологической травмы. Но психогруппа заверяет меня, что это обратимая травма. Терапия будет начата немедленно, сам доктор Свини возглавит исследовательскую команду Фаза 4.

- Терапия или опрос после задания, - бормочет Жак.

Райли делает два глубоких выдоха через нос и говорит.

- Я понимаю ваши сомнения Лефавр. Но либо вы Укротители, либо нет. У вас есть право отказаться от любого задания.

- В некотором смысле.

- В прямом смысле. Вам нужно только сказать "нет".

Жак издает тихий смешок.

- И не увидеть Сириус? Ну ух нет, мистер Райли. Ни за что в жизни.

- Вот это дух, Лефавр! - Райли оглядывает присутствующих. - Это касается всех. Я не отрицаю, что задание смертельно опасно. Если кто-то не хочет в нем участвовать, говорите сейчас. У нас еще есть время подыскать замену.

Все молчат, Райли встает.

- Мне нужно идти. Завтра вы отправитесь на фабрику Крупна и подберете модифицированные ИМОНы - такие, как был у Укротителя Уэйчел на Арченаре... Благодарю вас. Вы отличная команда.

Дверь со вздохом закрывается за ним. Некоторое время все молчат, затем Укротитель Жак Лефавр высказывает свою точку зрения:

- Дерьмо. Ну и дерьмо!

44. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Первой пошла Таня. Десятидневный прыжок на Сириус практически полностью опустошил накопители энергии кристалла. Жаку и Кэрол пришлось ждать сорок пять минут, пока они перезарядятся.

- Не знаю, сможем ли мы найти там друг друга, - сказал Жак, стоявший около кристалла и наблюдавший, как Сэмпсон следит за пультом.

- Это зависит от Тани.

Флоутер был у нее.

- Можете занять свои места, - сказал Сэмпсон. - Около двух минут. Вивьен и Гас жестами пожелали им счастливого пути. Они были единственными провожающими, стоявшими на всякий случай в ИМОНах.

Две минуты спустя пусковая камера неожиданно исчезла и Жак оказался в полной темноте.

- Кэрол!

Она стояла у него на плечах.

- Я здесь, Жак... куда-то плыву.

Глаза Жака начали привыкать к темноте. Теперь можно было различит несколько звезд. Он смущенно вспомнил, что настроил визуальные приборы на яркий свет пусковой камеры. Он повернул ручку, регулирующую чувствительность светового восприятия, до упора влево: вокруг него зажглись яркие звезды, а под ногами заблестел черный корпус корабля Л'врайев.

Над его головой появился шлем Кэрол, потом ее плечи. Она выплывала из тени космического корабля в свет Сириуса.

- Теперь я тебя вижу. Ботинки на тебе? - На них были ботинки с магнитными подошвами.

- Да, но боюсь я слишком далеко. Включи прожектор, дай мне какой-нибудь ориентир.

Жак включил свет. Кэрол медленно развернулась, затем бросила ему канат, и он подтянул ее к себе.

- Пойдем посмотрим, как выглядит другая сторона? - сказал Жак.

- Подожди секунду, - она свернула тонкий трос в тугой клубок и положила в боковой карман. - От Тани ничего не слышно?

- Нет. Пока нет.

- Это плохо. - Таня могла оказаться в миллионе километров от них, на расстоянии слишком большом, чтобы преодолеть его на флоутере за десять дней. Могла она, правда, оказаться и на обратной стороне корабля.

Они перешли на другую сторону. Сириус был яркой точкой, размером с иголочную головку. Белый карлик еле виднелся в отсвете своего спутника.

- Жак? - тихий голос Тани заглушали статические помехи. - Кэрол? Вы меня слышите?

Они ответили одновременно.

- Подождите, - сказала Таня. - Дайте ваши временные координаты, посмотрим, далеко ли до вас.

Жак взглянул на цифры, светившиеся у него перед глазами.

- Сейчас будет 11:14... Время!

- Черт, - сказала она. - Полторы секунды. Это около полумиллиона километров. Похоже, придется работать порознь.

- Видимо, так, - сказал Жак.

- Где ты? - спросила Кэрол. - На корабле?

Задержка по времени в три секунды.

- Нет. А вы на корабле?

- Да, на корпусе с внешней стороны, - сказал Жак. - А ты нашла планету? Или астероид?

- Какой-то обломок. Думаю, километра два длиной.

- Останешься там? - спросила Кэрол. - Или отправишься искать приключений?

- Я ищу корабли. Не хочется двигаться с места, пока... постой... кажется, я вижу один. Похоже на туманную звездочку, но продолговатой формы. Короткая полоска света.

- Это может быть свет звезды, отраженный от...

- Раньше ее тут не было. Я в этом уверена. Они летят за мной... Да, да... они уже ближе.

Жак почувствовал, как корпус корабля завибрировал у него под ногами и Кэрол сказала.

- У тебя за спиной!

Черная, паукообразная машина в рост человека, такая же, с какой встретился зонд, позвякивая, двигалась по корпусу корабля по направлению к нему.

- Перейди на другую сторону, - сказал Жак, - потом включи магнит. Я сделаю то же самое здесь.

Танин голос прошептал:

- Проблемы?

- Посмотрим.

Оружия на машине видно не было. Аппарат приблизился к Жаку и протянул к нему руку с клещами на конце. Жак сделал шаг вперед, включил магнит...

И со всего размаха грохнулся грудью на корпус корабля, подмяв под себя робота. Он заверещал как живое существо и рассыпался гроздью искр. Короткие волосы Жака зашевелились от статического электричества.

Робот замер.

- Это машина, - сказал Жак. - Я раздавил ее. Ты стоишь на ногах?

Ответа не последовало.

- Кэрол! Ты стоишь на ногах?

- Жак, - сказала Таня, - если она на противоположной стороне корабля, то не может слышать тебя. Для связи нужна прямая видимость.

Жак почувствовал, как у него начинает гореть лицо.

- Это верно. Ты как там? Они подходят ближе?

- Да. Не очень быстро. Думаю, поиграю с ними немного. Посмотрим, насколько они маневренны.

Жак включил магнит.

- Пойду, поищу Кэрол. Счастливо.

- Тебе тоже.

Он поднялся в облаке плавающих обломков металла. Большая часть раздавленной машины удерживалась на поверхности корабля остаточным магнетизмом.

Из груды обломков медленно сочилась и испарялась в вакууме голубоватая масса - остатки мозга Л'врайя.

Он подошел к тому месту, где стояла Кэрол. Треск статистического электричества в ушах показал ему, что магнитное поле скафандра Кэрол было включено.

- Что случилось? - закричала она.

- Я упал и раздавил его. Эта машина с мозгом Л'врайя.

- Надо быть осторожнее.

- Я забыл. Включил поле, когда одна нога была в воздухе.

- В вакууме, - поправила она. - Нам лучше встать спиной к спине. Могут появиться новые.

- О'кей.

Он прислонился к ней спиной и нажал кнопку, включающую магнитное поле. Их со стуком склеило: скафандры имели противоположную полярность, чтобы можно было работать таким образом.

Ничего не случилось. Прошло полчаса.

- Кэрол, они не придут, пока мы намагничены. После того, что случилось с первым роботом.

- Думаю, да.

- Может быть отключим поле и пойдем посмотрим?

- Нет, подожди. Они, наверное знают, где мы. Может быть, они ждут прямо у нас под ногами, и как только мы отключим поле, тут же прихватят нас.

- Что же, так и будем сидеть десять дней? - Честно говоря, такая перспектива была не слишком неприятной для Жака. По крайней мере, в этой ситуации они были относительно неуязвимы.

- Нет, у меня есть идея... Стой там, где стоишь.

Кэрол отключила поле и опустилась на колени, очевидно, рассматривая корпус корабля под ногами.

- Что ты... о-о-о...

Сверкнул лазер Кэрол. В том месте, где луч лазера коснулся корпуса, длинная струя воздуха вырвалась наружу. Она продолжала вырезать арку вокруг ног Жака. Выход воздуха прекратился прежде, чем она прошла половину.

- Готово, - сказала она за несколько сантиметров до завершения полного круга.

Они полетели в темноту.

Приземлились они на что-то твердое. Жак поднялся на ноги и включил прожектор.

- Искусственная гравитация.

Они стояли в клинообразной комнате, пол которой представлял собой сегмент круга. В одном углу лежала большая круглая подушка. Единственным другим предметом обстановки было сооружение, напоминающее шкаф для картотеки, но только без ручек.

Из дальней стены, с той стороны, которая была ближе к центральной оси корабля, торчало несколько щупальцев. Жак и Кэрол осторожно приблизились.

- Нижняя часть Л'врайя, - сказала Кэрол.

- Да. Видимо, застрял, когда хотел покинуть комнату. - Жак пощупал стену. Она была слегка эластичной. - Не вижу никаких щелей. Когда ты раньше проходила через эти вещи... ты не замечала, в каких местах они открываются?

- Нет, но у меня, собственно, и времени-то не было, чтобы...

- Здесь! - палец Жака исчез в стене. Он вытащил его, всунул обратно, поводил вверх-вниз. - Его не видно, но оно здесь. - Он запихнул обе руки в отверстие и попытался раздвинуть стену. Она не поддалась.

- Ты встань с этой стороны, а я с этой.

Усилие было достаточным, чтобы завязать узлом стальную балку, но ничего не произошло. Жак просунул руку в отверстие по локоть и быстро выдернул обратно.

- Послушай, - сказал Жак, - а мы не можем просто пройти сквозь нее?

- Дай сначала посмотреть.

Кэрол приложила голову к стене и нажала. Ее шлем исчез в стене по самые плечи.

Она наклонила вперед все тело и пропала.

Жак прыгнул вслед за ней и ударился о стену. Он попробовал толкнуть стену сильнее. Ничего не изменилось. Поостыв, он стал водить ладонью по стене, пока не нашел отверстие. Он вошел в него.

У него закружилась голова: хорошо освещенная шахта лифта в 50 этажей. Жак отпрянул назад.

Ухватившись за "косяк двери" он выглянул снова. Кэрол плавала в воздухе с другой стороны шахты.

- Иди сюда, - сказала она. - Здесь нет притяжения.

Одной рукой она держалась за металлический поручень, который, как пожарная лестница, шел по всей длине шахты.

Жак протолкнулся в отверстие, споткнувшись о неподвижное тело Л'врайя. Дверь действовала как сальник, обволакивая его скафандр, когда он проходил, чтобы не допустить попадания вакуума внутрь.

Он шагнул в провал и поплыл к поручню, притягиваемый магнитным полем ИМОНа. Кэрол быстро отскочила, чтобы не оказаться прижатой между ним и поручнем.

- Что теперь? - спросил он. - Вверх или вниз?

- Вверх ближе. - Шахта заканчивалась метрах в двадцати у них над головами. - Я, пожалуй, включу поле... Что-то мне здесь жутковато.

- Да. Каждую секунду ждешь, что через стены полезут полчища Л'врайев.

Они поднялись вверх по поручню рука об руку. Усилие, которое им приходилось затрачивать на то, чтобы преодолеть магнитное поле, было так велико, что их пальцы оставляли следы на металле поручня.

Почти у самого верха Кэрол сказала:

- Попробуй в ультрафиолете.

Жак нажал кнопку и неожиданно стали видны входные отверстия - более светлые, чем остальная стена.

- Так. Теперь мы знаем куда идти. Вопрос в том...

- Идти нам или подождать, пока они придут сами? - сказала Кэрол. - Я голосую за то, чтобы побыть здесь немного.

- Не знаю, - сказал Жак. - Может быть, нам лучше овладеть инициативой?

- А если они устроили ловушку? У них было время.

Жак подумал минуту.

- Может быть, попробовать прожечь проход? С такого расстояния я думаю это получится. И приближаться к ним не надо.

- Хорошо. Давай.

Жак нацелил луч лазера на проем, находившийся непосредственно перед ними. После первого же импульса часть стены по всему периметру отверстия рухнула...

Луч энергии продолжил свой путь дальше через всю комнату и ударил в сложный механический агрегат у противоположной стены. Неустойчивое равновесие было нарушено, какой-то случайный процесс активизирован.

Стена, видимо, вела в погрузочную камеру. Она резко отскочила и открылась в пустоту космоса.

На Жака и Кэрол обрушился ураган высасываемого из корабля воздуха. По всему коридору, и вверх, и вниз, начали открываться проемы. Несколько Л'врайев, корчившихся в предсмертной агонии, вытянуло в шахту. Один проплыл мимо них и закувыркался в космосе. Потом ураган стих, воздух кончился.

После длительного молчания Жак сказал:

- Разумно...

- Что?

- Отверстия. Они твердые только с одной стороны, со стороны вакуума. Таким образом никакая естественная катастрофа не сможет наполнить коридор вакуумом, не сломав внешнюю оболочку.

- Значит мы - неестественная катастрофа?

Они посмотрели на безжизненное остывающее тело инопланетянина, проплывающее мимо.

Десять дней они делили время между осмотром разрушенного корабля и наблюдением за космосом, опасаясь новых кораблей Л'врайев. Было маловероятно, что остальная флотилия не подозревает о катастрофе, обрушившейся на одного из ее членов.

Жак, правда, полагал, что они могли и проигнорировать этот факт, судя по тому, как они относились друг к другу. И даже к самим себе.

Жак и Кэрол часто выбирались на корпус корабля, пытаясь связаться с Таней. Это им не удавалось.

Когда подошло время Эффекта рогатки, они собрали кучу мелких предметов и построили пирамиду.

- Сначала трахни, - сказал Жак, - потом грабь, а уж потом жги.

- Что?

- Да, ничего. Старая шутка.

45. ПОСЛАННИК

Когда Жак и Кэрол появились под куполом, накрывавшем кристалл, было полно народа. Только один из присутствующих взглянул на них - контролер.

- Вы не ранены? - спросил Сэмпсон. - С вами все в порядке?

Жак включил громкую связь и хором с Кэрол ответил, что с ними все в порядке.

- Что происходит?

- Дживс вернулась... в коматозное состояние. Так, значит, с вами все в порядке?

- Да, черт возьми. Выньте нас из этих проклятых саркофагов! - Он обратился к Кэрол. - Вот почему мы не могли с ней связаться... наверное, часа два прошло с тех пор...

- ...как она увидела корабль, - сказала Кэрол. - Что это могло быть?

Что-то такое, что мне не хотелось бы видеть, подумал Жак. Таня крепкий орешек.

Сэмпсон проводил их в заднюю часть и помог выбраться из скафандров.

- Доктор просит тебя взять "мост", - сказал он Жаку. - Может быть, ты через него войдешь в контакт с ней.

Она лежала на койке в комнате, примыкающей к кристаллу, окруженная плотным кольцом людей, державшихся на расстоянии. Ее наготу накрывало одеяло. Она была бледна и безжизненна. Не было заметно, чтобы она дышала, и только в глазах была жизнь. Они двигались под набухшими веками.

Когда Жак и Кэрол протолкнулись через кольцо людей, Таня попыталась сесть. Врач толкнул ее назад тыльной стороной ладони, стараясь не уколоть шприцем, который держал в руке.

- Полежи минуту. Я пытаюсь найти вену.

Большим пальцем он помассировал впадину под локтем.

- Анализ крови, - сказал он Жаку.

Он оттянул кожу и воткнул иглу.

Прозрачный цилиндр шприца наполнился желтой жидкостью. Врач выронил шприц, как будто его укусили.

- Л'врай!

Существо поднялось на ноги и небрежным движением руки отшвырнуло врача в сторону. Оно направлялось к Жаку.

Все отпрянули назад.

- Я принесу лазер, - закричал кто-то.

Один лазер был на всякий случай установлен около кристалла.

- Не выйдет, - сказал Сэмпсон. - Он закреплен намертво.

Жак не отступил, он стоял и смотрел прямо на тварь, так похожую на Таню.

- Дайте мне гаечный ключ или еще что. Я убью его.

Л'врай закачал головой, зарычал и сделал шаг по направлению к Жаку.

Тяжелая кувалда скользнула по полу под ноги Жаку. Он выпустил "мост" и поднял кувалду.

Образ Тани сжался, заколебался и стал расти. Он превратился в красивого, высокого мужчину с седыми волосами: Роберт Лефавр в пору расцвета.

- Хороший фокус, - сказал Жак, поднимая оружие. - Но не пройдет.

Существо сделало два неестественно длинных шага и оказалось перед Жаком. Жак размахнулся, целясь в голову, но существо увернулось, и удар пришелся по ключице. Кувалда ушла в тело. Жак потянул ее на себя, но тварь была быстрее.

Она схватила Жака за руку и сбила с ног. Потом подняла "мост" и прижала к груди Жака.

Лицо Жака исказилось ужасом:

- Я...

- Я...

- Я могу... - Он неожиданно успокоился. - Я могу говорить с вами через него. У нас есть кое-что общее.

46. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2034

986. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

987. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

988. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

989. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

990. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

991. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

992. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

993. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

994. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

995. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

996. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

997. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

998. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

999. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

1000. Я никогда больше не буду обижать кошек и собак.

Жак Лефавр.

47. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Все присутствующие застыли на месте, глядя на существо. Сэмпсон осторожно двигался к двери.

- Никому не делать попыток выйти отсюда или напасть на меня. В другой ситуации это было бы для меня безразлично, но сейчас и здесь это создаст неудобство.

- Я мог бы убить любого из вас или вас всех, не прикасаясь к вам. Я бы показал, как это делается, на одном из вас, но, насколько я понимаю вашу натуру, вы не воспринимаете логичные действия. Это главная проблема общения с вами: вы развили кое-какой интеллект, но слишком быстро. Ваша животная сущность не успела ассимилироваться.

- Кто здесь главный?

Чернокожая седовласая женщина вышла вперед.

- Меня зовут Сара Бахадур. Координатор исследовательского проекта Сириус.

- Но вы не можете говорить за все человечество?

Она улыбнулась.

- Никто не может этого.

- Но есть такие, кто может говорить от лица больших групп?

- Да.

- Доставьте их сюда. Немедленно.

- Это невозможно. Они все на Земле.

- Значит, это не Земля? Не ваша родная планета?

- Нет. Она очень далеко.

- Но вы способны моментально перемещаться на Землю и обратно? В определенном смысле?

- Да, это так.

- Повторяю: доставьте их сюда.

- А я повторяю, что это невозможно. По крайней мере...

- Сколько нужно времени? - Она не ответила. - Не бойтесь выдать свои секреты. Я, "я-тот-что-был", знал об этом процессе перемещения, еще когда... - Он сделал паузу, ища в мозгу Жака подходящие слова. - Люди сидели на деревьях. Я отказался от этого метода, как слишком ограниченного. Сколько нужно времени?

- Десять дней. День - это...

- Я знаю.

- Мы можем переместить вас на Землю.

- Нет. Я не могу находиться среди большого числа людей. Я общаюсь непосредственно с вашим... вашим подсознанием. Это было бы слишком мучительно. Я не смогу функционировать. Даже здесь это достаточно трудно.

- Отправляйтесь на свою планету и доставьте сюда всех руководителей, каких сможете. Этого приведите в порядок, чтобы я смог говорить через него. Я пока удаляюсь.

- Подождите, - сказала Бахадур. - Вы хотите встретиться с лидерами всего человечества, но даже не сказали, кто вы. Пилот космического корабля? Что дает вам право говорить за всех Л'врайев?

- Вопрос бессмысленный. Я удаляюсь.

- Но как мы вас найдем? Куда вы...

- Вам не придется меня искать. Я буду знать, когда вернуться. Через мозг этой особи я вижу, что вокруг нас пустыня и горы. Там я и буду.

- Вам нужна пища и вода? - спросил кто-то.

- Только одиночество.

Он отпустил Жака, выпустил "мост" и поднялся на ноги. Фигура отца Жака исчезла, затем превратилась в змеевидное существо размером с питона, покрытое блестящей, золотистой чешуей. Оно скользнуло к двери и исчезло.

Тишину нарушила Кэрол.

- Жак!

Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами, слюна капала из уголка рта. Она бросилась к нему, обвила его голову руками и прижала к своей груди. Она закрыла глаза и начала раскачиваться взад-вперед, из ее горла вырвались сдавленные рыдания.

Врачу потребовалось несколько минут, чтобы осторожно оторвать ее от Жака.

48. ОТЧЕТ ПСИХИАТРА

14 апреля 2035 года. Доктора Мэри и Роберт Лефавр сидят в хорошо оборудованном кабинете психиатра в Нью-Йорке. Он - доктор Чейм Уайнберг, детский психиатр, специалист по проблемам одаренных детей.

Уайнберг открывает тонкую папку на столе.

- Что же, нет никаких сомнений в том, что Жак - исключительно одаренный ребенок, - он проводит пальцем по верхней странице. - Его коэффициент интеллектуальности 188 по модифицированной системе Стэнферда-Бинета (181 по старой версии). Навыки чтения, как у среднего студента колледжа. Тесты по Тематической апперцепции и профессиональной направленности... говорят о творческой и активной натуре. Он потенциально готов к успеху, как никакой другой известный мне ребенок.

Он выжидательно смотрит на них.

Роберт вставляет свое замечание:

- Но...

- Да, как вы знаете, он не очень хорошо сходится с другими детьми.

- Это мягко выражаясь, - говорит Мэри.

- Доктор Лефавр, если бы я не выражался мягко, разговаривая с родителями, то давно остался бы без клиентов.

Они вежливо улыбнулись шутке доктора Уайнберга.

- Я имел две беседы с Жаком, под гипнозом. Он считает, что все его одноклассники делятся либо на близких друзей, либо на заклятых врагов. Никого посередине.

- Разве это необычно? - говорит Роберт. - В его возрасте я был таким же.

- Необычны здесь только сила и однозначность эмоций. Большинство детей в какой-то степени подвержены паранойи. Случай же с вашим сыном особенный. Он воспринимает ситуацию совершенно перевернутой. Я беседовал с его учителями и наставниками, они говорят, что у него есть несколько близких друзей, но остальные дети боятся его. Его непредсказуемые всплески бурного, агрессивного...

- Но они нападают на него толпой! - резко говорит Роберт.

- Он на голову выше всех и сильнее.

- Вы не хотите сказать, чтобы мы перевели его в старший класс? говорит Мэри.

- Нет. Остальные и так уже обгоняют его на год или два... в смысле половой зрелости. Но, как я уже говорил, его, в общем, не ненавидят. По-своему остальные ребята даже уважают его. Он готов помочь любому сделать домашнее задание и при этом не выпендривается. Он не кичится своей интеллектуальностью на уроке. Видимо, вы его этому научили.

- В свое время я был в такой же ситуации, - говорит Роберт.

- Да, конечно. Но вывод из всего этого... школьники, выражаясь их языком, считают, что у него "шариков не хватает". А этот случай с животными в прошлом году тоже делу не помог.

- Это дело раздули сверх всякой меры, - говорит Роберт ровным голосом. - Научная любознательность. Он думал, что сделал им обезболивание.

Уайнберг поправляет стопку бумаг на столе перед собой и смотрит на них. Мягко он говорит:

- Под гипнозом он говорит другое.

49. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Жаку снилось, что ему в мозг ввели длинную иглу. К игле присоединили баллон шприца и высосали желтую жидкость.

- Дорогой! Жак! Проснись. - Кэрол трясла его изо всех сил.

Жак помотал головой и погладил ее по плечу.

- Кошмар!

Насквозь мокрая простыня обмоталась вокруг его тела. Он попытался выпутаться, но только усугубил положение, выругался и в сердцах рванул ткань.

- Эй, дай мне, - Кэрол поднялась с койки и размотала его. - Бедненькое, беспомощное создание. - Она скользнула к нему в кровать. Обняла его.

- Слушай, если ты хочешь заняться этим, то давай ляжем на другую сторону. Здесь все липкое.

- Хорошо. - Она перекатилась на свою сторону койки, и Жак последовал за ней. - Мы одни? - спросил он.

- Насколько я знаю. С тех пор, как я проснулась, никто не входил. - Он начал ласкать ее. - Послушай, это... это лишнее. Я уже час тебя жду.

Он тихо засмеялся и забрался на нее.

- Сегодня можешь не надрываться. Впереди у тебя длинный день. - Он ответил первым медленным толчком.

- И это ты называешь работой?

Дверь с грохотом отворилась. Голос Сэмпсона произнес через ширму.

- Лефавр, ты встал?

- В определенном смысле. - Кэрол хохотнула ему в грудь.

- Слушай, прибыла последняя группа "шишек". Они в двухстах кликах от нас.

- Хорошо. Дай мне пять минут.

- Десять! - сказала Кэрол и добавила шепотом: - Тоже мне, кролик.

Зал заседаний был не слишком презентабельным: хирургический стол, накрытый домотканой скатертью, вокруг него - складные стулья и кресла. Никто не садился. Комнату мерили шагами шесть самых известных людей в мире:

Хильда Свенборг - бледная, худая, беспрерывно курящая, со светлорусой прядью в копне седых волос. Лидер большинства Совета Мирового Порядка ("Вестингауз").

Джекоб Тшомбе - светло-шоколадная кожа, лишенное выражения лицо, более европейские, чем негроидные черты; терпеливо стоящий на одном месте. Лидер меньшинства Совета Мирового Порядка ("Ксерокс").

По комнате расхаживали Билл ("Ястребенок") Симмонс - руководитель Союза Независимых Ученых, Реза Моссадех - координатор Международного Нефтяного Картеля, Федор Ломакин - президент Восточного Зернового Блока и Крис Сильверман - руководитель Мирового Совета Церквей и Папа Западный (ее брови подбриты на Калифорнийский манер).

Они не обращали никакого внимания на Жака и трех других Укротителей; Кэрол, Вивьен и Гас, облаченные в ИМОНы, выступали в качестве телохранителей. Жак сидел на стуле в центре комнаты рядом с аквариумом, в котором помещался "мост".

Снаружи раздался свистящий звук. Прибыли последние. Жак и Бахадур вышли поприветствовать их.

К флоутеру были прикреплены три цилиндра в человеческий рост, напоминавшие огромные канистры с бензином: системы статического обеспечения жизни (СОЖ). На нетренированного человека или беременную женщину нельзя одевать ИМОН. В СОЖе человек мог прожить несколько недель. Лишенный маневра, но в любых условиях.

С помощью пилота флоутера они отвинтили крышки канистр. Появились три важные персоны, выглядевшие довольно неважно. Они прошаркали в зал заседаний, и Бахадур обратилась ко всем девятерым:

- Я не знаю, сколько времени в нашем распоряжении, поэтому кратко изложу известные нам факты. А известно нам немного. Потом отвечу на вопросы.

- Вы знаете, что Л'врайи - это древняя раса и что они способны принимать любой облик, видимо, простым усилием воли...

- Я поверю в это, когда увижу, - пробормотал "Ястребенок" Симмонс.

- Думаю, вы увидите. Такое впечатление, что между собой они общаются посредством телепатии. Поскольку Л'врайи с Сириуса владеют информацией, которую Л'врайи на Арченаре и на Земле получили только несколько месяцев тому назад, то значит, телепатические способности передаются со скоростью, большей скорости света. Возможно, мгновенно.

- По теории информатики это невозможно, - сказал Симмонс.

- Это интересно. Их телепатические способности дают сбои только в отношении людей. Очевидно, что они читают наши мысли только на уровне подсознания.

- Вы уверены в этом? - спросил Тшомбе. - Если наши мысли будут им известны, мы попадем в крайне невыгодное положение в ходе переговоров с ними.

- У нас есть на этот счет объективная информация. Когда Л'врайи впервые приняли форму человека их... у них были гипертрофированные половые органы... такие, по нашему представлению, имели первобытные люди. Внешне они были безукоризненно красивы - идеализированное представление о себе тех людей, с которыми они входили в контакт. Я сама видела, как Л'врай принял форму отца, - она кивнула в сторону Жака, - своего коммуниканта. Видимо, для того, чтобы завоевать доверие. Это был образ отца Укротителя, когда он был маленьким, ранимым мальчиком. Тот Л'врай, который говорил с нами, использовал только личное местоимение первого лица, единственного кисла, даже когда говорил от лица всей расы. Это значит, что либо раса имеет, буквально выражаясь, общее сознание...

- Это очевидно...

- ...ЛИБО в синтаксисе его речи отражается философский подход, в котором осознание себя частью группы превалирует над осознанием своей собственной значимости, либо его отношение к духовно более высокому...

Золотистая змея проскользнула в открытую дверь.

Кровь отхлынула от лица Симмонса.

Сильверман перекрестилась.

Моссадех вцепился пальцами в горло.

Свенберг погасила сигарету, а Тшомбе приподнял одну бровь.

Голова змеи с минуту качалась на уровне их лиц, затем она направилась в сторону Жака. Чешуя зашуршала по грубому цементу пола.

В воздухе повис тяжелый запах нервного пота.

- Оно... - начала Сильверман.

- Что оно... - спросила Бахадур.

- Оно не причинит ему вреда?

- Физически нет. Не думаю. Если что, мы знаем, как его убить.

Л'врай поднял голову над Жаком, как будто приготовился ужалить его. Жак оскалился и начал вставать.

Змея растворилась и превратилась в сгорбленного старца, закутанного в белую тогу. Его морщинистое лицо излучало доброжелательность, а на голове виднелось всего несколько клочков седых волос. Он мог быть любой национальности: кожа его была цвета старости, а черты лица - чертами лица святого.

Иллюзия была бы полной, если бы через тогу еле заметно не просвечивала сеть желтых вен.

Он подошел к аквариуму, достал "мост" и предложил его Жаку.

Жак взял его и тут же как наэлектризованный вскочил на ноги, его тело напряглось от боли. Затем он рухнул на стул и заговорил.

- Вам интересно, кто я? Задавайте любые вопросы.

Голос Тшомбе был таким тихим и совсем не командным.

- Зачем вы здесь? Что вам от нас надо?

- Это зависит от того, что вы имеете в виду под "здесь". Я в этой части космоса потому, что, как и вы, расширяю сферу своего влияния. Я в этой комнате для вашего удобства. Чтобы объяснить вам ваше положение.

- А что значит "Я"? - спросила Свенборг. - Вы единственный или вас много?

- В вашем понимании, Я - много. Миллиарды. Но на самом деле есть только один. Один Л'врай.

- Это как раз то, о чем мы говорили, - сказала Бахадур. - Вы говорите это в буквальном смысле? Если, скажем, мы уничтожили бы половину расы, вас не стало бы меньше?

- Только в смысле потенциальных возможностей для изучения и управления окружающим нас космосом. Если останется один из меня - это все равно будет целый Я. Л'врай. В определенном смысле, для людей это тоже верно. Вы просто сами закрываете глаза на это.

- Теология, - пробормотал "Ястребенок" Симмонс.

- Нет, - сказал Л'врай, - это просто факт. Я - это много, но я един. Вы одинаковы.

- Вы хотите сказать, что размножаетесь вегетативно? Все сделаны по одному шаблону?

Жак молчал, пока существо искало в его мозгу подходящий термин.

- Никоим образом. Я только один и всегда был только один. Только Л'врай.

- Каждая ваша часть знает, что делает другая? - спросила Свенборг. Все составные действуют вместе с единой целью?

- Вы все время задаете один и тот же вопрос. Ответ тот же - "да". Пожалуйста, спросите что-нибудь...

- Но он может врать, - сказал Моссадек.

- В этом нет смысла. Вы находитесь в моей полной власти. Те, что в этой комнате, и те миллиарды, что на Земле. И на других планетах тоже, если бы был смысл с ними возиться.

- Я не верю вам, - сказал Тшомбе. - Из этой комнаты вы можете...

- Вы не поняли? Я не только в этой комнате.

- Даже если...

- Хорошо, я объясню подробно. Да, я мог бы убить всех или большинство присутствующих в этой комнате, создав в вашем мозгу то, что ЭТОТ называет "обратной связью". Это мое тело тоже умрет.

- Для того, чтобы убить остальные миллиарды, потребуется больше времени. Для этого предназначены корабли около голубой звезды... Сириуса.

- При помощи довольно простого маневра они могут нарушить баланс сил внутри вашего Солнца, и оно взорвется.

- Зачем? - Сильверман нарушила тишину. Голос ее дрожал. - Зачем, ради Бога, вам это нужно?

- Вы это серьезно спрашиваете? - Все молчали. - Но это же очевидно. Вы расширяете свое влияние на мою часть космоса. Я должен либо уничтожить вас, либо договориться... об использовании этого региона.

- Значит, для этого вы здесь? - спросил Симмонс. - Чтобы вести переговоры о том, кому что достанется?

- Вы тоже меня не слушаете. Как я уже сказал, я здесь, чтобы объяснить вам вашу ситуацию. Переговоров не будет. - Он сделал паузу. - Вы стали бы вести переговоры с муравьем о праве на кусок сахара, на ваш дом?

- Так вы созвали эту встречу, просто чтобы позлорадствовать? - почти прокричал Симмонс. - Почему бы вам не подкрасться и не взорвать нас к черту безо всяких предупреждений?

Л'врай улыбнулся.

- Это был бы, наверное, самый естественный путь для человека.

- Для человека? - усмехнулась Сильверман. - Вы получаете УДОВОЛЬСТВИЕ, убивая людей. Не отрицайте, я видела кубограммы. Вы просто хотите продлить...

Жак издал звук, напоминающий не то смешок, не то предсмертный стон.

- Несчастные... необразованные создания. Мне следует объяснить. Следовало объяснить.

Да, я получил удовольствие, убив тех людей. Поскольку это было моим долгом перед ними. - Он подождал, пока они успокоятся. - Именно моим долгом.

Я этически чистый и... самое близкое в вашем языке - "сердечный" организм. Мое первое желание, когда я встречаюсь с новым организмом, - это сделать то, что он от меня ожидает. Насколько я могу понять его желания.

- Я не верю в это, - сказал Чин ("Беллкомм"). - Вы хотите сказать, что те люди хотели, чтобы вы их убили?

- Не совсем так. Они ожидали, что я ПОПЫТАЮСЬ. Физически. Просто убить их, без ущерба для себя, было бы очень просто.

- Я верю. - Это был голос Хазенфеля, первого Укротителя, который заговорил. Усиленный громкой связью он срезонировал от стен. - Мы всегда готовы к неприятностям, всегда ожидаем худшего.

- Благодарю вас, - сказало существо. - ЭТОТ тоже понимает. - Мудрое старческое лицо почти с обожанием посмотрело на Жака. - Но он знал об этом с того момента, как впервые прикоснулся к моему мозгу на Земле. Просто он не знал, как сказать.

- ЭТОТ отличается от большинства из вас. Ему удалось привести звериную часть своей натуры к гармонии с... ангельской частью. Он не пытается разделить их. Поэтому мы можем говорить с ним. Я чувствую, что никто другой в этой комнате не обладает такой... такой цельностью. Вы держите своих зверей и ангелов врозь, вам хочется, чтобы победил ангел. Этого никогда не будет.

- Поэтому нам нельзя терять время. ЭТОТ умирает, а без него я не смогу говорить.

Между Кэрол и Л'врайем находился стол, окруженный людьми. Она отодвинулась в сторону, чтобы прицелиться.

- Укротитель! - закричала Бахадур. - Не сметь...

Ее слова заглушил усиленный голос Хазенфеля.

- СМОТРИ НА МЕНЯ, Я УБЬЮ ТЕБЯ ПЕРВЫМ.

Шлем Кэрол повернулся к товарищу по команде. Кристаллы оптических сенсоров заблестели под дикими красными глазами.

- Ты можешь, - сказала она.

- А потом себя, - сказал он. - Извини, Кэрол.

- Пусть это лучше сделает Л'врай, - она включила усилитель голоса, и ее хриплый шепот наполнил комнату. - Ты слышишь меня, чудовище?

- Я убью вас только в том случае, если вы поднимите на меня свое оружие, - сказал сдавленный голос Жака. - Не иначе. Теперь я знаю, что вы верите в возможность индивидуальной смерти.

- У него не будет такой возможности, - сказал Гас. - Я убью тебя, как только ты отведешь от меня глаза.

- Хорошо. Я избавлю тебя от этого. Но... - Она зарыдала и выключила усилитель.

- Позвольте мне объяснить, - сказало существо. - Вы напрасно считаете меня чудовищем, хотя я и признаю, что был частично не прав.

Я никогда ранее не встречал расы, способной перемещаться по космосу и верящей в наличие индивидуального сознания. Индивидуальное волеизъявление для каждой отдельной части. Такая раса не могла бы быть мобильной. Я полагаю...

Видите ли, иногда отдельным частям тоже хочется умереть каким-нибудь необычным способом. Я не возражаю. Это дополняет мое существо. Я полагал, что вы как раз этого и хотите. И больше ничего.

- Давайте к делу, - сказал Симмонс. - Все это очень интересно, но не существенно, если вы собираетесь взорвать нас к...

- Мои планы никогда не ограничивались этим. Во-первых, прежде чем вы сможете представить какую-либо реальную угрозу для меня или другой цивилизованной расы, пройдет очень много времени. Я не буду уничтожать вас. Во всяком случае, прямо сейчас.

- Что вы хотите этим сказать? - спросил Тшомбе.

Голос Жака стал слабеть. Им пришлось напрягать слух.

- Считайте меня наблюдателем, контролером. Учителем, в конце концов, если вы хотите учиться.

- И палачом, если не захотим, - сказала Свенборг.

- Да. Но не в смысле наказания вас за неправильное поведение. - Оно сделало паузу. - Мне трудно подбирать слова из-за ограниченности вашего языка и из-за того, что приходится говорить через боль ЭТОГО.

У меня есть, как вы выражаетесь, некоторые обязательства. Перед своего рода семьей, в которую входят организмы, которые показались бы вам еще более необычными, чем я. Некоторых из них вы бы даже не восприняли как живых существ. А некоторые из них настолько... чувствительны, что одного вашего присутствия среди них достаточно, чтобы погубить их.

- Вы будете оберегать их от встречи с нами?

- Это не обязательно. Пока. Они слишком далеко от вас. Возможно, что к тому времени, когда вы обретете способность добраться до них, ваша собственная чувствительность возрастет на столько, что вы уже не будете представлять угрозы.

- А если нет? Вы нас предупредите? Или их?

- А если нет, я уничтожу вас. Это единственный способ, которым я могу... законно помешать вашей экспансии. Когда-нибудь вы поймете мою логику.

- А как насчет нашего общего космоса? - спросила Свенборг. - Мы его будем делить? Совместно владеть планетами?

- В этом нет большой проблемы. Вы не сможете выжить без искусственной защиты в тех мирах, где я процветаю. Ваши же планеты не подходят для меня. Мне требуется большое количество жесткой радиации для нормального воспроизводства частей - постоянной мутации и отбора. - Только так я смогу продолжить развиваться с необходимой скоростью. Вы воспроизводитесь слишком медленно для того, чтобы использовать это в своих интересах. В противном случае вы могли бы... Нам пришлось бы...

ЭТОТ умирает. Я сочувствую его боли. Но меня забавляет его страх перед смертью. Он...

Громкий треск заглушил его слова. Л'врай выпустил "мост", в тело Жака безжизненно упало.

Кэрол развернулась, и ее лазер сверкнул зеленой вспышкой. Голова Л'врайя раскололась на уровне глаз, его тело, меняя очертания, рухнуло на пол.

- ЖЕНЩИНА ТЫ ДОЛЖНА...

- Заткнись! - заорал Гас и добавил тише. - Она долго ждала.

Кэрол метнулась туда, где лежал ее любимый, и подняла его с пола. Она застыла на месте - молча и неподвижно.

К ней подошел Симмонс.

- Женщина? Послушайте меня. Я раньше был врачом. Позвольте осмотреть его.

Ее хрустальные глаза безучастно уставились на него.

- А, черт... - Он схватил Жака за безжизненно свисающую руку и потянул. Кэрол уступила, и он осторожно опустил Жака на пол.

Он разорвал рубашку и приложил ухо к груди Жака. Потом развел руки Жака пошире и начал делать ему искусственное дыхание, всем своим весом надавливая на грудную клетку.

- Он молод... здоров... может быть... оно пойдет...

Остальные собрались вокруг, наблюдая. Он проработал некоторое время и снова приложил ухо к груди.

- Хорошо.

Он повернул голову Жака набок, зажал ему нос и стал дышать в рот. Через несколько минут, все еще не приходя в сознание, Жак начал дышать самостоятельно.

Симмонс, отдуваясь откинулся назад. Он сверкнул глазами на Кэрол:

- Какого черта, ты стоишь как вкопанная? Быстро за настоящим врачом!

ИМОНы двигаются быстро, но все же надо смотреть, куда ты идешь. Кэрол едва не растоптала Папу Западного и расширила дверной проем на полметра.

50. МОСТ К РАЗУМУ

Межвидовый контакт с помощью Грумбриджского "моста": Резюме

1. Беспозвоночные

Наиболее интересным (и самым первым) экспериментом по контакту Грумбриджского "моста" с беспозвоночными был контакт "моста" с другим "мостом".

Общение с "мостом" через "мост" не являлось непосредственной целью эксперимента. Исследователи в 2052 году пытались усилить Грумбриджский эффект, используя более одного "моста" для контакта испытуемой пары. Как выяснилось, если два "моста" соприкасаются, то эффект уменьшается, а не увеличивается (хотя, если два "моста" подключены "параллельно" - по одному в каждой руке - то эффект остается тем же, что и с одним "мостом").

Некоторые испытуемые отмечали легкое чувство "тревоги" или " беспокойства", когда "мосты" соприкасались. Другие не отмечали никаких ощущений. Не было выявлено также очевидной связи между субъективными ощущениями и Рейнским потенциалом испытуемого.

То, что ощущения все же имели место, было неоднократно подтверждено "слепым тестом": два "моста" соединялись изолятором, который можно было включать и выключать через различные интервалы незаметно для испытуемого.

Тот же аппарат использовался для экспериментов с земными животными. Только отдельные беспозвоночные (такие как тарантулы или лобстеры) постоянно давали реакцию. Ни в одном из случаев исследователи не смогли найти сходства этой реакции с сокровенными мыслями или эмоциями человека. Как определил один из исследователей, "похоже на чувство, которое вы испытываете, когда прекращается какой-то едва слышимый звук. Если не сконцентрировать на нем внимание, то можно даже не заметить этого момента".

2. Позвоночные

Все позвоночные дают какую-то реакцию. За редким исключением, сила и сложность реакции прямо пропорциональна размеру головного мозга. Лучшие результаты, естественно, получены в ходе экспериментов с обезьянами и китообразными.

(Один из исследователей - Роберт Грэм из Чарльвиля утверждал, что установил контакт на вербальном, разговорном, уровне с парой дельфинов. Результаты его исследований были недавно подвергнуты сомнению, о чем подробнее говорится в разделе 2.)

В разделе 1 разбираются наиболее известные эксперименты по восприятию и обучению, проведенные Теодором Стаупе из Колорадо с шимпанзе и человекообразными обезьянами. В разделе 2 даются подробности аналогичных опытов, проведенных автором этих строк с китообразными.

Реакции других млекопитающих интересны, но весьма различны, в зависимости от испытателя и индивидуальности животного. Домашние животные дают более сложную реакцию. Дикие, в большинстве случаев, реагируют ощущением страха. В разделе 3 дана сводная таблица данных по позвоночным.

3. Л'врай

Одиннадцать человек пытались вступить в контакт с Л'врайем через "мост". У четырех из них каких-либо значимых реакций не обнаружено, у шестерых - произошла остановка сердца (очевидно, мгновенная). Один из них скончался, пятеро помещены в психиатрические лечебницы с полной потерей речи и отсутствием реакции на внешние раздражители. Вскрытие показало, однако, лишь легкое напряжение центрального участка головного мозга, которое, возможно, имело место и до контакта.

На Земле, конечно, имеется один индивидуум - Жак Лефавр, который неоднократно вступал в контакт с Л'врайем при помощи "моста". Субъективный отчет Лефавра о его впечатлениях, любезно предоставленный его издателями, приводится в разделе VI.

4. Примечание

Хотя данный отчет в изобилии снабжен таблицами, графиками, статистическими данными и т.п., хотели бы просить читателей отнестись к нему критически. Данные, приведенные здесь, по большей части носят субъективный характер. Там, где приводится статистика - цифры весьма приблизительны. Документ составлен в духе "постановки проблемы", его главной целью является наметить направления дальнейших исследований.

Доктор Хьюго Ван дер Валлс

14 июля 2062 года, АВР Чарльвиль

Содержание:

I. Грумбриджский эффект на обезьянах: предварительные наблюдения (Стаупе, Теодор; АВР; Колорадо Спрингс).

II. Контакт через "мост" между человеком и китообразным (Ван дер Валлс, Хьюго и коллеги; АВР; Чарльвиль).

III. Статистический отчет по Грумбриджскому эффекту (Ван дер Валлс, Хьюго и коллеги; АВР; Чарльвиль).

IV. В направлении психической таксономии (Ван дер Валлс, Хьюго; АВР; Колорадо Спрингс).

V. Контакт между человеком и Л'врайем: три точки зрения (Джеймсон, Филип; Лефавр, Жак; Чэндлер Льюис; АВР, Колорадо Спрингс).

VI. Мост к разуму (Лефавр, Жак; Сан Мартин ТФИ, 2060 г.)

51. ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР II

К 2090 году человечество начало нервничать. Никто, кроме Жака Лефавра, не мог общаться с Л'врайем через "мост", а Жаку было уже 75 лет. Еще 25 у него, возможно, было, а что потом?

Л'врай предложил способ проверки людей на способность к контакту, не подвергая их опасности превратиться в овощ, если они окажутся неподходящими.

Сначала Лефавра подвергли серии тщательных психологических тестов, записав его психику на компьютер в виде множества цифр. Люди, которые имели похожие цифры подвергались таким же тестам. Тем, кто более всех походил на Лефавра, предлагалось последнее испытание: их направляли в отдельный уголок Грумбриджа, где ожидал Л'врай. Защищенный от психологической поллюции, которую создавали подсознательные чувства людей, Л'врай мог определить годность кандидата, не прикасаясь к нему.

Один за другим все кандидаты отвергались. Может быть, Жак БЫЛ уникален. В этом случае после его смерти человечество могло попасть в плачевную ситуацию: полностью отдаться на милость существу, которое все еще оставалось загадкой, общение с которым было невозможно. Л'врай отказывался читать, писать и говорить, утверждая, что правду невозможно передать через грязный фильтр человеческого языка.

Жаку было 105 лет, и он был все еще бодр, когда наконец нашелся его преемник. Затем еще два, в течение следующих нескольких лет.

Век спустя уже несколько сотен человек могли общаться с Л'врайем, а через тысячу лет такую способность приобрели все люди.

Л'врай говорил, что это не повлияло напрямую на эволюцию человека. Действительно, люди принципиально ни в чем не изменились. Они только начинали видеть в своей натуре буквальное воплощение e pluribus unum, что определяло сущность Л'врайя.

Он отвел свою флотилию от Сириуса и допустил человека к звездам.

52. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2149

ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ: Жак Лефавр не написал больше ни одного слова в своем дневнике после того, как в 2112 году скончалась его обожаемая Кэрол. Но он продолжал служить человечеству в качестве эмиссара - переводчика еще тридцать лет, пока ухудшившееся здоровье не вынудило его удалиться на покой.

Задолго до этого был установлен феномен "Экстаза смерти", ощущаемого человеком при первичном контакте с "мостом". Лефавр желал этого, и АВР сочла себя обязанной пойти навстречу.

Они доставили нетронутый "мост" к его постели в северной части штата Нью-Йорк, а для вторичного контакта переместили его правнучку Таню Селарион. Из двадцати восьми правнуков от двух детей, которых ему родила Кэрол, у Тани был один из лучших показателей по Рейнскому тесту - 458.

Потенциал Лефавра, конечно, не мог быть выражен каким-либо значимым числом. Восемьдесят лет общения с Л'врайем сделали его намного более чувствительным, чем любого другого представителя человечества. Он прекрасно отдавал себе отчет в том, что не проживет долго после того, как прикоснется к "мосту".

Действительно, он прожил менее двадцати секунд. Его правнучка под гипнозом очень подробно рассказала, что прошло через его мозг за этот короткий промежуток времени.

Хотя эта запись публиковалась много раз, нам представляется уместным завершить ей эти записки.

"Я вошла и села около его кровати. Он выглядел очень старым, я никогда не видела кого-нибудь, кто выглядел бы таким старым. Мне показалось, что он спит, но он не спал. Ему просто было трудно широко раскрыть глаза. Он улыбнулся и сказал: "Таня, глядя на тебя, мне хочется стать на сто лет моложе". Но, по словам сиделки, он говорит это любой женщине, если она не в инвалидной коляске. И, похоже, он говорит искренне. Он выглядит таким чистым и добродетельным - наверное, это сила, которую он почерпнул от общения с Ползунами, с Л'врайями. Он даже сам стал немного похож на Ползуна. Он стал расспрашивать меня о матери и других родственниках, но я видела, что он не может оторвать глаз от моей коробки, в которой сидел Грумбриджский Ползун. Наконец он сказал, что, наверное, пора приступать к делу, и я была вынуждена спросить его, знает ли он, что умрет, если сделает это? Он ответил: "Дитя, я умер тридцать семь лет и несколько месяцев тому назад. Когда-то я знал с точностью до дня - так много она для меня значила". Об этом меня сиделка тоже предупредила. Он ни о чем другом, кроме моей бабушки, вообще не говорит. Не говорил. В общем, он предупредил меня, чтобы я не прикасалась к "мосту", просто открыла коробку и дала ему взяться за него, а сразу за этим хваталась сама, потому что он не знал, сколько проживет.

Вы включили магнитофон? В основном здесь его мысли, но кое-что отражение моих от его. Это очень важно. Просто послушайте и сами скажете.

Ну, вот и ты, дитя. О, твой разум так чист, так свеж, пусть ты никогда не состаришься и не одряхлеешь. Прекрасное чувство, надеюсь, я не получу от этого удар; я был в теле женщины, Кэрол, но никогда в маленькой девочке, как странно чувствовать кости, которые хотят еще расти. Ты тоже был маленьким когда-то, не очень здорово, когда тебя поймали, я узнаю ребенка в этом, никто уже не подходит, когда привыкаешь. Я знаю, у меня была дочь, почему ты никогда не входил в контакт с НЕЙ. Ну, мне казалось, что в этом есть что-то сексуальное и, наверное, так оно и есть, но я не знаю, о чем ты говоришь, но я не испытываю стыда, только этот жар слушай, не называй меня Жак, я стар, как мир, называй меня Папа или Дедушка или... я не называла тебя Жак и вообще еще никак не называла, эй, с "мостом" врать нельзя - вот опять ты это сделала... Я НЕ НАЗЫВАЛА ТЕБЯ НИКАК... Жак. Нет?..

Я просто выживший из ума старый дурак, Жак, я не знаю, везде этот звук, у тебя с "мостом" особенный голос. О черт, грустно, Жак, когда стареешь, начинаешь забавляться. Дедушка, я тоже это слышу, не шути со мной, девочка, ангел, стерва, Жак, Жак... О Боже, неужели они правы.

Я знаю, что была просто маленькой девочкой, а он стариком, и никто не поверит нам. Но я была там, и я готова поклясться на чем угодно, что там был голос, голос женщины, мягкий голос, и если он сказал, что это моя бабушка, значит, так и было. Я знаю, вы скажете, что никто больше никогда ничего подобного не слышал, но мне наплевать, я слышала, и если вы не хотите мне верить, идите и проверьте сами. Мама мне поверит."

(Из книги "Миротворец: дневники Жака Лефавра", издания Сан Мартин ТФИ, 1251г.)

53. ДА НАРЕКУТ ИХ ДЕТЬМИ ГОСПОДНИМИ

В 2281 году была основана новая планета (принявшая в качестве религии одно из направлений Католицизма), названная Нуово Ватикане. Они хотели начать отсчет своей истории с чистого листа: оставить старых святых, которые им нравились, и канонизировать новых, которые бы им подходили.

Планете был нужен главный святой и, конечно, они не хотели выбирать его из числа старых. Кто-то предложил Жака Лефавра. Все, что им было известно, так это то, что он очень много сделал в связи с НОВЫМ СПАСЕНИЕМ и что на смертном одре он привел доказательства, хотя и весьма спорные, наличия жизни после смерти.

В их маленькой, компактной библиотеке не было "Миротворца", и они послали за экземпляром с ближайшим прыжком.

Тщательно прочитав книгу, они решили, что Лефавр будет плохим примером для их детей.

Да вспомнятся мои грехи

Офелия,

О, нимфа, в твоих молитвах

Да вспомнятся мои грехи.

Шекспир. Гамлет

Горди Диксону – скульптору, ткачу, веселому «сапожнику»

Собеседование

Возраст – 22 года

Закройте глаза.

– Ладно.

Чувствуете что–нибудь?

– Нет.

Хорошо, откройте глаза. Назовите имя, возраст, код обеспечения.

– Отто Макгевин. 22 года. 8462–00954–3133.

Почему решили поступить на службу Конфедерации?

– Мне нравится путешествовать, люблю активную жизнь. Я еще ни разу не покидал Земли. Служба в Конфедерации – самый интересный способ попасть в космос. Я верю в идею Конфедерации и хочу помочь ей охранять права людей и других разумных рас.

Значат для вас что–нибудь эти буквы – ЗБВВ?

– Нет.

Защищая права людей и других разумных, сможете ли вы лгать, обманывать и убивать?

– Я… я принадлежу к англо–буддистам.

Если от этого будет многое зависеть, сможете ли вы убить?

– Не знаю. Не думаю.

Расслабьтесь.

…Макгевин вдруг оказался на темной улочке чужого города. Справа, пониже поясницы, почувствовал какой–то небольшой твердый предмет – лазерный пистолет. Пистолет оказался в его руке, и тут из тени на него прыгает человек.

– Гони бабки, кореш.

Макгевин инстинктивно нажимает на спуск, убивает его.

Вы сможете так поступить?

– Не знаю. Думаю, что смогу. Но буду испытывать раскаяние, буду желать, чтобы его душа…

Расслабьтесь.

…Та же самая улочка. Впереди, в тусклом свете стоят двое. У одного – нож. «Выкладывай деньги, и тебе ничего не будет». Отто стреляет грабителю в спину и убивает его.

Вы сможете так поступить?

– Едва ли. Я бы подождал и убедился, что он действительно намерен ударить того человека… и сначала предложил бы ему сдаться.

Расслабьтесь.

…Та же улица. Отто заглядывает в окно, в его руке лазер. В комнате сидит человек, пьет чай и читает. Задание Отто – совершить на человека покушение. Он тщательно целится в голову и стреляет.

Вы сможете это сделать?

– Нет.

Очень хорошо. Клякса. Пилочка. Суп. Фанданго.

Отто тряхнул головой и посмотрел на часы на стене кабинета.

– Вы быстро управились.

– На это редко уходит много времени, – ответил проводивший собеседование.

Лаборант отлепил электроды, прикрепленные к голове, рукам и груди Отто. Потом он вышел.

– Так я выдержал испытание? – Отто натянул рубашку.

– Это не то испытание, которое «выдерживают». – Проводивший собеседование взял лежавший поверх пакета с документами Отто лист бумаги и послал его по гладкому столу к Отто. – Будьте добры, поставьте инициалы в графе «Собеседование окончено».

– Есть, несомненно, должности, на которые вы годитесь. Другой вопрос, будут ли свободные места.

Он поднялся, собираясь уходить:

– Как скоро я узнаю?

– Через два–три дня.

Они пожали друг другу руки, и Отто вышел. Проводивший собеседование коснулся уха, включая коммуникатор, потом произнес серию цифр.

– Привет, Рафаэль. Только что закончил с малышом Макгевином. Наверное, вы сможете его использовать. – Он сделал паузу, слушая.

– Так, академическая подготовка подходящая – политика, экономика, подспециализация по ксеносоциологии. Физические данные великолепные. Побеждал на турнирах по метатлону, рефлексы как у кошки. Единственная, на мой взгляд, проблема – его мировоззрение. Он в некотором роде слишком идеалист. Религиозный.

Он засмеялся:

– Да, конечно можем. Я отправлю тебе ленты. Отбой.

«Макгевин не безнадежен», – подумал он. Во второй ситуации он сказал, что предложил бы человеку с ножом сдаться. Но не сказал, что дал бы ему уйти.

Пролог

Два года спустя

Отто медленно шел вдоль сломавшейся транспортной ленты, выходившей на берег Ист–ривер, наслаждаясь свежим осенним ветром и запахом озона, поднимавшимся снизу, от ползущего под его ногами непрерывного потока транспорта. Подойдя к зданию, он постарался сдержать возбуждение. Первое задание за пределами планеты.

Интенсивная и часто непонятная для Отто программа подготовки включала Луну, но ведь это был лишь пригород Земли. На этот раз он попадет в настоящий космос.

Кабинет Жоржа Ледюка помещался в надцокольном этаже здания. Выходя из лифта, человек ступал прямо сквозь кольцевую арку детектора. Охраняли детектор двое вооруженных людей с напряженными лицами. Отто миновал детектор без осложнений.

Третья по коридору дверь была отмечена табличкой «Ж. Ледюк – Планирование». Она открылась раньше, чем Отто успел постучать.

– Входите, мистер Макгевин.

В кабинете полно было всякого хлама, создававшего непринужденную и бодрую обстановку, – кипы бумаг, придавленные сверху антикварными штуковинами с десятка внеземных миров, мягкие кресла, обтянутые вытертой, но настоящей кожей. Ледюк, лысый, невысокий, худощавый, словно тоже обитый кожей, улыбался. Он жестом предложил Отто сесть.

– Одна минута – и мы займемся вашим заданием. Сначала я хотел бы прояснить кое–что, касающееся ваших занятий в течение последних двух лет. Вы знаете, что солидная доля вашей подготовки проходила под гипнозом.

– Нетрудно было догадаться.

– Совершенно верно. Теперь подошло время вывести ее на свет божий. – Он скользнул взглядом по полоске бумаги в руке. – Закройте глаза… атлас, мяч, мантра, бич.

…Черный осадок йода и гидроокиси аммония… В почки, даже легкая на вид рана вызывает шок… Бей ногой, не кулаком… Целься в глаза… Не показывай нож, пока не подойдешь на удобное расстояние… короткими бросками, чтобы сохранить силы… фехтовать надо умом… пальцами жестко в мякоть под грудиной… Старайся попасть в позвоночник… когда упадет, бей ногой в голову… не сдавайся просто так, продавай жизнь подороже…

– Бог мой!

Отто открыл глаза.

Ледюк взял со стола нож с тяжелым лезвием и метнул прямо в сердце Отто. Отто автоматически вынул нож из воздуха перед собой.

– Я… значит, я совсем не дипломат?

– Да. Но знаете достаточно, чтобы носить эту маску, если понадобится. Вот и все.

– Значит, я оператор ЗБВВ 2–го класса.

– Правильно. И через год должны стать премьер–оператором.

Отто потряс головой, словно пытаясь прояснить мысли.

– Я понимаю, – тихо сказал Ледюк. – Вы покупали билет совсем на другой рейс.

Отто подкидывал на ладони нож.

– Но это путешествие будет гораздо интересней, в самом деле. И гораздо полезней. Нам бы хотелось в это верить, во всяком случае.

Первое ваше задание не потребует наложения личностной кальки. Фраза мгновенно привела в действие воспоминание о двух месяцах занятий. Но это все равно будет задание ЗБВВ. Будете ассистировать премьер–оператору по имени Сюзан Авери. Планета называется Депо.

– Арктур 4, – сказал Отто с оттенком удивления.

– Да. На планете имя ее будет Оливия Паренаго. Посол Земли.

– А где настоящая Паренаго?

– Мертва, ее убили… Знаете, что такое охранный рэкет?

Отто покачал головой.

– Это термин, обозначающий особый род шантажа. Я прихожу к вам и предлагаю не поджигать дом, где находится ваша деловая контора и вы сами, если вы будете регулярно выплачивать мне определенную сумму денег.

– Кажется, такими делами должны заниматься местные власти.

– Как правило, да. Паренаго оказалась втянутой в дело, заподозрив, что оно затрагивает межзвездную коммерцию, а это сразу переводило его в сферу нашего влияния. А местные власти явно полностью куплены.

– Конечно, если погиб посол, то сомнений быть не может – это дело ЗБВВ.

Макгевин медленно кивнул:

– Я буду кого–то комперсонировать?

– Только самого себя. Младший посланник. Будете посещать различные мероприятия, вручать медали и почетные знаки, и прочее. Главным образом будете помогать Авери вести поиски, придется ногами поработать… и пострелять тоже, если будет нужно.

– Думаете, могут напасть?

Ледюк пожал плечами:

– На всей планете кроме вас и Авери о подстановке будут знать только те, кто убил Паренаго. Зверски убил.

– Вы уверены, что их было несколько?

– По крайней мере трое. Двое держали ее за ноги и за руки, а третий спокойно убивал.

* * *

Депо была хорошо развитой планетой, вращающейся по низкой орбите вокруг Спящего, невидимого компаньона Арктура (настоящее его имя было ТН Бот АА).

Спящий был ближайшим к Земле тахионным узлом, поэтому почти каждый корабль на линиях внешнего направления останавливался у Депо для дозаправки и погрузки.

Отто поселился в Джоунстауне, самом большом городе планеты. Здесь имелся университет и космопорт, и это было самое грязное, шумное, задиристое место из всех, где ему приходилось бывать. Отто город понравился.

Вместе с Сюзан Авери он прогуливался по индустриальному парку, где их не могли подслушать. Она была на несколько лет старше Отто, умная, крепкая и не очень внешне привлекательная (хотя невозможно сказать, как она на самом деле выглядела, – она представляла собой абсолютную копию Оливии Паренаго). Сюзан уже пять лет работала премьер–оператором.

– Можем заполучить нового информатора, – сказала она.

– И коэффициент выживаемости у него выше, чем у предыдущего?

– Мы надеемся.

Первый информатор, коммерсант, решивший прекратить платежи шантажистам, погиб от несчастного случая в течение того получаса, что прошел между его звонком Паренаго и ее прибытием к нему в контору. Первый звонок был сделан в полицию.

– Она работает судебным регистратором в третьем районе. Через какие–то юридические процедуры имеет доступ к финансовым отчетам полиции.

– Она сказала что–то конкретное?

– Только то, что по ее подозрениям имеет место нарушение Хартии. Это означает, что инопланетные деньги текут в карман полиции. Пойдем к докам, как подобает туристам. – Они неспешно шли вдоль залива, над берегом которого возвышался огромный электролизный комбинат, выкачивавший из воды кислород для снабжения космолетов и водород для местной энергетики.

Они подошли к краю причала и присели там, глядя на ковер красных морских водорослей, колыхавшихся у свай. В воздухе немного пахли хлором.

– Она не хотела везти улики в Джоунстаун. Не хотела выносить их из учреждения. Сначала она должна убедиться, что когда поднимется шум, она будет далеко отсюда.

– Разумно.

– Вполне. Поэтому я купила для нее двухнедельную путевку – осмотр комплекса вокруг Спящего. Под вымышленным именем. Сегодня после полудня я отвезу ей билеты в Силику.

– Мне тоже поехать?

– Нет, я вернусь вечером. Ты делай вот что – возвращайся в посольство и приведи в действие алгоритм всеобщей тревоги.

– Посмотри таблицы организации в городе и по планете. Вычисли, сколько администраторов и боевиков понадобится Конфедерации, чтобы взять под контроль полицию – быстро и, если можно, без крови. Пошли им приказ, от моего имени и с моей подписью. Пусть приводят в исполнение, если я не отменю его в двадцать четыре часа. «Объяснения последуют». Потом возвращайся домой и запирай дверь на ключ. Я с тобой свяжусь. Ясно?

– Я думаю… в боевики надо коммандос?

– Лучше всего. Постарайтесь не трогать город. Ты «одет»?

– Да нет.

Наплечная кобура выводила его из равновесия.

– Отто. – Она опустила ладонь на его колено. – Я знаю, ты из добрых. Но ты видел, что эти подонки сделали с настоящей Оливией.

Он кивнул. Посмотрев на Земле голозапись, он первые несколько дней чувствовал себя рядом с Авери не в своей тарелке. Ее лицо вызывало в памяти обезображенное тело.

– Поэтому «оденься», и вдвойне. Я хочу сохранить тебя в целом виде. – Она поднялась. – Не хотелось бы втягивать в это других людей из посольства. Тебе понадобятся технические советы для алгоритма?

– Нет, мы на тренировках пользовались почти такой же машиной. – Они пошли вдоль дома. – Разойдемся?

– Нет, ведь ты «не одет».

Она просунула руку ему под локоть и придвинулась ближе, шагая в ногу.

– Делай вид, что мы влюбленные, вышли погулять, – заговорщицким шепотом сказала она.

Это оказалось совсем несложно.

– Ты не опоздаешь?

– Челнок на Силику стартует через шесть часов. У меня полно времени.

«Полно времени для чего?» – отметил про себя Отто. И узнал это немногим позже. Авери успела на челнок за две минуты до отправления.

Расчет, кодирование и передача приказа задержали Отто до полуночи. Следуя совету Авери, он покинул посольство через потайной вход, окружным путем, пешком добрался до своей квартиры и проскользнул в дом через люк на крыше и служебный ход. Больше всего он опасался, что его примут за грабителя.

Он лег спать в одежде и с оружием, чувствовал себя нелепо и проснулся в раздражении. Звонил телефон.

Но это была не Авери, звонили из посольства, интересовались, где она. Отто сказал, что не знает. Звонивший пожаловался – на этот день у нее записана куча приемов. Не сможет ли Отто приехать и заменить ее, пока она не появится? Конечно, может.

Он избрал прямой маршрут в посольство и по дороге никто не пытался совершить на него покушение. Он просидел восемь часов за столом Авери, стараясь поудобнее расположить тяжелый служебный «вестингауз», оттягивавший левый бок, и маленький нейропарализатор – «вальтер» в пружинном футляре, прикрепленный к пояснице. В перерывах он звонил Авери домой. Он нервничал.

Когда рабочий день наконец закончился, он поспешил прямо к ней домой. Сначала звонил и стучал, потом попытался вскрыть замок. Агентам ЗБВВ известны многочисленные способы покорять замки, но знание это имело и обратную силу – Авери явно знала на один прием больше, чем он. Он уже подумывал применить «вестингауз», но вместо этого нашел домоправителя и принудил его отпереть дверь.

В гостиной было пусто, но недоставало окна, аккуратно выплавленного по кромке. Домоправитель пожелал узнать, кто заплатит за окно?

Он не отставал от Отто, переходя из комнаты в комнату, жалуясь и требуя. Когда Отто распахнул дверь в ванную, он почувствовал страшный запах, зажмурился и проговорил буддистскую молитву в три слова. Потом вошел в ванную и обнаружил Сюзан Авери. Обнаженная, она лежала ничком в ванне в двухсантиметровом слое спекшейся крови.

В соответствии с преступлением

Проверка на избыточность памяти

Анкетный контроль. Пожалуйста, начинайте.

Я, Отто Жюль Макгевин, родился на Земле 24 апреля 198 года эры Конфедерации с кровным правом гражданства на…

Пропустим. Возраст 22 года. Прошу вас.

Думал, что меня готовят для дипломатической деятельности или для работы ксеносоциологом в Конфедерации, но, в сущности, я уже два года был в ЗБВВ – проходил курс иммерсионной терапии, о которой, естественно, ничего не мог помнить: обращение с оружием и разные подлые приемы… Я все поражался, почему у других студентов намного больше тем для разговоров, чем у меня, но наставник заверял, что со мной все нормально, что я прекрасно сдал экзамены под гипнозом и к выпуску все прояснится и всплывет в сознании… Помню лишь, что весь тот год я жил с ощущением, будто мне приходится вкалывать куда больше, чем всем остальным, однако…

Так и было, Отто. Пропустим. Возраст 25 лет. Прошу вас.

До середины 223 года я был оператором 2–го класса. Затем – стажировка на премьер–оператора: первая калька личности. Я воплотился в Меркурио де Фоллетте, уполномоченного кредит–союза на Мундо и Лагардо, подозреваемого в нарушении статьи третьей…

Он был виновен? Прошу вас.

Конечно, виновен, но мы хотели выяснить, кто еще замешан в деле, и обнаружилось, что вся его так называемая «семья»…

Пропустим. Возраст 26 лет. Прошу вас.

Третье задание в качестве премьер–оператора. В тот год я впервые убил человека. В каком–то смысле это была самооборона. В каком–то смысле… Я полностью находился в его власти. Если бы он только знал об этом… Мне пришлось убить его, иначе он убил бы меня… Так что в каком–то смысле это была самооборона…

Сизигий.

…в каком–то смысле это была…

Трубкозуб, сатанизм.

…самооборона…

Герундий. Теперь спать.

1

В искусственной гравитации все дороги вели вверх. Доктор философии Айзек Кроуэлл остановился, чтобы отдышаться, откинул со лба влажные волосы и постучался в каюту психиатра. Дверь скользнула в сторону.

– А–а, доктор Кроуэлл.

Человек за столом был столь же худ, насколько Кроуэлл тучен.

– Проходите, пожалуйста, садитесь.

– Благодарю. – Кроуэлл опустился в самое прочное на вид кресло. – Вы… э… вы хотели…

– Да.

Психиатр подался вперед и отчетливо проговорил:

– Сизигий. Трубкозуб, сатанизм. Герундий.

Кроуэлл медленно закрыл и открыл глаза. Потом перевел взгляд на свой объемистый живот и в изумлении покачал головой. Он обхватил большим и указательным пальцами жирную складку и сдавил.

– О–о!

– Хорошая работа, – сказал психиатр.

– Замечательная. Неужели нельзя было для начала заставить старичка сбросить вес? А уж потом загонять в него меня?

– Это необходимо для полноты образа, Отто.

– Отто… да… Все возвращается… Ну что же, я…

– Стоп! – Психиатр надавил на кнопку в столе, и дверь с шелестом закрылась. – Простите. Продолжайте.

– Я, Отто Макгевин, премьер–оператор. Работаю на ЗБВВ. А вы – такой же психиатр, как я – доктор Айзек Кроуэлл. Вы – Сэм… э–э… Нимиц. Когда я выполнял задание на планете Весна, вы были командиром секции.

– Все правильно, Отто. У вас хорошая память. Вряд ли мы встречались больше двух раз.

– Три. Дважды на коктейлях и один раз за бриджем. У вашей партнерши был большой шлем, и я до сих пор не понимаю, как ей удавалось передергивать…

Нимиц пожал плечами:

– Она тоже была премьером.

– Была. Да… Значит, вам известно, что она мертва…

– Полагаю, я не уполномочен…

– Разумеется. Итак, на этот раз вы – мой инструктор?

– Правильно. – Нимиц вытащил из внутреннего кармана накидки узкий конверт, сломал пластиковую печать и передал Отто. – Пятиминутная краска, – предупредил он.

Отто быстро зафиксировал в памяти три страницы текста, потом медленно прочитал от начала до конца и отдал Нимицу как раз в тот момент, когда строчки начали бледнеть.

– Вопросы есть?

– По–моему, все ясно. Я теперь стал этим старым толстым профессором Кроуэллом. Точнее, стану им, когда вы прогоните меня через мнемонический ряд в обратной последовательности. Я владею языком так же хорошо, как он?

– Видимо, не совсем так. Учебных лент по бруухианскому не существует; Кроуэлл – единственный человек, которому пришло в голову выучить диалект. Вы пять недель находились под двусторонним гипнозом, постигая язык. Горло саднит?

Отто поднял руку, чтобы дотронуться до кадыка, и вздрогнул, коснувшись четвертого подбородка Кроуэлла.

– Боже, этот профессор в отвратительной форме! Да, горло немного саднит.

– Бруухианский язык на слух – сплошное рычанье. Я выучил стандартную фразу. – Нимиц издал звук, напоминающий рык носорога–тенора, вопящего от боли.

– Черт возьми, и что же это значит?

– На том диалекте, который вы выучили, это – обычное приветствие в неформальном ключе:

Да не сгустятся тучи над вашей семьей.

Да случится вам умереть под солнцем.

Конечно, на бруухианском языке фраза звучит в рифму. На бруухианском вообще все зарифмовано: все существительные заканчиваются на один и тот же слог. Эдакая затяжная отрыжка.

– Изумительно. Полчаса такой милой беседы, и я заработаю себе ларингит.

– Не заработаете. Как только вы станете Кроуэллом, все вспомните. К тому же в вашем багаже есть таблетки, смягчающие горло.

– Ладно. – Отто помассировал свое огромное бедро. – Послушайте, надеюсь, это мое назначение не потребует слишком активных действий? Похоже, пластиплоть, которую я ношу на себе, равна моему собственному весу.

– Пожалуй, так оно и есть.

– В задании говорится, что Кроуэлл не был на планете одиннадцать лет. Разве нельзя устроить так, будто он сбросил вес, сидя на диете?

– Нельзя. Вы можете случайно наткнуться на кого–нибудь из его недавних знакомых. Кроме того, особые условия задания требуют, чтобы вы казались как можно более безобидным.

– Я не против того, чтобы казаться безобидным. Но при одной и двух десятых g я на самом делебуду безобидным! С меня семь потов сошло, пока я добрался до вашей каюты по коридору, а ведь здесь менее одного g. Как же тогда…

– Мы в вас верим, Отто. Вы, премьеры, всегда готовы пройти по лезвию бритвы.

– …Или сдохнуть, порезавшись. Чертов гипнотренинг!

– Это в ваших же собственных интересах. – Нимиц стал набивать трубку. – Сизигий. Трубкозуб. Сатанизм. Герундий.

Отто откинулся в кресле и со следующим вздохом захрапел.

– Когда я разбужу вас, вы будете на десять процентов Отто Макгевином и на девяносто процентов искусственно калькированной личностью – доктором Айзеком Кроуэллом. Вы будете помнить о задании, о тренировках, о вашем назначении премьера, но первоначальная реакция в любой обычной обстановке будет соответствовать характеру и знаниям Кроуэлла. Только в стрессовых ситуациях вы сможете реагировать как премьер–оператор. Герундий. Сатанизм. Трубкозуб. Сизигий.

Кроуэлл Макгевин очнулся на полухрапе. Он выкарабкался из кресла и подмигнул Нимицу. Хриплым голосом Кроуэлла – словно перекатывались камни – сказал:

– Большое спасибо, доктор Санчес. Терапия была в высшей степени благотворной.

– Пустяки, доктор Кроуэлл. За это мне на корабле и платят деньги.

2

– Черт знает что такое! Оскорбительно! Молодой человек, вам известно, кто я такой?!

Таможенный чиновник напустил на себя вид одновременно скучающий и непримиримый. Он снова заложил капсулу личного знака Кроуэлла в микропроектор и долго ее разглядывал.

– Судя по данным, вы Айзек Кроуэлл, житель Макробастии, уроженец Земли. Вам шестьдесят, но выглядите вы на семьдесят. И все это никак не освобождает вас от раздевания и осмотра тела.

– Я требую вышестоящего начальника!

– Отказ. Его сегодня нет. Можете подождать вон в той маленькой комнате. У нее отличный замок.

– Но вы…

– Не годится беспокоить шефа в его единственный свободный день! Нет из–за какого–то стыдливого внепланетного пузана! Можете подождать в комнате. Нет подохнуть с голоду!

– Ну–ка, ну–ка… – К ним приблизился коренастый, небольшого роста человек с пышной копной кудрявых напомаженных волос. – Кажется, здесь… Ба, Айзек! Айзек Кроуэлл! Каким ветром тебя снова занесло сюда?

Кроуэлл стиснул руку человека – его ладонь была влажной и теплой – и за долю секунды переворошил искусственную память, пока лицо и имя со щелчком не соединились в одно целое.

– Джонатон Линдэм! Очень рад тебя видеть. Особенно сейчас.

– Что, какие–то трудности?

– Ну, Джонатон, уж и не знаю. Этот… джентльмен не хочет пропускать меня через турникет, до тех пор, пока я не устрою здесь что–то вроде стриптиза.

Линдэм поджал губы и уставился на чиновника:

– Смайз, вы знаете, кто этот человек?

– Он… Нет, сэр.

– Вы в школе учились?

– Да, сэр. Двенадцать лет.

– Это доктор Айзек Себастиан Кроуэлл. – Линдэм с трудом перегнулся через барьер и положил руку на плечо Кроуэлла. – Автор «Разгаданной аномалии» – той самой книги, благодаря которой наша планета оказалась на трассе регулярных космических сообщений…

В самом деле, книга неплохо раскупалась на Бруухе, а также на Евфрате, где колонисты, эксплуатировавшие аборигенов, встретились с похожей ситуацией. На всех же остальных планетах она потерпела полную неудачу. Коллеги антропологи, восхищаясь упорством Кроуэлла, тем не менее обвиняли его в том, что к объективному анализу он примешал изрядную долю сентиментальности. А ведь работе в поле свойствен принцип неопределенности: чем большую привязанность испытываешь к объектам, тем труднее их изучать.

Что касается регулярного Космического сообщения, то одна из трасс действительно пролегала через Бруух. Раз в неделю сюда приходил грузовой корабль, и то, как правило, с опозданием.

– Ну вот что, дайте–ка мне эти бумаги, – сказал Линдэм.

Чиновник с готовностью протянул ему сертификаты, удостоверяющие освобождение от таможенных пошлин.

– Я беру на себя всю ответственность.

Линдэм коряво расписался в десятке мест и вернул бумаги таможеннику.

– Доктор Кроуэлл – это вам не простой турист. Если бы его книга не сыграла свою роль, вы сейчас вкалывали бы на руднике. И «нет проверять» бумажки раз в неделю!

Таможенник нажал на кнопку. Турникет зажужжал.

– Пойдем, Айзек, выпьем. Компания угощает.

Кроуэлл протиснулся сквозь узкий проход и поплелся за Линдэмом в бар космопорта. Помещение украшали поделки местных кустарей. Столы и стулья были вырезаны из твердейшего черного железного дерева, из земных материалов более всего похожего на обсидиан.

Кроуэлл с трудом вытянул из–под стола тяжелый стул, шлепнулся на него и вытер лицо на диво огромным носовым платком.

– Джонатон… Не знаю, смогу ли я выдержать это тяготение. Я давно уже не молод и… Вроде бы я немного распустил себя.

Десять процентов Макгевина напомнили о себе: «Мне тридцать два года, и я в великолепной физической форме».

– Ничего, Айзек, со временем привыкнешь. Только дай срок – я запишу тебя в наш клуб здоровья, и мы живо сгоним с тебя лишние фунты.

– Это было бы прекрасно, – поспешно отозвался Кроуэлл (пластиплоть не сгонишь никакими упражнениями!), – только сомневаюсь, хватит ли у меня времени. Мой издатель послал меня сюда за материалом для нового, осовремененного издания «Аномалии»… Я пробуду здесь, вероятно, месяц, если не меньше.

– О–о, жалко. Впрочем, полагаю, ты убедишься, насколько все здесь изменилось, и без труда добьешься разрешения остаться на более длительный срок.

Подошла женщина и приняла заказ – два бренди.

– Изменилось? Видишь ли, у нас на Макробастии, где я преподаю, не слишком часто услышишь о Бруухе. Некоторые перемены очевидны, – он жестом обвел помещение. – Когда я уезжал, здесь, в порту, была лишь утрамбованная земля да металлический барак. Но я больше интересуюсь бруухианами, чем вами, колонистами. У них все по–старому?

– Гм… Не совсем.

Принесли бренди. Кроуэлл глубоко вдохнул аромат и с явным удовольствием выпил свою порцию.

– Во всей Конфедерации не найти такого бренди, как на Бруухе. Какая жалость, что вы его не экспортируете.

– По–моему, компания рассматривает такую возможность. Предполагается экспорт бренди и туземных поделок.

Линдэм резко, словно в судороге, дернул плечом.

– Но ведь если брать килограмм за килограмм, Компания гораздо больше зарабатывает на вывозе редкоземельных металлов. В сущности, на всех планетах гонят спиртное, и на большинстве есть трудолюбивые автохтоны.

– Да, бруухиане… Для них времена тоже меняются?

Линдэм отхлебнул глоток бренди и кивнул:

– И в перспективе, и, поверишь ли, за последние годы тоже. Ты слышал, что у них упала средняя продолжительность жизни?

Отто Макгевин знал об этом, но Кроуэлл покачал головой:

– Нет.

– За последние шесть лет приблизительно на двадцать пять процентов. Средняя продолжительность жизни особи мужского пола теперь примерно двенадцать лет. Бруухианских, конечно. Это около шестнадцати стандартных. Правда, тварям, кажется, до этого и дела нет.

– Разумеется, нет, – задумчиво сказал Кроуэлл. – Для них это все равно что дар божий.

Бруухиане бальзамировали своих мертвецов во время тайного обряда, а к трупам относились, как к живым существам. Причем статус у мертвеца был гораздо выше, чем у любого живого члена семьи. К мумиям обращались, как к оракулам, с ними советовались, старейший член семьи из живущих разгадывал их указания, изучая застывшие навеки черты.

– Какие–нибудь предположения?

– Большинство особей мужского пола работают в шахтах. Месторождениям редкоземельных металлов сопутствует висмут, а это мощный кумулятивный яд для внутренних органов тварей. Но минералоги клянутся, что в пыли, которую вдыхают бруухиане, висмута ничтожно мало. Настолько мало, что это не может вызвать физиологических дисфункций. Ну и, само собой, эти твари не позволяют нам забирать трупы для аутопсии. Щекотливая ситуация.

– И в самом деле. Но мне помнится, бруухианам нравилось принимать висмут в малых дозах как наркотик. Разве не могли они просто–напросто найти какой–нибудь приличный источник этого металла и удариться в поголовный загул?

– Не думаю. Я занимался сей проблемой довольно серьезно – видит бог, Дейрдр вечно нудит об этом. На планете не существует никаких естественных скоплений висмута, да и будь они, у тварей нет ни технологии, ни даже элементарных знаний, чтобы наладить очистку.

Кроуэлл внутренне вздрагивал всякий раз, когда Линдэм называл местных «тварями».

– Компания не разрабатывает висмут, – продолжал Линдэм, – и к тому же он в списке товаров, запрещенных к ввозу. Нет, в самом деле, гипотеза об отравлении висмутом – ложный ход.

Кроуэлл забарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями.

– Если исключить некоторые выверты метаболизма, то бруухиане весьма выносливый народ. Может быть, причина в перенапряжении?

– Исключено, совершенно исключено. Как только вышла твоя книга, сюда прибыл наблюдатель Конфедерации – ксенобиолог. Он призван следить за тварями. На ноге у каждого, кто работает на руднике, вытатуирован серийный номер. Их регистрируют на входе и на выходе, и никому не позволено проводить в шахте более восьми часов в день. Иначе они, конечно, торчали бы там безвылазно. Странные твари.

– Верно…

У себя в хижинах бруухиане были безмятежны, даже ленивы. Однако в местах, определенных как производственные районы, они могли запросто загнать себя работой до смерти – черта, явно не способствующая выживанию.

– Мне потребовалось девять лет, чтобы выяснить, в чем здесь дело.

«Исчезновения»,– напомнила та часть мозга, что принадлежала Отто.

– Ты говорил что–то о переменах, происшедших «в последнее время»?

– М–м–да… – Джонатон Линдэм всплеснул руками и снова глотнул из стакана. – Весьма печальная ситуация. Ты же знаешь, нас всего около пятисот человек на планете. Я имею в виду постоянный персонал.

– Серьезно? Я полагал, вас должно быть уже больше.

– Компания не поощряет иммиграцию – нет рабочих мест. Во всяком случае, мы живем довольно тесной группой. Все знают друг о друге всю подноготную. Нам даже нравится представлять себя большой семьей, и мы далеки от того, чтобы считать колонию просто кругом лиц, случайно объединенных общим работодателем.

Так вот… В последние несколько месяцев люди стали… пропадать. Исчезать. Должно быть, их уже нет в живых, потому что человек не может выжить на местной пище, а наши собственные запасы строго контролируются, вся еда под отчет.

Люди исчезали без следа. На сегодняшний день пропали трое, включая управляющего рудником. Признаться, по общему мнению, их погубили эти твари, преследуя какие–то свои…

– Невероятно!

…цели, и, как ты можешь представить, появляются дурные настроения. Э–э… несколько тварей были убиты…

– Но… – Сердце Кроуэлла забилось угрожающе быстро. Он заставил себя откинуться на спинку стула, глубоко вздохнул и заговорил более спокойным голосом: – Бруухианин органически не способен лишить человека жизни. У них нет понятия «убийство», они не убивают даже для пропитания. И как бы ни почитали они своих мертвецов, как бы ни стремились сами стать поскорее «тихими», они никогда не… не ускоряют процесса. Бруухиане не в состоянии воспринять идею убийства или самоубийства, ни даже эвтаназии. У них и слов–то нет для этих понятий.

– Знаю, но…

– Помнишь… кажется, в 218 году… пьяный рабочий убил в шахте бруухианина? Лопатой. Тот пятился с тачкой и наехал ему на ногу. Мне пришлось отправиться в деревню, искать хижину убитого – я хотел все объяснить. Но новости опередили меня, и в хижине все уже были вне себя от радости, я попал в самый разгар праздника: никогда еще столь молодой не отходил в «тихий мир». В происшествии они увидели знак особого благорасположения богов. Бруухиане были озабочены только тем, как бы заполучить тело и мумифицировать его. Когда я прибыл, двое уже отправились за трупом.

Я пытался им объяснить, что в смерти повинен человек, но все приняли мои слова за шутку. Люди близки к богу, заявили они мне, но все же люди не боги. Я снова и снова пытался растолковать им, используя формы обращения в разных ключах, но бруухиане только смеялись. Наконец они позвали соседей и попросили меня несколько раз повторить историю, чтобы и те повеселились. Все расценили это как удивительную богохульную шутку, и ее потом рассказывали и пересказывали годами.

Кроуэлл залпом осушил стакан.

– По правде говоря, я вполне разделяю твою точку зрения, – произнес Линдэм, – обвинение действительно абсурдное. Но эти твари очень сильны физически, и все больше людей начинают их бояться. Кроме того, альтернативный вариант означает, что убийца среди нас, в нашей семье.

– Может быть, и нет, – сказал Кроуэлл. – Может быть, причина кроется в природных условиях планеты. Есть что–то, что мы проглядели раньше, какая–нибудь скрытая опасность. Вы шарили в пыльных ямах?

– Кое–где. Ничего не нашли.

Они беседовали на эту тему еще с полчаса, потом перешли к вопросам менее мрачным, но Кроуэлл Макгевин так ничего и не узнал. Ничего такого, что не было бы заложено в него за четыре недели калькирования личности.

Линдэма вызвали по системе общественной коммуникации.

Он поднялся, прощаясь.

– Может быть, Айзек, назначить кого–нибудь, кто проводил бы тебя до Постоя? Я, вероятно, некоторое время буду загружен. Необходимо внести товары в каталоги.

– Не стоит, я найду дорогу. А ты по–прежнему занимаешься экспортом–импортом?

– По–прежнему. Только теперь я на самом верху. – Линдэм улыбнулся. – Начальник отдела импорта. Так что раз неделю я занят выше головы – сортирую все, что к нам поступает.

– Поздравляю от всей души, – сказал Кроуэлл.

А Макгевин передвинул собеседника на одну строчку выше в списке подозреваемых…

3

Двуколка, накренившись, остановилась, и Кроуэлл осторожно, тяжеловесно выбрался наружу. Туземцу, протащившему его больше километра, он дал мелкую монету чеканки компании и сказал, изъясняясь в формальном ключе:

– За работу вот награда.

Туземец принял ее огромной трехвильчатой рукой, положил в рот, а затем задвинул языком в объемистый зоб под подбородком. Он пробормотал ритуальный ответ в том же ключе, потом сгреб багаж в охапку и поспешил к дому. На распахнутой двери красовалась надпись «Постой № 1».

Кроуэлл тяжело нес свое тучное тело по дорожке, завидуя легкой трусце туземца. Бруухианин был покрыт короткой коричневой шерсткой, сейчас слегка влажной от пота. Сзади он походил на большую земную обезьяну, только без хвоста. Крупные, вывернутые наружу ноги с тремя противопоставленными пальцами по форме ничем не отличались от рук, только превосходили размерами. Ноги были непропорционально коротки относительно тела, коленные суставы располагались высоко и позволяли голеням отклоняться примерно на сорок пять градусов от перпендикуляра – в противоположных направлениях. Эта особенность придавала походке бруухиан весьма карикатурный вид. Гротескность облика усиливалась тем, что руки свисали с несоразмерно широких плеч почти до самой земли.

Впрочем, если смотреть спереди, то в туземцах не было ничего комического. Два громадных, блестящих, немигающих ока (век у бруухиан не было, но каждые несколько секунд на глаза опускалась прозрачная мигательная перепонка, как у птиц), на лбу – скопление нечетких зрительных пятен, чувствительных к инфракрасному излучению, которые позволяли ориентироваться в почти кромешной тьме. Огромный рот закрывался единственной вислой губой, которая часто заворачивалась кверху, обнажая ряд невероятно крупных коренных зубов. Уши напоминали уши кокер–спаниеля, разве что были безволосы и пронизаны густой сетью вен.

Данный конкретный индивидуум щеголял двумя украшениями, позаимствованными у землян–нанимателей: парой замечательных серег и набедренной повязкой, не скрывающей ничего из того, что могло бы представлять интерес для специалистов. Еще он знал два земных слова – «да» и «нет». Таков, впрочем, был средний уровень лингвистических познаний всех туземцев.

Прежде чем Кроуэлл добрел до середины дорожки, бруухианин уже выскочил из дома. Он без звука миновал Кроуэлла, впрягся в повозку и был таков.

Кроуэлл с трудом втиснулся в комнату и устало упал на хилую койку спартанского образца. Да, бывало, он жил и в более элегантной обстановке. В комнате наличествовали грубые стол и стул туземного производства, прозаический эстамп, изображающий зимний пейзаж на Земле, шкафчик военного образца и душ – продырявленное ведро на высоте человеческого роста. Еще одно ведро служило для наполнения водой умывального таза. На стене висело мутное зеркало. Поскольку прочих санитарных удобств не было, Кроуэлл сделал вывод, что здешние обитатели все еще пользуются холодными уборными, которые он возненавидел еще десять лет назад.

Кроуэлл обдумывал, стоит ли ложиться на койку (уверенности в том, что потом удастся подняться, у него не было), как вдруг в дверь кто–то постучал.

– Войдите, – сказал он с усилием.

В комнату робко ступил долговязый молодой человек с едва пробивающейся бородкой. На нем были рубашка и шорты цвета хаки, в руках он держал две бутылки пива.

– Я Уолдо Штрукхаймер, – произнес он, как будто это что–то объясняло.

– Добро пожаловать. – Кроуэлл не мог отвести глаз от пива. В дороге он пропитался пылью.

– Полагаю, вы не отказались бы чего–нибудь выпить, – сказал молодой человек.

Он пересек комнату двумя гигантскими шагами и осторожно откупорил бутылку.

– Прошу… – Кроуэлл жестом указал на стул и поспешил сделать жадный глоток.

Чтобы сесть, гостю пришлось сложиться пополам.

– Тоже постоялец?

– Кто? Я? О нет. – Уолдо откупорил вторую бутылку, сунул обе пробки в нагрудный карман и застегнул его на кнопку. – Я ксенобиолог, забочусь о благосостоянии коренного населения. А вы – доктор Айзек Кроуэлл. Очень приятно, что наконец–то я с вами повстречался.

С минуту они шумно обменивались вежливыми любезностями.

– Доктор Штрукхаймер, с момента приземления я успел побеседовать только с одним человеком… И он сообщил мне весьма тревожные новости.

– Вы имеете в виду исчезновения?

– И это тоже. Но прежде всего, резкое падение средней продолжительности жизни бруухиан.

– Вы об этом не знали?

– Нет, не знал.

Уолдо покачал головой:

– Два года назад я написал об этом статью для «Журнала внеземных цивилизаций». Она до сих пор не увидела света.

– Ну, вы же понимаете, как это делается… Если в материале ничего не говорится о благополучных планетах вроде Эмбера или Кристи…

– Да, под сукно… Отсутствие новостей – это уже новость. С кем вы разговаривали?

– С Джонатоном Линдэмом. Он упомянул о висмуте.

Уолдо сложил длинные пальцы шатром и с интересом заглянул внутрь.

– Ну да, это первое, что пришло мне в голову. У бруухиан действительно налицо все клинические симптомы, не лишь самые общие – вроде тошноты или одышки у людей. Можно предположить что угодно – от похмельного синдрома до рака. Но я бы и впредь подозревал висмут – или нечто похожее, например сурьму, – если бы, черт подери, они могли его хоть как–то доставать. Едва мы узнали, насколько висмут ядовит для туземцев и какое вызывает у них привыкание, как тут же строго–настрого запретили ввозить его на планету. В этом отказано даже мне, а уж мне–то не помешали бы несколько граммов галлата висмута[1]!

– В шахтах они не могут его добывать?

– Нет. Всего висмута, содержащегося в десяти кубометрах здешней лантаноидной руды, не хватит, чтобы вызвать у бруухианина даже легкое головокружение. Эти симптомы вызывает что–то иное.

– Может быть, в последнее время как–нибудь изменилась их… э–э… еда? Например, была ли в их рацион включена земная пища?

– Нет, они по–прежнему живут только за счет своих млекорептилий. На нашу еду даже смотреть не хотят. Я долгое время брал пробы мясных стручков, которые они снимают с рептилий. Ничего необычного. Определенно никаких следов висмута.

Некоторое время оба ученых сидели в глубокой задумчивости.

– Похоже, что работы больше, чем я ожидал, – наконец сказал Кроуэлл. – Мой издатель направил меня сюда, чтобы я подновил материал для очередного издания книги. Я рассчитывал получить только свежие статистические данные и восстановить старые дружеские связи. – Он потер кулаком глаза. – Если начистоту, меня пугает перспектива топать ногами. Я давно уже не юноша и вдобавок вешу на двадцать килограммов больше, чем в прошлый свой приезд. А ведь даже тогда мне требовался гравитол, чтобы чувствовать себя более или менее человеком.

– У вас нет его с собой?

– Нет, не удосужился запастись. Что, Вилли Норман все еще работает врачом компании?

– Да. Возьмите. – Штрукхаймер расстегнул карман и вынул маленький флакончик. – Примите сразу две таблетки. Я получаю их бесплатно.

– Премного благодарен. – Кроуэлл положил таблетки на язык и запил их пивом. Он тут же ощутил легкость и прилив жизненных сил.

– А! Сильная штука! – Впервые с тех пор, как он стал Айзеком Кроуэллом, он поднялся на ноги без затруднений. – Разрешите навязаться к вам в гости? Хочу осмотреть вашу лабораторию. По–моему, будет логично начать с этого.

– Разумеется. Я как раз собирался заглянуть туда после обеда.

Снаружи прогрохотал рикша.

– Может, еще успеем поймать этого?

Штрукхаймер подошел к двери и пронзительно свистнул.

Рикша услышал и, подняв столб пыли, остановился. Развернув тележку, он бешено помчался к ним, словно от этого зависела его жизнь. Когда земляне сели, он промычал односложно:

– К–да?

– Отвези–нас–к–шахте–А–пожалуйста.

Брууханин с обезоруживающим пониманием, почти по–человечески кивнул и мощно рванул с места.

Шахта А располагалась в трех километрах от Постоя.

Дорога сильно пылила, но все же поездка показалась Кроуэллу не такой уж ужасной.

Лаборатория скрывалась под большим серебристым куполом возле подъемника шахты.

– Удачно расположились, – заметил Кроуэлл, выколачивая пыль из одежды.

Площадка между дорогой и куполом была испещрена веревочными кольцами.

– Пыльные ямы?

– Да. Небольшие.

Как правило, пыльные ямы были мелкие – глубиной до метра. Но стоило кому–то оступиться и попасть в крупную яму – и бедняге приходил конец. Бруухиане четко различали ямы – и днем и ночью, – поскольку их инфракрасные зрительные пятна ощущали разность температур между ямами и грунтом. Но для человеческого глаза все было едино – ровный слой мелкого порошка, похожего на тальк, только коричневого цвета.

Приблизившись к лаборатории, Кроуэлл услышал пыхтение компрессора. Оказалось, купол был не из металла, а из алюминированного пластика. Жесткую форму ему придавал подпор воздуха. Кроуэлл и Штрукхаймер вошли внутрь через шлюзовую камеру.

– Компрессор гонит холодный воздух через увлажнитель и целую систему противопылевых фильтров, – пояснил ксенобиолог. – Компания вложила кучу денег, и в обмен на удобства мы все сверхурочное время работаем бесплатно.

Лаборатория являла собой любопытную комбинацию сельского стиля и ультрамодерна. Вся мебель была знакомого образца – сработанная руками бруухиан. Но Кроуэлл тут же обратил внимание на гофрированный серый ящик дорогостоящего универсального компьютера, теплоблок, электронный микроскоп с большим экраном и массу каких–то сложных стеклянных изделий, явно привозных. Были тут и приборы, которые он не смог даже опознать.

– Впечатляет. Как вам удалось расколоть Компанию на всю эту музыку?

Штрукхаймер покачал головой:

– Они оплатили только постройку здания – и то с невеликой охотой. Все остальное приобретено на субсидии Конфедерации по линии Комиссии здравоохранения. Таким образом, шесть часов в сутки я – «ветеринар» компании, а все прочее время веду исследования физиологии бруухиан. Точнее, пытаюсь вести расследования. Это очень трудно. Нет трупов, нет анатомички…

– Но вы могли бы прибегнуть к рентгену. Нейтронное сканирование…

– Разумеется, мог бы. – Штрукхаймер дернул себя за жиденькую бороденку и сердито уставился в невидимую точку посреди необъятной груди Кроуэлла. – И много это нам даст?.. Что вам известно об анатомии бруухиан?

– Ну… – Кроуэлл проковылял к стулу и взгромоздился на него. Стул затрещал. – Первичные исследования были не очень грамотные, и я…

– Не очень грамотные! Я и сейчас знаю не больше, чем тогда. У бруухиан есть несколько внутренних органов, которые, казалось бы, вообще ни для чего не предназначены. Даже сам набор внутренних органов не у всех один и тот же. А если органы и одинаковые, то вовсе не обязательно, что у разных особей они будут находиться в одном и том же месте в полости тела. Вот единственная штука, с помощью которой я получаю непротиворечивые результаты. – Штрукхаймер ткнул пальцем в сторону громоздкого сооружения, напоминающего водолазный колокол девятнадцатого века. – Камера Стокса. Она служит для количественного анализа обмена веществ. Я плачу бруухианам, чтобы они сидели здесь, ели и испражнялись. Аборигены расценивают это как отменную шутку. – Он ударил кулаком по ладони:

– Если бы только удалось раздобыть труп! Вы слышали, что случилось в прошлом месяце? Насчет лазера?

– Нет, ничего.

– Говорят, несчастный случай. Сомневаюсь. Так или иначе, абориген попал под луч проходческого лазера. Или его толкнули. Перерезало пополам.

– Боже!

– Я примчался пулей. Мне потребовалось меньше десяти минут, чтобы спуститься к месту происшествия. Но родственники успели умыкнуть тело. Должно быть, поднялись в одной клети, пока я спускался в шахту в другой. Я прихватил переводчика и со всех ног бросился в деревню. Нашел дом. Сказал… сказал, что могу сшить тело, могу оживить и вылечить несчастного. Господи, я ведь хотел только взглянуть на труп!

Штрукхаймер потер пальцами лоб.

– Мне поверили. И извинились передо мной за спешку. Но, добавили они, парня посчитали уже готовым к «тихому миру» и… «отправили туда»! Я спросил, можно ли увидеть тело, и мне ответили: да, конечно, все будут только счастливы, если я приму участие в праздновании.

– Удивительно, что они разрешили, – сказал Кроуэлл.

– Они даже настаивали на этом. Потом… Ну, вы представляете себе их «семейные комнаты» – комнаты, где бруухиане держат мумии предков. Я зашел. Помещение метра три на четыре. Там было, наверное, штук пятьдесят мумий, прислоненных к стенкам. Все в прекрасном состоянии. Бруухиане показали мне новенького. Он ничем не отличался от остальных, если не считать безволосой, словно гладко выбритой, полосы поперек туловища – в том месте, куда пришелся луч лазера. Я пригляделся к этому кольцу чистой кожи – мне позволили включить фонарик: там не было абсолютно никакого рубца, никакого шрама! Проверил серийный номер на ноге – точно, тот самый. Труп доставили в хижину от силы минут на десять раньше, чем туда попал я… Для такой супрессии шрама требуется форсированная регенерация кожи, несколько недель реабилитационного режима. В конце концов, с мертвым телом такое вообще невозможно проделать!

Но попробуйте выяснить, как им это удалось… С таким же успехом можно спросить человека, как это он заставляет биться сердце. Думаю, туземцы вообще вряд ли поняли бы такой вопрос.

Кроуэлл кивнул:

– Когда я писал свою книгу, мне пришлось довольствоваться простым описанием феномена. Удалось узнать лишь, что происходит какой–то ритуальный обряд с участием самого старого и самого молодого членов семьи. И никто не учит их, что нужно делать. Для них это естественно, как сама жизнь. Но объяснить они не в силах. И присутствие посторонних воспрещено.

Штрукхаймер подошел к большому холодильнику, стоящему особняком, и достал две бутылки пива.

– Еще по одной?

Кроуэлл кивнул, и Штрукхаймер сорвал пробки.

– Я сам его делаю. Варить помогает один местный паренек. К сожалению, через несколько месяцев я лишусь помощника, – он уже достаточно взрослый, чтобы работать в шахте.

Уолдо протянул Кроуэллу пиво и уселся на низкий стул.

– Полагаю, вы знаете, – у них нет ничего похожего на медицину. Ни шаманов, ни знахарей. Если кто–нибудь заболевает, родственники просто садятся вокруг и принимаются его утешать, а если бруухианин выздоравливает, все выражают свои соболезнования.

– Знаю, – отозвался Кроуэлл. – А как вы вообще ухитряетесь завлекать их для лечения? И кстати, откуда вам известно, чтонадо делать, когда они все–таки приходят?

– Видите ли, мои помощники – а у меня их четверо – осматривают каждого аборигена перед спуском в шахту, а затем и после окончания работы. Инженеры из Комиссии здравоохранения сконструировали дистанционную диагностическую машину – подобную тем, что используют врачи на Земле. Таких машин у меня четыре, все соединены с лабораторным компьютером. Он контролирует частоту дыхания, температуру кожи, пульс и прочее. Если наблюдается значительное расхождение между двумя последовательными показаниями, то парня посылают ко мне. Пока он добирается до лаборатории, компьютер выдает мне историю его болезни, и я могу составить какое–нибудь эмпирическое снадобье, основываясь на клиническом опыте и проведенных ранее физиологических экспериментах. Как правило, я понятия не имею, снимет лекарство симптомы или нет. Например, один может излечиться полностью, а другой, наоборот, будет чувствовать себя все хуже и хуже – пока его не скрутит окончательно и он не умрет. Вы знаете, что они отвечают на это?..

– Да–а… «Он готовился стать тихим».

– Правильно. Бруухиане позволяют лечить себя только потому, что это входит в условия найма. По своей воле они ни за что не пришли бы ко мне.

– А диагностические машины не дали никаких ключей к проблеме, почему они стали умирать в более раннем возрасте.

– О, что–то, конечно, вырисовывается. Симптомы… Статистика… Например, с тех пор как мы стали снимать показания, средняя частота дыхания возросла более чем на десять процентов. Средняя температура тела поднялась почти на градус. Это дополняет мои клинические данные. И то и другое возвращает меня к первоначальному заключению о кумулятивном отравлении. Висмут сюда подходит прекрасно: я обнаружил признаки того, что он полностью аккумулируется в каком–то одном органе и вовсе не выводится наружу.

Помимо всего прочего, причина должна быть связана с шахтами. Вам ведь известно: бруухиане ведут тщательную демографическую статистику. Семья, в которой за определенный период стало больше всего «тихих», обладает преимущественным «политическим» весом. Так вот, как выяснилось, средняя продолжительность жизни тех, кто не работает в шахтах, ничуть не изменилась.

– Я этого не знал!

– Компания предпочитает замалчивать подобные сведения.

Они беседовали еще около часа. Кроуэлл в основном слушал, Отто разрабатывал план.

Уже почти стемнело, когда Кроуэлл дотащился до дорожки, ведущей к домику амбулатории. Действие гравитола кончилось, и он вновь чувствовал себя разбитым и несчастным.

В приемной врача Кроуэлл впервые за все время пребывания на планете увидел современную мебель – хромированный металл, пластик – и впервые узрел привлекательную женщину.

– Вам назначено, сэр?

– Гм… Нет, мадам. Но я старый друг доктора.

– Айзек… Айзек Кроуэлл! С возвращением, старина! Заходи и скажи наконец мне «Здравствуй!» – закричал голос из маленького селектора на столе.

– Последняя дверь по коридору направо, мистер Кроуэлл.

Впрочем, доктор Норман встретил Айзека в коридоре и, тряся его руку, затащил совсем в другую комнату.

– Сколько лет, сколько зим, Айзек!.. Я узнал, что ты вернулся, и, честно говоря, удивился. Эта планета не самое подходящее место для таких старичков, как мы.

Доктор, человек гигантского роста, был краснолиц и седовлас. Они зашли в жилой блок – двухкомнатную квартиру с вытоптанным ковром на полу и множеством старомодных книг на стеллажах по стенам. Едва друзья ступили внутрь, как автоматически включилась музыка. Кроуэлл не знал ее, зато Отто знал.

– Вивальди, – сказал он тут же.

Доктор поразился:

– Что, Айзек, под старость немного набираемся образования? Я помню время, когда ты считал, что Бах – это сорт пива.

– Теперь меня на многое хватает, Вилли. – Кроуэлл тяжело опустился в тугое кресло. – На все, что позволяет вести сидячий образ жизни.

Доктор хохотнул и шагнул в маленькую кухоньку. Он бросил в стаканы лед, отмерил в каждый бренди, в один плеснул содовую, во второй – обыкновенную воду.

Бренди с содовой он протянул Кроуэллу:

– Всегда помню вкусы своих пациентов.

– Между прочим, я заглянул сюда и как пациент тоже. – Кроуэлл отхлебнул из стакана. – Мне нужен месячный запас гравитола.

Улыбка сошла с лица доктора. Он сел на диван, отставив нетронутый стакан в сторону.

– Нет, Айзек, так дело не пойдет. С тебя хватит и недельного. Ты не сдюжишь… сдохнешь… окочуришься…

– Что?

– Гравитол противопоказан при ожирении. Во всяком случае, я никогда не прописываю его тем, кому за пятьдесят пять. Я и сам его больше не принимаю. Чересчур большая нагрузка для наших изношенных насосов.

«У меня сердце тридцатидвухлетнего человека»– подумал Макгевин, – но я таскаю на себе лишние пятьдесят килограммов. Соображай. Соображай!»

– Может быть, найдется менее сильное средство, которое помогло бы мне справиться с этой чертовой гравитацией? Мне ведь надо много работать.

– Гм… пожалуй. Пандроксин не так опасен, а относительный комфорт он тебе обеспечит. – Норман вытащил из ящика стола рецептурную книжку и что–то быстро начеркал на верхнем бланке. – Пожалуйста. Но держись подальше от гравитола. Для тебя он чистый яд.

– Спасибо. Завтра получу.

– Можешь и сейчас. Аптечный отдел магазина Компании теперь открыт круглосуточно… Но каким же ветром тебя занесло в нашу провинцию, Айзек? Исследуешь причины возросшей смертности бруухиан?

– В общем–то, нет. Точнее, это не главное. Я всего лишь собирался обновить материал для нового издания книги. Но смертность меня действительно взволновала. Что ты думаешь о висмуте?

Вилли махнул рукой:

– Собачий вздор! Я считаю, причина – в перенапряжении, ясно и просто. Эти сукины дети целыми днями вкалывают в шахтах. Потом отправляются домой и до изнеможения режут свое железное дерево. Других причин и искать не нужно.

– Они всегда были одержимы работой и загоняли себя до смерти. Во всяком случае мужчины. В сущности, это даже удобно – те, кто не работает в шахтах, всегда при деле и пашут как лошади. Однако эти не загибаются раньше времени.

Доктор фыркнул:

– Айзек, отправляйся–ка завтра на шахту и посмотри, как там работают. Чудо, что они даже неделю выдерживают. По сравнению с шахтерами все остальные выглядят попросту лентяями.

– Завтра же и отправлюсь.

«Как теперь перевести разговор на исчезновения?»

– А как обстоят дела с человеческой составляющей колонии? Многое изменилось с тех пор, как я уехал?

– Пожалуй, нет. Большинство из нас повязано контрактами на двенадцать или двадцать лет. Все те же люди вокруг, только постарели на десяток лет. Билет до Земли обходится в годовой заработок. К тому же там нам гарантирована пенсия в сто процентов оклада, а если нарушить контракт, то пенсия – тю–тю. Вот и приходится торчать здесь. Всего четыре человека сдались и купили билеты до Земли – вряд ли они тебе знакомы.

Да, прибыл новый посол Конфедерации. Делать ему здесь нечего, впрочем, как и трем его предшественникам. Но по закону колонии полагается посол. Понятное дело, Дипломатический корпус считает Бруух худшим из миров. Назначение сюда свидетельствует либо о признании полной некомпетентности, либо подразумевает наказание за какой–то проступок. Для нашего Стю Фиц–Джонса это уж точно наказание. Он имел несчастье быть послом на Ламарре как раз в тот момент, когда там разразилась гражданская война. Его вины в том нет; в тамошней внутренней политике вообще никто не мог разобраться. Но надо же найти козла отпущения, вот Фиц–Джонса сюда и сослали. Ты к нему как–нибудь загляни, поговори – интересный субъект. Только заходи утром, когда он еще не совсем пьян…

Появились шесть детишек, половина – незаконнорожденные. Восемнадцать смертельных случаев. – Вилли нахмурился. – Точнее, пятнадцать смертей и три исчезновения. Все исчезновения – за последний год. Люди утрачивают осторожность. За пределами поселка Компании ты все равно что на другой планете. А колонисты спокойно выходят в одиночку – старательствуют или просто хотят побыть подальше от других. Сломал ногу или провалился в пыльную яму – и все, конец. Двое из исчезнувших – новички, вероятно, агенты Конфедерации. (Отто вздрогнул: так оно и было). Видишь ли, первым пропал старый Малатеста, управляющий рудником. Полагаю, именно это и вызвало прибытие агентов. Они якобы занимались изысканиями полезных ископаемых, но на Компанию не работали. Кто же мог оплатить им дорогу? Ведь кроме Компании никто не имеет права ковыряться в этой планете.

– Возможно, их субсидировал какой–нибудь университет, занимающийся чистой наукой? Ведь и я попал сюда в первый раз подобным образом.

Доктор кивнул:

– Точно, так они и заявили. Но я тебе скажу напрямик: не были они учеными, нет, не были… Я проработал с ученым людом большую часть жизни и кое в чем разбираюсь. Конечно, эти двое предъявили удостоверения личности и неплохо знали свой предмет, но… Конфедерация вытворяет со своими агентами дьявольские штуки. Слышал про оборотней?

– Смутно. Пластическая хирургия и гипнообучение. Ты это имеешь в виду?

– Полагаю, что так. Во всяком случае, я думаю, эти ребята были агентами. Их научили ходить, говорить и действовать, как подобает геологам. Но ходили–то они не туда! Ходили они на шахты, а там все изучено до последней молекулы, и результаты давно опубликованы. И эти двое никогда не задерживались на одном месте достаточно долго, как того требует серьезная работа. – Возможно, ты прав. – Ты тоже так думаешь? Выпей еще. Здесь все считают, что я к старости становлюсь параноиком.

– Вероятно, мы оба сдаем. – Айзек улыбнулся. – Спасибо за угощение, но я лучше пойду – возьму пандроксин и вернусь к себе, пока не свалился. Нелегкий выдался денек.

– Могу себе представить. Что ж, рад снова тебя видеть, Айзек. В шахматы по–прежнему играешь?

– Лучше, чем когда–либо.

Особенно с помощью Отто.

– Загляни как–нибудь вечерком, сыграем партию–другую.

– Обязательно зайду. И тогда – берегись!..

Айзек не сразу направился в аптеку. Первым делом он зашел к себе и позвонил по радиофону.

– Биолаборатория. Штрукхаймер слушает.

– Уолдо, это Айзек Кроуэлл. Можно попросить вас об одолжении?

– Выкладывайте.

– Я собираюсь к доктору Норману за гравитолом. Эти таблетки, что вы мне сегодня дали, весьма действенны… Не посмотрите ли дозировку?

– И смотреть не надо – пять миллиграммов. Но послушайте, Айзек, он, вероятно, назначит вам дозу поменьше. Тут все дело в возрасте. Чем человек старше, тем меньше дозировка.

– В самом деле? Что же, попробую его уговорить. Мне кажется, все должно быть наоборот!

– Вилли еще никому не удавалось переспорить. Это самое упрямое существо из всех, с кем мне доводилось вступать в дискуссии.

– Знаю. Но мы были добрыми приятелями. Вдруг пожалеет престарелого дружка?

– Ну–ну, желаю удачи. Надеюсь, скоро увидимся?

– Я буду в ваших краях завтра. Хочу отметиться на шахте.

– Может, заскочите? Пива выпьем…

– Буду рад, – и Кроуэлл повесил трубку.

Он вытряхнул чемодан и вскрыл двойное дно. Порывшись в содержимом тайника, Кроуэлл извлек обыкновенную на вид шариковую ручку. Точнее, это только с одного конца была шариковая ручка, в другом же конце спрятан ультразвуковой стиратель чернил. К счастью, доктор написал рецепт черной пастой – значит, не придется подделывать подпись.

Кроуэлл потренировался – несколько десятков раз написал: «Гравитол, 5 мг, дост. кол–во на 30 дней», – затем отправил в небытие рецепт на пандроксин и накарябал поддельное предписание выше подписи врача.

В магазине Компании было темно, только в аптечном отделе горел свет. Парадная дверь оказалась запертой, и Кроуэлл потащился к черному ходу. Едва он ступил на педальную панель у порога, как дверь скользнула в сторону и прозвенел колокольчик.

Из–за полок с реактивами вышел, протирая глаза, заспанный служащий.

– Чем могу помочь?

– Я хотел бы получить лекарство вот по этому рецепту.

– Одну минуту.

Молодой человек взял рецепт и скрылся за полками.

– Скажите, – донесся его крик, – это ведь не для вас, правда?

Теперь Кроуэлл был на сто процентов Отто.

– Конечно, нет. Я принимаю пандроксин. Это для доктора Штрукхаймера.

Служащий появился через минуту, держа в руке зеленый флакончик.

– Готов поклясться, что Уолдо забирал гравитол на прошлой неделе. Пожалуй, мне следует позвонить доктору Норману.

– По–моему, Уолдо берет не для себя, – медленно произнес Кроуэлл. – Лекарство нужно ему для каких–то опытов над аборигенами.

– Хорошо. Тогда я запишу на его счет.

– Странно. Он мне специально дал наличные. – Служащий поднял взгляд.

– Сколько?

– Восемнадцать с половиной кредиток.

Кроуэлл извлек бумажник и отсчитал девятнадцать кредиток. Потом положил рядом розовую купюру в 50 кредиток.

Служащий поколебался, затем взял банкноту, сложил ее и сунул в карман.

– Это на ваши похороны, старичок, – сказал он, занося проданный товар в книгу. – Здесь дозировка для молодого мужчины.

Кроуэлл сгреб сдачу – полкредитки мелочью – и молча вышел.

6

На следующее утро, снова чувствуя себя человеком, Кроуэлл сразу после восхода направился на рудник. Он свернул к куполу лаборатории, но Уолдо не оказалось на месте, и Айзек легким шагом двинулся к шахте А.

У входа в шахту выстроилась длинная очередь бруухиан. Они приплясывали и размахивали руками, словно старались согреться. По мере того как Кроуэлл приближался к началу очереди, их оживленные разговоры становились все громче и громче.

Человек в белом комбинезоне осматривал бруухианина, стоявшего впереди. Он заметил Кроуэлла, лишь когда тот подошел вплотную.

– Привет! – прокричал Кроуэлл, перекрывая шум. Человек в изумлении поднял голову:

– Кто вы такой, черт подери?

– Меня зовут Кроуэлл. Айзек Кроуэлл.

– Ах, да… Я был еще ребенком, когда вы приезжали сюда в прошлый раз. Сейчас мы наведем порядок.

Он поднял мегафон и закричал по–бруухиански (в неформальном ключе):

– Ваше настроение портит мне настроение, замедляет продвижение этой очереди и к «тихому миру» приближение! – Шум стих и сменился негромким бормотанием.

– Видите, я читал вашу книгу, – человек продолжал водить вдоль тела бруухианина поблескивающим металлическим щупом.

– Это диагностическая машина? – спросил Кроуэлл, указав на прикрепленную к поясу человека ничем не примечательную черную коробку, соединенную со щупом проводом.

– Да. Она выясняет, все ли в порядке у этой зверюги, и сообщает свое мнение доктору Штрукхаймеру. – Он шлепнул бруухианина по плечу, и «зверюга» резво помчался в шахту.

Подошел следующий туземец и поднял ногу, согнув ее в колене самым противоестественным образом.

– Здесь еще и встроенный микрофон, – сказал человек в комбинезоне, вглядываясь в номер, вытатуированный на ноге бруухианина. Он медленно, отчетливым голосом прочитал номер для компьютера и стал методично водить щупом над коричневой шерстью туземца.

– Не представляю, чтобы кто–то удрал с этой планеты, а потом захотел сюда вернуться. Сколько вам заплатили?

– Собственно говоря, готовится к выходу в свет новое издание моей книги. Издатель захотел, чтобы я освежил материал.

Человек пожал плечами:

– Что ж… Если обратный билет в кармане, то, конечно, здесь пожить можно. Хотите спуститься в шахту? Тогда вперед. Но внизу глядите в оба – они носятся там как угорелые. Держитесь подальше от подъемника, и, если повезет, вас не затопчут.

– Спасибо.

Кроуэлл пришел по коридору и увидел впереди крохотную открытую клеть подъемника. Внутри уже нетерпеливо пританцовывал бруухианин. Над подъемником висела табличка: «Спускаться в одиночку категорически воспрещено». Бруухиане не знают письменности, но этот инвалид, очевидно, знаком с правилами. Как только Кроуэлл пристегнулся, туземец нажал на большую красную кнопку, и клеть полетела вниз.

Кроуэлл судорожно вцепился в поручни, а Отто бесстрастно вел счет секундам. Через двадцать две секунды врубились репульсоры, и машина, сжатая силами отталкивания, остановилась. Даже с поправкой на сопротивление воздуха клеть ушла в глубь планеты, вероятно, более чем на километр.

Внизу было очень темно, но бруухианам и не нужно столько света, сколько землянам. Туземец вышел из клети, задев Кроуэлла плечом. Судя по звукам, вокруг кипела активная деятельность, но Кроуэлл ничего не видел.

– А, Айзек, – раздался человеческий голос в трех–четырех метрах от него. – Нет чтобы предупредить меня о своем приходе.

Во тьме вспыхнул фонарь, и луч его, подпрыгнув, остановился на Кроуэлле.

– Ну–ка, наденьте вот это. – Штрукхаймер передал ему защитные очки, оказавшиеся прибором ночного видения.

Кроуэлл повиновался, и внутренность шахты появилась перед его глазами: видеоизображение было окрашено в привычные серо–зеленые тона.

– Да, действительно много перемен, – сказал Кроуэлл.

– Почему так темно?

– Они сами попросили. Говорят, при свете их движения замедляются.

– Боже милосердный! – Кроуэлл в изумлении взирал на лихорадочную суматоху вокруг. – На них глядеть–то и то устанешь.

Шахта представляла собой что–то вроде квадратной пещеры размером с большой зал. Около полусотни бруухиан, работая парами, врубались в три стены с помощью виброкирок и лопат. На каждую пару полагалась одна тачка. Как только она наполнялась, суетливый бруухианин, стоявший рядом, хватал ее, взлетал по склону к четвертой стене, где стояли Кроуэлл и Штрукхаймер, и вываливал руду на конвейер, который выносил ее на поверхность. Потом туземец возвращался, забирал у своего товарища лопату, тот хватался за виброкирку, а третий, лишенный кирки, начинал дергаться у тачки.

Среди этой толчеи сновал взад–вперед маленький бруухианин и, поминутно уворачиваясь от столкновений, разбрасывал по влажному полу пещеры смесь песка и опилок. Во всем ощущался какой–то сумасбродный порядок, словно детвора затеяла сложную игру, напоминавшую одновременно салочки, прятки и эстафетный бег.

– Знаете, – сказал Кроуэлл, – по мнению Вилли Нормана, снижение продолжительности жизни вызвано перенапряжением. Глядя на этот бедлам, я склонен с ним согласиться.

– Действительно, в шахте они трудятся как нигде. Особенно с тех пор, как мы выключили свет. Но я добился сокращения рабочего дня, чтобы хоть как–то скомпенсировать возросшую активность. Сколько часов в день они работали, когда вы изучали их в прошлый раз?

– Кажется, одиннадцать–двенадцать часов.

– А сейчас – шесть с половиной.

– Серьезно? У вас такая власть над Компанией?

– Теоретически – да. По идее, они должны отдавать честь при моем появлении, поскольку концессию не закрывают только с молчаливого попустительства конфедеративной Комиссии здравоохранения, а я – ее единственный представитель. Но я не перегибаю палку. В сущности, я зависимый человек. Все в руках у Компании – людские ресурсы, энергия и вода, снабжение, почта… У нас сердечные отношения. Компания прекрасно знает, что, допусти она ошибку, тут же найдутся пять–шесть других концернов, готовых перехватить контракт. Поэтому и с аборигенами она обращается неплохо. Кроме того, если мыслить категориями производительности труда, то Компания ничего не потеряла, даже наоборот. В каждый данный момент Компания имеет право эксплуатировать только одну шахту. Туземцы трудятся в две смены, перехлестов нет, и в действительности суточное время работы шахты больше, чем раньше. Общая выработка намного выше по сравнению с прошлыми временами.

– Любопытно. («Добро пожаловать в список подозреваемых, Уолдо!»)Выходит, они работают меньше, чем раньше, когда средняя продолжительность их жизни была выше?

Уолдо рассмеялся:

– Догадываюсь, о чем вы думаете. Нет, вырождение в результате плохого питания здесь ни при чем. Это обнаружилось бы в лабораторных тестах. К тому же в шахте бруухиан сейчас работает меньше, зато в деревне полно ремесленников. Кстати, вы деревню и не узнаете. Небоскребы и…

– Небоскребы?!

– Ну, мы их так называем. Это дома из соломы и глины в два, иногда в три этажа. Очередная загадка… В распоряжении бруухиан вся планета, они могут строиться сколь угодно широко. Но откуда–то взялась эта идея расти вверх, а не вширь. И ведь трудно им приходится: небоскребы–мазанки порой не выдерживают напряжений. Теперь, строя дома, туземцы армируют их железным деревом. Это практически деревянные сооружения, обмазанные глиной…

Послушайте, а может, вамудастся выяснить, почему они так поступают? Здесь никто не смог добиться от туземцев прямого ответа. А вы владеете диалектом лучше любого из нас. Кроме того, вы для аборигенов что–то вроде народного героя, хотя не думаю, что кто–нибудь из патриархов дожил до нынешних времен с момента вашего отъезда. Они знают, что вы вызвали перемены в их жизни. И очень благодарны вам.

В шахте было сыро и холодно. Кроуэлл поежился.

– За то, что приблизил их к «тихому миру», – резко сказал он.

Уолдо промолчал.

Раздался грохот, позади них остановилась клеть.

– Привет, босс. Привет, доктор Кроуэлл. Я привез тварям мясо. Что, выключаем?

Уолдо взглянул на часы:

– Конечно. Давай.

Помощник щелкнул выключателем, укрепленным в нише подъемника, и пение виброкирок смолкло. Какое–то время еще раздавался дробный лязг – рабочие пытались долбить руду, несмотря на отсутствие напряжения в сети. Затем – по одному, по двое – они выстроились в очередь у подъемника. Помощник раздал всем по мясофрукту, и туземцы понесли их на рабочие места. Члены каждой бригады садились в свой кружок на корточки, бруухиане жевали и переговаривались, тихо похрюкивая.

– Мы здесь лишние, – сказал Уолдо. – Хотите взглянуть на деревню?

– Было бы чудесно. Только позвольте я зайду к себе за блокнотом и камерой.

– А для начала заскочим в лабораторию и перехватим по бутылочке пива. Наверху жарко.

7

Солнце палило немилосердно. Тележка, развернувшись, остановилась на окраине деревни, и ветерок от движения, скрадывавший жару, прекратился.

Кроуэлл вытер с лица пот и запекшуюся пыль и последним могучим глотком осушил бутылку.

– Что делать с посудой?

– О, просто оставьте бутылки в тележке. Этот парень как раз и есть мой пивовар. Он сгрузит их у лаборатории.

– Господи, как жарко. – Кроуэлл тяжело ступил на землю.

Уолдо прищурился на солнце:

– Через пару часов будет полегче. Давайте отыщем тень.

– Идет.

Они прошли под деревенскими воротами и зашагали по тропинке. Кроме зарослей травы высотой больше человеческого роста, окружавших деревню полукилометровым кольцом, ничего не было видно. Повозки не могли подъезжать ближе из–за пасущихся здесь игривых млекорептилий.

Однако на людей эти животные, казалось, не обращали никакого внимания. Кроуэлл и Штрукхаймер увидели несколько экземпляров. Они мирно жевали траву, следя за пришельцами стебельчатыми глазами. Половина длины тела этих трехметровых чудовищ приходилась на неурожайные хвост и шею. Но со спин свисали бусы мясофруктов, составляющих основу питания бруухиан. Каждая самка (самцов вскоре после рождения отправляли на волю и впускали на территорию деревни только на период случки) давала за сезон около тридцати килограммов мясофруктов. Каждая семья бруухиан держала трех–четырех млекорептилий. Уход за скотом и сбор урожая были главным занятием женщин.

Млекорептилии служили для бруухиан не просто источником еды и слыли не просто домашними животными. Собственно, они считались низшими членами семьи. Это были как бы «граждане второго сорта», потому что млекорептилии не умели говорить и, что еще важнее, не стремились в «тихий мир» – они просто–напросто умирали. Однако бруухиане не ели мяса умерших рептилий. Их торжественно хоронили и горько оплакивали.

Навстречу землянам по тропе двигался, переваливаясь, туземец. Однако шел он гораздо медленнее, чем те, которых Кроуэлл наблюдал в поселке Компании. В нескольких шагах от гостей бруухианин остановился и обратился к ним в неформальном ключе:

– Ты – Кроуэлл–кто–шутит, а ты —

Штрукхаймер–кто–медлит.

Я – молодой по имени Балуурн.

Послан сопровождать вас.

Завершив свою короткую речь, маленький бруухианин двинулся следом за людьми, стараясь идти в ногу с Кроуэллом.

– Я его знаю, – сказал Штрукхаймер. – Он немного обучался английскому. Когда–то был моим переводчиком.

– Верно, – изрыгнуло существо. Его речь была странной карикатурой на человеческий язык. – Все время в… ясли… я слушаю ленты… ты–Кроуэлл оставлять.

Кроуэлл был поражен. Он заговорил, с трудом составляя фразы в неформальном ключе:

– Ясли существуют для обучения

ритуалам жизни и тихого мира.

Неужели ты отказался от учения предков,

познавая язык людей?

– Священник снизошел ко мне —

моя душа идет особым путем в «тихий мир» —

и передал мою роль наимладшего

одному из моих братьев,

чтобы время мое и ум мой можно было

использовать для постижения

пути и языка людей.

– Что все это значит? – спросил Штрукхаймер.

– Очевидно, большую часть своего Года Постижения он потратил на изучение английского. По его словам, священник устроил ему что–то вроде освобождения от обета познавать общественные ритуалы. Обычно они весь год занимаются именно этим…

– Что означает «осо–бо–жени–ото–бета»?

– Это все равно что «разрешение», Балуурн. Разрешение священника, – пояснил Штрукхаймер.

– Хорошо. Священник был «осо–бо–жени–ото–бета», и я теперь нет–похож братья.

– Ты говоришь по–английски очень хорошо, Балуурн, – сказал Кроуэлл. – Я изучал ваш язык десять лет и тем не менее не могу говорить на нем так свободно, как ты на моем.

Балуурн склонил голову:

– Штрукхаймер–кто–медлит говорит, люди нет–похож бруухиане. Люди учатся всю долгую жизнь, нет один год. Наверное, потому, что бруухиане быстрее идти в тихий мир.

Трава поредела, и их глазам открылась деревня. Кроуэлл сразу увидел то, о чем говорил Штрукхаймер: только половина строений имела привычный вид асимметричных мазанок. Все новые постройки были почти строго прямоугольные и возносились на десятиметровую высоту.

– Балуурн, почему твой народ перестал строить по–старому?

Туземец вперил взгляд в землю и, казалось, все внимание сосредоточил на том, чтобы не опередить людей.

– Этоново–тип… новая часть ритуала живущих. Оставить тихих ближе к земле. Проходить мимо много раз каждый день. Жить наверху, чтобы проходить мимо тихих много раз. Говорить с тихими, тихие знают больше, тихие счастливее и более полезны.

– Думаю, в этом есть смысл, – серьезно сказал Штрукхаймер. – Нельзя ожидать от тихих, что они будут знать все, что происходит, если их держать взаперти в задней комнате.

– О, нет взаперти. Взаперти – слово людей, не бруухиан. Но ты правый, тихие более полезны.

Кроуэлл ощупал пальцами маленькую камеру, прикрепленную к поясу. Это могло проверить одну из его идей.

– Я думал, что тихих нельзя передвигать. Если передвинешь – надо начинать новую семью.

– Что верно, то верно. Новый дом строить вокруг старого дома. Снимать старую крышу, оставить дырку в полу дома живых, купить веревку магазин Компании, проходить мимо тихих вверх и вниз много раз каждый день.

– Ясно. – Кроуэлл отцепил камеру от пояса и снял несколько строений. Затем быстро охарактеризовал каждый кадр, нацарапав несколько строчек в блокноте. – Ага, защитная окраска…

– По каким–то причинам они стремятся к расширению семьи, – сказал Уолдо. – Раньше, когда им становилось слишком уж тесно, они делили тихих и начинали создавать новые семьи на окраине деревни.

Мимо прошла бруухианка, ведя на поводу двух покорных млекорептилий. Свежие капли липкой коричневой слизи на спинах свидетельствовали, что мясофрукты были срезаны совсем недавно. Кроуэлл щелкнул камерой.

– Расширение семей. Может быть, может быть… – сказал он. – Но то, что они строят вверх, а не вширь, говорит также о сохранении пастбищ. Видимо, это имеет важное значение.

(Пока Штрукхаймер с Кроуэллом обменивались репликами, Балуурн молчал. Уж он–то знал, почему его сородичи ведут строительство вверх, а не вширь, он только что объяснил это. То было новой частью ритуала живущих.)

– Кроуэлл–кто–шутит…

– Да, Балуурн?

– Одна семья просила тебя навестить. Старая, очень старая женщина помнит тебя. Хочет говорить с тобой перед «тихий мир». Очень скоро.

– Странно… Я спрашивал, есть ли среди них кто–нибудь, кто помнит вас, – удивился Штрукхаймер. – И мне ответили, что все те уже в «тихом мире».

Кроуэлл улыбнулся:

– Вы, вероятно, говорили в формальном ключе?

– Конечно. Кому по силам неформальный?

– Тогда вас, очевидно, неправильно поняли. О женщинах трудно говорить в формальном ключе. Здесь требуются определенные парафразы. Они решили, что вы спрашиваете, живы ли еще мужчины,которые помнят меня.

– Кроуэлл–кто–шутит прав. Штрукхаймер–кто–медлит должен был позвать меня, – вмешался Балуурн. – Вся деревня знает старую Шуурну.

– Что же, пошли навестим ее. Это может оказаться любопытным.

Дом Шуурны принадлежал к числу новых «небоскребов». Двое землян и бруухианин по одному протиснулись в узкую дверь.

Эта комната была не для тех, кто страдает клаустрофобией. От пола до потолка ее занимала старая хижина. Между старой и новой дверями оставалось меньше метра свободного пространства. Было темно и сыро, пахло плесенью.

Балуурн прокричал ритуальную фразу вхождения. Наверху кто–то откликнулся. Они вошли в старую хижину. Их окружали десятки стоящих вертикально мумий – семейные «тихие». Глаза трупов бесстрастно взирали на пришельцев. Балуурн прошептал что–то в благочестивом ключе – слишком быстро, чтобы Кроуэлл разобрал фразу, – и сказал:

– Я иду вверх первый смотрю Шуурна готова говорить Кроуэлл–кто–шутит.

Балуурн быстро вскарабкался по веревке, отчего его сходство с обезьяной только увеличилось.

– Надеюсь, канат выдержит меня, – пробормотал Кроуэлл, принимая гравитол.

Он спрятал коробочку с пилюлями и вытащил из кармана еще что–то. Не спуская глаз с отверстия в потолке, он бочком скользнул к одному из «тихих», подпиравших стену поблизости.

– Что вы делаете, Айзек?

– Секундочку, – прошептал Кроуэлл, шаря позади «тихого». Он вернулся и передал Уолдо маленький пластиковый конверт. Потом засунул в карман небольшой вибронож.

– Соскоб с плеча, – прошептал он.

Уолдо округлил глаза:

– Да знаете ли вы…

Балуурн скользнул по веревке вниз. За ним последовали еще двое бруухиан.

– Шуурна хочет говорить Кроуэлл–кто–шутит одна.

– Ну что же, я готов, – сказал Кроуэлл. – Если только мне удастся взобраться по веревке.

Он хорошенько ухватился и, поднатужась, полез вверх, пропустив свободный конец каната между ногами. Дополнительная доза гравитола должна была облегчить задачу, но все же поднимался он, злясь и невнятно ругаясь, очень медленно.

Шуурна лежала на плетеной циновке. Она была самой старой бруухианкой из всех, кого Кроуэлл когда–либо встречал. Пожелтевшие волосы облезали клочьями, глаза были затуманены слепотой, сморщенные высохшие соски свисали серыми складками плоти.

Слабым голосом она заговорила в неформальном ключе:

– Кроуэлл–кто–шутит.

Я знала тебя в мой Год Постижения,

и я помню тебя лучше, чем собственных детей.

Ты ходишь теперь по–другому,

твои шаги – шаги молодого человека.

Этого Кроуэлл не ожидал.

– Время было более милостиво ко мне, чем к тебе,

Шуурна, ожидающая перехода в тихий мир.

Но эта видимая молодость —

от травы,

которую дал мне доктор, чтобы

придать мне силы молодого человека.

– Мои больше–глазы потемнели,

но мои много–глазы говорят мне,

что ты стал выше на два зернышка.

– Кроуэлл–кто–шутит, – заговорил старший, – чем ты был век моей жизни назад.

– Это так. Такое бывает,

случается с человеком, когда он стареет.

(Человеку можно добавить несколько сантиметров пластиплоти, но снять их на время уже невозможно).

Воцарилось долгое молчание, которое в человеческом обществе сочли бы щекотливым.

– Шуурна,

имеешь ли ты что–нибудь

сказать мне или спросить у меня?

Снова долгая пауза.

– Нет.

Ты, кто выглядит как Кроуэлл–кто–шутит,

я ждала увидеть тебя,

но теперь ты не здесь.

Я не могу больше ждать,

я готова к тихому миру.

Пожалуйста, призовой наимладшего и нового

наистаршего.

Кроуэлл подошел к веревке:

– Балуурн!

– Шуурна готова… перейти в «тихий мир». Ты можешь найти наимладшего и наистаршего?

Двое, спустившиеся следом за Балуурном, мигом поднялись по веревке. Они прошли мимо Кроуэлла и остановились перед Шуурной. Кроуэлл полез было вниз.

– Кроуэлл–кто–шутит, – заговорил старший, —

не поможешь ли ты нам

снести вниз эту радостную ношу?

Я слишком стар, а этот слишком мал,

чтобы доставить Шуурну

вниз и воссоединить с другими тихими.

С другимитихими? Кроуэлл подошел к трем бруухианам, наклонился и дотронулся до руки Шуурны. Она была твердой и неподатливой, как дерево.

– Старший семьи Шуурны, я не понимаю.

Я считал, что никто из людей не вправе присутствовать

на ритуале перехода в тихий мир.

Старик кивнул в той самой обезоруживающей манере – совсем по–человечески.

– Так было,

но нет–давно назад,

священники сказали нам об изменении.

По моим жалким сведениям,

ты всего лишь второй из людей,

кто удостоился.

Кроуэлл без церемонии поднял тело Шуурны, обхватив ее бедра и негнущиеся руки.

– Кому еще из людей

такая выпала честь?

Старик повернулся спиной к Кроуэллу и последовал за молодым. Тот уже устремился к веревке.

– Я там не был,

но мне сказали,

то был Малатеста–высочайший.

Порфири Малатеста! Последний управляющий рудником, первый из исчезнувших.

Веревка была продета сквозь железное кольцо (тоже купленное в магазине Компании) и обычно свисала, удерживаемая палкой, которая привязана к концу. Кроуэлл поставил труп Шуурны на ноги, придерживая, чтобы он не упал, а старик пропустил веревку под руками покойницы, захлестнув ее таким образом, что получился почти профессиональный морской двойной узел. Они спустили тело Балуурну, который развязал веревку, и, балансируя одной рукой, выбрал слабину, так что канат снова повис в изначальном положении. Затем двое бруухиан скользнули на руках вниз, а следом спустился и Кроуэлл, чувствуя себя далеко не так уверенно.

Во время всей процедуры Уолдо Штрукхаймер с потерянным видом стоял в стороне. Старик обратился к Кроуэллу и неформальном ключе, а когда Кроуэлл ответил, Уолдо угадал, что он вежливо от чего–то отказался.

– Э–э… что все это значит?

– Нас пригласили на поминки… Вы понимаете, будут перечислять все добрые дела, которые старушка сотворила за свою долгую жизнь, потом попросят посоветовать, куда лучше прислонить тело. Я сказал – нет, большое спасибо. Эта церемония будет тянуться целый день, а у меня назначена встреча. К тому же у меня всегда было ощущение, что присутствие людей на таких праздниках – в тягость. Но бруухиане не могут поступить иначе, потому что у них положено приглашать всех, кто оказался поблизости в момент «перехода».

– Ну да, а уж мы так поблизости – ближе не бывает. Рад, что вы не приняли приглашение, – меня уже мутит от всех этих дел.

– Что же, мы вольны уйти в любое время. Разумеется. Балуурн остается.

– Пойдемте…

Солнце по–прежнему пылало над головой, когда они вышли из хижины. Все приключение едва ли заняло больше получаса. Они не прошли по пыльной дороге и десяти метров, как Уолдо хрипло зашептал:

– Тот соскоб, который вы мне дали… Почему вы думаете, что они не обнаружат вашего святотатства?

– Черт возьми, не будьте таким уж конспиратором! Говорите нормально. Мы же обыкновенные туристы, правильно? Для того чтобы увидеть надрез, который я сделал, понадобится лупа. К тому же я ковырнул один из наименее доступных трупов – тот, что у самой стены. Пока у них действует табу на перемещение мумий, мы в безопасности.

– Ну что ж, должен признать, это редкая удача. Может быть, теперь мы наконец выясним, каким образом… Послушайте, вы же были там, когда женщина умерла! Вы что–нибудь видели?

Уставившись в землю, Кроуэлл сделал несколько шагов и только потом ответил:

– Я уже начал было спускаться, хотел незаметно улизнуть, будучи в полной уверенности, что мое присутствие нежелательно. А они просто подошли к ней, взглянули и… сказали, что все кончено. Каким бы способом они ни бальзамировали, они должны начать процедуру, пока тело еще не остыло.

Кроуэлл передернулся, несмотря на жару:

– А они к ней даже не притронулись.

8

Кроуэлл умышленно пренебрег советом доктора Нормана и условился о встрече с послом в конце дня. Он надеялся, что к этому времени дипломат будет уже изрядно пьян.

Ему открыл поразительно красивый человек – аристократические черты лица, седые волосы, ниспадающие на широкие плечи.

– Посол Фиц–Джонс?

– Да… О, вы, должно быть, доктор Кроуэлл? Входите, входите…

Впечатления сильно пьяного человека он не производил.

Кроуэлл очутился в изысканно обставленной комнате. Часть мозга, принадлежавшая Отто, тут же определила стиль: американский провинциальный, конец двадцатого века. Если даже это подделка – все равно: одни только транспортные расходы страшно было вообразить.

Фиц–Джонс указал на бесформенное кожаное кресло, и Кроуэлл позволил мягкой обивке поглотить его тело.

– Разрешите налить вам чего–нибудь. Выбирайте: бренди с водой, бренди с содовой, бренди с соком, бренди со льдом, бренди с бренди или, может быть, – Фиц–Джонс заговорщически подмигнул, – немного бургундского, «Шато–де–Ротшильд» 23–го года?

– Бог мой! – Даже Кроуэлл знал, что собой представляет вино этого урожая.

– Каким–то образом, видимо по ошибке, сюда забросили небольшой бочонок вместо ящика с иммиграционными бланками, в которых мы так сильно нуждаемся. – Фиц–Джонс сокрушенно покачал головой. – Такие вещи неизбежно распутствуют… ик, простите… сопутствуют нашим попыткам действовать в рамках межзвездного бюрократического порядка. Мы учимся приспосабливаться…

Кроуэлл пересмотрел свое прежнее мнение. Судя по всему, Фиц–Джонс «приспосабливался» уже целый день.

– Великолепно!

Он наблюдал, как осторожно передвигает ноги посол, и поражался способности человеческого организма сопротивляться апробированным токсинам.

Фиц–Джонс вернулся с двумя высокими стаканами для виски, наполненными вином густого красного цвета.

– Разумеется, подходящей посуды взять негде. Впрочем, эта тоже сойдет. Вы знаете, вино двадцать третьего года не очень хорошо переносит транспортировку… И не может долго стоять. Надо выпить его как можно быстрее.

На вкус Кроуэлла вино было отменное, но Отто сразу понял, что оно слегка подпорчено. Варварское обращение с лучшим вином столетия!

Фиц–Джонс сделал маленький деликатный глоток, который совершенно непостижимым образом убавил вино в стакане сантиметра на два.

– Вы хотели меня видеть по какому–то конкретному поводу? Нет, не подумайте, что я не могу оценить достойного собеседника, когда мне выпадает такой случай…

– Скажем так: мне хотелось встретиться с кем–нибудь, кто не работал бы на Компанию. Мне нужен взгляд стороннего наблюдателя на то, что здесь происходило за последние десять лет. А произошло немало, насколько я понимаю…

Фиц–Джонс экспансивно взмахнул рукой – еще миллиметр, и вино расплескалось бы. Отто оценил многолетние упражнения, позволившие довести этот трюк до совершенства.

– Не совсем, не совсем… Впрочем, если бы не последний год, тогда конечно… До поры до времени здесь царила повседневная скучная рутина… Жизнь в этом, извините за выражение, мирке шла своим чередом. Вообразите, все здесь трудились в поте лица своего, а мне было совершенно нечего делать. Знай отсылай пустопорожние отчеты два раза в год.

И вдруг начались исчезновения. Управляющий Малатеста был официальным главой планеты, титулованным правителем! Вы только вообразите, сколько на меня свалилось всяких бумаг. Каждый день я сидел на субпространственной связи часами, и наконец… Скажите, доктор Кроуэлл, вы умеете хранить секреты?

– Полагаю, как и любой другой человек.

– Ну да… Впрочем, это уже не секрет, с тех пор как доктор – доктор Норман – все вычислил. Вероятно, в Компании это известно всем и каждому. Словом, я переговорил с высшими чиновниками Конфедерации на Земле, и там решили послать сюда парочку следователей. Ну, те явились – блестяще разыграли роли двух ученых парней, – и только начали что–то здесь вынюхивать, как… тоже исчезли.

– Два геолога?

– Совершенно верно. И что бы вы думали? Раз исчезают два их человека, значит, по идее, Конфедерация должна выслать сюда целую армию, чтобы разобраться, что же здесь происходит. Но нет! Я наконец добрался до какого–то там заместителя секретаря, и он мне говорит: мы, мол, не можем терять людей из–за ваших «мелких интриг» на Бруухе.

– Странно.

Первым пунктом в единственном донесении, которое отправили агенты, значилось предупреждение о ненадежности посла.

– То–то и оно. Поэтому я не думаю, что с агентами случилось то же, что с Малатестой… э–э… что они мертвы. Должно быть, у них был припрятан где–то неподалеку небольшой корабль, и когда они выяснили, что хотели, то попросту улетели. Черт подери! И знаете, что самое досадное? Мы до сих пор не имеем ни малейшего понятия, что случилось с Малатестой. Между тем они – я уверен – все выяснили.

«Очень похоже на то, что они и впрямь–таки все выяснили»,– подумал Отто.

– А разве не могла Конфедерация прислать новых агентов и ничего вам не сообщить?

– Исключено. Это – нарушение законов Конфедерации. Я единственный федеральный чин на этой планете. Меня обязаны уведомлять обо всем. Кроме того, с тех пор как агенты исчезли, здесь появилось всего два новых человека. Один – помощник доктора Штрукхаймера; я уже положил на него глаз. Думаю, он тот, за кого себя выдает, – кстати, туповатый парень. Второй новичок – это, разумеется, вы.

Кроуэлл захихикал.

– Ха, воображаю себя шпионом! В таком случае вы, наверное, частенько будете ублажать меня вином?

Фиц–Джонс улыбнулся, но глаза его оставались холодными:

– Конечно! Я же сказал, что его нельзя долго хранить… Строго между нами, я жду, что новый агент объявится со дня на день. Неважно, сообщат мне об этом или нет. Им может быть кто угодно. Вы слышали о кальке личности?

– Оборотни? – Кроуэлл повторил словечко доктора Нормана.

– Совершенно верно. Они могут снять копию с кого угодно. По крайней мере с любого, кого в состоянии умыкнуть и держать взаперти месяц. – Фиц–Джонс допил последние капли вина. – Конечно, такая выдающаяся личность, не побоюсь сказать, такой видный человек, как вы, вне подозрений. Слишком много людей заметили бы ваше отсутствие… – Но в глазах посла Отто снова прочитал: он лжет, он подозревает.

Фиц–Джонс выпростал себя из кресла:

– Давайте–ка я плесну вам свеженького. Он вернулся с двумя полными стаканами.

– Спасибо. Уф–ф–ф, пора принимать пандроксин. – Кроуэлл достал из кармана коробочку и запил вином две таблетки. Одна была гравитол, вторая – ингибитор алкоголя.

– А–а, слабое средство. Вы здесь пробудете какое–то время? Не лучше ли принимать гравитол?

– Нет. Разумеется, я просил, чтобы мне его выписали. Но доктор сказал, что я слишком стар и слишком толст.

«Насколько опасен этот утонченный пьяница?»

– У вас есть какая–нибудь версия насчет Малатесты?

Фиц–Джонс пожал плечами и повторил свой трюк со стаканом.

– Даже не знаю, что и сказать. Правда, в одном я уверен. Этот вздор о том, что во всем виноваты якобы твари, – просто куча… ик, простите… куча дерьма.

– Согласен. Бруухиане органически не способны на насилие.

– Дело не только в этом. Малатеста ходил у них в любимчиках. Он даже весьма неплохо выучил их язык. Они приняли его в одну из семей, и он стал почетным бруухианином.

– Я не знал об этом.

– О, он посещал множество туземных сборищ. При синклите священнослужителей он стал даже чем–то вроде советника.

– Да–а, – задумался Кроуэлл. – Сегодня я узнал, что Малатеста присутствовал на одном из ритуалов перехода в «тихий мир».

– Это когда они бальзамируют своих несчастных сородичей? Гм. Я не знал об этом. Интересно, почему же Малатеста никому ничего не сказал? Штрукхаймер стал бы его другом до гробовой доски.

– Ну хорошо. Как вы говорите, бруухиане решительно не могли уничтожить Малатесту. Значит, это либо несчастный случай, либо убийство. Полагаю, что агенты расследовали обе возможности.

– По–видимому. Такое впечатление, будто они только и делали, что шарили по пыльным ямам. Для видимости брали образцы, а на самом деле искали тело.

Мне кажется, что подозреваемый номер один – это Киндл, новый управляющий. Но с другой стороны, он никогда не стремился к этому посту: работы в два раза больше, а прибавка к жалованью – грошовая. Помимо прочего, его очень беспокоит, как бы то, что произошло с Малатестой, не случилось с ним самим.

– Вы его хорошо знаете?

«Осторожнее. Я становлюсь чересчур любознательным».

– О–о, довольно хорошо. Когда я занимал пост на Ламарре, Киндл состоял там на государственной гражданской службе. У него был большой пакет акций Компании, поэтому когда на Бруухе открылась должность помощника управляющего, он тут же перебрался сюда и принял дела. Меня перевели на Бруух всего лишь годом позже, так что мы встретились так, словно и не расставались.

«Пора менять тему разговора».

– Ламарр… Я, конечно же, слышал об этой планете, но никогда там не был.

– Прекрасный мир… – Фиц–Джонс решил было снова показать свой трюк со стаканом, но вовремя удержался. – Особенно если сравнить со здешним запустением.

Они беседовали на эту и прочие безобидные темы еще около часа.

Кроуэлл подавил зевок:

– Пора идти. Извините, я такой кислый собеседник… Но я действительно очень быстро устаю в этом тяготении.

– О–о, это вы извините, что я такой невнимательный хозяин. Знаю–знаю, иногда я бываю невыносимо скучен.

Фиц–Джонс помог Кроуэллу подняться:

– Боюсь, что в это время суток вам будет трудно поймать таксирикшу.

– Ничего, ничего… Здесь несколько кварталов, я могу и прогуляться.

Они обменялись любезностями, и Кроуэлл удалился, весьма правдоподобно пошатываясь.

9

В его комнате кто–то учинил обыск. «Любительская работа, – отметил Кроуэлл. – Вероятно, дело рук помощника Фиц–Джонса». Сыщик не заметил ни волосков, налепленных на дверцу стенного шкафа и на крышку чемодана, ни даже карандаша, подпиравшего входную дверь. Кроуэлл вздохнул. Отто заслуживал большего.

Во всяком случае, в самой комнате никаких улик против него не было. Кроуэлл вышел из дома, зашел в уборную на дворе и накинул крючок. Стараясь не обращать внимания на запах, он вытащил из кармана ручку и отвинтил колпачок. Теперь «ручка» испускала невидимый луч ультрафиолетового света. Кроуэлл вытряхнул из колпачка контактную линзу и вставил ее в левый глаз. С помощью линзы он мог видеть в темноте весьма неплохо, хотя и для земных светоусилителей, и для инфракрасных «многоглаз» бруухиан здесь был беспросветный мрак.

Волосок, прилепленный поперек расшатанной доски, был на месте. Кроуэлл приподнял доску и извлек контейнер, который ранее составлял второе дно чемодана. Он вытащил из него несколько предметов, положил контейнер на место и снова примазал волосок, зафиксировав в памяти его положение.

В полночь уличные фонари погасли. Кроуэлл надел очки ночного видения, которые заранее купил в магазине Компании, и зашагал в сторону главного склада, располагавшегося в километре от его постоя. По дороге он никого не встретил.

Зная, что у любого сторожа тоже есть ночные очки, Кроуэлл подошел к складу по параллельной улице и, не доходя квартала, тихонько уселся за углом одного из зданий. В течение получаса он наблюдал за входом.

Убедившись, к своему удовлетворению, что склад никем не охраняется, Кроуэлл пересек площадь, подошел ко входу и изучил замок. Это был простой висячий замок с магнитным кодом, и он легко отомкнул его с помощью десенсибилизатора и набора отмычек.

Когда он закрыл за собой дверь, уровень освещенности упал ниже порога чувствительности ночных очков, и Кроуэллу вновь пришлось прибегнуть к ультрафиолетовой «ручке». Она предназначалась для ювелирной работы, но Кроуэлл рассчитывал на ее помощь и в данной ситуации. Направив луч в пол, он видел у своих ног яркую точку, окруженную слабым пятном света приблизительно метрового диаметра. Конечно, общего вида склада Кроуэлл представить не мог. Все, что удавалось различить, – это смутные очертания множества ящиков, составленных в штабеля. Он не искал чего–то конкретного и, в сущности, не возлагал на свою ночную экспедицию особых надежд. Кроуэлл просто выполнял один из пунктов намеченного плана – такой же обязательный, как посещение рудника. Он очень хотел бы побывать в шахте без провожатых – когда она будет совершенно пуста.

Около часа Кроуэлл бродил по складу, отмечая множество бесполезных деталей. В дальнем конце помещения он обнаружил незапертую дверь. «Поскольку она открыта,– подумал Отто, – то вряд ли там есть что–то такое, что заслуживало бы утайки».Тем не менее для очистки совести он зашел внутрь.

Вдоль одной из стен тянулся широкий желоб. На поверку оказалось, что он наполнен смесью песка и опилок – скорее всего, опилок железного дерева. У противоположной стены возвышалась гора пластиковых мешков, набитых той же смесью. В дальнем конце комнаты стояли большой таз и две огромные бадьи. На полке над тазом выстроились несколько жестянок размером с поллитровые банки из–под краски. Очевидно, в этом помещении готовили ту самую смесь, которой посыпали мокрый пол в шахте, чтобы бруухиане не падали.

Кроуэлл внимательно осмотрел таз, но не обнаружил ничего необычного. На жестянках неумелыми буквами было выведено: «АНТИСЕПТИК». Он взял одну из банок и потряс: она была на три четверти наполнена каким–то порошком. Он осветил дно и крышку жестянки, и на крышке проступила слабая надпись: «Нитрат висмута кристаллический. К. Я.[2] 0,5 кг».

От удивления Кроуэлл едва не выронил банку. Очевидно, первоначальную надпись стерли, но следы ее остались видимы в ультрафиолете. Он поставил банку на место и уселся на землю, опершись спиной на таз. Вот оно что. Это объясняло и сокращение продолжительности жизни туземцев, и их бешенную активность в шахте. Висмут был для них сильным возбуждающим средством, он ввергал рабочих в состояние эйфории и к тому же обладал свойствами кумулятивного яда. Должно быть, он впитывался в организм через подошвы ног.

Итак, чьих рук это дело? Рабочие, которые подмешивали нитрат висмута в смесь из песка и опилок, вряд ли знали, в чем тут секрет, иначе зачем тогда заново надписывать банки? Может быть, кто–то подделывал жестянки еще до отправки сюда? Похоже на то, ибо о подозрении на висмут знали все. Надо поговорить с Джонатоном Линдэмом, новым начальником отдела импорта.

Снаружи было все так же темно, как и в тот момент, когда Кроуэлл открыл склад. Он защелкнул висячий замок и с облегчением стянул с пальцев тонкие пластиковые перчатки.

Позади и чуть левее Кроуэлла что–то еле слышно щелкнуло. Мозг Кроуэлла среагировал быстрее, чем в мозгу Отто мелькнула мысль «Предохранитель!» – и Кроуэлл кубарем скатился в придорожную канаву.

Он ослеп – ночные очки отлетели в сторону, – но, подняв глаза, увидел, как ярко–красный пучок света веером прошелся над дорогой на уровне человеческой талии и, вспыхнув, погас. В руке Кроуэлла уже был миниатюрный духовой пистолет – в доли секунды он выдернул его из кобуры в кармане. Он прицелился в том направлении, где сетчатка глаза еще удерживала гаснущее остаточное изображение алой точки – дульный срез лазера, – и молниеносно нажимая на спусковой крючок, бесшумно выстрелил четыре раза подряд. Он услышал, как по меньшей мере три пули отрикошетили от стены склада, а затем до него донеслись шаркающие шаги убегавшего человека.

Драгоценные секунды ушли на то, чтобы найти ночные очки, еще секунда – чтобы разобраться в серо–зеленой картинке и различить бегущий силуэт в квартале от него. Предел дальнобойности для его «пугача». Кроуэлл взял высоко – выстрелил и промахнулся, выстрелил и промахнулся и только с третьей попытки попал: человек споткнулся, рухнул на землю, но тут же вскочил, шатаясь, и побежал дальше, обняв раненую руку. Он все еще держал в руке лазерный пистолет, но, кажется, больше не собирался им воспользоваться.

«Хорошо»,– подумал Отто. Будь нападавший профессионалом, он давно бы уже вычислил, насколько легко вооружен Кроуэлл. Ему ничего не стоило распластаться на земле вне пределов досягаемости «пугача» и не спеша зажарить Кроуэлла.

Айзек внимательно разглядывал быстро уменьшавшуюся фигурку. Нет, таких он здесь еще не встречал. Не особо толстый, но и не худой, не высокий, но и не маленький. Кроуэлл признался себе, что при встрече он может и не узнать этого человека. Если только рука его не будет на перевязи или в гипсе, что весьма вероятно.

Не успел Кроуэлл войти в свою комнату, как раздался зуммер радиофона. Он постоял возле аппарата несколько секунд, затем, мысленно пожав плечами, поднял приемопередатчик.

– Кроуэлл.

– Айзек? Где вы были? Это Уолдо… Я с трех часов дозваниваюсь до вас.

– О–о, я проснулся и больше не мог заснуть… Пришлось выйти побродить, чтобы нагулять сон.

– Ага, а я уж… Послушайте! Извините, что звоню так поздно, но… Помните тот соскоб, что вы мне дали?.. Некоторые клетки в нем еще живы!

– Живы?! У мумии, которой двести лет?!

– И митоз продолжается. Вы знаете, что такое митоз?

– Да, деление клеток… Хромосомы…

– У меня в микроскопе по чистой случайности был укреплен инкубаторный столик, а не обычный предметный, что и решило дело. Я поместил туда образец, решив не возиться с заменой столика. Там была интересная клетка – большая нервная клетка, которая, очевидно, умерла в процессе анафазы… то есть в процессе митоза. Я разглядывал ее примерно минуту, а затем отлучился за пивом. Потом вдруг увлекся ремонтом спектрометра, который давно барахлил, – словом, вернулся к микроскопу часа через два. И что же? Та самая нервная клетка находилась уже в другой стадии анафазы! Эти клетки растут и делятся, но делают это, выходит, в несколько сотен раз медленнее, чем обычные клетки бруухиан.

– Невероятно!

– Более чем невероятно – невозможно! Не знаю, Айзек… Я универсал, специалист широкого профиля, переучившийся ветеринар. Нам нужно сюда парочку настоящих биологов – и мы их заполучим! Да на Бруух десятки хлынут, как только мы дадим знать. Продление жизни – вот что это такое! Не удивлюсь, если через какой–нибудь год бруухиан будет изучать уже добрая сотня специалистов.

– Видимо, вы правы, – сказал Кроуэлл.

Только сейчас ему пришла в голову мысль, что, возможно, их разговор кто–то подслушивает. Но кто?!

10

– Рад, что ты зарулил ко мне, Айзек! – рукопожатие доктора Нормана было на редкость крепким.

– Не мог упустить случая снова обыграть тебя после стольких лет, Вилли.

– Ха! Кажется, счет был четыре–ноль в мою пользу, когда ты уезжал? Ты играешь белыми.

Вилли убрал поднос с тарелками с шахматного столика.

– Нет, Вилли, ходи первым ты. Учитывая твою молодость и неопытность…

Доктор рассмеялся:

– Передвинь мою пешку на е4, а я пока плесну тебе чего–нибудь.

Кроуэлл передвинул кресло к шахматному столику, расставил фигуры и сделал за Вилли первый ход. Он на секунду задержал взгляд на доске, а потом начал разыгрывать свой собственный дебют.

– Ты разговаривал сегодня с Уолдо?

– Ты имеешь в виду эту мумию? О да! Чистая фантастка! Между прочим, он скрыл, каким образом к нему попал образец. Так и вижу, как Уолдо крадется в хижину с ланцетом в руке.

Доктор Норман поставил рядом с Кроуэллом стакан и сел в кресло напротив.

– Надеюсь, Айзек, ты к этому не имеешь никакого отношения?

– Как тебе сказать, – осторожно произнес Кроуэлл, – я осведомлен, откуда у Уолдо образец. Но до поры до времени – ты прав – это тайна, покрытая мраком.

– Мир полон тайн, – доктор сделал второй ход. Кроуэлл отреагировал почти инстинктивно: стандартный дебют.

– Что, Айзек, гамбит Руи Лопеса?[3] На старости лет ты становишься чересчур осторожным. Прежде твои дебюты были непредсказуемы.

– А ты рассчитываешь на прежние четыре–ноль?

Игра продолжалась около часа, и все это время оба большей частью молчали. У Кроуэлла были и преимущество в фигурах, и более сильная позиция.

Вдруг доктор Норман поднял голову:

– Кто вы?

– Что ты сказал, Вилли?

Доктор вынул из кармана клочок бумаги, развернул его и швырнул на середину доски. Рецепт…

– Будь вы Айзеком Кроуэллом, вы бы сейчас умирали или уже умерли – от гравитола. И не говорите мне, что вы его не принимаете: от пандроксина кожа приобретает желтоватый оттенок. У вас его нет. Кроме того, у вас не тот стиль игры: хороший стиль, но не тот. Айзек никогда не был силен в позиционной игре.

Кроуэлл допил из стакана – там был в основном растаявший лед – и откинулся в кресле. Он сунул правую руку в карман и нацелил пистолет под столом в живот доктора.

– Меня зовут Отто Макгевин. Я агент Конфедерации. Но, пожалуйста, продолжайте называть меня Айзеком. В этом обличье я больше Кроуэлл, чем Макгевин.

Доктор кивнул:

– У вас, видимо, очень хороший послужной список. Получше, чем у тех двоих. Наверное, поэтому вас и послали сюда, не так ли? Расследовать их исчезновение?

– Расследовать причину их смерти. У каждого агента в сердце вживлен передатчик. Сигналы тех двоих прекратились.

– Ну что ж. Нет нужды говорить, что я буду нем, как могила.

– Вы не будете носить это бремя слишком долго. Я предполагаю через день–другой закрыть дело. Впрочем, вернемся к шахматам…

Кроуэлл пошел конем.

– Мат в три хода, – сказал он.

– Да, я видел приближение конца, – улыбнулся Вилли. – Я надеялся отвлечь ваше внимание.

– Доктор, в вас пропадает талант. – Отто немного расслабился. – Между прочим, я все раздумывал, как бы обратиться к вам, не вызывая подозрений… К вам сегодня никто не обращался по поводу огнестрельного ранения?

– Что?! Но откуда вы…

– Сегодня ночью кто–то устроил на меня засаду. Я ранил противника.

– Боже мой… В руку, да?

Кроуэлл вытащил пистолет, открыл обойму и вытряхнул на шахматную доску маленькую пульку.

– Ранение в правую руку. Пуля вот такого калибра.

Доктор Норман покатал пульку между пальцами.

– Да, та была такая же махонькая. Кстати, чертовски трудно было ее извлечь. И ранение именно в правую руку…

Доктор глубоко вздохнул:

– Рано поутру меня подняли посол Фиц–Джонс и управляющий Киндл, чтобы я извлек пулю из руки Киндла. Они сказали, что пили всю ночь и под утро им взбрело в голову поупражняться в стрельбе по мишени на заднем дворе посольского особняка. Фиц–Джонс случайно попал в Киндла. Он очень извинялся. От обоих разило вином, но держались они как трезвые. Киндла мучила боль: похоже, они пытались сами извлечь пулю. Но она засела очень глубоко.

– Киндл… Я его еще не встречал.

– Вот ночью и повстречались. Трудно поверить… Он всегда казался таким тихоней…

– Теперь вам пора узнать всю историю. Если со мной что–либо случится, постарайтесь дать знать властям Конфедерации…

Некая группа людей, включающая посла и управляющего Киндла, но не обязательно сводящаяся к этим двоим, систематически травит бруухиан, работающих на руднике. Единственная мотивировка, которую я нахожу, – это та, что яд заставляет рабочих трудиться с убийственной отдачей, а значит, растут прибыли. Кстати, Киндл владеет большой частью капитала Компании, ведь так? Интересно, Фиц–Джонс тоже получает солидный процент?

– Не знаю, – сказал доктор Норман. – Он утверждает, что обладает независимым состоянием. Впрочем, вполне возможно, что он вкладывает деньги и в Компанию. За последние несколько лет прибыли выросли вчетверо. А что, даже я подумывал об инвестициях. В качестве пенсионного обеспечения…

– Лучше не надо. Очень скоро прибыли пойдут вниз.

– Вполне может статься. Да, ужасная история. Хотя я сам не очень–то пекусь об этих пугалах. Чем я могу вам помочь?

– Мне нужен доступ к субпространственному радио. На планете всего два передатчика – у управляющего и у посла. Если бы вы залучили одного из них к себе на часик–другой, я смог бы затребовать разрешение на арест и получить полномочия на заточение обоих в тюрьму.

– Это довольно просто. Мы с Фиц–Джонсом как раз должны составить акт о несчастном случае и передать его чиновнику Компании для визирования. Я попросил посла зайти сегодня около трех: это займет больше часа.

– Вы не могли бы зазвать и Киндла тоже?

– Боюсь, что нет. Я же Киндла вроде бы как под домашний арест посадил – и вдруг приглашаю к себе поболтать. Так недолго и авторитет подорвать… Но вам Киндл не опасен. Я сделал ему глубокий разрез в правом трицепсе. Он либо на наркотиках, либо будет мучиться болью по меньшей мере неделю.

– Не могу сказать, что я ему очень уж сочувствую. Ну что ж, нанесу–ка я визит в резиденцию посла около трех. А вы… Вот, возьмите. – Кроуэлл протянул доктору Норману пистолет. – Кажется, часом раньше я вас определил как цель второй очереди.

Доктор Норман подбросил маленькое оружие на ладони.

– Разве вам оно не нужнее?

– Нет, я собираюсь прибегнуть к более тяжелой артиллерии. Прошлой ночью у Киндла был лазерный пистолет. Если бы он лучше разбирался, что к чему, он мог зажарить меня безо всяких хлопот.

– Ладно, беру. Но я никогда в жизни не стрелял из пистолета.

– Ничего страшного. Только будьте осторожны: у пистолета этой системы нет предохранителя. Просто прицельтесь приблизительно в нужном направлении и начинайте нажимать на спусковой крючок. Обоймы хватит больше чем на сто выстрелов.

Доктор сунул оружие во вместительный передний карман халата.

– Надеюсь, эта публика окажется под надежным замком прежде, чем мне он понадобится.

– Они будут в тюрьме Компании до захода солнца.

11

Из окна своей комнаты Кроуэлл видел, как посол укатил в сторону амбулатории. Он открыл лазерный пистолет и проверил батарею: осталось больше половины заряда, две минуты непрерывного действия вполне достаточно, чтобы подавить взвод пехоты. Кроуэлл переложил пистолет и комплект отмычек в правую руку и накинул сверху легкую куртку.

Прогулочным шагом он отправился по улице в сторону, противоположную дому посла, затем сделал круг и очутился у задней стороны здания. Там уже не было домов. Ничто не закрывало Фиц–Джонсу вид на пустыню, которая простиралась от горизонта до самого поселка и заканчивалась в нескольких метрах от большого обзорного окна особняка.

Кроуэлл извлек из набора особый карандаш и начертил на окне большой черный круг. Черная линия сразу побелела, и круглый кусок пластика выпал наружу. С немым усилием Кроуэлл подтянулся и ввалился в дыру. Он проглотил таблетку гравитола – в коробочке оставалась теперь всего одна – и в очередной раз подумал, как хорошо будет, когда он вновь обретет свое собственное тело.

Кроуэлл обошел три комнаты и, наконец, обнаружил передатчик – в кабинете посла. Передающая панель была забрана чехлом, и он громко выругался, увидев, что чехол снабжен дактилоскопическим замком. Потребуется несколько часов, чтобы справиться с ним.

Ничего не оставалось другого, как ждать возвращения Фиц–Джонса, а затем силой заставить его открыть замок. Кроуэлл ощутил в кармане тяжесть виброножа, и им овладели несвойственные ему кровожадные мысли. В сущности, все, что требуется, – это большой палец посла…

Побродив по кабинету Фиц–Джонса с полчаса и не найдя ничего интересного, Кроуэлл вспомнил о «Шато–де–Ротшильд». Можно недурно провести время в ожидании хозяина. Кроуэлл прошел по толстому ковру на кухню. Он нашел стакан, заткнул лазер за брючный ремень и выбил затычку из бочки.

– Постарайся не наделать глупостей, Айзек.

Отто медленно повернулся.

«Старинный лазер системы «Вестингауз“ вторая модификация снят с предохранителя в правой руке дистанция три метра поставлен на полное рассеивание шансов никаких…»

– Гм, Джонатон? Не ожидал встретить тебя здесь…

«Рука дрожит но полное рассеивание не промахнется до сих пор не выстрелил может быть и не выстрелит думайдумайдумай…»

– Ты меня удивил, Айзек. Так выражаться! Но ведь ты не Айзек, правда? Ты такой же Айзек, как и те двое геологи. Этой ночью, Айзек, ты присоединишься к своим друзьям.

В пыльной яме вы сможете хорошенько помянуть старые добрые времена…

– Заткнись! – В поле зрения Отто появился второй человек; на правую руку его была наложена вытяжная шина. – Дай–ка мне пушку.

Он взял лазер в левую руку. Отто заметил, что он дрожит еще сильнее, чем Линдэм, но, скорее всего, больше от боли и ярости, чем от нервов.

«Убить его использовать труп как прикрытие если бы я был в теле Отто получилось бы одно «g“ но тело Кроуэлла слишком медлительное слишком большое…»

Джонатон вытащил у Отто из–за ремня лазер и отпрыгнул назад.

– Не так уж ты и опасен, как предупреждал Стюарт.

– Он опасен дай бог как! Но мы вырвали его клыки. Возвращайся в свою комнату, Линдэм. Мы с Фицем завершим дело. Ты единственный, у кого нет особых причин находиться здесь.

Джонатон вышел через парадную дверь.

– Ну, мистер Макгевин… Полагаю, вы ошеломлены, что такой «тихоня», как я, припер вас к стене. Да, мы подслушали весь ваш утренний разговор с доктором Норманом… Радиофон доктора Нормана не очень исправен, так же как радиофон доктора Штрукхаймера: они оба постоянно работают на передачу – и надо же, транслируют прямо на магнитофон в моем кабинете.

Он двинул лазером:

– Пойдемте присядем в гостиной. Непременно захватите вино. Я с удовольствием присоединился бы к вам, но моя здоровая рука занята – так будет легче учить вас, когда придет время.

Кроуэлл уселся в старомодное кресло, размышляя, скоро ли придет это время.

– Не можете же вы всерьез думать, что вам все это сойдет с рук?

– Тут неподалеку есть большая пыльная яма, самая большая пыльная яма, самая большая из всех. Боюсь, что доктор Норман и доктор Штрукхаймер тоже последуют туда за вами. Мы не можем допустить, чтобы здесь шныряли десятки специалистов.

Кроуэлл покачал головой:

– Если от меня не поступит донесения, вам придется столкнуться с более серьезной силой, чем горстка ученых. В вашем порту приземлится боевой крейсер, и вся эта чертова планета окажется под арестом.

– Странно, что этого не произошло, когда исчезли первые два агента. Очень грубо блефуете, Макгевин.

– Те двое были агентами, мистер Киндл, но – просто агентами. Я же премьер–оператор, один из двенадцати на всю Конфедерацию. Можете спросить у Фиц–Джонса, что это означает, когда он вернется.

– Когда он вернется, вас, быть может, уже не будет в живых. Он не хотел убивать здесь, потому что тогда придется тащить ваше тело больше километра по пустыне. Но мне пришло на ум, что мы можем сделать несколько ходок.

– Скверная альтернатива. Неужели вы думаете, что смогли бы изрубить на куски человека, словно говяжью тушу? Очень грязная работа.

– Я человек отчаянный…

– О чем еще это вы здесь беседуете? – из прихожей появился Фиц–Джонс. – По пути сюда я встретил Джонатона. Я думал, он хотел остаться с тобой, Киндл, до моего возвращения.

– Я боялся, что он натворит глупостей, поэтому приказал уйти. У меня никогда не было склонности особо доверять ему.

– Может быть, ты и прав. Но я не хотел оставлять тебя наедине с этим квалифицированным убийцей.

– Пока он меня еще не убил. Фиц, он утверждает, что он премьер–оператор. Тебе это о чем–нибудь говорит?

Брови Фиц–Джонса полезли вверх.

– Не может такого быть! Планета слишком незначительна, чтобы удостоиться внимания премьер–оператора.

– Когда агента убивают, мы всегда высылаем премьер–оператора, – сказал Кроуэлл. – Каким бы незначительным ни был повод.

– Возможно. – Фиц–Джонс задумался. – Но если так, то я действительно удостоился высокой чести.

Он отвесил шутовской поклон.

– Однако даже самый опытный игрок в бридж проиграет, если вовремя не передернет карты. Вот, в сущности, ситуация, в которой вы, сэр, оказались.

– Посол, знаете ли вы, что произойдет, если вы меня убьете?

– Почему «если»? После того как мы вас убьем… Что, они пошлют еще одного премьер–оператора? Так скоро весь запас кончится.

– Вся планета будет подвергнута карантину, и вас раскроют в два счета. У вас нет ни единого шанса.

– Напротив, у нас очень хороший шанс – шанс, что вы лжете. И шанс очень большой – учитывая ваше положение. Я не стану думать о вас плохо, мистер Макгевин. В сущности, что такое ложь? На вашем месте я поступил бы точно так же.

– Хватит напиваться, – сказал Киндл, – принеси–ка лучше веревку. У меня рука затекла.

– Блестящая идея!

Фиц–Джонс вышел и вернулся с большим мотком.

– Допивайте вино, Айзек. А ты, Киндл, подойди сюда и стань рядом. Если он выкинет какую–нибудь штуку, я не хочу, чтобы ты поджарил и меня с ним заодно.

Когда Фиц–Джонс начал накручивать на Отто веревку, тот раздул грудь и напряг бицепсы. Трюк был старый и не очень хитрый, но Фиц–Джонс ничего не заметил. Отто обратил внимание, что его связали одним куском веревки – просто обмотали несколько раз вокруг тела, – и он еще раз подумал, что имеет дело с неопытными любителями. В мыслях он неустанно казнил себя за неосторожность. Они даже не обыскали его, впрочем, признал Отто, при нем и не было ничего смертоносного, если не считать припрятанного ножа. И еще, конечно, рук и ног.

– Придется несколько часов подождать, мистер Макгевин. Предлагаю вам соснуть.

Фиц–Джонс вышел на кухню и вернулся, держа в одной руке лазер Отто, а в другой – бутылку содовой. Он подошел к Отто и огрел его пластиковой бутылкой по голове. Отто попытался увернуться, но удар пришелся по боковой части черепа, и комната взорвалась голубыми искрами, поползла, как желе, и все погасло.

Он уже по меньшей мере час был в сознании и лежал прислушиваясь, когда Фиц–Джонс подошел к нему и вылил на голову стакан воды.

– Проснитесь, мистер Макгевин. Уже полночь. Фонари погасли, и нам предстоит небольшая прогулка.

Отто, шатаясь, поднялся на ноги, старательно раздувая грудь и напружинивая мускулы, чтобы узлы казались туго натянутыми.

– Кстати, Фиц, мне только что пришло в голову… – сказал Киндл озадаченно. – У тебя есть лишние ночные очки?

– Что? Ты не захватил своих?

– У меня нет привычки таскать их с собой при свете дня.

– М–да, ну тогда я позабочусь об этом… «премьере» сам. Нам нельзя пользоваться светом.

– Нет, только не это. После того, что он сделал со мной, я хочу доставить себе удовольствие и лично поджарить его… На медленном огне.

– Ага… И свалиться по пути в пыльную яму. Я не позволю тебе надеть очки и выйти с ним в одиночку. Ты не попадешь в него и булыжником, даже если будешь бросать двумя руками.

– Фиц, он обезоружен и связан. И к тому же не видит в темноте.

– И безоружный, и связанный, и слепой… И все равно он опаснее, чем ты с приданным в поддержку боевым крейсером. Дискуссия окончена.

– Хорошо, хорошо. Но все–таки позволь мне пойти. Очень уж мне хочется его ухлопать. Я буду держаться за твой ремень.

Фиц–Джонс бросил взгляд на Макгевина. Несмотря на серьезность ситуации, тот не смог сдержать улыбки.

– Процессии будет явно не хватать величественности. Вижу, это забавляет нашего друга. Но так и быть. Ты пойдешь позади меня. Однако если он начнет резвиться, предоставь дело мне.

– Конечно, Фиц. – Киндл показным жестом поставил лазер на предохранитель. – Даже если он начнет швырять атомные бомбы, я не открою огонь, пока не придем на место. А вот тогда я выйду вперед тебя и нащупаю его лучом лазера.

– Ладно, хватит. Мистер Макгевин, вам предоставляется честь вести нас. Я буду вас направлять.

Они вышли из кухни через заднюю дверь и очутились в кромешной черноте пустыни.

Отто знал, что у него всего лишь пятьсот метров, чтобы сделать свой ход. Он предполагал, что первую половину пути преступники будут менее бдительны, и поэтому считал шаги, тщательно отмеривая каждый. В километре их тысяча двести.

Все молчали, лишь Фиц–Джонс время от времени кратко указывал направление. Отто отсчитал триста шагов и слегка сдвинулся влево. Под веревкой он просунул левое предплечье к правому плечу, и левая рука высвободилась из–под витков. Фиц–Джонс не заметил этого движения. Отто держал в памяти четкий мысленный образ человека, идущего позади него, и мог ударить в любое жизненно важное место. Он остановился, и Фиц–Джонс ткнул его лазером, указывая, куда двигаться. Развернувшись, Отто рубанул его левой рукой, отчего лазер, кувыркаясь, отлетел в сторону, и, прежде чем пистолет упал на землю, нанес убийственный удар ногой в пах с такой силой, что оба его палача рухнули на землю.

Отто услышал, как лазер покатился в пыли, и, едва двое упали, бросился вдогонку за оружием. На третьем шаге рыхлый гравий под ногой разъехался, Макгевин потерял равновесие и, валясь набок, сгруппировался, пытаясь упасть плечом вперед, но… его плечо не ударилось о землю.

Он рухнул в пыльную яму, пыль с легким хлопком сомкнулась над ним, и Отто поплыл сквозь толщу кошмарного вязкого порошка. Пыль забивалась в ноздри – он еле–еле сдерживал дыхание. Затем его колени ткнулись в скальное дно ямы. Борясь с паникой, он выпрямился в полный рост и вытянул свободную руку вертикально вверх. Отто не мог понять, достигла его рука поверхности ямы или нет. Легкие пылали. Он попробовал пойти в том направлении, откуда свалился, но вдруг осознал, что чувство ориентации исчезло. Тогда он начал двигаться по прямой – годилось любое направление, потому что яма не могла быть больше нескольких метров в диаметре: будь она обширнее, преступники выбрали бы ее в качестве свалки. Но идти было тоже невозможно, и он опустился на колени и медленно пополз, пока его голова не уперлась в каменную стенку, и начал выпрямляться, с мукой толкая тяжелое тело Кроуэлла вверх вверх вверх упереться рукой теперь ногой правая рука свободна бицепсы стонут под пластиплотью в глазах жжение зуд хочется чихнуть ветерок холодит руку нащупать кромку ямы подтянуться свобода…

Отто уперся подбородком в край ямы, резко, со свистом, выдохнул и жадно втянул воздух. Он приготовился чихнуть, но тут же прикусил язык.

Неподалеку вопил Киндл:

– Я не вижу! Черт вас возьми. Очки… ты сломал их!

Фиц–Джонс тонко хныкал – словно скулило маленькое животное. Внезапно красный свет лазера затопил окрестности. Киндл водил им веерообразно из стороны в сторону, используя как прожектор. Глупо. Если кто–нибудь из персонала Компании не спит, их тотчас засекут. Правда, вряд ли кто побежит, чтобы выяснить, в чем дело.

Поразительно, Фиц–Джонс, которого уже не должно быть в живых, стоял, качаясь, на ногах, согнувшись пополам от боли. Луч легонько задел его, и нога вспыхнула ярким пламенем. Фиц–Джонс дважды крутанулся на месте и исчез. Еще одна пыльная яма. Свечение погасло.

– Макгевин!!! Надеюсь, ты видел это? Я знаю, ты здесь прячешься. Но я могу и подождать… Когда рассветет – ты конченый человек…

Макгевин осторожно выбрался из ямы и размотал веревку, которая все еще обхватывала тело слабыми кольцами. Обследовав на ощупь землю вокруг ямы, он заключил, что лазер Фиц–Джонса, должно быть, все–таки свалился на дно. Он не собирался лезть за ним.

Примерно в тридцати метрах было большое скальное обнажение – Отто успел разглядеть его в свете лазера. Медленно, стараясь не производить шума, он пополз туда, шаря руками перед собой и похлопывая по земле ладонями. Несколько раз его рука нащупывала теплый мягкий тальк пыльных ям, тогда он огибал их. Наконец Макгевин добрался до скал и уселся за большим валуном.

Он придирчиво перебрал свой инвентарь: один вибронож, две руки, две ноги и множество камней, моток веревки. Он мог на выбор – удушить Киндла, разрезать его на куски или просто переломать все кости до единой. Все это очень эффективно против безоружного человека. Но против лазера означало бы самоубийство.

Макгевин устал. Никогда еще за всю свою напряженную жизнь он так не уставал. Он тихо погремел коробочкой для пилюль.

«Одна таблетка гравитола, нужно сохранить ее и принять перед самым рассветом».

Отто продумал и отбросил с полдесятка проектов. С тем же успехом можно было просто сделать глубокий вдох в пыльной яме. Так устать…

Шаги… Киндл не настолько безумен, чтобы бродить в темноте… Нет, шаги слишком уверенные.

Это был бруухианин.

Он подошел прямо к Макгевину и уселся на землю в каком–нибудь метре от него. Отто слышал его дыхание.

– Знаю ли я тебя,

друг, который приходит ночью? – прошептал Макгевин в неформальном ключе.

– Кроуэлл–кто–шутит,

я Порнууран

из семьи Туурлг.

Ты не знаешь меня,

хотя я знаю тебя,

Ты друг моего брата

Киндла–кто–правит.

Бруухианин отвечал тоже шепотом:

– Разве Киндл–кто–правит

В твоей семье?

– Да.

Священники доверили семье Туурлг

честь–традицию принимать

в члены высших из людей —

Киндла–кто–правит и

до него

Малатесту–высочайшего.

– Брат–моего–друга Порнууран,

можешь ты увести меня из этого места,

прежде чем пустыня станет светлой?

Бруухианин рассмеялся – словно бесшумно отрыгнул.

– Кроуэлл–кто–шутит,

ты действительно наивеселейший из людей.

Мои братья и я

пришли смотреть

человеческий ритуал перехода в тихий мир.

Конечно, мы не вправе вмешаться.

Священники

увидели красный свет в пустыне

и послали нас сюда получить указания.

Может быть, надо помочь

отнести тихих.

– Где твои старшие братья?

– Кроуэлл–кто–шутит,

мои наистарший и наимладший братья

стоят около их брата

Киндла–кто–правит.

Он также попросил нас, чтобы

мы отвели его в темноте,

чтобы мы отвели его к тебе,

но мы не могли нарушить

приказ священников.

«Господи, спасибо тебе!»– подумал Отто. Он с минуту соображал, можно ли использовать бруухианина как прикрытие, но это было бы слишком подло. И к тому же безрезультатно: он очень мал.

Вздрогнув, Отто осознал, что он различает слабые очертания туземца на фоне более светлой скалы. Он достал коробочку и проглотил последнюю таблетку гравитола. Мгновенно усталость как водой смыло.

Макгевин выглянул из–за края валуна. Он еще не мог различить Киндла, но это было делом всего лишь нескольких минут: заря здесь разгоралась быстро. И тогда Киндл не спеша направится к нему.

Внезапно у Отто родился план… Он был вопиюще прост, но достаточно рискован. Однако замысел должен был сработать. К тому же выбирать не приходилось.

Отто набрал в охапку камней и пополз по пустыне с максимальной быстротой, какую только позволяла осторожность.

К тому времени, как его рука нащупала край пыльной ямы, уже достаточно рассвело, и он увидел, как его кисть исчезает в порошке. Отто пошарил вокруг, чтобы понять, как идет край ямы, затем высыпал камни на землю, положил рядом вибронож и опустился в теплую яму, борясь с желанием немедленно выкарабкаться наружу.

Он сложил камни на краю таким образом, чтобы они скрывали его голову из виду, когда он погрузится по подбородок.

Отто нажал на кнопку виброножа. Клинок вышел только наполовину. Он коснулся его пальцем – сталь не вибрировала. Должно быть, в механизм набилась пыль. Что ж, у него все еще оставались лезвие и острие.

Отто услышал, как передвигался Киндл, – примерно метрах в двадцати от него. Все еще не видя противника, Макгевин швырнул камень в его сторону.

Ответом была вспышка лазера. Луч опалил валун, за которым Макгевин прятался ранее. Он услышал, как лопается камень, и ощутил острый запах озона и двуокиси азота.

– Что, Макгевин, жарко? Я знаю, где ты, – я слышал, как мой маленький друг направлялся к тебе. Лучше выходи и избавь себя от ожидания.

Он еще раз пальнул по валуну.

Теперь Отто увидел Киндла. Рядом шли три бруухианина. Киндл ступал очень осторожно, осматривая землю. Отто погрузился по ноздри.

– Вот оно, Макгевин!.. Теперь тебе конец.

Отто выглянул из–за бруствера и увидел спину Киндла всего в пяти метрах от себя. Если бы нож работал, он метнул бы его, и с врагом все было бы кончено. Но два дюйма неподвижной стали годились только для ближнего боя.

Макгевин сжал нож, бесшумно выбрался из ямы и легко побежал к Киндлу. Тот орал, обращаясь к валуну, и водил лазером на уровне глаз. Все было просто – даже чересчур.

Вдруг один из бруухиан дернул головой, завидев Кроуэлла. Киндл уловил движение и обернулся. Отто сделал нырок, стремясь подсечь его. Луч скользнул по Макгевину – его плечо и половина лица вспыхнули – и тут же ушел в сторону. Отто повалился на Киндла, и оба тяжело упали в пыль. Макгевин прижал здоровую руку Киндла к земле и, в то время как рыскающий луч бесцельно бил по скале, вонзил нож в спину врага раз, и еще раз, и еще… Не видя света от боли и ненависти, в слепой ярости он инстинктивно подбирался к самому уязвимому месту – почкам. От толчков нож заработал: лезвие с гудением выскочило до отказа и тут же с одинаковой легкостью взрезало и плоть, и кости, и внутренние органы. Киндл выгнул спину дугой и затих.

Отто встал на четвереньки и увидел, что Киндл в спастической судороге все еще сжимает лазер, который исправно плавил скалу. Не в силах разжать захват Киндла на рукоятке пистолета, Макгевин бросил это занятие и тут же почувствовал, как волны невыносимой боли захлестывают его тело. И вспомнил свои тренировки.

Все еще склоняясь над телом Киндла, он закрыл глаза и принялся повторять мнемонический ряд, который, по правилам гипнотренинга, должен был обособить боль, отделить ее от тела и согнать в крохотную точку. Когда боль сжалась в булавочный укол, раскаленный до звездной температуры, он вырвал ее из тела и оставил вовне, в каком–то миллиметре от кожи.

Осторожно–осторожно он сел на землю и медленно высвободил те участки мозга, которые не были заняты удержанием боли вовне.

Отто коснулся лица тыльной стороной кисти, а когда отнял руку, за ней потянулись длинные нити расплавленной пластиплоти. Отто заметил, что его другая рука вся в крови. Это была кровь Киндла. Она стекала на землю, сочилась тяжелыми каплями, и вместе с ними уходила жизнь его врага, но Отто не чувствовал ни триумфа, ни раскаяния, ни жалости – он не чувствовал ничего.

Материал, из которого была сделана его рубашка, испарился, а пластиплоть на плече словно растаяла. Там виднелась его подлинная плоть – воспаленно–розовая по краям, потом красная, вздувшаяся волдырями, и, наконец, в центре раны был черный комок обуглившегося мяса размером с кулак. По плечу сбегала струйка крови. Отто бесстрастно осмотрел ожог и решил, что кровопотеря невелика, поэтому с перевязкой можно подождать.

Из–за скал вышли два молодых бруухианина и остановились над Киндлом. Следом появился наистарший. Он приблизился, сильно хромая, и что–то быстро пророкотал в неформальном ключе – настолько быстро, что Отто не смог уловить смысл.

Бруухиане подняли одеревенелое тело Киндла и водрузили его себе на плечи, как бревно. Внезапно Макгевина осенило, что Киндл, в сущности, не был мертв. Наистарший и наимладший братья переправили его в «тихий мир» еще в то время, когда Отто яростно работал ножом. Он уставился на рот Киндла, перекошенный от смертельной боли, и вспомнил, что Уолдо говорил о клетках, увиденных в микроскоп. Этот человек был еще жив, но он умирал. И будет умирать теперь сотни лет.

На лице Отто появилась улыбка.

Еще до полудня доктор Норман с двумя носильщиками отыскал дорогу к пустыне и вышел к Кроуэллу. Тридцать лет медицинской практики оказались недостаточной подготовкой: доктор был не готов к зрелищу, которое открылось его глазам. Посреди лужи засохшей крови сидел смертельно раненый человек. Половина лица его была обожжена и являла сплошную ужасного вида рану. Другая половина блаженно улыбалась.

Оборотень

Проверка на избыточность памяти

Возраст – 39 лет.

Анкетная сверка. Прошу.

– Я, Отто Жюль Макгевин, родился 24 апреля Эры Конфедерации…

Пропустите. Возраст 18 лет. Прошу.

В университет я поступил только для того, чтобы попасть в космос. У меня не было таланта к научным занятиям, математике и так далее, поэтому я записался на курс, обеспечивающий мне внепланетную службу в Конфедерации.

Пропустите. Возраст 33 года. Прошу.

– На восстановление после операции на Бруухе ушло шесть месяцев, потом из Айзека Кроуэлла меня пересадили в персону Преданнейшего–сердцем, полномочного министра с планеты Чарли на Земле, инфильтрируя в круг заговорщиков, планировавших покушение, через одного из главных…

Пропустите. Возраст 35 лет. Прошу.

Новая рука не прижилась, пришлось вернуться в госпиталь еще на два месяца, руку ампутировали и вырастили заново. Потом почти весь год сидел за столом, перекладывал бумаги, потом отправился на Саммлер в качестве Эдуардо Муичена, предположительно – профессионального игрока, который на самом деле управлял шпионской группой с Жардина (нарушение Седьмой Статьи, экономическое вмешательство). Связной ЗБВВ вызвал расщепление персональной кальки, мне пришлось уходить с боем. О боже, девять человек погибло, шестеро совершенно посторонних.

Новая рука работала нормально? Прошу.

– Работала лучше старой… Боже мой, лицо маленькой девочки…

Пропустите. Возраст 37 лет. Начали.

Они прикрывались ею, как щитом, она все смотрела на меня и умерла…

Пропустите. Возраст 37 лет. Прошу.

Она даже не посмотрела на рану, о боже, наружу вылезли внутренности, она все смотрела на меня, пока я пытался добраться до двери…

Я сказал «пропустите». Возраст 37 лет. Прошу.

– Нужно действовать так, чтобы не убивать, не красть и…

Анакард. Батарея.

– …правильно жить, лишь давая другим…

Помада.

– …жить, не причиняя вреда другим живым…

Сочный.

– …избегать злых мыслей и преодолевать их…

Теперь спите.

Эпизод.

Наша единственная война.

1

Одетый в форму санитар открыл дверь секции Персонального Калькирования ЗБВВ и сделал шаг в сторону, чтобы Отто Макгевин мог выползти в коридор. Он с трудом передвигал ноги, опираясь на видавшую виды трость, и шуршание зловонных лохмотьев неприятно сочеталось с его шумным дыханием через рот. Судя по его виду, нос – так и было на самом деле – недавно был сломан, и на руках и лице кровоточили ссадины. Санитар ухитрился, не прикасаясь к нему, направить Отто к двери с табличкой «Инструктаж и дезинструктаж. – Дж. Эллис, д–р ф.».

Внутри кабинета санитар «припарковал» Отто к сиденью жесткого стула с прямой спинкой, стоявшего напротив нервного молодого человека, который сидел в кресле служебного образца за письменным столом. Все было серого служебного цвета. Санитар, убедившись, что Отто не собирается падать со стула, быстро покинул кабинет.

– А–анакард, – выдавил молодой человек. – Батарея. Помада. – С–сочный.

В затекших гноем глазах Отто засветился огонек, он поднялся со стула, пошатнулся и едва не упал.

– Что…

Он притронулся к своему лицу, вздрогнул и посмотрел на ставшие мокрыми и липкими пальцы. Упал обратно на стул.

– Нет, на этот раз это уж слишком.

Он дернул за полу своего одеяния, и кусок гнилой ткани остался у него в руках.

– Кого же я должен изображать на этот раз? Старинного Морехода?.. Или Вечного Жида? Или просто садовую разновидность прокаженного?

– Что вы, полковник Макгевин, заверяю вас…

– Заверяете, черт вас подери! Это уже третий раз подряд – третий раз я становлюсь какой–то развалиной. Кто–то в Планировке жаждет моей смерти.

– Нет, нет, ничего подобного… совершенно ничего подобного. – Он принялся перекладывать листки, не глядя на Отто. – У вас, э–э, превосходный послужной список удачных операций… при особо сложных условиях для персональной кальки… особенно…

– Так вот и подумайте, насколько больше я смогу сделать, если вы, шутники, дадите мне нормальное человеческое тело, ради разнообразия! – Он обхватил левое плечо, почти свободно соединив вокруг него пальцы костлявой руки. – Затруднения психоматрицы! Если вы продержите меня вот так еще неделю, то затрудните до могилы.

– Понимаете, ведь это только, э–э, временно…

– Временно! Молодой человек…

– Доктор Эллис, – мягко напомнил тот.

– Молодой вы доктор! Может, чтобы сбросить мышцы, мне и хватает двух недель голодовки в невесомости, но обратно мне придется наращивать их старомодным способом, даже под гипнозом…

– Но, полковник, это временно… я хочу сказать…

– Что вы хотите сказать?

– Что, э–э, ожидается, что вы вернетесь в форму во время задания. Ваша персона, это, гм, как бы профессиональный атлет.

– А, понимаю, эстафета по сто метров на костылях. Ясно…

– Но… нет, нет, вы не понимаете… он был… – Эллис снова зашуршал бумагами. – Если мы начнем, наконец, инструктаж, я вам…

– Ладно, ладно. Не даете вы мне поплакать. Так что, я должен проникнуть в госпиталь? Шпион в системе здравоохранения?

– Нет–нет, совсем другое. Сначала – полицейский участок. Человек, которого вы имперсонируете, находится в камере и ждет, пока… ему вынесут приговор за…

– За то, что накапал на кого–то.

– Нет, за убийство. Умышленное убийство первой ступени. Покушение, собственно говоря.

– Эге, это действительно превосходно. Новое переживание. Мозгостир.

– Вы, гм, понимаете, это ведь не на Земле…

– Кажется, я уловил общую картину.

– На Сельве они убийц или сжигают или публично каст…

– Не хочу об этом слышать. И делать этого не хочу.

– Но у вас нет выбора.

– Почему, есть, – сказал Отто, напрягшись. – Мне всего лишь нужно убить вас прежде, чем вы сможете…

– Сочный, – помада – батарея – анакард! – крикнул Эллис.

Отто с бессмысленным лицом опустился обратно на сиденье. Доктор Эллис вздохнул, промокнул лоб и принялся рыться среди карточек, пока не обнаружил лазер в кобуре. Он смахнул с него пыль, снова сел, вытащил из кобуры пистолет и направил Отто в грудь.

– Анакард. Батарея. Помада. Сочный.

Отто покачал головой, проясняя ее, и проследил взглядом длину ствола, уставленного ему в грудь. Потом сказал тихо:

– Бросьте эту штуку, пока она вас не прикончила. Селектор батареи стоит на «зарядке»…

Даже десятилетний ребенок не поддался бы на такую уловку, но доктор Эллис явно провел годы юности, добиваясь высокого уровня академической успеваемости. Он повернул оружие, чтобы посмотреть на силовой индикатор, держа его очень робко. Отто выбил пистолет у него из рук и без особой поспешности поднял с ковра.

– Сочный, э–э…

– Стоп. – Отто держал пистолет на уровне плеча, дуло его чуть покачивалось в метре от носа доктора. – Успокойтесь.

Он вернулся к своему стулу, продолжая держать Эллиса под прицелом, и сел. Покачал головой:

– Эх вы, бюрократы. Шуток не понимаете.

Он бросил пистолет доктору на стол, но пистолет немного не долетел. Ударившись о край, он закружился на полу.

– Это собственность правительства, – сказал Эллис.

– Так же как и я, черт побери.

Отто откинулся на спинку и вздрогнул, когда стул громко скрипнул.

– Как и я. – Несколько секунд он изучал доктора.

– Продолжайте. Я буду этим убийцей…

– Ах, да. – Эллис расслабился, сплел пальцы рук. – Но не будем забегать вперед. У нас на Сельве проблема.

– Я уже понял.

– Гм, да, проблема. На вашем оперативном уровне это проблема убийства. Скорее, систематического убийства.

– Итак, я профессиональный убийца.

– В некотором… смысле. Но проблема гораздо шире.

– Надеюсь, что это так.

– Гм, понимаете, это война.

– Разве? Но в Хартии не….

– Межпланетная война.

Отто, чуть улыбнувшись, подался вперед:

– Вы меня разыгрываете. Никто…

– Понимаю. – Эллис вздохнул. – Мы опять забегаем вперед.

– Тогда начнем сначала.

– Да я как раз собрался сказать. Вы знаете что–нибудь о политике на Сельве?

– Слушайте, я не могу следить за всеми провинциальными…

– Хорошо, я как раз так и думал. Не волнуйтесь, ваша калька все это знает…

– Конечно, продолжайте.

– Так вот, Сельва классифицируется как наследственно–представительная олигархия…

– Как вы уже сказали, все это я знаю.

– Немного терпения, пожалуйста. Сорок два наследственных клана, каждый посылает по одному представителю в межклановый правительственный орган, Сенадо Грандо. Представитель этот – старший сын главы клана. В соответствующий срок он сам возглавит клан и пошлет своего сына в Сенадо.

– И тот будет марионеткой старика, как я понимаю.

– Обычно – да. Практически, Сенадо служит тренировочной площадкой для этих молодых людей, которых после смерти или ухода от власти отцов ждут более трудные обязанности.

– На Сельве нет сильного центрального правительства, и не было уже несколько веков. Сенадо просто формализует в виде законов достигнутые между главами различных кланов соглашения, которые принимаются на тайных собраниях.

– Очень прогрессивная система.

– Гм, она действует, во всяком случае. Начинали они как неомарксисты… Впрочем, проблема такова: все серьезные разногласия между людьми улаживаются, как правило, через дуэль…

– Дуэль!?

– Да, прелестная планета. Обычно дерутся на шпагах, иногда – с помощью более экзотического оружия. Обычно дуэль заканчивается всего лишь раной – первая кровь приносит победу в споре – но по более серьезным вопросам дуэли иногда ведутся до смертельного исхода.

– Я не держал в руках шпаги с самой учебы! Почти двадцать лет…

– Так давно? Гм, не волнуйтесь, ваша персона в этом деле эксперт – мальчика он убил с…

– Мальчика? Он убил мальчика?

– Ему было шестнадцать, исполнилось всего за несколько дней до дуэли. С этого возраста по закону разрешено принимать участие в дуэлях. Все это в основе вашего задания. Позвольте мне объяснить. За всей идеей межпланетной войны стоит человек по имени Альварец, глава одного из кланов. Он хочет напасть на Грюнвельт…

– О, я слышал о…

– Да, Грюнвельт – относительно процветающая планета. В отличие от Сельвы, ее жители не покидали основного потока жизнедеятельности Конфедерации. К тому же они практически ближайшие соседи. Во время противостояния планеты подходят друг к другу на шестьдесят миллионов километров…

– Но чем они собираются воевать? Они что, не слышали об…

– Октябре? Само собой, слышали об Октябре. Они учат в школах, что это миф, что Конфедерация совершенно беззуба, что она никогда…

– И все же, почему межпланетная война?

Эллис пожал плечами:

– Этот человек, Альварец… ну, в течение поколений сельване завидовали Грюнвельту, и Альварец теперь играет на этой зависти. Простыми словами, он предлагает налететь и обчистить планету.

– А на Грюнвельте сознают…

– Только наши представители. Грюнвельт не имеет сети агентов на Сельве – они никогда не рассматривали планету как потенциальную угрозу. Каким образом, в самом деле? У Сельвы всего два космических судна.

– Как же предполагает Сельва…

– Это самое смешное. Они в самом деле могли бы это сделать. Внезапная атака на десяти–пятнадцати небольших кораблях. Разбомбить пару городов, пригрозить разбомбить еще, собрать добычу и вернуться. Оставить пару кораблей на орбите как гарантию безнаказанности, чтобы не было ответного удара.

– Ничего не выйдет.

– Я знаю, что не сработает, и вы знаете, и, подозреваю, Альварец тоже знает. Мы только можем гадать, что он на самом деле задумал.

– Борьба за власть, я думаю. Он использует эту схему, чтобы стать правителем Сельвы…

– …а потом, возможно, добиться власти шантажом и на Грюнвельте. Кто знает? Это одна из вещей, которую вам, быть может, удастся выяснить.

Имперсонировать вы будете человека по имени Рамос Гуайана. Вы относитесь к числу четырех–пяти искусных дуэлянтов, которые систематически совершали покушения не на оппонентов Альвареца, а на сыновей глав оппозиций.

– Как только тем исполнялось шестнадцать.

– Как только возникала необходимость. И была возможность. – Эллис закурил «палочку», передал коробку Макгевину. – Все это вполне легально.

– Не сомневаюсь. Спасибо. Но вот вопрос, как может такая развалина, как этот Гуайана, справиться с чем–то большим, чем таракан?

– О, как правило, вы в гораздо лучшей форме. Гуайана был два месяца в заключении – голодная диета, почти каждый день побои. Вы вернетесь в хорошую боевую форму вскоре после побега.

– Но сначала я должен похудеть немного больше, чтобы протиснуться между прутьями решетки…

– Нет, нет… У нас стопроцентно надежный план. – Эллис посмотрел на свои часы. – Впрочем, основные детали вы узнаете на корабле. Оставьте сигару, нам нужно…

– Ничего, это не так уж спешно.

Отто несколько минут не спеша докуривал. Потом отложил «палочку» и вернулся на свой стул. Эллис отключил его сочетанием бессмысленных слов.

– Когда вы проснетесь, – уверенно сказал доктор Эллис, – то будете на десять процентов Отто Макгевином и на девяносто процентов Рамосом Гуайаной. Ваша реакция в любой нормальной ситуации будет соответствовать личности и возможности Рамоса. Только в особых, крайних ситуациях вы сможете опереться на знания и навыки премьер–оператора.

– Сочный. Помада. Батарея. Анакард. – Он нажал на кнопку вызова под столом.

Гуайана Отто тряхнул головой пару раз и посмотрел на доктора прозрачными, полными боли глазами. Лицо его едва заметно, но изменилось.

– Я это вам припомню, доктор, – гаркнул он с сильным акцентом.

2

ХАРАКТЕРИСТИКА ЗАДАНИЯ

Имя:Гуайана, Рамос Марко Хуан Федерико.

Возраст:39

Пол:м.

Сем. пол.:разведен.

Место рождения:Парачо, Ство., Ор., Сельва.

Адрес:В настоящее время заключен в психоклинике в Керрос–Вердес, ожидая суда за убийство первой степени.

Образование:Состав. 1 – 2 года колледжа.

Профессия:Дуэлист–мастер.

Особые приметы:Тело и лицо покрыты шрамами от дуэлей (см. прилож. карту) в настоящий момент видны следы сильных побоев, отсутствия врачебного ухода.

Агент:Макгевин Отто (С–12, премьер)

ИНДЕКС ФИЗИЧЕСКИХ–КУЛЬТУРНЫХ РАЗЛИЧИЙ

Объект Агент Индекс

Рост 174 см 175 см —

Вес 62 кг 80 кг 0,98

Возраст 40 (3) 39 (3) 0,99

СТП Ж. 101МО24КО39 Ж. 090МО36КО21…80

Язык:Сельван. (вар. коп.) Англ. (л.и. 0,98–0,99)

В общ. слож… 0,86

ПК шкала: 0,99

Время хирург.:3 д. 4 ч.

Время психокальк.:24 д. 12 ч.

После чего следовало более сотни страниц. Больше читать в тесной кабине крохотного Т–4 было нечего, и за четыре недели, ушедшие на путь к Сельве, Отто Гуайана перечитал документ шестьдесят три раза.

Большей частью детально разбиралась миссия Отто. Из прошлого опыта он знал, что 99 процентов плана через день–два уже ничего стоить не будет. Что касалось массы данных о человеке, которого он будет имперсонировать… что ж, как правило, они тоже были бесполезны. Если ему придется сознательно играть этого человека, то значит, психокалька его начала слабеть и скоро ему придется драться или спасать свою жизнь бегством.

Но большинство психокaлек накладывается в гипнотическом рапорте между агентом и человеком, которого он должен имперсонировать. В данном случае это было невозможно – нельзя похитить Гуайану всего на месяц и при этом не лишить его копию всякой ценности. Поэтому они изучили и протестировали Гуайану насколько было возможно. Отто представлял собой хорошую академическую копию этого человека. Ему не хватало важной информации, получить которую он мог только в гипнорапорте, но он всегда мог сослаться на амнезию в результате побоев.

Поэтому Отто выучил наизусть все сведения о Гуайане – на всякий случай, что было не очень приятно – Гуайана оказался едва ли не самым криминальным типом, самым злодейским злодеем из всех людей, которых приходилось имперсонировать Отто. Убийца с холодной кровью, за деньги убивавший детей. Ну что ж, наверное, и у него были хорошие качества. Может, он любил змей или что–нибудь такое.

Была ночь, совершенно беззвездная – небо затянуло облаками, – когда Отто совершил посадку на Сельвии, на небольшой прогалине в горных джунглях, окружавших Керрос–Вердес. Он был сильно расстроен.

Т–46 – едва ли не предел автоматизации для космического корабля. Он заходит на посадку по пеленгу наземного сигнала – в данном случае подаваемого связным ЗБВВ – и берет курс к ближайшей тридцатиметровой полосе ровного грунта; сигнал генерируется с вершины крутого холма посреди буйных джунглей, топография которых довела бы до безумия любого.

Корабль плавно остановился, и Отто вытащил из кармана в своих лохмотьях простой детектор–пеленгатор, который сообщил ему, что находится Отто в 12,8 километрах к юго–юго–востоку от места, где он хотел бы быть. Небольшая ошибка для перелета в 145 световых лет, но Отто–Рамос был совершенно по–человечески расстроен.

Как уже было замечено, Т–46 очень автоматизирован, автоматизирован до неправильного. Его функция – благополучно высадить агента и убраться с планеты. Люк у него открывается сам, и агент имеет шестьдесят секунд, чтобы очистить помещение, или его выбросит автоматически. Отто потому был в плохом настроении, что в стостраничном рапорте особо подчеркивалось – лишь неистовые спортсмены и прочие ненормальные осмеливаются вторгаться в сельвианские джунгли ночью.

Отто вылез наружу и почувствовал, как бесшумно взлетел за его спиной корабль. Держа лазер наготове, он левой рукой надвинул ночные очки и подтянул наплечные ремни вещмешка. Он посмотрел вокруг и ничего не увидел, потом почувствовал спиной что–то холодное, неприятное и рывком обернулся.

Похожее на летучую мышь существо, с трехметровым размахом крыльев и чрезмерным количеством когтей и зубов, бесшумно скользило в его направлении на высоте шеи Отто. До него оставалось десять метров и то, что можно было назвать его лицом, имело кровожадное выражение. На вид оно было примерно с ребенка, и завопило, как ребенок, в тот миг, когда луч лазера рассек его на полпути. С неожиданной неуклюжестью оно перекувырнулось через голову Отто и рухнуло в высокую траву, где еще два раза подпрыгнуло. Последовала секунда тишины, потом шуршание и хруст костей, перемалываемых мощными челюстями.

При вспышке лазера Отто увидел со всех сторон сотни пар голодных глаз. Но принимать назад корабль не было никакой возможности.

Быть может, в каком–то абсолютном смысле известную, пусть и большую опасность принять легче, чем идти навстречу неизвестной угрозе. Отто понимал, что в лесу, вероятно, имеются еще более интересные представители фауны, чем на этом маленьком участке вельда, но он чувствовал себя в большей безопасности с густым лесом за спиной. Он сверил собственное чувство направления с показаниями маленького детектора–пеленгатора и взял курс на северо–северо–запад.

Сделав десять шагов, Отто успел дважды выстрелить в пустоту. Он выругал себя за волнение, за пустую трату энергии, а потом, на двенадцатом шаге, красного цвета змея с головой не меньше человеческой и в действительности светящимися глазами, бросилась на пряжку ремня Отто. После того как лазер отсек ей голову, тело извивалось и корчилось, продолжая взбивать восьмиметровую дорожку среди травы.

Несмотря на все годы тренировок и психологической обработки, все годы практических действий, Отто внезапно потерял контроль над кольцевым мускулом, который делает испражнение незаметной для окружающих, пристойной функцией. Его анальный сфинктер спазмически дергался в последнем рефлексе, который пытается сделать из попавшего в ловушку существа неприятное для охотника блюдо. Он даже не в состоянии был поблагодарить счастливую случайность – ведь он принял элементарную предосторожность еще на корабле, и теперь она помогла ему не испачкать самого себя. В мозгу его ничего не было – только паника, от шеи до макушки. Он издал вопль и бросился бежать, не видя куда, ничком плюхнулся в грязь, вскочил, лихорадочно нажимая на спуск лазера. Луч лазера образовал ослепительную арку, качнувшуюся влево–вправо перед Отто, а потом перекинувшуюся назад, что спасло его от родича первого, похожего на летучую мышь существа. Когда он снял палец со спуска, по всей прогалине трещало пламя, дымились во влажном воздухе ветки. На краю леса некое существо не очень удачно имитировало человеческий смех. И паника самозащиты достигла в Отто такого уровня, что включила последний регулятор, установленный психологами в его сознание, и внезапно он стал холоден, как лед.

Макгевин, ты погибнешь.

Я знаю, Макгевин.

Что делать перед гибелью?

Убить как можно больше врагов.

Существует недоказанная теория, что нет в Галактике более опасного существа, чем человек. В любом случае едва ли найдется человек опасней того, кто оставил всякую надежду выжить… прибавьте сюда полжизни, проведенные в качестве кровавого убийцы, и вы получите единственную разновидность человека, способного продержаться три часа ночью в джунглях на Сельве.

Именно тот факт, что ночная жизнь на Сельве так враждебна человеку, стал основным фактором, повлиявшим на странную эволюцию политической системы на Сельве. Первоначально планету колонизировали пятьсот добровольцев–идеалистов с Земли, из страны, называющейся Уругвай. Они были членами «Программа де политике де Мао», дешево купившими планету у горнодобывающей компании, которая не могла найти желающих обслуживать свои машины.

Последователи «Программы» прибыли вооруженные прекрасно разработанной системой разделения обязанностей и награждения за исполненную работу, которая вполне могла очень хорошо сработать в более гостеприимном окружении.

Нельзя сказать, что корпорация скрыла от них полностью характер фауны на Сельве – нет, они привезли с собой оружие и электрические заграждения, и с самой грозной решимостью не собирались подходить близко к джунглям в ночное время. Но с точки зрения планеты они были лишь пятью сотнями относительно доступных протеиновых кусков, брошенных в гущу самой конкурентоспособной экологической ниши из когда–либо обнаруженной, – двадцать пять тысяч килограммов мяса.

В первый день они потеряли почти сто человек и примерно такое же количество на следующий день. На третий день исчезло сорок, потом семнадцать, потом восемь.

Было бы наивно полагать, что происходила своего рода естественная селекция, что выживали лишь самые сильные и быстрые. Нельзя полностью исключать этот элемент, но куда важнее были простая удача и практические навыки. Все они по профессии и темпераменту были фермерами, а какой фермер, даже самый крепкий, мог достаточно хорошо владеть приемом удара коленом, чтобы выжить на Сельве? Ему могло только лишь просто повезти. Если он оставался в живых и приобретал опыт, то уже меньше мог полагаться на удачу. Хотя одновременно становился менее приятным соседом.

И вот, в течение жизни всего одного поколения, гуманный эксперимент жизни коммуной с неизбежностью дегенерировал в жуткое сообщество подозревающих друг друга кланов, в систему, более подходящую для четырнадцатого, чем двадцать третьего века.

Сначала изменился статус женщины. В соответствии с оригинальной «Эль Программой», женщины должны были быть совершенно равны с мужчинами, исключая специфическую функцию рождения детей. Чтобы предотвратить колонистов от вырождения, составители программы включали в оборудование комплект яйцеклеток в количестве десяти тысяч, уже оплодотворенных и готовых к развитию. Все мужчины экспедиции позволили стерилизовать себя. С помощью того, что в то время считалось современной медициной, женщина могла произвести рождение через четыре–пять месяцев после имплантации яйцеклетки.

К тому времени, когда население количественно стабилизировалось примерно на двух сотнях, стало ясно, что всем женщинам придется до конца своих дней производить потомство, пока утробы не запросят пощады, иначе колонисты вымрут на корню. И нужно было оберегать женщин от Сельвы – что выливалось в пожизненное заключение.

Сначала женщин держали в корпусах пяти транспортных кораблей, доставивших колонистов на планету. Как средства передвижения они были уже бесполезны, но доказали надежность в качестве защиты от зубов и когтей. Ночью мужчины присоединялись к женщинам, днем отваживались выходить на охоту, что было нетрудно, или пытались заняться сельским хозяйством, что было нелегко, поскольку приходилось все время поглядывать по сторонам и быть ко всему наготове.

Лет через десять им удалось построить вокруг каждого корабля высокие укрепленные стены. Электрические ограждения, оказавшиеся бесполезными, потому что мертвые звери просто наваливались кучей и создавали мост для живых, были распутаны и переделаны в барьеры против кожекрылых монстров.

Шли годы, растущее население заставляло все дальше отодвигать стены от бывших кораблей. Сначала люди жили в тесных отсеках, потом в укрепленных фортах, потом в фортах побольше, потом в окруженных стенами городах. В конце концов, пять городков срослись в один обширный город – Кастилию Сервантес.

Здесь были школы, но в них преподавались лишь необходимые основы наук и максимум сведений о том, как выжить. Большая часть первого поколения все еще считала себя последователями «Программа политико». Второе поколение считало «Программу» нелепостью. Третье поколение испытывало к первому роду сентиментально–ностальгические чувства. Десятое поколение… к этому времени очень мало кто помнил, с чего все начиналось.

Если женщины были посажены под замок и оберегались, будто драгоценные камни, а мужчины проводили половину времени, ожидая или совершая кровавые убийства, то нет ничего удивительного в том, что развилась столь уродливая форма социальной организации. Поскольку сила и жестокость были единственными ценными для выживания чертами, то самые сильные и жестокие оказались у власти и сами установили правила игры.

За три сотни лет они завоевали собственную планету. Начав поиск новых миров для завоевания, они нарушили одно из немногочисленных межпланетных законоположений, и Конфедерация через свое тайное ответвление, ЗБВВ, послало верного человека оценить ситуацию.

Когда забрезжила заря и многочисленные смертоносные уроды полетели, заскользили и затопали к своим норам и пещерам, Отто Макгевин все еще был жив.

Совершенно обессиленный, он сидел в середине широкого круга из обугленного, жуткого вида мяса. Именно оно и спасло его. За последние часы он ни разу не выстрелил – сельвианские ночные фуражиры предпочитали, естественно, свежеподжаренное мясо сородичей риску столкновения с неизвестным существом, умеющим плеваться огнем.

Когда солнце расчистило верхний слой покрывала джунглей, Отто не мог найти ни одного признака жизни ни в джунглях, ни на поляне. Почувствовав себя, наконец, в безопасности, он автоматически погрузился обратно в персону Рамоса Гуайаны. Он погрозил мертвым существам кулаком и радостно выругался. Потом отстегнул нож в футляре, висевший на боку сумы, отрезал кусок мяса от бедра одного шестиногого создания и, весело жуя, углубился в джунгли.

С нормальной скоростью ходьбы он мог покрыть 12,8 км за каких–то полтора часа. Но в джунглях нет прямых троп; уже начинало вечереть, когда Рамос, чувствуя беспокойство, вышел на прогалину у основания довольно крутого холма. Симпатичное здание из камня и кирпича – очевидно, что–то вроде охотничьего домика – стояло на верхушке холма. На полпути вверх по склону дорогу преграждал ров, предшествующий солидной по толщине стене, по верху которой шло электрическое проволочное заграждение. Вдоль по тропе он проследовал ко рву. Опустился стилитовый подвесной мост и Рамос, слыша за спиной голоса просыпающихся джунглей, поспешил пересечь ров. Еще одна стилитовая дверь за стеной – и мост поднялся, закупорив Рамоса в небольшом замкнутом пространстве.

– Я не запрограммирован принять вас, – сказал металлический голос. – Владелицы нет дома. – В маленьком алькове слева загорелся свет. – Вы в безопасности, слева от вас имеются пищевые автоматы и санитарно–гигиенические устройства.

Наверняка все они приводились в ход опущенной сквозь прорезь монетой. А у него были только крупные купюры, к тому же поддельные.

– Можешь разменять пятьдесят? – спросил он машину.

– Повторите, пожалуйста.

– Можешь разменять пятьдесят – полсотни?

– Я не запрограммирован принять вас…

– Да заткнись ты!

Это, очевидно, было в программе – машина замолчала. Едва он успел вскрыть замок на двери туалета, как погас свет.

Полчаса или около того он продремал на скамье за бесполезным автоматом с сэндвичами. Тихий звук – стук раскрывшейся двери – разбудил его. Он укрылся за автоматом и направил лазер в ту сторону, где, как считал, была дверь. Очки ночного видения он упаковал перед этим в сумку.

– Гуайана? – спросил женский голос. – Рамос Гуайана?

– Си. Акви. – Итак, его контактер, Р. Эшкол – женщина? На этой планете?

– О, вот где вы. – Она подошла к нему. – Опустите пистолет и берите меня за руку. Я вас проведу.

Они шли вверх по крутой тропе.

– Я вылетела на флаере, искать вас, – сказала она. – Обнаружила место, где вы ночевали. Очень впечатляюще, особенно при дневном свете.

Он ничего не сказал.

Сколько месяцев назад он вот так близко находился рядом с женщиной? Его рука вспотела, стала липкой и холодной в противоположность ее мягкой и теплой ладони. Он почувствовал волну желания, такую острую, что у него сжалось в животе. Каждый раз, когда он спотыкался и чувствовал ее круглое бедро или…

– Эй, друг, держи свои лапы при себе.

– Миерде, но вео, – проворчал он. – Извините, мне не видно.

– Ага… Так, мы уже почти пришли.

Когда они приблизились к верхушке холма, Рамос едва разобрал возвышающуюся стену дома, серую на фоне ночи.

– Вот мы и дома. – Она остановилась и начала возиться с тяжелым железным замком. – «Виста Герможа Отель» – «Отель с прекрасными видами», – перевела она, хотя в этом не было нужды. – Двадцать лет назад был закрыт… осторожно… и его купила через доверенных лиц Конфедерация.

Они уже вошли в дом и ступали по пахнущему затхлым ковру.

– На случай вот таких ситуаций?

– Нет, все гораздо проще… Они думали, что Сенадо переберется в парачо, и хотели дешево получить здание для консульства. Теперь дело застряло. Здесь лестница.

Рамос как раз наткнулся на первую ступень, когда она это сказала; он покачнулся и, сохраняя равновесие, почувствовал под рукой ее икру.

Выпрямившись, он снова тронул ее, и она ответила звонкой пощечиной, показывая свое отношение к Рамосу.

Рамос хладнокровно схватил ее за запястье и, вывернув, бросил ее на пол. Упав сверху, он прижал ее тело к полу коленями, ткнул дулом пистолета в ее шею, изрыгая глухие проклятья. Он щелкнул предохранителем, потом медленно поставил его на место. Поднялся.

– Прошу прощения. Не забывайте, пожалуйста, я на самом деле Рамос Гуайана.

Шелестя юбками, она поднялась на ноги. Голос ее дрожал:

– Знаю, но я – это я, поймите тоже. На Шаломе у нас… так с людьми не обращаются!

Не зная, что сказать, Рамос шумно задвигал сумкой за плечами.

Она вздохнула:

– Давайте руку, уже недалеко.

Они поднялись наверх, до конца лестницы, и повернули налево, в коридор. Дверь в отведенную Отто комнату бесшумно открылась и захлопнулась со щелчком, наводившим на мысли о солидном замке.

– Индикатор настроен на отпечаток большого пальца. Мы изменим настройку. – Загорелся, ослепляя, свет.

В комнате без окон мебель состояла из трех предметов: пневмопостели в одном углу и деревянного стола со стулом – в другом. Маленький голокуб на столе показывал картину камеры, где спал человек. У стола стоял стеллаж, на котором покоилось несколько шпаг. Рамос пересек комнату, подошел к стеллажу и провел пальцами по клинкам.

– Подходит, – сказал он.

Он вытащил шпагу из стеллажа и сделал несколько выпадов, поражая воображаемого противника. Потом внимательней посмотрел на шпагу.

– Мне нужен точильный камень и ремень для правки лезвий. И моток черной изоляции для ручек. Такой ленты, которой пользуются электрики.

Он впервые поднял голову и посмотрел на девушку.

– Ага…

По стандартам Шалома она была обычного вида женщиной. Это значило, что она лишь чуть–чуть уступала совершенством фигуры и черт лица Елене Прекрасной. Одета она была так же, как одевались все молодые женщины в этой части Сельвы – облегающий бархатистый корсет, оставлявший открытым верхние части грудей, потом сбегал до бедер и расширялся в колоколообразную юбку, длинную по стандартам Земли.

Принимая во внимание, что девять десятых его личности были трижды судимы за изнасилование, а десять десятых многие недели находились взаперти в тесном отсеке Т–46, Рамос прореагировал весьма вежливым, приличествующим джентльмену образом – он бросил шпагу, заворчал и сделал три шага к девушке, готовый вцепиться…

Она извлекла из потайного местечка маленький черный пистолет.

– Стой, где стоишь! – сказала она. В голосе ее было больше истерики, чем угрозы. Но было совершенно очевидно – она сожжет его на месте в следующую секунду, и чувство близкой опасности снова вернуло Отто контроль над телом.

Его собственный пистолет лежал на сумке, которую он сбросил со спины в центре комнаты. Если она умеет метко стрелять, то успеет попасть в него пять–шесть раз прежде, чем он успеет достигнуть сумки. Он положил руки за голову.

– Ну, ну, – сказал он, – только не волнуйтесь, это просто… понимаете ли…

– Они правду говорят, – сказала она уже спокойнее, – в самом деле, вас как будто двое в одном теле.

– Это так. – Он чуть согнулся в поясе, держа руки за головой. – Отто Макгевин, к вашим услугам!

– Лучше оставайтесь этим Отто еще немного. – Она опустила пистолет. – Какое странное имя вы…

Рамос уже опустил руку, скрючив пальцы наподобие когтей, и медленно двигался вперед. Она подняла пистолет, и он поднял руки, но на этот раз медленно.

– Неужели вы не можете совладать с собой, хотя бы на секунду?

– Успокойтесь, успокойтесь же… гм, я в самом деле не могу, э–э, совладать с этим. Когда мне не угрожает непосредственная опасность, я должен автоматически реагировать как Гуайана. Иначе, понимаете ли, я мог бы случайно выдать себя, выйти из роли.

Она пятилась к двери.

– Так вот, не думайте, что вам удастся общаться со мной не выходя из роли. – Рука ее лежала на ручке. – Думаю, мы не станем менять настройку замка. До тех пор, пока я не решу, что делать с вами. – Она одним движением вырубила свет, выпрыгнула из комнаты и громко захлопнула за собой дверь.

Долю секунды спустя в дверь с ревом врезался Рамос Гуайана.

– Каго ен ла лехе де ла мадре де су мадре! – ревел он.

Он колотил в дверь кулаками, все громче и все с большей выдумкой ругаясь в течение нескольких минут. Потом он тяжелым шагом прошелся по комнате и нащупал кровать.

3

– Просыпайтесь, Макгевин, Гуайана, или как там ваше имя.

Рамос рывком проснулся и посмотрел вокруг, но в комнате никого не было. Потом он увидел ее изображение в голокубе.

– Сука козлиная, – нелогично обозвал он ее, глумливо усмехаясь. – Не желаю тебя больше. Выпусти меня на свободу, чтобы я мог найти женщину по своему подобию.

Она презрительно фыркнула:

– Рано или поздно ты будешь на свободе. Сейчас есть работа.

Ее изображение исчезло, сменившись личностью настоящего Рамоса Гуайаны, сидящего в своей камере.

Послышался ее голос:

– Обратите внимание, у него на голове новый кровоподтек и губа была недавно разбита. Все это он заработал в драке с охраной позавчера.

– У нас есть приказ, в нем говорится, что вы должны насколько будет возможно точно повторять внешность Рамоса. Лишь тогда вы начнете исполнять свою миссию. Использовать грим было бы неразумно, поэтому мы собираемся нанести вам соответствующие повреждения…

– Пожалуйста, приходите и попробуйте.

– В этом нет необходимости. Для меня, лично, во всяком случае.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился здоровенный представитель мужского населения Сельвы, весьма жуткого вида, с пистолетом в одной руке и резиновой дубинкой в другой.

– Извините, полковник Макгевин, – сказал он, поднимая пистолет. – Обезболивающее. – Он выстрелил в тот момент, когда Отто напрягался для прыжка.

Рамос проснулся, чувствуя в голове пульсирующую боль, ощущая, как печет губу. Он языком пересчитал зубы – все были на месте, но пара штук шаталась.

– В ящике стола есть таблетки обезболивающего, полковник. – Мужчина, который усыпил его и, очевидно, слегка поработал над ним, пока Рамос был в бессознательном состоянии, все еще находился в комнате. Или снова был в комнате – он успел избавиться от пистолета и дубинки. Он сидел у дальней стены, с ним были две шпаги и два прозрачных пластиковых шлема.

– Зовите меня Рамос, – сказал Гуайана, подходя к столу. Переход в вертикальное положение вызвал у него чувство, напоминающее удар в висок альпенштоком. Рамос дотронулся до виска и закрыл на несколько секунд глаза, пытаясь избавиться от боли, но у него ничего не вышло.

Он принял таблетку и осторожно дотронулся до губы.

– Наверное, я должен вас поблагодарить. Вам часто приходилось оказывать подобные услуги?

– Только не с космическими целями. – Мужчина встал. – Думаю, вы сможете провести пару раундов. Это тренировочные шпаги–рапиры. – Он бросил одну рапиру Рамосу, который без усилий поймал ее за рукоять.

– Вы чувствуете, что сможете?

– Думаю, да.

В самом деле, Рамос–Отто чувствовал себя в тысячу раз лучше, учитывая даже новую шишку, чем в кабинете доктора Эллиса на Земле. Люди из отдела психокалькирования слегка переборщили, чтобы компенсировать четыре недели полета, за которые тело должно было восстановить силы. Он еще не достиг нормальной формы Гуайаны или Отто, но изрядная доля силы и быстроты к нему уже вернулась.

– Честно говоря, – сказал здоровяк, пока Рамос проверял свое оружие на баланс и упругость, – я настроен скептически. Не понимаю, как они могли научить вас за несколько недель тому, что требовало от Гуайаны ежедневных упражнений на протяжении всей жизни.

Рамос пожал плечами:

– Все это временно.

Он смерил взглядом противника. Здоровяк двигался с легкостью, казавшейся странной для человека таких пропорций. У него были все физические преимущества для фехтования – он на голову превосходил Рамоса ростом, имел длинные руки и ноги. Но Рамос знал, что люди с длинными руками и далеким выпадом склонны переоценивать свои силы при встрече с менее рослыми противниками. Забавно будет проучить его.

Рамос надел шлем – прохладную пористую скорлупу из пластика, которая защищала его лицо, уши и горло.

– Для начала я не буду сильно напирать, – сказал здоровяк.

Они заняли исходную позицию в центре комнаты. Гарде! Рамос заметил, что клинок его соперника отклонился от прямой линии вправо более чем на два сантиметра, открывая предплечье и большую часть плеча. Или его соперник был в плохой форме, или устроил ловушку, не слишком хитрую к тому же. Даже не задумываясь, Рамос произвел атаку, учитывающую обе возможности – одним движением он сделал финт в сторону открытого предплечья, проскальзывая под ожидаемым парирующим ударом, потом двойное парирование, отскок (высоко поднятая шпага, блок–колокол, чтобы предотвратить наскок или запоздалый ремиз), выпад – и тупой конец рапиры ударился точно между третьим и четвертым ребром противника.

– Токар, – признал поражение здоровяк, задумчиво потирая пальцами место, где по нему попала рапира Рамоса. – Мне нужно быть внимательней.

Он и в самом деле постарался быть внимательным, и у него очень хорошо получилось по любым стандартам, но в пяти схватках Рамос выиграл пять уколов. Каждая из них продолжалась не более нескольких секунд. Самая долгая состояла из атаки–парирования, еще парирование–защита–ремиз–защита–ремиз–укол.

– Очень странно.

Соперник Рамоса снял маску:

– Полковник, э, Рамос, эх, я хотел сказать… вы говорите, они научили вас фехтовать не хуже Гуайаны?

– Да.

– Но я дрался с Гуайаной… сотни раз! – и…

– И вы до сих пор живы?

– Нет, нет, не на дуэлях. Пять–шесть лет назад я у него тренировался. Вот почему… в общем, вы деретесь не совсем так, как он… случайный противник не заметит разницы, но я знаю его слабые места. Несколько раз мне удавалось его победить. У вас нет этих слабых мест, во всяком случае, именно этих.

– Гм–м… – Рамос насупил брови, шаря в информации из характеристики миссии. – Ну, это объяснимо. Мне пришлось обучаться через вторые руки, поскольку настоящий Гуайана застрял здесь. Они пригласили лучших мастеров фехтования, каких можно было найти… Из Италии, Венгрии, Франции…

– Как, из самой Франции?

– Нет, не с планеты, а из страны – это такая страна на Земле. Эти мастера изучили ленты с записью боев Гуайаны. Потом они в тандеме обучали меня, мы оба были под гипнозом. Таким образом, я впитал нечто вроде среднего стиля боя Гуайаны.

– Сложная операция, – сказал мужчина. – Но учиться таким способом легко, если сравнить с обычным путем. Я рад, что навыки у вас не сохранятся навсегда.

– Будет неплохо, если они подержатся подольше. Мне нужно свернуть здесь дела еще до того, как начнет стираться калька. Самое большее – два месяца…

– Если я могу чем–то помочь, то конечно…

– Лучше об этом не заикайтесь. Вы не хотите мне помогать, и даже не хотите знать об операции больше, чем вы уже знаете. То же касается этой суки…

– Рейчел? – чувствовалось, что он задет. – Но… ведь она связной ЗБВВ!

– А на таких захолустных планетах таких людей вообще не должно быть! Я не могу чувствовать себя в безопасности, выполняя задание, если знаю, что кто–то еще имеет сведения об истинной моей природе. У людей есть неприятная особенность – их можно вынудить говорить. Пока что только вы двое знаете меня. Как много остальных – весь персонал посольства?

– Нет, только мы двое.

– Тогда лучшее, что вы можете для меня сделать – вы оба, – покинуть планету. Немедленно.

– Мистер Гуайана, – донесся тонкий голос Рейчел из видеокуба, – постарайтесь вспомнить, что мы – полномочные представители Конфедерации на этой планете. А вы – только инструмент, специалист, посланный на помощь нам, чтобы разрешить данную проблему. И вся ответственность лежит именно на нас…

– Знаете что, я не дам и… – Рамос замолчал, потом продолжил более вежливым тоном: – Там, внутри, я на самом деле совершенно на все плевал – построит ли Сельва тысячу крейсеров, чтобы швырнуть Грюнвельт обратно в каменный век, или не построит. Я бы никогда даже не узнал о существовании Сельвы, если бы Альварец не заболел вдруг комплексом Атиллы.

Однако, смутно припомнил Гуайана, с дамами Рамос разговаривал очень вежливо и был крайне обходителен.

– Тогда могу сказать, – заключила она с презрением, – что вы идеально подготовлены к вашей работе. Неужели вы не испытываете ни малейшего сочувствия к…

– Сочувствие, мотивация – все дерьмо. – Он глубоко вздохнул и постарался успокоиться. – Симпатии и сочувствие могут меняться, а мотивация – это простое обозначение чего–то такого, чего никто не понимает. Я хорошо исполняю работу, лучшую работу, потому что до последней клетки мозга я кондиционирован исполнять миссию. И совершенно надежен, потому что никто кроме ЗБВВ не обладает знаниями и оборудованием, чтобы это кондиционирование нарушить.

– Тогда вы – самое презренное создание.

– Потому что ущипнул тебя за задницу, большая ты…

– Прошу вас! – Здоровяк обоими руками похлопывал воздух перед собой, стараясь успокоить Рамоса. – Рейчел, твоя мотивация никого не интересует, и никто не оспаривает кондиционирование полковника. Почему мы просто не оставим этот разговор и не займемся самой проблемой?

– Один небольшой вопрос сначала, – сказал Рамос, все еще разбрасывая искры гнева. – Я знаю, кто такая Рейчел Эшкол. Это указано в моих документах… но вы кто такой, черт побери?

– Октавис де Санчес. Я работаю в посольстве.

– Ну что же, хорошо, что она вас нашла не на улице. Что вы делаете в посольстве в свободное от шпионажа время?

– Я, гм, анализирую данные для секции Жизненной Статистики.

– И это дает вам право делить наш маленький секрет?

– Мне был необходим кто–нибудь… – начала Рейчел.

– Да вы сами тут не нужны!

– Мне был необходим человек, безукоризненно верный, который хорошо знал бы Гуайану. Чтобы проверить ваше прикрытие, ваше поведение.

– Чье поведение? Чье прикрытие?.. Я… Я Рамос… Гуайана!!!

– Да, он разговаривает точно как Гуайана, – сказал Октавис.

– Понятно? – Рамос воздел к небу руки. – И ради этого ты в два раза увеличила риск моего раскрытия?

– Сеньору Санчесу можно полностью доверять. – Изображение Рейчел в видеокубе подалось вперед, зло покраснев.

– Ах вот вы о чем, значит… Октавис, старик, если бы я предложил тебе миллион песо за переход на сторону Альвареца…

– Нет. Они слишком…

– Два миллиона? Пять? Десять? Твою жизнь? Угрожал бы пыткой детей до смерти, твоих детей? Твоей матери?

– Да, понимаю. Конечно. Если цена достаточно велика, любой человек…

– Любой человек на этой планете, кроме меня.

Несколько секунд тишины.

– Тогда почему бы вам просто не избавиться от нас… простых смертных? – сказала Рейчел.

– Я обдумал этот вариант, – фыркнул Рамос. – И отбросил я его не потому, что вы могли бы мне пригодиться в дальнейшем. Вы бы мне не пригодились.

– Так почему бы ни убить нас?

– Или хотя бы попробовать, – добавил Октавис, сгибая и разгибая клинок тренировочной рапиры.

– Во–первых, это привлекло бы лишнее внимание ко всей операции. Во–вторых, даже Рамос – настоящий Рамос – не лишен некоторых моральных понятий. И в любом случае, он отличается практичностью, он не станет слоняться по округе и убивать людей из спортивного интереса, или только потому, что ему не нравится факт их существования.

– Он убил шестнадцать человек, – мрачно сказал Октавис.

– Семнадцать. Но всегда имел то, что считал достаточной причиной, или по крайней мере получал приличную выгоду.

«Я убил гораздо больше, – подумал Отто Макгевин, – только ради того, чтобы Конфедерация благополучно функционировала».

– Согласен, причины у него могли быть менее существенные, чем у вас.

Октавис кивнул:

– Послушайте, мы топчемся на месте. Лучше займемся планом, чтобы скоординировать ваше…

– План этот невыполним и с настоящего момента отбрасывается. Похитить Рамоса, тайно подсадить меня на его место в камеру, потом устроить побег… все это оперетка, которую всегда придумывает Планировка, черт бы ее подрал…

– Но у нас приказ… – твердо сказала Рейчел.

– Посмотрите на звание человека, подписавшего приказ, потом вспомните мое звание. Может, ЗБВВ не всегда эффективно действует, но дураков там тоже нет… вот почему я вообще имею военное звание – чтобы такие люди, как вы, не ставили мне палки в колеса.

– Тогда что вы предлагаете? – сказала она. – Что можно придумать лучше?

– Чем меньше вам известно, тем лучше для вас обоих. Сделайте для меня две вещи, а потом вы, Октавис, можете вернуться к своей статистике, а вы, сеньорита Эшкол, можете заняться… что вы делаете в свободное время?

– Меня это полностью устраивает, – горячо заявила Рейчел. – Чем скорее вы уберетесь с моих глаз, тем лучше я себя буду чувствовать.

– Что мы должны делать, полковник?

Рамос несколько секунд улыбался в видеокуб, потом повернулся к Октавису.

– Во–первых, обеспечьте мне надежное, не вызывающее подозрений средство передвижения, чтобы добраться до клана Альвареца. Очевидно, это будет лошадь. «Они строят планы межпланетной войны, а сами до сих пор используют вьючных животных».

– Потом, когда я буду готов выехать, избавьтесь от настоящего Рамоса.

– Убить?

– Это самое надежное. Решайте сами.

– Вы забываете, что Санчес и я – не хладнокровные убийцы–профессионалы. Мы похитим его, как и было запланировано, и запрем в комнате, где сейчас находитесь вы.

– Ладно. Советую сначала убрать отсюда шпаги.

Когда Октавис вышел, Рамос с облегченным вздохом хлопнулся на свою кровать. Трудная работа – быть Рамосом и одновременно думать как Отто.

С завтрашнего утра ему придется действовать быстро. Жаль – было бы неплохо проследить за похищением Гуайаны. Возможно, заключенный погиб бы при попытке к бегству.

Теперь ты думаешь больше как Рамос. Это хорошо.

4

Чтобы добраться до клана Альварец, Рамосу нужно было преодолеть двести километров, через территории кланов Туэме и Амарилло. На это ему потребовалось два дня езды на страдавшей костным шпатом лошадке, которой снабдил его Октавис. Когда он во второй раз остановился для отдыха и развлечений в таверне на границе территорий Амарилло и Альвареца, то оказалось, что нанятая им проститутка уже много лет знает настоящего Рамоса.

Она заметила, что он неожиданно стал непонятно ласковым, но, кажется, была этому рада и ничего не заподозрила.

О каких других важных аспектах жизни Гуайаны ничего не было известно сектору психокалькирования? Рамос надеялся, что история с амнезией спасет его в случае неприятностей.

Он вызвал отель «Виста Гермоза» до того, как пересек границу клана Туэме; и Октавис сообщил, что похищение прошло гладко, по плану. Никакого насилия – некоторая сумма денег, переданная в нужные руки, внезапное перемещение части персонала. Гуайана был в безопасности, под замком в отеле. Он надежно блокирован. Были выпущены плакаты, обещавшие награду за его поимку. Но описание внешности в объявлении не соответствовало действительности. Хитрость даст ему еще два дня, пока не будет выпущен плакат с фотографией, за это время он спокойно успеет добраться до клана Альварец.

Поездка верхом оказалась утомительной. Большей частью дороги были покрыты гравием – исключая города побольше, где имелись каменные и покрытые щебнем дороги. Всякий раз, когда Рамоса обгонял транспорт на неконской тяге, его обдавало дождем камешков, вдобавок поднималось облако удушливой пыли, которая по несколько минут висела в горячем неподвижном воздухе. Особенно отвратительны были большие грузовики на воздушной подушке, проходившие каждые полчаса. Они сильно напоминали Рамосу о джунглях. Он после первого же болезненного опыта узнал, что всадник и лошадь должны укрыться в кусты, на пару метров от дороги, когда мимо проезжал один из гигантских экипажей. Иначе им пришлось бы умереть от потери кожного покрова еще до конца первого дня пути. К тому времени, когда он достиг Кастелии Альварец, Рамос покрылся полусантиметровой коркой пыли, царапинами от шипов и летящих камней, и едва не был парализован из–за потертостей в седельной области. Он оставил лошадь на общественной конюшне, около часа отмокал в горячей ванне, потом обработал самые важные ранения, заплатил за хороший массаж и новую одежду, потом, слегка вразвалку, зашагал к замку.

Замок представлял собой воздушную фантазию из стекла и полированного стилита – очевидно, его построили не так давно, хотя он уже на сто лет отстал от архитектурных стандартов более цивилизованных стражников со скрещенными пиками, старающихся не подавать виду, что им неудобно в нелепых архаичных униформах. Оружие их было скорее декоративным, но их поддерживали два мегаваттных лазера на блестящих стилитовых бункерах по обоим флангам дороги. Указатель направлял посетителей к небольшому куполу рядом с одним из лазеров. Большое зеленое око лазера проследовало за Отто, пока он проходил мимо.

Внутри купола имелись красные кирпичные стены, выложенные черной плиткой, пол и что–то очень похожее на крохотную женщину, сидящую за маленьким столом напротив входа. В слабом свете трудно было разобрать грани видеокуба, но это явно было голографической проекцией.

Вид у женщины был строго деловой:

– Пожалуйста, назовите ваше имя и имя человека или название департамента, к которому у вас дело.

– Мое имя Рамос Марио Гуайана. Кажется, я должен встретиться с эль Альварецом.

– О… нет, сэр, это совершенно исключено. – Она ожидающе посмотрела на него. Рамос ответил таким же взглядом.

– Одну минуту, пожалуйста. – Она что–то выстучала на клавиатуре перед собой. – Ваша фамилия пишется с «а» – Гуайана?

– Да.

Она снова застучала клавишами, потом посмотрела на экран справа от нее.

– О… майор Гуайана, вы должны доложить прямо коменданту Рубирецу… у него есть постоянный кабинет?

– Гм… Я не знаю. – «Майор Гуайана?» Еще одна деталь, пропущенная Планировкой, – он оказался офицером.

– Минутку, я посмотрю, смогу ли найти его. – Она некоторое время что–то наигрывала на своей клавиатуре и тихо говорила в микрофон.

– Комменданте Рубирец находится в Библиотеке, в комнате Редких Книг, – сказала она тоном, каким подается команда «вольно». – Простите? – Нахмуренные брови, склоненная набок голова.

– Слушайте, я действую в поле, я не знаю города. Где находится библиотека?

С преувеличенной тщательностью она объясняла ему: южная половина шестого этажа замка.

Пользуясь своим только что обнаруженным званием, Рамос попытался нагнать страху на охрану дворца, попросившую его снять шпагу. Но капитан охраны спокойно сообщил, что дворцовая стража стоит особняком в военной командной цепи, и что он или отдаст шпагу, или будет сожжен на месте. Он передал ему шпагу. Когда он прошел сквозь ворота, детектор металлических предметов коротко прогудел. Стража отобрала пистолет.

Внутри замка было пронзительно холодно. Рамос вдруг вспомнил, что впервые с того момента, как он покинул борт Т–46, он вдыхает кондиционированный воздух. Весь первый этаж был заполнен дорогой резной мебелью, плюшевыми коврами, зеркала от пола до потолка чередовались со средней руки картинами на стенах. Слишком много свободного пространства – обстановка больше отвечала соображениям обороны, чем эстетическим. Любое или каждое из этих зеркал могло скрывать отделение вооруженных людей. Стоя в одиночестве на ковре площадью в акр, Рамос чувствовал на себе взгляды сотни глаз.

Мальчик–лифтер был одет в форму дворцовой стражи и вооружен коротким клинком и лазерным пистолетом. Он ни слова не сказал Рамосу и уже знал, куда тот направляется.

В главной комнате–библиотеке сидел всего один человек – клерк, занимавшийся раскладыванием лент с записями. Он тоже был вооружен. У Рамоса появилось чувство, что в замке оружие носят все, кроме агентов ЗБВВ.

– В какой стороне комната Редких Книг, амиго?

Клерк снял старомодные очки и, моргая, посмотрел на Рамоса.

– Туда нельзя входить. Занято.

– Знаю. – Рамос забарабанил пальцами по крышке стола. – У меня назначена встреча с комменданте.

– А–ах… Сюда. – Служитель повел Рамоса сквозь лабиринт картотечных ящиков, полок с периодикой, книжных шкафов. Они подошли к двери, обозначенной буквой «Б». – Одну минуту. – Служитель постучал в дверь и немного приотворил ее.

– Я сказал ведь, чтобы меня не беспокоили, – донесся ледяной голос изнутри.

– Этот джентльмен говорит, что ему назначено, комменданте.

– Я никому ничего не назначал.

Клерк оказался очень проворным малым – его лазерный пистолет уставился на грудь Рамоса еще до того, как комменданте произнес слово «назначал».

– Я уберу его, сэр.

– Погоди, – сказал Рамос, едва не переходя на крик. – Я Рамос Гуайана.

– Рамос?

Со стуком захлопнулась книга, послышалось шуршание бумаг, потом тяжелые шаги, приглушенные ковром. Медведеподобная голова наподобие тарана высунулась в коридор из–за двери. Хозяин ее должен был обладать на удивление незаурядным ростом.

– Рамос, – проворчал он с чем–то вроде радости. – Убери пистолет, дурак, у Альвареца должно было быть побольше таких людей, как Рамос. – Двумя мощными шагами он покрыл расстояние между ними и заключил Рамоса в сокрушительные объятия. Потом, держа его за плечи, он всмотрелся в его лицо, покачивая головой из стороны в сторону и все больше напоминая медведя.

– Они здорово тебя обработали, бедный мой друг.

– Но не так, как могли бы, комменданте. Меня должны были повесить. – Он совершенно искренне содрогнулся. – Или еще хуже…

– Зачем комменданте? – Он взял Рамоса под руку и повел в комнату Редких Книг. – Разве не был я для тебя всегда лишь Хулио?

– Сэр… Хулио, все дело вот в чем. Меня избивали, регулярно, жестоко…

– Это очевидно.

– …и я, похоже, потерял память. Все воспоминания о последних десяти годах или около того. – Он опустился в удобное кресло. – По их допросам я логически вывел, что после побега должен направиться именно сюда. – Он решил рискнуть. – Но я смутно припоминаю… вас.

Какая–то тень, возможно, сомнение, мелькнула на лице бородатого комменданте, потом исчезла.

– Еще бы ты не помнил, – засмеялся он, вдруг повернулся и пробежал взглядом по выстроившимся вдоль стен томам в кожаных переплетах. Он выбрал толстую книгу под названием «Философские беседы», поднял к уху и потряс. Книга приятно забулькала.

– Философия – лучшая из музык, – процитировал он по–испански. Потом вытащил из пустой внутри книги бутылку и два стакана, наполнив каждый изрядной порцией коньяка. Один стакан он вручил Рамосу.

– Грюнвельтский брантвейн. А именно… – Он посмотрел на бутылку. – Эйзенмахер, 36–го года. Быть может, нам пора начать привыкать к его вкусу?

Рамос поднял стакан:

– Мы наполним им бассейны.

Они засмеялись и выпили.

– Значит, кое–что о Плане ты помнишь?

Рамос пожал плечами:

– Не больше, чем известно каждому. Мои похитители – верное ли это слово? – там, в Туэме, подразумевали, что убийство мальчишки как–то связано с Планом. Я также подозреваю, что они не слишком Плану сочувствуют.

– Да, пока еще не очень, – сказал комменданте. – Но мы их склоним. Или обойдемся без них. Теперь у нас есть поддержка Диаза, что гораздо важнее. Тяжелая промышленность. – Внезапно он поднялся.

– Но об этом мы можем поговорить позднее. Ты, наверное, очень устал.

«Скорее испытываю большое любопытство, чем усталость»,– подумал Рамос, но лучше было слишком пока не нажимать.

Он кивнул:

– Это было изматывающее путешествие.

– Найди в офицерских квартирах тененте Салазара. Я ему позвоню, чтобы тебе дали хорошее жилье.

– Буду благодарен.

– И… а–а! Не желаешь ли разделить… компанию с дамой?

– В некоторой степени. Самые насущные потребности я уже удовлетворил в разнообразных тавернах на пути от Туэме сюда.

Хулио хлопнул Рамоса по спине и засмеялся:

– Некоторые вещи им не под силу изменить!

5

Как обнаружил Рамос, его звание, полученное недавно, как сообщил ему тененте Салазар, давало ему право лично выбирать квартиры. Впрочем, имелось всего два свободных помещения. Рамос выбрал второе (хотя в нем могло стоять больше подслушивающих «жучков»), потому что комната была чище, а он ожидал женской компании. Девушку звали Ами Ривера. Хулио сказал, что раньше они уже были близки. Он обещал предупредить ее о настроении Рамоса.

Служитель принес вещевой мешок с личными вещами Рамоса–настоящего. К своему разочарованию Рамос узнал очень мало нового, исследовав предметы в мешке. Здесь имелось оружие – затупленная рапира, сабля и еще одна рапира для тренировок. Три комплекта цивильной одежды. Форма отсутствовала. Распечатанный пакет с мишенями для стрельбы из пистолета. Три книги из замковой библиотеки – сборник рассказов и две книги по теории фехтования (это были переплетные комплекты для журналов – Рамос поискал собственное имя, но не нашел). Единственной вещью без практической ценности оказалась потрепанная губная гармошка без верхней октавы. В маленьком мешочке хранились также разнообразные мелкие предметы, явно выложенные из ящика стола – почтовая бумага без монограммы, огрызок карандаша, резинка, две ручки с высохшими чернилами, склеивающиеся почтовые марки, наполовину пустая пачка наркопалочек, но без спичек.

Возможно, шерлоки холмсы из спецсекции ЗБВВ, профильтровав все эти мелочи, смогли бы сказать о Гуайане все – от размера его кольца на безымянном пальце до того, каких женщин он предпочитает. Но Рамосу Отто Макгевину даже через час пристального осмотра все это казалось тем, чем было, – пятью клинками, тремя комплектами одежды и кучей безделушек. Все, что он мог узнать, изучая эти предметы, он уже и так знал.

Перед заходом солнца появилась Ами, она подала Рамосу «Триморлинос секос», местное блюдо из даров моря. Это была женщина примерно одного с Рамосом возраста. Ему нравилось с ней разговаривать и лежать с ней в постели, и он так и не смог определить, была ли она послана шпионить за ним или нет.

На следующую ночь ее сменила молоденькая девица по имени Сесила, пристрастия которой были более экзотическими, но зато она мало говорила. На третью ночь прибыл рядовой Мартинец, унылого вида и к тому же мужского пола; он был послан доставить Рамоса к комменданте.

Рамос ожидал увидеть увеличенный вариант собственной аскетично устроенной квартиры, но обнаружил, что «жилище» Хулио оказалось обширным оштукатуренным особняком в форме приплюснутого V, выстроенного вокруг сада, за которым тщательно ухаживали.

Хулио был в саду, сидел под большим деревом за покрытым бумагами столом. Яркая лампа, подвешенная на ветвь, тихо шипела, бросая вокруг мягкий желтый свет. Запах горящего фитиля приятно смешивался с ароматом сада. Хулио что–то быстро писал и не услышал, как подошли Рамос и рядовой. Рядовой прокашлялся, подавая весть об их приближении.

– А, майор Гуайана! Садитесь, садитесь. – Он махнул рукой в сторону стула напротив и снова склонился над бумагой. – Еще одну минуту. Рядовой, найдите повара, пусть принесет нам немного вина и сыра.

Через минуту он со стуком положил ручку и собрал вместе все бумаги.

– Рамос, – сказал он, укладывая их стопкой, – если они предложат тебе повышение до полковника, отказывайся. Это первый шаг к смерти от писчей судороги.

Он сунул бумаги в портфель и поставил его на траву:

– У меня для тебя следующее… ага!

Он замолчал, пока солдат расставлял перед ними тарелки с сырами различных сортов и наливал вино.

– Можете идти, рядовой. – Он со вкусом понюхал вино и отпил глоточек. – Да, звание имеет все–таки свои преимущества.

Рамос сравнил изобилие окружающей обстановки с квартирой полковника Отто Макгевина на Земле. Он пробормотал что–то, соглашаясь, но про себя отметил, что привилегии звания разнятся от армии к армии.

– У меня для тебя новое задание, Рамос. Ты знаком с кланом Сервантес?

– Только по карте.

Комменданте в изумлении покачал головой:

– А ведь мы с тобой там бывали. Двухнедельная поездка всего лет пять назад.

– Абсолютно ничего не помню.

– М–м. Во всяком случае, Сервантес сейчас вызывает у нас беспокойство. Сначала он поддерживал План, но позже… впрочем, детали не имеют значения.

– Он начал колебаться?

– Вероятно, даже хуже. Эль Альварец подозревает предательство.

– А имеется ли у эль Сервантеса сын подходящего возраста?

– К сожалению, не имеется. Он уже старый человек. Сыну его почти пятьдесят.

– Но это превосходная ситуация. Единственному внуку всего двенадцать, и больше в семье некому занять место в Сенадо, если что–то случится с сыном. – Комменданте усмехнулся. – Небо их невзлюбило, посылая одних дочерей.

– Значит, я должен вызвать этого пятидесятилетнего мужчину на дуэль и убить его?

– Да. Все было бы просто, если бы не одно обстоятельство. – Хулио прислонился к стволу дерева. – За твою жизнь назначена цена, Рамос. Во всех кланах, кроме Альвареца. Эль Туэме предлагает десять тысяч за твою голову.

– Значит… сначала нужно изменить вид этой головы.

– Пластическая хирургия?

«Лишь только скальпель коснется пластиплоти…»

– Конечно, мы уже обсудили этот вариант.

– Кажется, мера слишком крайняя. Они смогут вернуть мне потом прежнюю внешность?

– Не знаю. Думаю, что нет.

– Мне это не нравится.

Хулио пожал плечами:

– Это твоя же единственная голова, Рамос. Жалко будет, если ты потеряешь ее из–за тщеславия.

– Нужно подумать… у вас есть экземпляр фотографии, которую они использовали на плакатах, чтобы определить меня?

– Да. – Он поднялся. – Пойдем.

Комменданте провел его через два вооруженных поста охраны в свой обширный особняк. Толчком большого пальца распахнул дверь в просторный кабинет.

Он открыл массивный деревянный секретер – замок тоже был настроен на его отпечаток пальца.

– Вот.

Рамос изучил изображение. Очень похоже, но фотография сделана явно к концу его срока в камере.

– Все в порядке. Смотрите.

Он поднял картинку к своему лицу.

– Тюремная бледность у меня уже сошла, кроме того, на фотографии все лицо распухло от синяков. Если я обрею усы и коротко подстригу волосы, меня никто не опознает.

Хулио переводил взгляд с картинки на Рамоса:

– Возможно. Но я предпочел бы, чтобы ты согласился на операцию.

– Хулио, мне бы не хотелось… У меня и так слишком мало надежных связей с прошлым. Я чувствую, что если потеряю и свое лицо…

– Хорошо, согласен.

Хулио забрал у него фотографию и спрятал обратно в секретер.

– Скажу тебе вот что. Я велю Ами принести немного этой жидкости – лосьона, которым пользуются женщины, чтобы сделать кожу темнее.

Он запер секретер и взял Рамоса под руку:

– На сегодня довольно. Пойдем, закончим бутылку.

Когда Рамос вернулся домой, его ждала Ами. Она втерла нужное количество «сол инстант» в каждый квадратный дюйм его кожи, и действие его оказалось весьма эффективным. Взвесив в уме аксиому, советующую воину воздерживаться от контактов с женщинами накануне сражения, он решил совету не следовать.

6

Снабженный документами и купюрами, необходимыми гражданину клана Сервантес, Рамос без труда добрался в одноименный город. Он решил не идти сразу в сам замок. Вместо этого монорельсом доехал до небольшого городка, расположенного на безопасном расстоянии от границы, оттуда повозкой добрался до еще более мелкого населенного пункта, достаточно примитивного, чтобы не иметь видеоканалов в телефонных будках.

Это был симпатичный курортный городишко, Лаго Туира, и он отдохнул в его гостинице – один день и одну ночь. Потом осуществил анонимный звонок в замок Сервантес, коротко предупредив охрану, что наемный убийца следит за младшим Сервантесом. Тененте, с которым он говорил, пытался задержать его на линии подольше, но Рамос опустил трубку, вскинул на плечо сумку и выскользнул из гостиницы.

Территория клана Сервантес была одной из самых старых населенных местностей Сельвы, и именно здесь люди наиболее эффективно модифицировали окружающую среду. Джунгли вокруг Лаго Туира больше напоминали буйный сад, чем типичные сельванские джунгли. Самые крупные животные здесь были не опаснее земного медведя или большого кота и встречались относительно редко. Поэтому Рамос спокойно шагал сквозь рассветную темноту, не опасаясь выдать свое присутствие употреблением лазера.

Под прикрытием темноты он двигался по примитивной дороге с бревенчатым настилом, всякий раз ускользая в джунгли, когда приближалась машина. Не было заметно, чтобы кто–то очень спешил в Лаго Туиру, и ни на одной из машин не было правительственных обозначений. Или они не успели еще установить источник звонка, или подумали, что звонили ненормальные и решили не тратить зря время.

Когда взошло солнце, Рамос сошел с дороги, продолжая шагать параллельно ей в двадцати или тридцати метрах. Около полудня он отыскал подходящее дерево, забросил свой гамак с камуфляжным покрытием на низкие ветки и проспал крепким сном до темноты. Потом он шагал в прохладной ночи, пока не достиг городка со станцией монорельса. Он прождал в лесу неподалеку от станции, пока не поднимется солнце и часа через два после рассвета спустился к терминалу дороги, угостил себя душем и обильным завтраком, переоделся и сел в поезд, уходящий в Сервантес.

Конечно, он на самом деле не имел ни малейших намерений вызвать Рикардо Сервантеса III на дуэль. Но нужно было создать видимость, что он старается.

Кастилия Сервантес была самым большим городом, который видел на Сельве Отто Рамос. Здесь жило почти четверть миллиона людей. Он решил, что лучше всего для начала найти работу в самом замке.

Сойдя с поезда, пассажирам пришлось показать свои удостоверения личности двум вооруженным солдатам, которые сверяли их лица с фотографией. Когда подошла очередь Рамоса, он вытянул шею, чтобы рассмотреть снимок – это та же самая картинка, которую он видел в кабинете Хулио.

– Кто это, амиго? – спросил он одного из солдат.

Тот холодно посмотрел на него:

– Ты лучше радуйся, что это не ты.

– Давно они уже этим занимаются? – спросил он человека в очереди, стоявшего сразу за ним.

– Не знаю, – сказал тот. – Я в город приезжаю пару раз в неделю. Раньше такого не было никогда.

Наверное, телефонный звонок сработал.

В агентстве по трудоустройству Рамос выяснил, что подавляющее большинство должностей в замке требовали разрешения службы безопасности. Единственная специальность, этого не требовавшая, была «мойщик посуды 2–го разряда».

На следующий день он уже мыл горшки и кастрюли в военной кантине замка, навострив уши. К вечеру он уже узнал, что Рикардо III нет не только в Кастилии Сервантес, но и вообще на территории клана. После телефонного звонка он решил послушаться совета врача и отправился в длительный отпуск – охотиться и ловить рыбу весь месяц, оставшийся до очередной сессии Сенадо.

Вызвал ли его исчезновение звонок Рамоса или нет – это было несущественно. Теперь в Сервантесе ему делать было нечего. Он разгулялся напоследок со старшим по кухне и гордо покинул замок. В Кастилию Альварец он отправился обходным маршрутом, через клан Амарилло. Он вызвал Хулио, и комменданте велел ему немедленно, несмотря на поздний час, явиться к нему на квартиру.

Совершенно измотанный, Рамос доплелся до особняка и встретил в саду ждущего его Хулио. Комменданте была пересказана правдоподобная версия того, что случилось в клане Сервантес.

– …поскольку нам все равно пришлось бы ждать, я предлагаю заняться делом в следующем месяце. Это не должно вызвать какие–либо затруднения.

Хулио молча выслушал весь рапорт. После чего сказал, отрывисто кивнув:

– Хорошо, мы подождем.

Он поднялся со стула:

– Пойдем, Рамос. У меня в кабинете есть кое–что, что тебе наверняка будет интересно.

Он открыл дверь в кабинет и подтолкнул Рамоса. У дальней стены сидел во вращающемся кресле какой–то человек и читал, повернувшись спиной к двери.

– Он здесь, – сказал Хулио.

Человек со стуком захлопнул книгу, повернулся и встал, улыбаясь.

Это был Рамос Гуайана.

– Кто этот человек – подставное лицо? – сказал Отто–Рамос, вытягивая шпагу. Комменданте коротко засмеялся.

– Просто другая версия тебя самого, – сказал Гуайана, – но без затруднительной амнезии. – Его собственная рапира уже была у него в руках, в боевой позиции. – Убить его, Хулио?

– Нет. Эль Альварец задаст ему несколько вопросов… но можешь его пощекотать, впрочем. Но только минимум крови, будь добр. Чистить этот ковер – сущее мучение.

– Странно, – сказал Гуайана, приближаясь. – Как будто фехтуешь с отражением. Но мое отражение в плачевно плохой форме.

Перед лицом внезапной опасности он сразу превратился в чистого Отто Макгевина, который не фехтовал уже пятнадцать лет, и к тому же устал до изнеможения.

Гуайана захватил инициативу, атаковав «эн катро», Отто отбил его клинок, потом ринулся вперед с серией коротких колющих ударов. Гуайана их со смехом парировал, потом сделал простой перенос клинка и проткнул Отто мышцу как раз над правым коленом.

Отскочив назад, Гуайана поднял рапиру в карикатурном салюте:

– Первая кровь.

– Думаю, еще немного не помешает, – сказал Хулио. – Попробуй украсить ему лицо.

Нужно нырнуть под клинок и пустить в ход руки и ноги. Рана болела, но не сильно, хотя Отто уже чувствовал, как деревенеет нога. Липкая струйка крови ползла по лодыжке.

Гуайана надвинулся на него, высоко держа рапиру, расслабившись, Отто сделал шаг вперед, поднырнул, почувствовал, как лезвие оцарапало скальп, нанес удар боковой стороной ступни в щиколотку Гуайаны, услышал, как сломалась кость, бросил шпагу и ударил Рамоса в горло сжатыми в «лопатку» пальцами (левая рука), ухватив тем временем запястье его руки, державшей рапиру, высоко поднял эту руку, чтобы не мешал клинок (решил в этот момент оставить Рамоса в живых и не ломать ему шею), сильно ударил его под ложечку, почувствовал, что предплечье Хулио захватывает его горло, отпустил лишившегося сознания Рамоса, переместил вес, придавил одной ногой ступню Хулио, разорвал его захват, снова сместив вес и перебросил тяжелого комменданте через плечо, шагнув вперед, чтобы нанести решающий удар ногой, и, увидев блеск лазерного пистолета в руке Хулио, понял, что на таком расстоянии не успеет его выбить и, удивляясь, что до сих пор еще жив, отступил назад, поднимая руки.

– Не стреляйте. Все.

В коридоре Отто слышал топот бегущих ног. Рана на ноге ныла – он знал по характеру боли, что порван большой мускул. Волосы его были испачканы высыхающей кровью, к тому же он чувствовал первые симптомы наступающей мигрени.

Свободной рукой Хулио нащупывал пульс Гуайаны:

– Если ты его убил, я лично кастрирую тебя тупым ножом.

Сказано было спокойным тоном, без малейшего признака преувеличения.

– Присоединяйся к своим дружкам.

Охранник втолкнул Отто в камеру. Поврежденная нога подвернулась, и он покатился по влажному полу. Пол пах старой мочой и плесенью. Человек в камере стоял к Отто спиной, глядя сквозь зарешеченное окно в освещенный двор. На двойных нарах сидел другой обитатель – женщина. Она тихо плакала.

– Боже! Это вы, Эшкол?

Она в ответ только громче начала плакать.

– Это она. – Октавис повернулся к нему лицом, и даже в тусклом свете было видно, как тяжело ему пришлось. Все его лицо представляло сплошной разбухший синяк, глаза почти не открывались. Куртка его затвердела от черной засохшей крови.

– Что произошло? Как?

– Как – мы не знаем. Пять или шесть вооруженных людей прошлой ночью ворвались в отель после полуночи…

– А что вы там делали? Я же вам сказал…

– Мне казалось, что Рейчел нужна защита.

– Спасибо за заботу, – сказал Отто. – Продолжайте.

– Они разоружили меня, потом схватили Рейчел. Заставили ее открыть дверь Гуайаны. Кажется, он не удивился, увидев их.

– Это понятно. Что дальше?

– Они нас связали и заткнули рты – мне и Рейчел – и свели нас к вертолету. Еще до рассвета мы уже были здесь.

– Остальная часть дня ушла у них на то, чтобы заставить вас говорить.

– Да. Но я ничего не сказал.

– Это ясно – вы до сих пор живы. Значит, вы им еще нужны. С ней они так же поступили?

– Н–нет, – сказала Рейчел, дрожа. – Сказали – завтра.

– Да, завтра, наверняка, – бесцеремонно отрезал Отто. – Вас они убьют, в любом случае. И меня тоже, скорее всего.

– Почему вы так уверены? – Голос ее стал намного тверже из–за появившихся ноток презрения.

Отто почувствовал, что начинает злиться, понял, что это реакция Рамоса, и попытался не обращать на нее внимания.

– Сами подумайте об этом, леди.

– Мне кажется, – сказал Октавис, – что они не станут слишком сердить Конфедерацию.

Отто пожал плечами, хотя было слишком темно, чтобы они увидели этот жест.

– Конфедерация уже проявила явный интерес, посылая меня. Для Альвареца гораздо выгоднее, если она просто исчезнет и вы тоже, вместо того чтобы держать вас как свидетелей нарушения прав… самой ценной для Конфедерации женщины на этой планете.

– Но вы…

– Заткнитесь. Любое ваше слово записывается. Они не должны узнать, чего–то, чего они еще не знают… особенно обо мне.

Октавис присел на нары вместе с Рейчел, Отто занял его место у окна. Просто так потрогал прутья – они были сделаны прочно.

Дверь распахнулась от одного удара, и Отто увидел, что рядом с тюремщиком стоит человек, вооруженный лазерной винтовкой.

– Ваша очередь, полковник, – сказал он.

7

Его некоторое время обрабатывали руками и ногами, потом ввели наркотики, потом еще некоторое время упражнялись в искусстве избивать, но Отто, благодаря своему психокондиционированию, только бесстрастно смотрел на них. Наконец они сделали ему так больно, что он смог применить один фокус дзен–буддистов, и теперь уже никто и ничто не могло причинить ему боль. Они угрожали ему смертью – простой, потом извращенной, но он лишь добродушно улыбался в ответ.

Тихий голосок в его голове, который обращался к нему очень нечасто – так глубинно было кондиционирование, – сказал:

На этот раз они в самом деле убьют тебя. Ты можешь выжить, если правильно будешь сочетать правду и вранье.

Другой голос, очевидно, рационального настроения, сказал:

Единственный твой шанс – перейти на их сторону.

Или, быть может, именно этот рациональный голос сказал:

Им придется тебя убить в любом случае, чтобы ты ни сделал.

И загнанный в угол зверь у него внутри сказал без слов:

Сделай что угодно, только выживи.

Но все эти дебаты голосов – рационального, продажного, брюшного – ни к чему не привели. Если на следующий удар сердца ему предназначено предать Конфедерацию, то отпечатанное в каждой клетке его тела «не смей»заставит остановиться этот насос.

Когда он в четвертый раз потерял сознание, они не стали вбивать его обратно в реальность.

Отто проснулся в кровати, в белой комнате. Руки и ноги его были прикреплены к койке. Левая рука и правая нога, так же как два пальца правой руки были неподвижно зажаты в ортопедических растяжках. Он еще помнил, как ему ломали ногу и пальцы, но вот руку обработали уже когда он потерял сознание.

Языком он насчитал несколько отсутствующих зубов. Четыре были выдраны клещами, остальные три выбиты дубинкой. Дилетанты. Отто знал по крайней мере одиннадцать способов вызвать гораздо более сильную боль, не оставляя при этом следов на теле. Он сочинил фантазию – демонстрация этого искусства на тех, кто его допрашивал. Одурев от усталости и анестезии и не имея особых причин продолжать бодрствовать, он вместе со своей фантазией провалился в темноту.

Когда он проснулся во второй раз, человек в белом халате как раз снимал с его руки подкожный впрыскиватель. Через долю секунды вся боль вернулась, электрическим спазмом пронизывая тело. Он встретил ее, победил, поднялся над болью. Боль не исчезла полностью, но была теперь лишь свидетельством того, что он все еще жил.

– Вобвое утво, токтов, – сказал он, потом, приспособившись к причиненному его полости рта унижению, повторил: – Доброе утро, доктор.

Человек посмотрел поверх головы Отто и что–то написал в своем блокноте с пружинным прижимом. Потом вышел из поля зрения Отто и сказал:

– Приступайте.

Появился Хулио Рубирец вместе со стулом. Он сел в ногах Отто.

– О, комменданте, – сказал Отто.

Несколько долгих секунд Рубирец его разглядывал.

– Не могу решить – или вы самый тренированный солдат, какого я только видел, или вы не человек.

– Кровь ведь у меня течет.

– Возможно, Конфедерация умеет делать роботов, у которых течет кровь.

– От меня вы этого не узнаете.

– Согласен, пыткой мы ничего не узнаем. – Он встал, и, сжав кулаком поручень кровати, нагнулся к Отто. – Вы представляете собой необычную проблему.

– Надеюсь.

– Я советовался с эль Альварецом… он предполагает, что, возможно, вас… удастся убедить в ценностях Плана. Возможно, вы скажете нам то, что нам нужно знать… но и приложите свои способности к выполнению Плана.

– Вы не соглашались.

– Конечно, нет. Эль Альварец – преданный Плану и умный солдат. Он мало что знает о боли. Он бы не поверил, если бы я рассказал ему, что вы за человек. Он думает, что сможет вас убедить.

– Возможно, он прав.

Хулио тускло улыбнулся:

– Назовите цену.

Отто подумал.

– Я стал… тем, кто я есть…

– Можете говорить прямо – премьер–оператором. Некоторые вещи и нам известны.

– …премьер–оператором почти половину моей жизни тому назад. В меня стреляли, меня били ножом, сжигали и вообще, обходились со мной нехорошо так много раз, что в некотором смысле я должен признать – вы правы. Иллюзий у меня осталось мало, а эмоций вообще больше нет.

Отто улыбнулся, зная, какой жуткий у него вид.

– Но я испытывал самые нежные чувства к моему левому коренному – это был единственный настоящий зуб, который у меня оставался. Я предлагаю сделку – если вы приведете сюда человека, который вытащил мне этот зуб, и на моих глазах перережете ему горло, то тогда поговорим.

– Вы знаете, кто именно это был?

– Нет.

– Очень хорошо. Дневальный! – В комнату поспешно вошел молодой человек, щелкнул каблуками по стойке «смирно». – Приведите сюда тененте Ерма и тененте Касона. И принесите острый нож… – Он подумал немного. – Возьмите себе в помощь отделение и доставьте их сюда связанными.

– Есть, сэр. – Щелк, поворот, бегом марш.

– Вы серьезно? – сказал Отто.

– В смысле перерезать им горло – да. Но сомневаюсь, что это на вас подействует… Но я обещал эль Альварецу, что попытаюсь.

– Кроме того, они оба вызывают у меня отвращение. Ночные бабочки, милые ребятки. И они слишком любят мучить других людей.

«А, ты не любишь, когда видишь в других отражение себя»,– подумал Отто.

– Если вы знаете, что я премьер–оператор, тогда вы должны знать, что последует за моим убийством.

– Это осознанный риск.

– Подсчитывать легко… ведь это экстравагантный жест, почти как убийство посла. Вы и это намерены сделать?

– Возможно.

– Самое меньшее, что может случиться с эль Альварецом, вами и всеми высшими чинами – это стирание мозга. И если сбросите хоть одну бомбу на Грюнвельт, то подпишете смертный приговор своей планете. Вы знаете о судьбе Октября.

– Это миф.

– Нет. Я был там.

– Неужели? – Комменданте снова сел, упершись подбородком в ладонь.

– И как вам там понравилось? Забавно? Поучительно?

– Возможно, вам это покажется поучительным. Ни одна из форм животной жизни, более сложной, чем таракан, не выжила. Тараканы стали очень большими и агрессивными.

– Вы хотите сказать, что Конфедерация придет в такой гнев из–за вашего убийства – вашего и еще нескольких человек, – что уничтожит население целой планеты? – Он натянуто засмеялся.

– Конфедерация никого не уничтожает. – В самом деле? – Они выпустили в атмосферу Октября вирус, стерилизовавший всех самок от млекопитающих до рыб.

– Значит, они добили только тех, кто прожил достаточно долго, не умерев с голоду.

– Им поставляли еду. Как жест доброй воли. Но люди могут питаться растениями и жуками тоже.

Хулио зевнул:

– Мне все равно. Трех детей вполне достаточно.

– Не притворяйтесь глупцом.

Хулио усмехнулся:

– Без оскорблений.

С минуту они сидели в молчании.

– Когда я встречусь с эль Альварецом?

– Он очень занят. Возможно, ты увидишь его до того, как умрешь.

– У вас очень примитивное чувство юмора, Хулио.

Дневальный вернулся с шестью вооруженными людьми и двумя связанными – теми, что допрашивали Отто. Руки у них были скручены за спиной… Оба тененте возглавляли процессию, держась прямо, но сильно побледнев.

Дневальный вручил Хулио нож с массивным лезвием, подходящий вполне для мясника.

– Доброе утро, Бернал и Ромуло.

Хулио ритмично похлопывал рукояткой по ладони.

Один из тененте ответил очень слабым голосом. Второй только открыл рот, зубы его стучали.

– Кто из вас вырывал зубы этому джентльмену? Ему бы хотелось увидеть, как этому человеку перережут глотку.

– С меня довольно, – сказал Отто, – если они сами потеряют несколько зубов.

Тот, что ответил на приветствие, сказал:

– Мы оба делали это, комменданте.

– Гм, – сказал Хулио с задумчивым видом. – Дневальный… посмотрите, нет ли в том столе щипцов?

Тот вернулся с хромированным хирургическим орудием, вполне способным, судя по его виду, исполнить работу.

– Это подойдет, комменданте?

– Нам остается только попробовать. – Он подал знак дневальному. – Развяжите его. Ромуло, ты испытаешь этот инструмент на Бернале.

Допрашивавший взял орудие и повернулся к партнеру, обращаясь к нему, как взрослый обращается к ребенку:

– Открой рот, Бернал. – И добавил шепотом: – Будь смелым.

Бернал только один раз вскрикнул от боли, когда был извлечен первый зуб. Ромуло посмотрел на Рубиреца, тот кивнул, и Ромуло нагнулся за вторым.

– Ну? – сказал комменданте Отто. – Я проявил добрую волю. Теперь вы ответите на несколько вопросов?

– Кое–что вы, в самом деле, проявили, но я не отвечу.

Хулио решительно кивнул:

– Дневальный! Вызовите тюремное отделение и скажите, что я велел доставить сюда сеньора де Санчеса и сеньориту Эшкол.

Бернал потерял третий зуб, не издав ни звука, хотя слезы катились по его щекам.

– Э–э… Ромуло… – сказал Хулио.

Тот поднял голову и не успел даже моргнуть. Нож мясника ударил с силой, достаточной, чтобы наполовину прорубить его шею. Солдаты и Отто невольно подались назад при виде хлынувшей крови. Рубирец ухватил умирающего за волосы и дернул книзу, потом два раза дико ударил ножом, добавил третий, рассчитанный удар, который отделил голову от тела. Подняв ее, истекающую кровью, он держал ее над кроватью Отто.

– Еще одного? – На лице его не было совершенно никакого выражения, голос совершенно ровен.

Отто проглотил внезапно хлынувшую в рот горечь:

– Нет. Этого было достаточно… для…

– Для моего «примитивного» чувства театральности? – Один из солдат бросился к двери.

– Рядовой Ривера. Вернитесь, или вы будете наказаны.

Рядовой на секунду приостановился, потом бросился бежать снова. Комменданте снова обратил взгляд на Отто, но ничего не сказал. Слышно было лишь, как эхом отдается в коридоре стук подошв бегущего рядового, да что–то тихо шуршало. Отто знал, что это корчится обезглавленное тело. Бернал потерял сознание.

– Вы все можете выйти. Заберите этот мусор.

Мертвый человек гораздо тяжелей живого. Чтобы вынести потерявшего сознание Бернала, потребовался один человек. Четверо – чтобы вытащить в коридор тело. Дневальный отнес смотревшую перед собой тусклым взглядом отсеченную голову к двери и стал рядом с ней на пост. Одному из выносивших тело он велел вернуться за головой.

– Итак, полковник, попытаемся поговорить о деле еще раз?

– Если вы думаете, что произвели на меня впечатление, то напрасно. Я встречал много безжалостных людей.

Комменданте подошел к кровати Отто сбоку и приложил к его горлу острие ножа. Кровь продолжала еще капать с лезвия, а правая рука Хулио была ярко–малинового цвета от кисти до локтя.

– Ваша самоуверенность самца начинает утомлять меня, полковник. – Отто мог отодвинуть голову, но понимал, что это бесполезно.

– В самом деле? А ваша меня ужасно забавляет.

Коменданте, полиловев от гнева, отдернул нож. Увидев выражение лица Хулио, Отто понял, что будет жить ровно столько, сколько прикажет эль Альварец.

Дневальный ввел в комнату Рейчел Эшкол и Октависа де Санчеса, потом вернулся на свой пост у двери. Рейчел была очень бледна, но держала себя в руках. Отто предположил, что голову успели убрать из коридора. Оба пленника были одеты в мешковатые серые комбинезоны для хозяйственных работ, руки у них связаны за спиной. Вид у Октависа все еще был очень жуткий, на Рейчел пока не тронули. Увидев Отто, она охнула.

– Я хотел, чтобы вы оба посмотрели, как мы обошлись с вашим премьер–оператором, – сказал Комменданте. – Чтобы у вас не было иллюзий относительно вашего дипломатического иммунитета…

– Я ни на секунду не сомневалась, что вы нас убьете, – процедила Эшкол сквозь сжатые зубы.

– Вы так полны героизма, – сказал Хулио, пробуя пальцем лезвие окровавленного ножа. Женщина только сейчас увидела его и подавила вскрик. – Вас так мало беспокоит перспектива…

– Что он с вами делал? – Она смотрела на кровь, забрызгавшую постельное белье Отто.

– С ним я ничего не делал, юная леди, – сказал Комменданте. – Он требовал жизнь человека, и я ему ее дал.

– Это правда? – спросила она Отто.

– Нет.

– Нет, это правда, – сказал Хулио.

– Вы оба вполне друг друга стоите, – с горечью сказала Рейчел. – Два сапога пара.

Хулио негромко засмеялся:

– Женщины не уважают политику. – Он повернулся к Октавису. – Разве не так, тененте?

Октавис неуверенно посмотрел на него:

– Значит…

– Правильно. – Комменданте подошел к избитому здоровяку и перепилил ножом его путы. – Маскарад кончился.

– Позвольте представить, – объявил он. – Тененте Октавис Мадере. Отличный солдат, под моей командой уже пять лет.

– Октавис, – упавшим голосом сказала Рейчел.

– Все ясно, – сказал Отто. – И объясняет кое–какие вещи.

– Действительно, – сказал комменданте. Потом повернулся к Эшкол: – Теперь у вас не осталось никого. Ваш полковник – грубый садист, ваше доверенное лицо – предатель. Мы даем вам несколько дней обдумать ваше положение. Пока мы будем решать, что с вами делать.

Он подозвал дневального:

– Дневальный, этот человек в том же звании, что и вы. – Он указал на Октависа. – Но я хочу, чтобы вы на неделю или около того стали его вестовым. Пока он поправится после потерь, понесенных ради блага Плана.

Комменданте сверкнул глазами в сторону Отто:

– И несмотря на ваши старания, мой личный вестовой скоро ко мне вернется. Мой верный Рамос Гуайана. Его выздоровление спасло вас от отвратительной смерти.

Взмахом руки он удалил из комнаты Октависа и его вестового. Потом взял Эшкол за плечо и слегка подтолкнул к двери.

– Только после вас, моя дорогая.

8

Медицина на Сельве всего на полвека отстала от современной – через четыре дня Отто уже мог ходить без особого труда, а пальцы и рука уже заживали. В результате неустанного клинического прогресса он был помещен обратно в камеру.

Это была другая камера. Здесь не было окна, а дверь представляла собой цельный металлический лист, бесшумно скользивший по невидимым направляющим. Скрытое освещение и свежеоштукатуренные стены. Пахло лишь дезинфицирующей жидкостью – очень слабо. Рядом с раковиной из гладкого пластика – постель со свежим бельем. На нижних нарах лежала Рейчел Эшкол, изучая донную часть верхних нар. Она ничем не показала, что услышала, как задвинулась за Отто дверь и гулко щелкнул замок.

– Теперь у нас квартира получше, – сказал он. – Они с тобой нормально обращались?

Рейчел продолжала смотреть прямо перед собой. Отто пересек комнату, проверил, бежит ли вода из крана.

– Я знаю, ты меня не переносишь, – сказал он.

– Вы кто сейчас? – спросила она.

– Отто Макгевин целиком. Я перестал быть Гуайаной с того момента, как они начали пытать. Калька не должна была так быстро стереться, раньше такого не случалось. Очевидно, это реакция самосохранения. Поскольку калька больше не…

– Если это на самом вы, – сказала Рейчел, не поворачивая головы, – то скажите, что вы сделали, как только вошли в вашу комнату «Виста Гермоза».

Он подумал:

– Я проверил шпаги у стены.

– Хорошо.

Она медленно села и посмотрела прямо на него:

– Да, квартира у нас стала лучше. Нет, нормально со мной не обращались. И презирать я вас сильно теперь не могу, потому что было слишком много других. Я сама, Рубирец. Остальные.

Отто присел на стульчик и хотел что–то сказать.

– Я ненавижу себя за то, что сделала для Конфедерации, и для этой превосходной планеты, и для вас. В своем неведении я предала Конфедерацию и обрекла эту планету на судьбу Октября. И вам теперь грозит смерть. Мне очень жалко. – Все это было сказано монотонно, спокойно.

– Но я еще не умер. – Собственные слова показались ему фальшивыми.

– Да. И я тоже. Мы ходим, разговариваем, и в то же время мы мертвы и уже начали разлагаться.

У нее был беспомощный, понурый вид смертельно раненого животного, но никаких следов пыток на ней видно.

– Что они с тобой сделали? – тихо спросил он, предполагая, что знает ответ.

– В самом деле, – сказала она, медленно поднимаясь и берясь рукой за край верхних нар, чтобы не упасть.

– Это неважно.

Она потянула завязки на брюках, и они с шелестом упали. Неожиданно ловкими пальцами она расстегнула куртку и движением плеч сбросила ее, потом сделала шаг вперед, переступив через упавшие брюки. С едва заметной искрой вызова она встала перед Отто – ноги чуть расставлены, кулаки сжаты и опущены по бокам – тело ее было совершенно по форме и осанке, как и представлялось Отто, но от лодыжек до плеч оно покрыто расплывшимся узором фиолетовых, синих, коричневых пятен. Едва ли хоть один сантиметр ее тела в тех местах, где оно не скрывалось одеждой, не превратился в сплошной синяк. Она повернулась, показывая Отто, что то же самое сделали и со спиной и ногами сзади. Чистыми были только участки точно над почками. Они не хотели ее убивать.

– Каждый день. Иногда по три и четыре раза.

Голос ее сломался, она положила руки на верхние нары и спрятала в них лицо. Но она не плакала.

– Рубирец или… тот, Октавис, или Гуайана. Иногда тюремщик или незнакомые люди.

Отто подошел к ней, поднял куртку и попытался накинуть ей на плечи, но куртка все равно падала, поэтому ему пришлось наконец взять ее руки в свои и направить их в рукава. Она тяжело опустилась на койку и вздрогнула, потом сложила руки на коленях и ссутулившись, уставилась в пол.

– Они надели мне наручники на ноги и на руки, а потом… потом… – Короткий судорожный вздох.

– Пожалуйста, – сказал Отто. – Не надо об этом говорить.

Он нагнулся и поднял серые брюки. Ему показалось, что на щеке он почувствовал нежное тепло, излучаемое ее грудью.

– Надень. – Ему хотелось быть с ней нежным и заботливым, она была такая маленькая и сломленная, но тело его не хотело сотрудничать с разумом.

– Нет, – сказала она подавленно. Она вытянулась на нижней койке, слегка разведя ноги и приподняв колени. Ее пальцы пробежали по внутренней стороне бедра – но это была не ласка, так гладят не дающую покоя рану.

– Вперед. По крайней мере это я тебе должна. Один раз больше, один раз меньше, – нет особой разницы.

– Не могу, Рейчел. – Он впервые назвал ее по имени.

Дверь скользнула в сторону, и Рейчел попыталась прикрыть себя руками.

– Так, так, – сказал тюремщик. – А вы времени зря не теряете. – Отто был уже на полпути к нему, когда пистолет в руке тюремщика заставил его остановиться. – Я думал, с тебя будет довольно.

Он швырнул Отто узел белой ткани:

– Наденьте это оба, сейчас.

Отто отобрал одежду размером поменьше и передал Рейчел. Она повернулась спиной к тюремщику и оделась. Отто, стоя на благоразумном, по его представлению, удалении от тюремщика, сбросил старую куртку и брюки, потом швырнул их тюремщику. Тот глумливо захохотал, сделал пару замечаний относительно анатомии Отто.

Потом он собрал их старую серую одежду:

– Скоро у вас будут посетители. Постарайтесь вести себя как следует. Хотя бы пока что.

Они присели на койку. Отто хотел похлопать ее по руке. Потом передумал.

– Раньше они белую одежду не давали, – сказала она. – Видимо, так одевают для публичной казни. В некотором смысле я даже рада.

Отто знал, что если бы им предстояла публичная казнь, ее оставили бы одетой только в свои синяки. Но их неотвратимая казнь будет делом совсем не публичным.

Они сидели, как им казалось, довольно долго, молча, каждый был погружен в собственные мысли. Отто пытался определить, когда и где потерял он уважение к смерти, страх смерти. Было ли это лишь частью его психокондиционирования? Но это должно уменьшать шансы выживаемости, а премьер–операторы слишком ценились в ЗБВВ, чтобы программировать их на потерю воли к жизни. Возможно, все дело только в том, что близкое знакомство порождает презрение. Реже видишь – больше любишь.

С некоторым усилием воли он вернулся в мыслях к юности, к детству, пытаясь припомнить какой–нибудь случай, какое–то событие, какое–то разочарование, в конечном итоге заставившее его присоединиться к той незримой армии, в которую он вступил, приведшее его на эту планету джунглей, где он сейчас делит белый мавзолей с… он проанализировал хрупкое влечение к Рейчел Эшкол и прекрасно понимал, что частью это был голос пола, частью – соматическая симпатия одного измученного тела к другому, частью – возмещение того, как он себя с нею вел в обличье Рамоса, и эта часть была ретроактивным стремлением вернуть женщину, которую он когда–то любил или думал, что любит. И в самом темном углу притаился, быть может, загнанный в ловушку зверь, стремящийся еще раз сыграть в лотерею продолжения рода, подчиняющийся этому инстинкту, пока еще не слишком поздно. (Он вспомнил, как однажды впервые увидел труп сгоревшего человека и жуткое свое любопытство – человек в последние секунды должен был испытать крайнее половое возбуждение. Был ли это тот самый последний порыв инстинкта, или все объяснялось повышенным давлением газа в циркуляционной системе трупа? Он давно хотел спросить кого–нибудь, кто знал. Теперь уже он не спросит.) Он вспомнил, как мальчик Отто Макгевин сидел в храме, изо всех сил стараясь погрузиться в медитацию, пока едкий дым курений щекотал нос, вызывая неодолимое желание чихнуть. И каким паршивым англо–буддистом оказался он, убивая за деньги и встречая смерть без всякого желания подготовиться к ней духовно – или это он как раз и делает сейчас?

Нет. То, что он сейчас делал, – это была паника, в том виде, какой он мог себе позволить в отсутствие непосредственной физической опасности.

Когда ему было двадцать, он самоуверенно постановил, что умрет «достойно». Сейчас он попытался припомнить, что он тогда чувствовал.

Дверь отъехала в сторону, открываясь, и девять человек цепочкой вошли в камеру. Первым был комменданте Рубирец. Потом какой–то пожилой человек. Потом Рамос Гуайана, за ним отделение из шести солдат. Все были вооружены, кроме пожилого человека и одного из солдат, в котором он узнал рядового Риверу, убежавшего с места гнусного представления, устроенного Рубирецом в больничной палате. За прозрачной повязкой у него на голове виднелся огрызок на том месте, где раньше было правое ухо.

Пожилой человек казался знакомым, и Отто вспомнил, кто это был, еще до того, как его представил Рубирец. Странно, что эта информация так подзабылась.

– Эль Альварец хочет с тобой поговорить. – Он повернулся к старику. – Последний раз, сэр. Этот человек настолько опасен, что…

– Довольно, Хулио. Оставь мне только пистолет.

Комменданте очень хотел что–то сказать, но вместо этого протянул ему свой пистолет.

– Позвольте по крайней мере надеть им наручники.

Пожилой человек кивнул.

Рубирец защелкнул наручники на правом запястье Отто и левом запястье Рейчел. Потом все, кроме эль Арвареца, цепочкой покинули камеру, и дверь со щелчком задвинулась за ними.

Эль Альварец посмотрел по сторонам, решил не унижаться до сидения на туалетном стульчике и остался стоять напротив двух пленников, прислонившись к стене, направив небрежно ствол пистолета в их сторону.

– Эту камеру построили по моему приказу двадцать лет назад. Это единственная камера во всем комплексе, в которой нет объективов или микрофона.

– Или не было двадцать лет назад, – сказал Отто.

Эль Аварец покачал головой:

– На прошлой неделе доверенное лицо осмотрело камеру.

– Если вы что–то хотели нам сказать, – спросила Рейчел, – то неужели это что–то такое, что не должны услышать ваши люди?

Эль Альварец ответил уклончиво:

– Как вы считаете, сколько людей на Сельве знают о существовании Плана?

– Это трудно сказать, – ответила Рейчел. – Все, кажется, что–то слышали.

Он кивнул и улыбнулся:

– Это тоже часть самого Плана. Собственно, едва ли один из ста сельванцев, как я предполагаю, знает о существовании настоящего конкретного Плана. Большинство этих людей принадлежат к клану Альварец или являются влиятельными членами остальных кланов. Мы пока не огласили публично сущности Плана, потому что не хотим поощрять ответную публичную дискуссию. – Он сделал выжидающую паузу, но ни Отто, ни Рейчел не сказали ни слова.

– Кажется, ваша Конфедерация не верит в возможность его осуществления.

– Это та…

– Тихо! – одернул Отто.

– Я читал ваши бумаги, полковник, – устало сказал эль Альварец. – Те, что остались в сейфе посла Эшкол. Вы можете не бояться выдать секрет.

– В любом случае, Конфедерация совершенно права. О, мы могли бы сбросить несколько бомб на Грюнвельт, могли бы разрушить несколько городов, уничтожить несколько миллионов людей. Возможно. Но я понимаю, и вы понимаете, что война – это не пиратство в большом масштабе, а именно к этому сводится План. У нас просто нет экономических ресурсов, даже в тысячной доле, чтобы вести войну с Грюнвельтом – даже без вмешательства Конфедерации. Мы могли бы начать войну, но Грюнвельт разгромил бы нас наголову.

– Не понимаю, зачем вы нам это рассказываете, – сказал Отто.

– Скоро вам станет ясно.

– Мне уже ясно одно, – сказал Отто с насмешкой, прозвучавшей в голосе, – наши аналитики были правы. Вы готовы поставить на карту судьбу планеты, ведя какую–то путаную игру в целях получить еще большую власть.

– Нет. Если бы власть доставляла мне наслаждение, я бы стремился сохранить статус кво. На этой планете нет человека могущественней меня. Кроме, быть может, вас двоих. Вот почему я вас сюда и перевел.

– Не скажу, чтобы вы слишком лезли из кожи, стремясь завоевать наши симпатии, – сказала Рейчел и Отто, знавший ее достаточно хорошо, почувствовал в ее голосе пронзительную ноту истерики.

Эль Альварец не обратил на реплику внимания.

– Мне будет нужна ваша помощь, – сказал он. – Помощь Конфедерации. Но сначала мне нужно добиться взаимопонимания с вами. – Он посмотрел на Рейчел. – А не вашей симпатии.

– Конфедерация не вмешивается во внутренние дела на планетах своих членов, – сказал Отто. – Если только эти дела…

– Знаю, – прервал эль Альварец – Возможно, я знаю Хартию даже лучше вас.

– В сокращении: то, что мы называем Планом, является частью еще более обширного Плана. Вы тоже в него входите. В некоторых деталях План этот был составлен моим прадедом более века назад. Хуан Альварец II, ученый–политик и… провидец. Человек практики, но одновременно мечтатель.

– Видите ли, Сельву колонизировали мечтатели. Политические изгнанники с Терры, принесшие с собой примитивный вариант коммунизма. Но просуществовал он менее трех поколений. Он не пережил двух неурожаев подряд, а также появления первых лидеров кланов – девяти сильных мужчин. Чтобы укрепить власть, добиться единства в своих владениях, эти девять человек применяли жесткий, деспотический род правления. Наследники их не стали менять способа… грубо говоря, таким образом поддерживается баланс власти.

– В конечном итоге грубость и прихотливость стали обычными инструментами общественной жизни и неизбежно, как мне кажется, просочились во все уровни повседневной жизни. Разве на других планетах люди улаживают споры с помощью дуэлей?

– Не думаю, – сказала Рейчел.

– Нет, – сказал Отто.

– Вот вам один пример. Есть другие. В сумме мы получаем полезный для здоровья золотой век, отставший от любой другой культуры в Конфедерации.

– Вполне с вами согласен, – кисло заметил Отто.

– И элемент наследственной передачи власти создает встроенный фактор стабильности. – Теперь, казалось, он не объяснял, а оправдывался. – Но Хуан Альварец II изобрел способ нарушить эту стабильность.

– И чтобы использовать его, вам необходима помощь Конфедерации.

– Правильно, мы…

– Оружие? Деньги? Как будто я имею право давать обещания,– подумал Отто.

– Нет… впрочем, немного денег, возможно. Позвольте мне объяснить. Хуан Альварец II предположил, что мы создадим только начальные условия; изменения не обязательно будут явно революционными, чтобы постепенно сместить центр власти, вывести ее из рук клановых лидеров, и сами они обратятся в не имеющих реального влияния номинальных правителей.

– Но что вы получите в итоге? – спросила Рейчел.

– Вам нужно было бы оказаться в моем положении, сеньорита, чтобы понять все до конца. Большинство сельванцев довольны своей жизнью, так как не знают лучшей. Их образование и информация об остальных мирах тщательно контролируется. Я получил образование за пределами планеты – это тоже часть плана Хуана Второго, – и поэтому постоянно испытываю… постоянно испытывал неудовлетворенность. Каждая мелочь подчинена… и я так же беспомощен, как мои подчиненные. Какая разница – управляет ли тобой один живой человек или тысяча мертвых.

– Очень поэтично, – сказал Отто. – Специфически. Каковы первоначальные условия?

– Все будет замаскировано под подготовку к гипотетической войне. Клан Диаз строит флот грузовых кораблей Фостертипа. Мы называем их бомбардировщиками. – Отто смутно припомнил, что двигатель Форстера представлял собой род реактивного двигателя, использовавшего реакцию термоядерного синтеза на дейтерии. Древняя история. – К сожалению, ко времени следующего противостояния с Грюнвельтом они не будут закончены – чтобы сохранить преимущества внезапности, мы должны напасть в момент кратчайшего расстояния между планетами – и подходящее противостояние произойдет только через пять лет.

– Итак, через пять лет у нас будет флот новых кораблей, и разумно будет предложить извлечь из этого некоторую финансовую выгоду. Та торговля, которая идет между Сельвой и соседней планетой, полностью контролируется судовыми и туристическими фирмами Грюнвельта. Мы можем установить более низкие цены, и все равно будем иметь хорошую прибыль.

– Я начинаю понимать, – сказал Отто.

– Что понимать? – спросила Рейчел.

Альварец оживленно взмахнул рукой, забыв про пистолет. Отто инстинктивно присел.

– Таким способом мы создадим новый социальный класс межпланетных торговцев – и только у них будет доступ к богатству вне нашей замкнутой экономической системы! Каждый клан увидит, что можно создать целое состояние, и ни один не сможет позволить себе…

– Погодите, погодите, – сказал Отто. – Я понял еще кое–что. То, что называют на этой планете космопортом, находится в Барра–де–Альварец.

– Совершенно верно, – нетерпеливо сказал Альварец.

– Значит, первую пенку с денег будете снимать вы – пошлины, тарифы…

– Нет, нет… то есть это тоже часть плана. Я смогу поощрить межпланетную торговлю, беря самые минимальные…

– Настолько минимальные пошлины, чтобы не вызвать подозрения, – вежливо добавил Отто.

– Верно, – сказал Альварец с гранитной гордостью.

– Я совсем не социолог, – сказал Отто, – но когда мы изучали межпланетную экономику… Едва ли я смогу припомнить что–то более эксцентричное. Это едва ли не самый фантастический рецепт социальной реформы, о каком я только слышал.

– Я знаю моих людей.

– И что вам нужно от Конфедерации?

– В основном советы. И чтобы она не реагировала слишком скоро, если пойдут слухи о войне.

– Кроме того, как вы, полковник, сказали, вы совсем не социолог. Но я уверен, что у Конфедерации имеется множество хороших специалистов в этой области. А также пропагандистов, экономистов, психодинамистов и… кого угодно. Людей, которые смогли бы просмотреть план Хуана Альвареца, усовершенствовать его с точки зрения современности и обеспечить его эффективность.

Отто покачал головой.

– Но ведь это противоречит политике самоопределения.

– Ваше присутствие здесь подразумевает гибкость политики, полковник. – Он улыбнулся. – Кроме того, План – это наше собственное детище. Мы только хотели, чтобы Конфедерация отшлифовала его, как я уже сказал.

– Эль Альварец, – сказала Рейчел. – Вы считаете, что лидеры кланов постепенно станут зависимы от… класса купцов, которые потом станут ими управлять? Хотя… у торгового класса будет только экономическая власть?

– Да. Повторяю – я знаю свой народ, знаю моих людей.

– Ваши люди, – сказала она, голос ее начал дрожать.

– Мне кажется, они недостаточно чувствительны, чтобы реагировать на побуждения подобного рода. – Она подняла край блузы на несколько сантиметров и показала кровоподтеки. – Ваши люди насиловали меня по несколько раз в день и беспощадно избивали. Просто для развлечения, даже без видимости допроса. Думаю, вы переоцениваете Сельву, если рассчитываете, что она будет готова перейти к цивилизации в течение следующего столетия.

– Мне очень жаль. Более того, я потрясен. Но, пожалуйста, попытайтесь понять…

– Кажется, я понимаю больше, чем вы оба.

– Нет, я хочу сказать… что вас невозможно было сохранить… и вас, полковник. Я окружен подозрительными людьми и…

Его прервал звук отодвигающейся двери. В камеру вошел Хулио Рубирец с пистолетом наготове, ведя за собой весь сопровождающий отряд.

– Я вас не вызывал, – сказал эль Альварец.

– В самом деле, сэр?

Иронически подчеркнутое «сэр». Хулио ногтем большого пальца поскреб стену. Штукатурка отвалилась хлопьями, обнажая металлическую пластинку микрофона.

– Брось пистолет, кто бы ты ни был.

Эль Альварец оценил выражение лиц людей, направивших на него оружие, и бросил пистолет.

– Этот человек – подставное лицо, – сказал Хулио солдатам. – Такая же хорошая копия нашего любимого эль Альвареца, как вот тот человек на нарах – тененте Гуайаны.

Гуайана поднял пистолет Альвареца и передал одному из солдат.

– Обещаю, что вытащу из него правду и узнаю, что он сделал с нашим вождем.

Солдат, которому Гуайана передал пистолет, уже держал двумя руками винтовку. Дополнительное вооружение показалось ему малоудобным, и он передал пистолет единственному человеку в отделении, у которого были свободные руки, рядовому Ривере.

– А что до этих двоих… – Хулио с предвкушением злобно взглянул на Отто и Рейчел, и поднял пистолет.

Рядовой Ривьера снял пистолет с предохранителя, поднес его к затылку комменданте и выстрелил. Череп Хулио взорвался с громким треском; продолжая ухмыляться, он качнулся вперед.

Отто кинулся на пол, потащив за собой Рейчел, и левой ногой подгреб к себе пистолет комменданте. Гуайана успел расстегнуть кобуру и уже собирался в упор пристрелить рядового Риверу, когда Отто нажал на спуск и рассек обращенный к нему бок своего подобия от бедра до уха.

– Бросить оружие! – завопил Отто и все солдаты, кроме рядового Риверы, подчинились. Все произошло так быстро, что они даже не сняли винтовки с предохранителей.

– И вы тоже, рядовой, – спокойно сказал Отто. Пистолет рядового был направлен на тело Рубиреца и он не подал виду, что услышал приказ. Отто выбрал точную точку прицеливания – рука с пистолетом как раз чуть ниже локтя. – Бросайте.

Пистолет выскользнул из разжавшихся пальцев Риверы, он поднял руку и коснулся того места, где раньше было его правое ухо.

– Ничего не понимаю, – сказал он. – Что произошло?

– Первые выстрелы войны, – сказал Отто и добавил тихим голосом. – И возможно, последние.

9

Земное бюро выяснения и вмешательства.

Докладная записка

Секретно – класс 5.

КОМУ: Планировка

ОТ КОГО: Дж. Эллис, д. ф.

Пр.: Деинструктаж агента Макгевина

(С. 12, премьера), миссия СГ–1746.

Приложены следующие документы:

1. Копия деинструктажа.

2. Письменный рапорт агента.

3. «План Хуана Альвареца II», написанный Хосе Альварецом III (описаны в док. 1 и 2).

4. Различные документы, имеющие отношение к проблеме деинструктажа.

По моему мнению, документ (3) подразумевает дополнительную миссию. Агент Макгевин не согласен. Рекомендую не назначать его на эту миссию. Отредактированная копия того документа может представлять интерес для соответствующих отделов Конфедерации.

Агент Макгевин опоздал с возвращением с задания на две недели. Он требует, чтобы этот период не вычитался из его ежегодного отпуска, поскольку он сопровождал связного ЗБВВ, потерпевшего нервный срыв во время исполнения миссии, на ближайшую планету для отдыха и медицинской помощи, и присовокупляет подтверждающие документы. Поскольку он и сопровождаемая были в этот двухнедельный период уже женаты, то отсутствие его должно быть вычтено из отпуска по болезни. Пожалуйста, направьте документы (4) начальнику секции агента.

(подпись)

Джон Эллис,

доктор философии.

Проверка на избыточность памяти

Возраст 45 лет.

Анкетная сверка. Прошу:

– Я, Отто Жюль Макгевин, родился 24 апреля…

Пропустите, возраст 12 лет, прошу:

В тот год мы в мае поехали в Ангкор Ват праздновать Весак, там было так пестро и экзотично, и люди были такие непохожие, и я понял, что просто не смогу провести всю жизнь…

Пропустите, возраст 27 лет, прошу:

– Два задания в один год. Первое – очень приятное, расследование нарушения Статьи Третьей на планете Джайка. Все уладилось еще во время наложения ПК, ничего не делал, только валялся на пляже три месяца, но потом пришлось надевать личность Лин Су По, премьер–министра Евразианской гегемонии, потому что ему угрожало покушение, никто не мог объяснить, причем здесь ЗБВВ, похоже было…

Пропустите. Возраст 40. Прошу:

– Хотел попасть в команду по проведению плана Альвареца. Не понимаю, как они ухитрились все испортить, словно задумали устроить всепланетную…

Пропустите. Возраст 42. Прошу:

– Подал официальную жалобу на то, что мне выделяли только самые дерьмовые задания, стажа мне уже по горло хватало на переход в кабинетные работники, потом случился разрыв ПК, когда пытались втиснуть меня в 22–летнего парня…

Травма прошла без последствий, не так ли?

– Не для мальчика. Я был с ним в тандеме и чувствовал, как он умирает, липкая чернота с яркими горячими искрами в моем мозгу, наверное, Монитор тоже умерла, никогда ее больше не видел, когда вышел из госпиталя, они превратили меня в уличного нищего и послали на Корбус, шпионить за работавшими в борделе, где подозревались инопланетники, которые на самом деле оказались подвергнутыми биоинженерным операциям женщинами, опять пришлось уходить с боем, так устал убивать, женщин можно было трансформировать обратно, так устал убивать…

Вы понимаете, почему должны отвечать на эти вопросы, не правда ли?

– Да, я понимаю, это часть выхода в отставку.

Очень хорошо. Теперь скажите, кто был четырнадцатым человеком, которого вы убили?

Стюарт Фиц–Джонс.

Это уникально – вы помните их по порядку. Двадцать первый – кто, где и почему?

– Аджуджи д’Аджуджи, на планете Ойбува. Обстоятельства втянули его в нарушение Седьмой Статьи. (Кибернетическое проникновение в матрицу кредитных операций на соседней планете Фильгор). Возможно, он и не был виноват, но угрожал мне ножом…

Как вы его убили?

– Ручка–лазер.

Очень ловко. Кто был после него?

– Беножи Джейкоб. То же самое задание. Месяцем позже. Первая попытка не удалась, он заперся в замке, я получил работу в его любимом ресторане и снабжал блюда несимптомным кумулятивным нейроядом, он не понимал, что с ним творится, наконец выпрыгнул из окна, с высоты сотни метров, внизу кирпичный двор…

Двадцать пятый?

– Рамос Гуайана, планета Сельва, доказанное сообщничество в нарушении Третьей Статьи.

Перечислите всех остальных по порядку, пожалуйста. Только имена.

– Ноэл Дювик, Д’ан Фоксс, Бекер Конвей, Бересфорд Саквилл–Зест, Луанда Доннер, двое неизвестных, Ионна Дав’стерн, Радомил Черны, Риид Хичкок, Антонио Салазар, еще один неизвестный, «Быстрый» Ларсен, Бирендра Вир Бикрам, Хуан Наварро, Бари, Первый–сын–Маркузе, Гаманми Ойукву, два уроженца с Корбуса (они не употребляют имена) и Джошуа Иммануэль, в фальшивом облике Элианны Маркетты.

Всего за менее чем двадцать лет набирается сорок пять. Отто, это не рекорд, но высокий результат. Вчера мы пришли к выводу, что вина, которую ты испытываешь за эти устранения, проявляется в области сознания в виде враждебного настроения по отношению к ЗБВВ и, далее, Конфедерации. Вы не приспособитесь к отставке, если не усвоите более реалистический взгляд на ситуацию – это вы убили этих людей, и вы должны простить себя за это, а не просто перекладывать вину.

– Это я понимаю, но вы не понимаете, о каком «я» говорите.

Анкетная сверка, начали:

– Я, Отто Жюль Макгевин, родился 24 апреля Эры Конфедерации с кровным правом гражданства на Каруне…

Мы говорим об этом Отто.

– Этот «Отто» умер в 220 ЭК, когда подписал согласие вступить в Дипломатический Корпус, а вы подготовили его для ЗБВВ.

Вы избегаете ответственности, снова смещая вину.

– Нет, Отто Макгевин умер и был заменен тем, что я есть сейчас, то есть когда я не кто–то иной…

А именно?

– Нечто, что ходит и говорит как Отто Макгевин, и выглядит как он (чего это стоит?), но в основном представляет конгломерат навыков и рефлексов, созданный постоянным гипновнушением при помощи аппаратуры ЗБВВ в промежуток между 220 и 222 годами ЭК.

Это нонсенс. Вы хотите сказать, что вам стерли личность?

– Да. Но с другим уровнем контроля. Настоящий Отто Макгевин каждый вечер приходил в храм и пытался следовать Восьмикратной Тропе. Конгломерат, который вы называете Отто Макгевином, обманывает и крадет, и убивает, добывая средства к существованию.

Но не для собственной выгоды! Он обменял эгоистичное желание достичь внутреннего покоя и гармонии на высокий долг нести мир всем разумным существам Конфедерации.

– Когда–то я тоже в это верил, но теперь вижу, каким был дураком, каким слепцом. Не понимал, что Хартия – обман, который использует Конфедерация для того, чтобы…

Анкетная сверка. Начали.

– Я, Отто…

Пропустите, возраст 35 лет. Прошу.

– Связной ЗБВВ оказался двойным агентом. Прошептал мнемопоследовательность как раз в тот момент, когда я сидел за обедом с Патрицией Векети, его телохранителем, калька была сорвана, пришлось перевернуть стол и стрелять, они прикрывались людьми, как щитами, отстреливались, не было выбора, даже не успел подумать, в самом деле, девять убитых, женщины и дети, Христос и Будда, маленькая девочка с таким недоуменным лицом, о боже, кровь, все внутренности у нее вышли наружу…

Пропустите. Возраст 40 лет. Прошу.

– Необходимо уклоняться от убийств, кражи и сексуальных…

Пропустите. Возраст 40 лет. Прошу.

– Правильно жить значит добывать средства к существованию, не причиняя вреда живому…

Пропустите. Возраст 45 лет. Начали.

– Истинно верная мысль свободна от жадности, злобности, жестокости и…

Анкетная сверка. Начали.

– Верно лишь избегать злых мыслей и преодолевать их…

Анкетная сверка. Начали.

– Верно Лишь Избегать Злых МЫСЛЕЙ и преОДОЛЕВАТЬ…

Анкетная! Сверка! Начали!

Нельзя убивать, нельзя!

Вот дерьмо.

Терапист освободил голову от индукционного шлема и со стуком бросил его на стол.

Оператор машины поднял голову от экрана дисплея:

– Опять замкнулся?

– Да–а. – Он смотрел, как голый Отто Макгевин корчится в резервуаре бледно–голубой жидкости, дергая подбородком в ритм беззвучных вскриков, глядя невидящими глазами куда–то за провода, проникающие в его мозг через оптический нерв.

– Бедный малый.

Терапист промокнул лицо и голову полотенцем и снял свою форменную куртку, висевшую на крючке на двери.

– Что ж, в общей сложности семь дней.

– Вы не думаете использовать до максимума?

– Нет. Чем дальше, тем он хуже.

– Но ведь это полковник, сэр.

– Ничего, я беру ответственность на себя. – Он открыл дверь.

– Стирание или утилизация, сэр?

– Ну… какая, собственно, разница? Мы израсходовали уже достаточно времени и энергии. Выключайте его. Я оставлю записку бригаде уборщиков.

Примечания

1

Галлат висмута («дерматол») – препарат, применяемый как антисептическое, вяжущее и подсушивающее средство при воспалительных заболеваниях кожи и слизистых оболочек. – Прим. пер.

2

К. Я. – контактный яд. – Прим. пер.

3

Руи Лопес де Сегура – испанский шахматист XVI века, один из первых шахматных теоретиков. – Прим. пер.

Проект «Юпитер»

Человек родился в дикости, когда убийство своего собрата было нормой существования. Но потом в человеке пробудилась совесть. И должен настать такой день, когда жестокость в отношении другого человеческого существа будет считаться таким же ужасающим преступлением, как поедание человеческой плоти.

Мартин Лютер Кинг

Здесь не было полной, непроглядной темноты – бледно-голубой лунный свет кое-где пробивался сквозь плотную завесу густой листвы. И здесь никогда не бывало полной тишины.

Глухо треснула, сломавшись под чьей-то тяжелой ногой, толстая ветка. Самец обезьяны-ревуна пробудился ото сна и настороженно глянул вниз. Там, внизу, что-то двигалось – черное в черноте ночи. Ревун набрал в грудь побольше воздуха, готовясь громким криком бросить вызов незнакомцу.

Раздался новый звук – как будто разорвали напополам газетный листок. Торс обезьяны исчез в темных брызгах крови, во все стороны полетели окровавленные клочья плоти. Тело, разваленное напополам, тяжело рухнуло вниз, задевая нижние ветки.

«Дались тебе эти чертовы обезьяны!» – «Заткнись!» – «Это место – экологический заповедник». – «Отстань! Я упражняюсь в стрельбе».

Черное в черноте ночи остановилось, замерло, потом бесшумно исчезло в джунглях, словно тяжелый безмолвный ящер. Человек не увидел бы его, даже если бы находился на расстоянии вытянутой руки. В инфракрасных лучах оно тоже не давало никакого изображения. Лучи радара скользнули бы мимо.

Оно почуяло запах человеческой плоти и остановилось. Жертва, должно быть, всего в тридцати метрах от него, с подветренной стороны. Это мужчина, от него сильно разит застарелым потом и чесноком. Чувствуется легкий запах оружейной смазки и бездымного пороха. Оно поточнее определило направление и двинулось назад, в обход. Человек наверняка следит за тропинкой. Значит, надо зайти через джунгли.

Оно схватило человека сзади, за шею, и отбросило оторванную голову в сторону, словно увядший цветок. Забулькала кровь, тело содрогнулось и обмякло. Оно уложило тело на землю и пристроило голову ему между ног. «Хороший удар». – «Спасибо». Оно подняло ружье человека и изогнуло ствол под прямым углом. Потом тихо положило оружие рядом с телом и несколько минут стояло, не двигаясь и не издавая ни звука.

И вот еще три тени выскользнули из джунглей и устремились к маленькой, потрепанной временем и непогодой деревянной хижине. Стены хижины были скреплены полосами алюминия, нарезанными из каких-то старых бочек, крыша застелена кусками низкосортного клееного пластика.

Оно сорвало дверь с петель и на полную мощность включило лобовой фонарь, который вспыхнул ярче солнца. В ослепительном свете беспорядочно заметались, что-то вопя, напуганные до чертиков люди. Шесть человек. Шесть походных коек.

– Сопротивление бесполезно! – прогудело оно на испанском. – Вы – военнопленные, с вами будут обращаться согласно требованиям Женевской конвенции.

– Твою мать! – один из них схватил гранату и запустил ее в источник света. Шелест разорванной бумаги был почти не слышен – его заглушил звук, с которым тело нападавшего разорвалось на кровавые клочья. Долей секунды позже черное оно шлепнуло ладонью по бомбе – словно прихлопнуло надоедливое насекомое, – и хижину потряс взрыв. Передняя стена рухнула, людей раскидало во все стороны взрывной волной.

Черная фигура пошевелила левой рукой. Двигались только два пальца – большой и указательный, запястье проворачивалось с негромким хрустом.

«Хорошая реакция». – «Да заткнись ты!»

Три другие черные фигуры включили свои фонари, стащили с хижины крышу и развалили оставшиеся три стены.

Люди в хижине казались мертвыми – окровавленные, неподвижные. Но машины все же решили убедиться наверняка – и стали проверять тела одно за другим. И вдруг молодая женщина перекатилась в сторону и выхватила откуда-то лазерное ружье. Она успела навести оружие на того, с поврежденной рукой, и даже выстрелила – у него из груди поднялась струйка дыма. Потом тело женщины разлетелось на окровавленные ошметки.

Тот, кто проверял тела, даже головы не повернул.

– Плохо, – сказал он. – Все мертвы. Я не нашел никакого экзотического оружия.

– Ничего, зато у нас есть кое-что для Восьмого. Все разом отключили фонари и одновременно разошлись в четырех разных направлениях.

Тот, у кого была повреждена рука, прошел с четверть мили и остановился, чтобы осмотреть поломку при слабом инфракрасном свете. Он потряс рукой и несколько раз стукнул ею по боку. Ничего. Все равно работали только два пальца.

«Чудесно. Нам теперь придется их заменять». – «А что бы ты сделал на моем месте?»

«Да никто ж не жалуется! Я пробуду часть моих десяти дней в базовом лагере».

Все четверо с четырех разных сторон подошли к вершине голого, лишенного растительности холма. Они выстроились в ряд и несколько секунд стояли, подняв Руки. Потом к холму подлетел грузовой вертолет и забрал их оттуда.

«На ком то, второе убийство?» – подумал тот, у кого была поломана рука.

Ответ прозвучал сразу в четырех головах: – Берриман спровоцировал реакцию. Но Хогарт открыл огонь до того, как жертва была наверняка мертва. Следовательно, по установленным правилам, убитый засчитывается обоим.

Вертолет с четырьмя боевыми машинами подпрыгнул, скользнул вниз, вдоль склона холма, и, негромко стрекоча, полетел сквозь ночь, едва не задевая верхушки деревьев – на восток, к дружественной Панаме.

* * *

Я нисколько не обрадовался тому, что передо мной в солдатике был Сковилл. Надо посидеть круглые сутки напролет, понаблюдать за тем, что делает предыдущий механик, а потом уже брать солдатика, одушевлять его, чувствовать на своей шкуре, как боевая машина переменилась за время, прошедшее после твоей предыдущей смены. Например, как три пальца твоего солдатика вышли из строя.

Когда сидишь в кресле одушевителя, ты – только наблюдатель, ты не подключен к остальным из группы, а это чертовски неудобно. Мы строго чередуемся, так что механику каждого из других девяти солдатиков в группе тоже дышит в затылок сменщик.

Все слыхали про случаи, когда сменщику приходилось срочно брать на себя контроль за боевой машиной. В это легко поверить. Последний день – всегда самый тяжелый, даже без дополнительных стрессов, возникающих из-за того, что за тобой все время наблюдают. Если кто-нибудь сходит с ума, если у кого-то случается инфаркт или инсульт – это всегда происходит на десятый день.

Механикам совершенно не грозит физическая опасность, они сидят в глубоком бункере в Портобелло. Но уровень смертности и выхода из строя по болезни у нас даже выше, чем в действующей пехоте. Нас косят не пули, а наши собственные мозги и вены.

Мне или кому-нибудь из моих механиков приходится тяжко, когда возникает необходимость подменить кого-то из группы Сковилла. Его группа – охотники и убийцы, а наше дело – «изводить и удерживать противника», мы – ИУ-группа. Мы часто сотрудничаем с отделом Психологических Операций. А убивать нам приходится не часто. Нас отбирали не за такие качества.

Уже через несколько минут все десять наших боевых машин благополучно прибыли в гараж. Механики отсоединились, скорлупки экзоскелетов пораскрывались. Ребята Сковилла выбрались наружу, двигаясь, словно старички и старушки, несмотря на то что постоянно упражняли свои мышцы и привыкли одолевать усталость. Все равно, никак нельзя отделаться от мерзкого ощущения, что, не вставая, просидел на одном месте все девять дней напролет.

Я отключился. Моя связь со Сковиллом не слишком тесна, совсем не то что почти телепатия у десяти механиков одной группы. И все равно это было то еще потрясение – когда мое сознание снова стало только моим, и ничьим больше. Неудивительно, что в голове у меня помутилось.

Мы находились в большой белой комнате. Здесь стояли десять механических скорлупок-экзоскелетов и десять кресел-одушевителей, похожих на причудливые кресла из парикмахерской. Сзади висела огромная, во всю стену, подсвеченная карта Коста-Рики, на которой разноцветными огоньками отмечались места работы групп наземных или летающих боевых машин – солдатиков и летунов, как мы их обычно называли. Остальные три стены были заняты мониторами и кнопками Управления с условными обозначениями. Люди в белых халатах прохаживались возле мониторов и проверяли показания.

Сковилл потянулся, зевнул и пошел ко мне.

– Жаль, что ты считаешь это последнее проявление насилия излишним. Мне казалось, что ситуация требовала немедленных решительных действий.

Господи! Достал этот Сковилл своими поучениями. Тоже мне, доктор досужих наук!

– Тебе всегда так кажется. Ты должен был предупредить их снаружи, чтобы у них было время сориентироваться в ситуации. Подумать – и сдаться.

– Ну да, конечно. Как это было в Ассенсьоне.

– Такое произошло всего один раз.

Мы тогда потеряли десять наземных боевых машин и одну летающую – они попали в примитивную ядерную ловушку.

– Да, и я не хочу, чтобы второй раз пришелся на время моего дежурства. В мире стало на шесть Педро меньше – только и всего, – Сковилл пожал плечами. – Пойду, зажгу светильник.

– Десять минут до настройки! – раздалось из громкоговорителя. Да за это время скорлупки и остыть не успеют! Я поплелся следом за Сковиллом в раздевалку. Он пошел в одну сторону – переодеваться в гражданскую одежду, а я – в другую, туда, где ждала моя группа.

Сара уже почти разделась.

– Джулиан, хочешь меня обработать?

Да, я, конечно же, хотел – как, впрочем, и большинство наших парней плюс одна дама, я хотел – и Сара это прекрасно знала, хотя это было не совсем то, о чем она просила. Сара сняла парик и протянула мне бритву. За три недели у нее успел отрасти премиленький блондинистый ежик. Я аккуратно обрил ей голову у основания черепа, вокруг места, где был вживлен имплантат.

– Эта последняя выходка была до отвратительности жестокой, – сказала Сара. – По-моему, Сковилла надо отправить считать трупы.

– Он в курсе. Еще одиннадцать – и ему светит Восьмая бригада. Хорошо, что им на пути не попался сиротский приют.

– Там он быстро дослужится до капитана.

Я закончил ее брить, и она проверила мой затылок. Провела пальцем вокруг разъема:

– Чисто.

Я обривал голову, даже когда у меня не было дежурств, хотя это не очень модно среди чернокожих в нашем университетском городке. Не то чтобы я был против роскошной длинной шевелюры, но мне не настолько нравилась такая прическа, чтобы ходить целыми днями в парике, обливаясь потом.

Подошел Луис.

– Привет, Джулиан! Вжикни меня, Сарочка.

Сара привстала на носочки – роста она была невысокого, а Луис вымахал на добрых шесть футов четыре дюйма – и провела бритвой по его затылку. Луис вздрогнул.

– Дай-ка, гляну, что там у тебя, – сказал я. Возле одного края имплантата кожа у Луиса покраснела и воспалилась. – Лу, могут быть неприятности. Надо было тебе побриться перед одушевлением.

– Может, и надо было. Чего ты привередничаешь!

Когда влезаешь в скорлупку, то остаешься там на целых девять дней. Механики, у которых волосы растут быстро, а кожа нежная и чувствительная, как у Луиса и Сары, обычно бреются один раз, между одушевлением и боевой сменой.

– Это уже не впервые, – продолжил Лу. – Надо будет взять у медиков какую-нибудь мазь.

В хорошей группе все прекрасно ладят друг с другом, то лишь отчасти дело случая, ведь каждую группу специально подбирают из толпы новобранцев, подходящих росту и весу для работы в скорлупках, и по психологическим наклонностям – к службе в подразделении пятеро из нашей группы – ветераны первого призыва: Канди и Мэл, Луис, Сара и я. Мы работаем в группе четыре года. Десять дней – дежурство, двадцать – выходные. Но кажется, что это тянется уже гораздо дольше.

В обычной жизни Канди – адвокат, не слишком преуспевающий, а остальные – ученые, в разных областях науки. Мы с Луисом занимаемся только наукой, Сара – американской политикой, а Мэл – повар. Его дело – так сказать, «наука о еде», и о какой еде! Несколько раз в год мы все вместе собираемся на банкет в его ресторане в Сент-Луисе.

Наши пошли обратно, туда, где стояли скорлупки.

– Так, слушайте сюда! – раздалось из громкоговорителя. – Машины номер один и номер семь получили повреждения, и мы прямо сейчас не сможем настроить их левую руку и правую ногу.

– Так что ж нам теперь – дрочить, пока их не починят? – поинтересовался Лу.

– Нет, дренажная система не рассчитана на подобное. Если только вы не сможете растянуть это на сорок пять минут.

– Да я уж постараюсь, сэр.

– Сейчас мы произведем частичную настройку, а потом вы свободны на полтора, может быть – два часа, пока мы заменим ручной и ножной модули в машинах Джулиана и Канди. Затем закончим настройку, подсоединим системы визуального контроля, и вас отправят в район боевых действий.

– Всегда будь в сердце моем… – промурлыкала Сара.

Мы улеглись в скорлупки, просунули руки и ноги в плотно облегающие рукава, и техники подключили наши имплантаты к сети. Во время настройки около десяти процентов рабочих контактов отключены, так что я почти ничего не слышал – разобрал только, как Лу сказал: «Всем привет!» – но и эти звуки были похожи скорее на невнятный вскрик где-то в паре километров отсюда. Я сосредоточился и крикнул в ответ.

Для тех из нас, кто занимается этим многие годы, тройка стала делом привычным и проходила почти на автомате, но нам два раза пришлось останавливаться и начинать все сначала – из-за Ральфа, новичка, который попал в нашу группу пару циклов назад, после того, как Ричарда хватил удар. Каждый из десяти в группе прекрасно знал, что нужно только всем одновременно напрячь волю и сосредоточиться, чтобы полоска на красном термометре сравнялась по высоте с полоской на синем термометре. Но пока человек к этому не привыкнет, он всегда старается поднатужиться посильнее – и стрелку зашкаливает.

Через час скорлупки открыли и отсоединили нас. Теперь можно было полтора часа бездельничать в комнате отдыха. Вряд ли ради этого стоило одеваться, но мы все-таки оделись. Просто ради принципа. Нам и так предстояло прожить в чужих телах целых девять дней подряд, а этого более чем достаточно.

Говорят, близкое знакомство роднит. Некоторые механики становятся любовниками – иногда это даже идет на пользу делу. Мы попробовали такое с Каролиной – она умерла три года назад, – но нам так и не удалось перешагнуть пропасть разницы между тем, какими мы становимся в боевой трансформации, и тем, какие мы в обычной жизни. Мы пытались обсудить это с психологом, но психолог никогда не бывал подключен к боевой машине и не мог знать – каково это, так что мы с равным успехом могли бы рассказывать ему о своих проблемах на санскрите.

Даже не знаю, получилась бы у нас с Сарой «любовь» или нет, – но это вопрос чисто теоретический. Я никогда ей особо не нравился, и она, конечно же, никак не могла скрыть своих чувств – вернее, их отсутствия. В физическом плане мы и так ближе друг другу, чем любые обычные любовники, – потому что в боевой трансформации, при полном слиянии сознаний, мы все превращаемся в единое существо с двадцатью руками и ногами, с десятью мозгами, пятью влагалищами и пятью пенисами.

Некоторые считают это ощущение божественным – наверное, где-нибудь и в самом деле есть божества, которые именно так и выглядят. Но тот бог, которого я знаю с детства, больше всего похож на старого кавказского аксакала с длинной белой бородой, и влагалищ у него нет вовсе.

Мы, конечно, уже давно изучили приказ и задание на эти девять дней – и для группы, и свои индивидуальные. Нам предстояло действовать в той же зоне, где работала группа Сковилла, но мы должны «изводить и удерживать противника» – а в непроходимых джунглях Коста-Рики это ой как непросто. Нельзя сказать, что наше задание было слишком опасным – мы запугивали народ, наводили на местных страх и ужас, поскольку у повстанцев не было и не предвиделось ничего, хоть отдаленно напоминающего наши боевые машины.

Мы сидели вокруг обеденного стола и пили кто чай, кто – кофе. Ральф высказал свое недовольство:

– Эти ненужные убийства действуют мне на нервы. Те двое, в лесу, в последнюю смену.

– Да, мерзость, – согласилась Сара.

– Слушай, эти ублюдки сами виноваты, – буркнул Мэл, хмуро уставившись в свою чашку с кофе. – Мы бы, может, их и не заметили, если б они сами на нас не бросились.

– Это ты из-за того, что они были совсем дети? – спросил я Ральфа.

– Ну, да. А тебе что, все равно? – Ральф поскреб подбородок, поросший густой щетиной. – Маленькие девочки…

– Ага, маленькие девочки. С пулеметами, – хмыкнула Карин. Клод кивнул, полностью с ней соглашаясь. Они пришли в группу вместе, около года назад, и были любовниками.

– Я тоже об этом думал, – признался я. – Что было бы если б мы знали, что они – маленькие девочки?

Им обеим было лет по десять. Они прятались в хижине, устроенной в кроне дерева.

– До или после того, как эти малышки начали стрелять? – поинтересовался Мэл.

– Даже если после – ну что они могли нам сделать со своими пулеметами? – вмешалась Канди.

– Меня, к примеру, они покалечили весьма ощутимо – изрек Мэл. Он потерял тогда один глаз и обонятельные рецепторы. – Эти маленькие крысючки точно знали, куда целить.

– Не такая уж большая потеря, – заметила Канди. – Тебе все заменили новыми модулями.

– Не скажи. Для меня-то это все было по-настоящему.

– Да знаю я! Я тоже была там, – продолжала упорствовать Канди. Мы не чувствуем боли как таковой, когда лишаемся органов чувств. Но ощущение такое же сильное, как боль, хоть и нельзя подобрать верного слова, чтоб его описать.

– Я не думаю, что нам надо было их убивать, – если бы они вышли на открытое пространство, – сказал Клод. – Если бы мы увидели, что это всего лишь дети, притом с легким оружием. Но, черт возьми, мы все знаем и то, что они были вражескими солдатами, и могли вызвать подмогу, и направить на нас ядерный удар.

– Это в Коста-Рике-то? – недоверчиво спросила Канди.

– Такое случалось, – сказала Карин.

Да, и Сковилл, и она были правы. И все-таки за три года такое случилось лишь один раз. Никто не знает, откуда у повстанцев взялось ядерное оружие. Эта бомба стоила нам двух городов – того, в котором находились боевые машины, когда она взорвалась, и еще одного – который мы в отместку разнесли в клочья.

– Ну да, ну да… – проговорила Канди, но я услышал в этих четырех словах все, что осталось невысказанным: конечно, если бы там, где мы были, взорвалась ядерная бомба, мы потеряли бы десяток солдатиков… А так – Мэл сжег три дома на деревьях, и в них сгорели живьем две маленькие девчонки, слишком маленькие, чтобы как следует понимать, что они делают.

Когда мы подключаемся к боевым машинам, у Канди в глубине сознания всегда копошатся такие вот мысли. Она прекрасно справляется с работой механика, но я всякий раз задумываюсь – почему ей не дали какое-нибудь другое назначение? Она слишком глубоко все переживает и наверняка сломается раньше срока.

А может, ее направили в группу, чтобы Канди олицетворяла нашу общую на всех совесть? Никто из механиков нашего ранга не знал, почему того или иного из нас избрали для этой работы, и мы могли лишь смутно догадываться, по каким соображениям нас соединили в группу именно в таком составе. Среди нас были люди с самым разным уровнем агрессивности от Канди до Мэла. Впрочем, в нашей группе не было никого вроде Сковилла – из тех парней, которые испытывают мрачное удовольствие от убийства. Группе Сковилла обычно доводилось убивать гораздо чаще, чем нам, и это не случайное совпадение. Охотники и убийцы – они определенно гораздо лучше подходили для того, чтобы убивать и калечить. Так что когда Главный Компьютер на Небесах решал, кому какое задание достанется, он обычно поручал убийства группе Сковилла, а разведку на местности – моей.

Мэл и Клод вечно ворчали из-за этого. Убийства по заданию – самый верный путь к повышению по службе, если не в звании, то, по крайней мере, в оплате – даже невзирая на общую оценку качества выполнения миссий.

Ребятам Сковилла приходится много убивать, так что они получают зарплату на двадцать пять процентов выше, чем наши. Только на что потом тратить эти деньги? Складывать в копилку и беречь до тех времен, когда уволишься из армии?

– Значит, будем заниматься грузовиками, – сказал Мэл. – Грузовиками и вообще машинами.

– Короче, транспортом, – подытожил я. – Может, тебе попадется танк, если будешь хорошо искать.

Со спутников засекли какие-то инфракрасные следы, которые, вероятно, означали, что повстанцы где-то раздобыли небольшие бронированные грузовички, возможно, автоматические, вроде роботов, или еще чего-нибудь в этом духе. Одно из тех вливаний новых технологий, благодаря которым война перестает быть обычной резней более слабых более сильными.

Я думаю, если эта война затянется надолго, у врагов в конце концов могут появиться и боевые машины, вроде наших. И все это превратится вот во что: механические солдатики – стоимостью по десять миллионов долларов каждый – будут рвать друг друга на ошметки, пока их операторы сидят за много миль от зоны боевых действий, в хорошо укрепленных, уютных бункерах с кондиционерами.

Об этом многие писали – современные принципы ведения войны сводятся в основном к истощению материальных ресурсов противника, а не к уничтожению живой силы. Ну, так было всегда – нарожать новых солдат гораздо проще, чем накопить богатства. А экономические баталии имеют свои традиции, освященные временем, – и политические, и другие – это справедливо и для своих, и для чужих.

Только что может об этом знать обычный физик? В моей науке есть свои правила и законы, которые, по всей видимости, соответствуют реальности. А экономика хорошо объясняет реальные события только после того, как эти события свершились. В предсказаниях экономика не сильна. Но изобретения нанофоров не смог предвидеть никто.

Из громкоговорителя раздался приказ: «По коням!»

Впереди девять дней охоты за грузовиками.

У всех десяти из группы Джулиана Класса было одинаковое базовое вооружение – боевые машины типа «Боевой пехотинец с дистанционным управлением», массивная броня, напичканная оружием, внутри которой сидел призрак. Больше половины веса такого механического солдата составляло вооружение. Машина могла стрелять со снайперской меткостью в любом направлении и на любой дистанции, до самого горизонта. В ней было две унции распавшегося урана, и на близком расстоянии в противника выплескивался плотный поток ультразвукового излучения. Еще боевая машина располагала достаточным количеством самонаводящихся разрывных и зажигательных ракет, скорострельным автоматическим гранатометом и мощной лазерной пушкой. Специализированные модели оснащались химическим, биологическим и ядерным оружием, но такие машины применяли лишь в качестве ответных мер на соответствующие действия противника.

За все двенадцать лет, пока шла война, было использовано только двенадцать небольших ядерных зарядов. Одна бомба покрупней разрушила Атланту, и, хотя нгуми отрицали свою причастность к этому, Альянс, предупредив за сутки о своих намерениях, уничтожил Манделлавиль и Сан-Паоло. Нгуми заявили, что Альянс цинично принес в жертву один собственный город, не имевший никакого стратегического значения, ради того, чтоб стереть с лица земли два важных города противника. Джулиан подозревал, что это вполне могло соответствовать действительности.

Были еще летающие и мореходные боевые машины, к которым прочно прилепились прозвища «морячки» и «летуны» – не «летуньи», несмотря на то что большинство управляемых боевых вертолетов пилотировали женщины.

Все в группе Джулиана были оснащены и вооружены одинаково, но у каждого были свои обязанности. Джулиан, командир группы, поддерживал прямую связь – предполагалось, что постоянно – с координатором блока, а через него – с командованием бригады. Во время работы в поле Джулиан принимал постоянные шифрованные сигналы со спутников и с командной космической станции, которая вращалась на геосинхронной орбите. Каждый приказ поступал из этих двух источников одновременно, но по разным каналам и с разной системой шифровки, так что для противника было практически невозможно послать поддельный приказ.

Ральф отвечал за «горизонтальную» систему связи, построенную по такому же принципу, как «вертикальная», которой занимался Джулиан. В качестве офицера связи Ральф поддерживал контакт с соответствующими номерами каждой из девяти других групп блока. Это был так называемый «неглубокий контакт» – не настолько полный, как тот, что связывает механиков одной группы, но все же намного более значительный, чем простая радиосвязь. Ральф мог напрямую сообщить Джулиану не только о действиях других групп, но даже о том, что они чувствуют и насколько высок их боевой ДУХ. Редко бывает, чтобы в одной акции участвовало сразу несколько групп, но когда такое случается – может возникнуть жуткая неразбериха. И внутренняя связь, за которую отвечает Ральф, в таких случаях становится не менее важной, чем приказы «сверху».

Одна группа солдатиков способна нанести такой же урон противнику, как целая бригада обычной пехоты. Но действуют они гораздо быстрее и не так наглядно – словно могучие неуязвимые роботы, бесшумные и целеустремленные.

Настоящих вооруженных роботов в армии не использовали по нескольким причинам. Во-первых, противник может захватить их в плен, перенастроить, а потом направить против тебя же. А если врагам удастся захватить управляемого солдатика – они получат только груду дорогостоящей, но ни на что не годной рухляди. Правда, пока еще ни один солдатик не попадал в плен целым и невредимым – система саморазрушения у них весьма действенная.

Другая проблема с роботами – их автономия. Машина должна быть способной действовать совершенно самостоятельно даже при отсутствии связи с командованием. Но ни одну армию в мире не вдохновлял образ – как, впрочем, и реальное воплощение – тяжело вооруженных боевых машин, по своему разумению принимающих решения в боевой обстановке. Кто бы захотел иметь с ними дело? Для наших солдатиков был предусмотрен режим частичной автономии – на тот случай, если механик умирал или терял сознание. Тогда солдатик прекращал огонь и убирался в укрытие, пока к нему не подключат другого механика.

Кроме того, управляемые солдатики являли собой гораздо более мощное психологическое оружие, чем любые роботы. Они воспринимались словно всемогущие рыцари войны, непобедимые герои. И наглядное воплощение высоких технологий, недоступных противнику.

Впрочем, как выяснилось позже, у противника на вооружении были свои боевые роботы – два танка, которые охраняли колонну грузовиков. Ту самую, уничтожить которую послали группу Джулиана. Но ни один из этих танков не доставил солдатикам никаких неприятностей. Оба танка погибли сразу же, как только выдали свое месторасположение стрельбой. Двадцать четыре автоматических грузовика тоже были уничтожены, после того как группа просмотрела их груз – боеприпасы и медикаменты.

Когда последний грузовик превратился в груду оплавленного метал лома, у группы еще оставалось четыре дня дежурства, и солдатиков перевезли вертолетом обратно в Портобелло, в базовый лагерь, и отправили в патрулирование. Патрулирование базового лагеря иногда бывало чертовски опасным занятием – лагерь пару раз обстреливали ракетами. Но большую часть времени здесь было спокойно. Впрочем, на скуку никто не жаловался – в конце концов механики заботились о собственной безопасности.

* * *

Иногда у меня уходила пара дней на то, чтобы расслабиться и переключиться на нормальную жизнь. В Портобелло было полно заведение пред назначенных как раз для того, чтобы помочь тебе развеяться. Хотя я обычно предпочитал приходить в себя дома, в Хьюстоне. Повстанцам ничего не стоило пробраться через границу в Панаму и прикинуться местными – а если кто-нибудь заподозрит в тебе механика, ты автоматически превращаешься в самую престижную мишень. Конечно, в Портобелло полным-полно других американцев и европейцев, но механиков все равно можно вычислить в любой толпе – бледные, издерганные, с поднятыми воротниками – чтобы прикрыть имплантат на затылке, или в париках – по такой-то жаре.

В прошлом месяце мы именно так потеряли одну из наших. Арли поехала в город за едой и кассетами. Какие-то головорезы стянули с нее парик, затащили в темную аллею, избили до полусмерти и зверски изнасиловали. Она не умерла, но и не выздоровела. Мерзавцы колотили ее затылком о стену, пока череп не треснул, и выковыряли имплантат. А потом они затолкали имплантат ей во влагалище и оставили Арли умирать.

Так что в этом месяце в группе было на одного человека меньше. Никто из новобранцев не подходил на место Арли, и неудивительно. Наверное, через месяц или два нас снова станет меньше – Саманта, ближайшая подруга Арли и даже чуть-чуть больше, чем подруга, в это дежурство мыслями была где-то далеко отсюда. Она ходила подавленная, расстроенная, вся какая-то заторможенная. Если бы нам досталось нормальное боевое задание, Саманта, может, и сумела бы встряхнуться и выкарабкаться из депрессии. Обе они, и Арли, и Саманта, были прекрасными солдатами – надо признать, для нашей работы они подходили получше меня. Но на патрулировании остается слишком много свободного времени для раздумий, а то задание с грузовиками – просто семечки, тупое упражнение в стрельбе. Любой летун мог управиться с ними в два счета, возвращаясь с какого-нибудь своего задания.

На дежурстве, пока мы были подключены в сеть, каждый из нас старался, как мог, поддержать Саманту. Но это оказалось не так-то просто. Естественно, ни она, ни Арли не могли скрыть от остальных, что испытывают друг к другу более чем дружеские чувства. Но обе девушки были достаточно хорошо воспитаны, чтобы этого стесняться, и они поощряли дружеское подшучивание с нашей стороны, чтобы сохранить свои непростые отношения в рамках приличий. Теперь, конечно, ни о каких шутках не могло быть и речи.

Последние три недели Саманта каждый день приезжала к Арли в оздоровительный центр. Кости Арли благополучно срастались, но в отношениях девушек появилась постоянная натянутость и неловкость – после тех повреждений, которые получила Арли, ей уже никогда не придется подключаться к солдатику, а значит, девушки никогда больше не будут так близки, как раньше… Н когда. За их искалеченные отношения Саманта страшно хотела бы отомстить повстанцам, но такой возможности не представилось. Пятерых повстанцев, замешанных в этом деле, разыскала полиция, и неделю назад их публично повесили на городской площади.

Я видел запись казни. Их даже не повесили, а медленно удушили удавками. И это в стране, в которой многие поколения до войны вообще не было такой меры наказания, как смертная казнь.

Наверное, после войны нам придется заново становиться цивилизованными людьми. В прошлом именно так всегда и происходило.

* * *

После боевого дежурства Джулиан обычно отправлялся прямо домой, в Хьюстон. Но только не в тех случаях, когда дежурство заканчивалось в пятницу. В этот день Джулиану приходилось слишком много бывать на людях, а к подобному общению надо было еще подготовиться – хотя бы сутки отдохнуть от дежурства. Когда механик подключен к сети, он с каждым днем становится все теснее связан с остальными членами своей группы. И когда ты отключаешься – на тебя обрушивается жуткое чувство безысходного одиночества, ты как будто один во всем мире – потерянный и жалкий, и нет никого рядом, чтобы помочь, поддержать. От этого прекрасно спасает денек-другой, проведенный наедине с самим собой – в лесной глуши или в толпе незнакомцев.

Джулиан по природе не был отшельником и обычно просто зарывался на пару дней в университетскую библиотеку. Но только не в пятницу.

Каждому механику полагались бесплатные билеты на любой самолет, и Джулиан, поддавшись внезапному порыву, полетел в Кембридж, штат Массачусетс, туда, где он работал над докторской диссертацией. Выбор оказался не слишком удачным – повсюду лежали кучи грязного мокрого снега, моросил противный мелкий дождь, было промозгло и сыро. Но Джулиан упорно решил исполнить то, что задумал – посетить все городские бары, которые сумеет вспомнить. В барах было до удивления много бестолковой зеленой молодежи.

Но Гарвард оставался Гарвардом, крыша по-прежнему протекала. Люди благоразумно предпочитали не пялить глаза на крепкого чернокожего мужчину в военной форме.

Не обращая внимания на дождь со снегом, Джулиан прошел пешком пару километров до своего любимого бара – старинного заведения под названием «Большая Медведица». Но бар оказался закрытым, и вместо старой вывески на окнах было наискосок намалевано «Багама!». Так что Джулиану ничего не оставалось, как развернуться и на закоченевших ногах потопать обратно к Площади. Он твердо решил не падать духом и надраться до бесчувствия.

На Площади был бар, названный в честь Джона Гарварда. Там давали девять сортов пива на разлив. Джулиан взял по пинте каждого сорта, методично осушил до дна все девять кружек и влез в такси, которое довезло его до аэропорта. Продремав в аэропорту шесть часов, на следующее утро Джулиан повез свое похмелье домой, в Хьюстон, навстречу восходящему солнцу.

Вернувшись домой, он заварил себе крепкий кофе и принялся разбирать накопившуюся за время его отсутствия корреспонденцию – в почтовом ящике и на автоответчике телекомма. По большей части в письмах не было ничего важного, и Джулиан сразу отправлял их в мусорную корзину. Отец прислал интересное письмо из Монтаны – он отдыхал там со своей новой женой, к которой Джулиан относился весьма прохладно. Дважды звонила мать – просила денег, потом позвонила еще раз сказать, что все уже уладилось. Оба брата звонили по поводу казни пяти костариканских партизан – они внимательно следили за военной карьерой Джулиана и догадывались, что пострадавшая женщина была из его команды.

Учреждение, в котором Джулиан работал в обычной жизни, как всегда, разродилось целым ворохом мягких розовых листочков с ничего не значащей перепиской между разными отделами. Но все эти бумажки Джулиан должен был хотя бы мельком просмотреть. Он внимательно изучил только запись ежемесячного заседания факультета, просто на тот случай, если там вдруг говорилось о чем-то стоящем. Джулиан всегда пропускал заседания факультета, потому что с десятого по девятнадцатое числа каждого месяца был на боевом дежурстве. Но служебной карьере Джулиана в университете это могло повредить с одной-единственной стороны – сослуживцы ему завидовали.

Под кипой листков-памяток из университета обнаружилось еще одно письмо – оно пришло по почте, в обычном бумажном конверте. Маленький квадратик бумаги, адресованный «Дж».. Джулиан заметил выглядывающий из-под розовых листков уголок конверта и вытащил его, разбросав университетские послания. Он надорвал уголок конверта с красным штампом в форме языков пламени – письмо было от Блейз, которую Джулиану разрешалось называть ее настоящим именем – Амелия. Они с Блейз работали в одном учреждении, она была его куратором – в прошлом, а еще – доверенным лицом и партнершей в сексе. Джулиан никогда не называл ее «подружкой» – это звучало бы несколько неуместно, поскольку Амелия была на пятнадцать лет старше. Чуть моложе новой жены его отца.

В письме она распространялась о проекте «Юпитер» – исследовании в области ядерной физики, над которым они оба работали. Еще там были кое-какие скандальные сплетни об их начальнике, но Амелия отправила письмо в старомодном бумажном конверте не только из-за этого. «Когда бы ты ни вернулся, – писала она, – сразу же приходи ко мне! Разбуди меня или вытащи меня из лаборатории – все равно. Я страшно хочу тебя, мой мальчик. Приходи поскорее, и ты узнаешь, каково это – когда я страшно тебя хочу».

Вообще-то, Джулиан собирался залечь в кровать и проспать несколько часов подряд. Но этим можно будет заняться и попозже. Он разорвал письмо пополам и бросил клочки в утилизатор. Набрал номер Амелии, но потом положил трубку. Оделся, чтобы не замерзнуть на холодном утреннем воздухе, и спустился вниз, к своему велосипеду.

Ранним утром университетский городок был тих и прекрасен, красные георгины и азалии пламенели под ярко-синим техасским небом. На улицах не было ни души. Джулиан сел на велосипед и не спеша поехал к Амелии, наслаждаясь спокойствием, постепенно возвращаясь к реальной жизни – или к ее иллюзии. Чем больше времени он проводил в подключении на боевом дежурстве, тем труднее ему было воспринимать тихую и мирную, плоскую и однозначную жизнь как настоящую реальность. Более настоящую, чем существо с двадцатью руками и ногами, чудовищное божество с десятью сердцами.

Ну, по крайней мере, в этой жизни у него не бывает менструаций.

Приложив палец к сенсорному замку, Джулиан вошел в дом Амелии. Хотя было воскресенье и только девять часов утра, Амелия уже встала и сейчас мылась в душе. Джулиан решил, что не стоит устраивать сюрпризов и являться к ней прямо туда. Эти души – опасное местечко. Однажды он поскользнулся в душе, занимаясь сексом с неуклюжей девчонкой-подростком, и сильно разбил подбородок – ходил потом весь в синяках. Так что душ теперь не вызывал у него решительно никаких эротических мыслей – впрочем, наверное, и у той девчонки тоже.

Поэтому Джулиан просто прошел в спальню, сел на кровать Амелии и взял газету, почитать, пока выключится вода в душе. Амелия беззаботно напевала какие-то песенки и переключала душ то на легкие брызги, то на жесткие, массирующие струи. Джулиан представил ее, обнаженную, под струями воды и почти переменил свое мнение о душе. Но все-таки он не стал раздеваться и остался на кровати, упорно пытаясь вникнуть в суть газетных строк.

Амелия поднялась наверх, закутанная в полотенце, и на мгновение опешила, увидев Джулиана. Но она быстро пришла в себя:

– Помогите! Чужой мужчина забрался ко мне в постель!

– А я думал, тебе нравятся незнакомцы…

– Только один, – Амелия рассмеялась и улеглась рядом с Джулианом, мокрая и горячая.

Все наши механики много говорят о сексе. Подключение к сети само собой подразумевает две вещи, которые обычные люди получают посредством секса или даже любви, – эмоциональное слияние с другим человеком и, так сказать, проникновение в плотские таинства противоположного пола. Это особенность состояния подключения, и так бывает каждый раз. Более того, в таком состоянии ты находишься постоянно, все время, пока тебя не отключат от сети. И после того, как группу отключают, все обсуждают то, что чувствовали – в том числе и это, – поскольку все вместе разделяли это таинство.

Амелия была единственной из гражданских, с кем я мог сколько угодно обсуждать эту тему. Она искренне интересовалась этим и обязательно попробовала бы такое сама – но подобное, увы, было невозможно. Амелия потеряла бы свое положение, а может, и многое другое.

Восемь или девять процентов людей, которым вживляли имплантат, либо умирали на операционном столе, либо, что еще хуже, – после операции их мозг полностью отключался и переставал работать. И даже у тех из нас, кто благополучно пережил операцию, резко повышался риск сосудистых поражений головного мозга, в том числе и инсультов со смертельным исходом. А когда механик подключен к боевой машине, риск развития таких осложнений увеличивается в десять раз.

В принципе у Амелии была возможность вживить себе имплантат – у нее были на это деньги, и она вполне могла слетать в Мехико или Гвадалахару, в клинику, где делают такие операции. Но тогда она потеряла бы очень многое: недвижимость, пенсионный фонд – почти все, что у нее имелось. Людям вроде меня это не грозило – потому что мы получили имплантаты не по собственному желанию, и было бы противозаконно в чем-то ущемлять права человека, который находится на действительной военной службе. А Амелия была уже не в том возрасте, чтобы поступить в армию.

Когда мы занимались любовью, я несколько раз чувствовал, что Амелия поглаживает пальцами металлический диск имплантата у меня на затылке, как будто ей хочется забраться туда, внутрь. По-моему, она сама даже не замечала этого.

Мы с Амелией уже много лет близкие друзья. Мы всюду бывали вместе, еще когда она, доктор физических наук, была моим научным консультантом. Но пока Каролин не умерла, до физической близости у нас с Амелией дело не доходило.

Карелии и мне поставили имплантаты в одно и то же время мы вместе в первый раз подключились к боевым машинам и вместе, в один и тот же день, пришли в группу Хотя у нас с ней было мало общего, мы постоянно ощущали глубокую эмоциональную привязанность друг к другу. Мы оба – чернокожие южане с университетскими дипломами. (А Амелия – белая, из Бостонских ирландцев.) Только Карелии специализировалась не на точных науках – она занималась телевидением и кино. Я почти никогда не смотрел телевизор, а Карелии не выучила бы дифференциального уравнения, даже если бы оно было написано у нее на лбу. Так что в этом плане у нас действительно не было ничего общего. Только это было совсем не важно.

Мы почувствовали физическое притяжение друг к другу уже на тренировочных подключениях – это обязательные испытания, которые надо пройти, прежде чем тебе доверят настоящую боевую машину. Мы тогда урывали каждую свободную минуту, чтобы побыть наедине, и занимались сексом трижды за раз, пылко, необузданно и отчаянно страстно. Даже для нормальных людей начало нашего романа показалось бы слишком бурным. Но тогда мы только попробовали, каково это – подключиться к сети, и ощущения, которые мы испытали, не шли ни в какое сравнение с тем, что нам доводилось чувствовать когда-либо раньше. Жизнь представлялась нам запутанной головоломкой, и мы как будто вдруг наткнулись на закоулок лабиринта, в котором никто еще никогда не бывал.

Но когда нас отключали, мы не могли отыскать этого закоулка, как ни старались. Мы много разговаривали, еще больше занимались сексом, мы обращались к психологам и разным консультантам, но оказалось, что, когда мы подключены к сети, – мы одно, единое существо, а все остальное время – два других, совершенно разных человека.

Я еще тогда рассказывал об этом Амелии – не только потому, что мы были друзьями, а еще и потому, что мы уже в тот период работали над одним проектом, и Амелия не могла не заметить, как я страдаю. Я не мог выкинуть Каролин из головы – в самом буквальном смысле.

Мы так с этим и не разобрались. Каролин умерла – совершенно неожиданно. У нее случился инсульт – причем в спокойной, мирной обстановке. Мы тогда ждали сменщиков после обычной, ничем не примечательной миссии.

Мне пришлось на неделю лечь в госпиталь. В каком-то смысле перенести это оказалось гораздо тяжелее, чем потерю просто любимого человека. Я потерял не только любимую – я словно потерял какую-то часть самого себя.

Амелия просидела эту неделю рядом со мной и все время держала меня за руку. С тех пор мы стали гораздо ближе друг другу.

Обычно я не засыпаю сразу после того, как позанимаюсь любовью, но не на этот раз, после субботних приключений в баре и бессонных часов в самолете. Можно было бы подумать, что человек, который проводит треть жизни как часть одной машины, будет вполне комфортно чувствовать себя, путешествуя внутри другой, – но, увы, это не так. Я не смог заснуть в самолете – все казалось, что только я засну – и чертова железка свалится вниз.

Меня разбудил запах жареного лука. Поздний завтрак или обед – какая разница? Амелия питала особое пристрастие к картофелю – наверное, сказывалась ирландская кровь. Она нажарила целую сковородку картошки с луком и чесноком. Нельзя сказать, чтобы я очень любил это блюдо, особенно на завтрак, но для Амелии это был обед. Она сказала, что встала в три, чтобы поработать – надо было рассчитать последовательность распада, но в конце концов у нее не вышло ничего стоящего. Так что за работу в воскресенье она вознаградила себя душем, невыспавшимся любовником и жареной картошкой.

Я нашел свою рубашку, но так и не смог отыскать джинсы – поэтому надел пижамные брюки Амелии. Мы носили одежду одинакового размера.

Я нашел в ванной свою синюю зубную щетку и воспользовался зубной пастой Амелии – она почему-то пахла гвоздикой. Я решил отказаться от душа – желудок настоятельно требовал пищи. Это, конечно, была не овсянка и не мясной соус с подливкой – но и не такая уж отрава.

– Доброе утро, мой ясноглазый!

Неудивительно, что я не нашел своих штанов – их надела Амелия.

– Ты что, совсем не в себе? – спросил я.

– Я просто примерила, – Амелия подошла и положила руки мне на плечи. – Ты как будто ошарашен? Вот это да!

– Что еще за примерки? Видишь, что мне пришлось надеть?

– Поискал бы что-нибудь другое…

Амелия стащила с себя мои джинсы и протянула мне, а сама вернулась к своей картошке – в одной футболке.

– Ну да, примерила. А что? В вашем поколении все такие ханжи!

– Ах, вот как? – я стянул пижамные штаны и подошел к ней сзади. – Ну-ну. Сейчас я покажу, какие мы ханжи…

– Это не считается, – она повернула голову и поцеловала меня. – Эксперимент с переодеванием касался одежды, а не секса. Сядь и сиди спокойно, пока никто из нас не обжегся.

Я сел на кухонную кушетку и стал смотреть на ее спину. Амелия не спеша помешивала картошку.

– Вообще-то, я и сама не знаю, почему я это сделала. Поддалась порыву. Мне не спалось и не хотелось тебя будить – ты мог проснуться, если бы я стала рыться в шкафу. Я встала с кровати и наступила на твои джинсы – вот я их и надела.

– Зря ты объясняла. Лучше бы это был грандиозный маскарад извращенцев.

– Если хочешь кофе – сделай сам, ты знаешь, где он лежит, – Амелия уже заварила чай. И я почти решился попросить налить чашечку и мне. Но, чтобы это утро хотя бы немного напоминало нормальное, я все же выбрал кофе.

– Так, значит, Макро разводится со своей? – Доктор Мак Роман был деканом отдела исследований и номинальным руководителем нашего проекта, хотя в каждодневной работе он участия не принимал.

– Это страшная тайна. Сам он никому ничего не рассказывает. Мой приятель Нэл узнал об этом совершенно случайно. – Нэл Нил учился с Амелией в одном классе, а теперь работал в муниципалитете.

– А вроде была такая милая пара, – Амелия только хмыкнула, переворачивая картофель лопаточкой. – У него что, другая женщина? Или мужчина? А может, робот?

– Этого они в заявлении о разводе не написали. Но на нынешней неделе они разводятся, а завтра я должна с ним встретиться, перед тем как мы возьмемся за бюджет. Наверное, Мак будет еще более рассеянным, чем обычно, – Амелия разложила картофель на две тарелки и поставила их на стол. – Значит, ты шастал по джунглям и взрывал грузовики?

– На самом деле я лежал в кресле и подергивался. – Амелия нетерпеливо отмахнулась. – Да ничего особенного. Там не было ни водителей, ни пассажиров. Только два «умника».

– Разумные машины?

– Ну да, так называемые разумные оборонительные модули, правда, этот хлам – весьма бледная пародия на что-то разумное. Просто пушки на гусеничном ходу, с десятком простеньких программ, которые обеспечивают машинам определенный уровень автономности. Довольно действенны против обычной пехоты, даже обладающей поддержкой артиллерии и прикрытием с воздуха. Не знаю только, на что они рассчитывали, посылая эти штуки в нашу ОА?

– ОА – это группа крови? – спросила Амелия, подняв взгляд от чашки с чаем.

– Прости. ОА – значит «область активности». Я имел в виду, что один-единственный «летун» запросто разбомбил бы их на бреющем полете.

– Тогда почему ваши не послали туда летуна? А вместо этого подвергали опасности ваши драгоценные бронированные скорлупки?

– Ну, нам сказали, что нужно проверить их груз. А там не было ничего ценного – так, дерьмо собачье. Кроме еды и боеприпасов, мы нашли только несколько солнечных батарей и запасные платы к полевым компьютерам. Ну знаем мы теперь, что компьютеры у них от фирмы «Мицубиси» – и что с того? Правда, если бы они покупали что-нибудь в фирме «Римкорпа», мы автоматически получили бы копии закупочных ведомостей. Но и тогда я бы не очень удивился.

– В таком случае зачем они вас послали?

– Официально никто ничего не говорил, но у меня по связи с верхами промелькнуло, что они, похоже, хотели дать развеяться Саманте…

– Это та девушка, чью подругу?..

– Избили и изнасиловали. Да. Она сейчас что-то не очень.

– А как ты думал?

– Даже не знаю. Саманта крепкая девушка. Но она все время думала о своем…

– Это так сильно на нее подействовало? Может, ей надо на время оставить службу, полечиться у психиатра?

– Нам не слишком охотно дают увольнения по болезни, если только нет непосредственного повреждения мозга. У нее найдут повреждения или проведут по двенадцатой статье. – Я полил свой картофель кетчупом. – Но, может, все и не так плохо, как поговаривают. В нашей группе еще ни с кем такого не случалось.

– Я думала, что в этом направлении уже проводились исследования, которые спонсировал конгресс. После того, как умер какой-то парень, у которого родители важные шишки.

– Ну да, говорят, что так и было. Только не уверен, что это не пустая болтовня. Двенадцатая статья – это стенка, через которую не перепрыгнешь. Иначе половину механиков пришлось бы увольнять из армии по психическому расстройству.

– Да, так просто они на это не согласятся.

– И я так думаю. Понимаешь, формулировка двенадцатой статьи очень расплывчатая. Если применять ее по всей строгости, то придется увольнять всех, кто не выносит убийства. И в солдатиках останутся только убийцы-берсеркеры.

– Ничего себе перспектива!

– Знала бы ты, каково это изнутри… Помнишь, я рассказывал тебе про Сковилла?

– Несколько раз.

– Представь теперь, что таких Сковиллов – двадцать тысяч, люди вроде Сковилла убивают, не задумываясь, особенно когда они находятся в боевых машинах типа солдатиков. Впрочем, таких парней немало и в обычной регулярной армии – они воспринимают вражеских солдат не как людей, а как фигуры в азартной игре. Есть задания, для которых такие парни подходят просто идеально, но для других заданий они совершенно непригодны.

Должен признаться – жареная картошка удалась Амелии на славу. Последние пару дней я питался только тем, что подают в барах – сыром, поджаренным мясом и кукурузными чипсами вместо гарнира.

– Ну, по телевизору тебя в этот раз не показывали… – Амелия оплачивала каналы, по которым передавали военные сводки, и внимательно следила за всеми событиями, в которых участвовало мое подразделение. – Значит, у тебя и вправду было спокойное, безопасное дежурство.

– Тогда, может, придумаем что-нибудь такое интересное, чем нам заняться?

– Ты давай, придумывай, – Амелия собрала тарелки и сложила в мойку. – А мне придется с полдня поработать в лаборатории.

– Могу я чем-нибудь помочь?

– Давай не будем спешить. Мне нужно только обработать кое-какие данные по усовершенствованию проекта «Юпитер», – она рассортировала тарелки и заложила их в посудомоечную машину. – Может, лучше тебе лечь пока поспать? А ночью снова что-нибудь сообразим, а?

Эта мысль мне понравилась. Я отключил телефон, чтобы никто не побеспокоил меня в это воскресное утро, и вернулся в смятую постель Амелии.

Проект «Юпитер» – самый крупный и мощный изо всех построенных доныне ускорителей элементарных частиц, намного превосходящий их по нескольким параметрам.

Ускорение частиц стоит денег – и чем быстрее разгоняются частицы, тем дороже это обходится. Вся история физики элементарных частиц в основном сводится к тому, когда и насколько были нужны быстрые частицы тому или иному правительству, вкладывавшему в это дело деньги.

Но нанофоры, конечно же, изменили само понятие денег. И, соответственно, изменились цели «высокой науки».

Проект «Юпитер» появился после нескольких лет уговоров и улещивания, в результате чего Альянс решил-таки выделить деньги на полет к Юпитеру. На Юпитере космический зонд опустил запрограммированный нанофор в плотную атмосферу планеты, а второй нанофор разместили на поверхности Ио. Оба устройства работают согласованно – то, что находится на Юпитере, высасывает из атмосферы и накапливает дейтерий для термоядерных реакций, потом передает энергию машине, расположенной на Ио. А нанофор на Ио производит элементы ускорителя частиц, который в будущем окружит планету кольцом на уровне орбиты Ио и будет собирать энергию из грандиозных магнитных полей Юпитера.

До появления проекта «Юпитер» самым большим ускорителем элементарных частиц было знаменитое «Кольцо Джонсона», расположенное на глубине в несколько сотен миль под пустынными просторами Техаса. Проект «Юпитер» должен быть в десять тысяч раз больше по размеру и в сто тысяч раз мощнее.

Собственно, тот нанофор, что на Ио, производит только новые нанофоры, которые, в свою очередь, предназначены для создания составляющих орбитального ускорителя элементарных частиц. Таким образом, весь комплекс сам по себе растет в геометрической прогрессии – машины работают, пожирая отколотые от Ио куски камня и выплевывая их в космос, где постепенно образуется сплошное кольцо из одинаковых элементов.

На то, что обычно требовало кучи денег, теперь уходит куча времени. Исследователи на Земле терпеливо ждали, пока на орбиту Юпитера выйдут первые десять, сто, тысяча элементов ускорителя. Прошло шесть лет, и теперь таких элементов скопилось около пяти тысяч. Этого уже достаточно, чтобы запустить грандиозную машину в действие.

Время затронуто здесь и в другом аспекте – теоретическом. Так было с самого начала Вселенной, с начала времен. Спустя мгновение после начала рассеивания (которое еще называют Большим Взрывом) Вселенная представляла собой малюсенькое облачко высокоэнергетических частиц, которые разлетались во все стороны со скоростью, близкой к скорости света. А мгновением позже это были уже совсем другие частицы – и так каждое мгновение, и в первую секунду, и в первые десять секунд – и так далее, до бесконечности. И чем больше энергии накачаешь в ускоритель частиц, тем полнее удастся воспроизвести условия, которые наблюдались сразу после начала рассеивания Вселенной – те, которые были в начале времен.

Уже больше ста лет продолжается дискуссия между физиками элементарных частиц и учеными-космологами. Космологи выводят всякие уравнения, стараясь описать, какие именно частицы и в какое время разлетались по Вселенной в ходе ее развития. Но все эти уравнения требуют экспериментальной проверки. Так что физикам остается только разгонять свои ускорители и либо подтвердить правильность космологических уравнений, либо опровергнуть – и задать космологам-теоретикам новую работу.

Но случается и обратное. С чем определенно согласно большинство из нас – так это с тем, что Вселенная существует (люди, которые это отрицают, обычно занимаются не наукой, а чем-нибудь весьма от нее далеким). И если теоретически существует некое взаимодействие элементарных частиц, в результате которого Вселенная перестанет существовать, то разумнее будет поберечь электроэнергию и не пытаться это продемонстрировать в эксперименте.

Так все и тянулось – то с одной стороны, то с другой, до того времени, когда был создан проект «Юпитер». Кольцо Джонсона позволяло воспроизвести состояние, в котором Вселенная находилась спустя одну десятую секунды от начала рассеивания. К тому времени облако частиц уже с огромной скоростью разлетелось от изначальной исчезающе малой точки и достигло размеров, примерно в четыре раза превосходящих нынешние размеры земного шара.

Проект «Юпитер» – если он сработает – сможет вернуть нас к тем временам, когда Вселенная была не больше горошины и состояла из загадочных частиц, которых больше не существует в природе. Это будет машина, по многим параметрам превосходящая все, что создавалось когда-либо ранее, и построят ее автоматические роботы, без какого-либо непосредственного руководства со стороны людей. Если группа «Юпитер» пошлет указание на Ио, оно долетит туда только через пятнадцать – двадцать пять минут. И, естественно, примерно столько же времени уйдет на то, чтобы получить ответ. А за сорок пять минут может случиться очень и очень многое – и это никак нельзя будет предотвратить, потому что машины, отправляющие в космос куски скалы с Ио, не прекратят работу еще сорок пять минут плюс столько времени, сколько понадобится на то, чтобы придумать, как их перепрограммировать.

У директора проекта «Юпитер» над столом висит картинка из мультфильма почти столетней давности: Микки-Маус в костюме волшебника стоит, разинув рот, совершенно обалдевший, и смотрит на бесконечную вереницу безмозглых веников, марширующих мимо него из открытой двери.

* * *

Я поспал пару часов и внезапно проснулся, обливаясь потом от страха. Я не запомнил, что именно мне приснилось, но после этого сна у меня осталось ощущение жуткого головокружительного падения. Такое уже случалось со мной раньше, и не раз, всегда на первый или второй день после дежурства.

Некоторые из наших механиков вообще не могут нормально спать, когда не подключены к машинам. Такой сон дает ощущение полной темноты, абсолютного отсутствия всяких мыслей и ощущений. Практически то же самое, что и смерть. Но после такого сна просыпаешься расслабленным и отдохнувшим.

Я провалялся на кровати еще с полчаса, стараясь заснуть. Но ничего не вышло – и я бросил это гиблое дело. Пошел на кухню и сварил себе кофе. Вообще-то, надо было бы поработать, но до вторника я не получу никаких бумаг, а отдел исследований запросто мог подождать до завтрашнего утреннего собрания.

Пора возвращаться в реальный мир. В Кембридже я совершенно отстранился от всего этого. Я подошел к рабочему столу Амелии и послал запрос на свой информационный модуль.

Он насмеялся надо мной и первым делом подсунул мне развлекательные журналы. Я перелистал два десятка страниц всяких комиксов и прочитал три колонки в газете, которая по определению не должна была иметь ничего общего с политикой. И все же одна из статей оказалась злобной сатирической заметкой о событиях в Центральной Америке.

Я нисколько не удивляюсь, что большая часть новостей в мировой прессе так или иначе затрагивает тему Центральной и Южной Америки. На Африканском Фронте пока без перемен, там все попритихли после того, как мы год назад сбросили ядерную бомбу на Ман-Деллавиль. Наверное, собираются с силами и прикидывают про себя, какой наш город взлетит на воздух следующим.

Нашу небольшую вылазку нигде даже не упомянули. Две группы солдатиков разнесли вдребезги городки Педра Сола и Игатими, в Уругвае и Парагвае – предполагаемые места базирования партизан. Мы, конечно же, заблаговременно предупредили правительства этих стран и заручились их согласием на проведение миссии – и, конечно же, среди гражданского населения там никто не пострадал. Если кто погиб – значит, он был партизаном. Они говорят: «La muerte es el gran convertidor» – «Смерть – великий волшебник», в смысле, умеет превращать одно в другое. Это с равной вероятностью могло быть и правдой, и мрачной насмешкой над нашим учетом потерь. Мы убили с четверть миллиона народу в Америках и еще один бог знает сколько – в Африке. Если бы я жил в другой стране, я, наверное, пошел бы в партизаны.

Еще в газетах были обычные деловые сообщения из Женевы. Наши враги настолько разобщены и многочисленны, что им никогда не удастся вовремя собраться всем вместе. И кроме того, лично я глубоко убежден, что некоторые из этих партизанских лидеров – наши же ставленники, которым было велено делать все, как надо, но у них не получилось – и вот результат.

Впрочем, они там, в Женеве, пришли наконец к соглашению относительно ядерного оружия: начиная с этого момента ни одна из сторон не вправе его применить иначе как в качестве меры возмездия в ответ на ядерный удар противника. Хотя нгуми по-прежнему не желают признавать своей ответственности за Атланту. Что нам было по-настоящему нужно – так это соглашение соглашений: «Если мы что-нибудь пообещаем, мы не откажемся от своих обещаний, по крайней мере, в течение следующих тридцати дней». Но на это почему-то ни одна из сторон не согласилась.

Я выключил комм и порылся у Амелии в холодильнике. Пива не было. Ну что ж – сам виноват. Опять же, немножко свежего воздуха мне не повредит, так что я закрыл дом и покатил к воротам университетского городка.

Дежурный сержант-охранник проверил мои документы и заставил подождать, пока он позвонит по телефону и сверит данные. Двое его приятелей все это время стояли рядом, опираясь на винтовки, и самодовольно ухмылялись. Кое-кто из обычных солдат смотрит на механиков свысока, потому как мы, дескать, воюем «не по-настоящему». Они забывают, что мы служим дольше их, и уровень смертности среди механиков выше, чем в любом другом роде войск. Забывают, что благодаря нам им не приходится «по-настоящему» лезть в самое пекло.

Ну, конечно, для кое-кого из них важнее совсем другое: мы ведь мешаем им выслужиться, не даем показать, какие они герои. «Миру нужны всякие люди», – говаривала моя мама. Армии – тоже, но в меньшем количестве.

Сержанту наконец пришлось признать, что я – это я.

– Оружие есть? – спросил он, заполняя мой путевой лист.

– Нет. Днем я хожу без оружия.

– Похороны за свой счет, – сказал сержант. Он аккуратно сложил путевой лист пополам и протянул мне. На самом деле оружие у меня было – армейский выкидной вибронож и маленькая «беретта» – лазерный пистолет. А этому парню придется когда-нибудь оплачивать свои собственные похороны, раз уж он не может определить, вооружен человек или нет. Я отсалютовал его приятелям одним поднятым между глаз пальцем – обычное приветствие солдат действительной службы – и поехал по своим делам.

Возле ворот крутилось несколько проституток. Одна как-то нервно подергивалась, и голова у нее была обрита наголо. Но для бывшего механика эта девица была слишком старой. Всегда удивляюсь таким. Она, конечно, сразу же меня заметила.

– Эй, Джек! – проститутка вышла на дорожку и не дала мне проехать. – Могу предложить кое-что как раз для тебя.

– Как-нибудь в другой раз, – сказал я. – С виду ты вроде ничего, – на самом деле она была страшная, как смерть. Лицо, да и все тело у нее было какое-то осунувшееся и потасканное. И, судя по вечно красным белкам глаз, эта мамзель частенько прикладывалась к бутылке.

– Тебе – за полцены, лапочка!

Я покачал головой. Она вцепилась в руль моего велосипеда.

– Ну хоть за четверть цены! Я так давно не делала этого в подключении…

– Я не занимаюсь таким, когда подключен, – я почему-то разоткровенничался – отчасти. – Во всяком случае, с незнакомками.

– И долго бы я тогда оставалась для тебя незнакомкой? – в ее голосе звучала откровенная мольба.

– Извини, – я свернул с дорожки на траву. Если я еще хоть немного здесь задержусь, она начнет предлагать деньги мне!

Прочие проститутки наблюдали за этим разговором, и на лицах их отражались самые разные чувства: интерес, жалость, понимание и сочувствие. Как будто они сами не были жертвами той или иной пагубной страсти. В нашем добром «государстве всеобщего благосостояния» никто не стал бы трахаться за деньги ради того, чтобы заработать на жизнь. Никто не обязан был делать ничего такого – надо было просто не влезать ни в какие неприятности, и все. И это прекрасно срабатывало.

Когда я был маленьким, во Флориде узаконили проституцию. Но к тому времени, когда я достаточно вырос, чтобы этим интересоваться, проститутки остались только при крупных казино.

В Техасе закон запрещает заниматься проституцией, но надо слишком уж серьезно докучать полицейским, чтобы тебя отдали за это под суд. Двое копов, которые прекрасно видели, как бритая девица ко мне приставала, и пальцем не пошевелили, чтобы ею заняться. Может, как-нибудь потом, когда у них заведутся лишние деньги.

Обычно у проституток с имплантатами нет отбоя от клиентов. Еще бы – они ведь знают, что при этом чувствует мужчина.

Я поехал в город, мимо университетских магазинов, цены в которых были именно академические. Правда, Южный Хьюстон пользовался сомнительной репутацией, но ведь я был вооружен. Кроме того, я полагал, что плохие парни предпочитают бесчинствовать в более поздние часы и сейчас должны мирно спать в своих постелях. Но один не спал.

Я прислонил велосипед к стене возле магазинчика с выпивкой и стал возиться с замком – надежным, хитрой системы, для которого требовалась моя личная карточка.

– Эй, приятель! – пробасил кто-то у меня за спиной. – У тебя найдется для меня десять долларов? Или, может, даже двадцать?

Я медленно повернулся. Он был на голову выше меня, средних лет, худощавый и мускулистый. Обут в высокие, до колен, начищенные сапоги, длинные волосы туго собраны в хвост, как принято у сектантов-свето-преставленцев – наверное, он надеялся, что бог когда-нибудь схватит его за этот хвост и утащит живым на небо.

– Я думаю, что вам не нужны деньги.

– Мне нужны. И прямо сейчас.

– Какую «дурь» ты куришь? – спросил я и положил руку на бедро. Не слишком естественный жест и не слишком удобный, зато так легче будет подобраться к выкидному ножу. – Может, с тобой поделиться? У меня кое-что есть.

– Ты не должен давать мне то, что мне надо. Ты должен дать на это деньги, – верзила вытащил из голенища длинный нож с узким волнистым лезвием.

– Убери эту штуку. Будет тебе десятка, – его детская безделушка не шла ни в какое сравнение с моим выкидным ножом, но я не хотел устраивать резню прямо здесь, на тротуаре.

– Ага, ты согласен на десятку. А может, и на все пятьдесят… – он двинулся ко мне.

Я выхватил свой нож и нажал на кнопку. Лезвие резко щелкнуло, вылетев из рукояти, и хищно блеснуло пламенеющей кромкой.

– Потерял ты свою десятку, парень. Сколько еще ты хочешь потерять?

Он уставился на вибрирующее лезвие. Мерцающая дымка на его кромке была горячей, как раскаленная поверхность солнца.

– Ты служишь в армии. Ты – механик.

– Может, механик, а может, я убил одного такого и забрал у него нож – не важно. Короче, ты еще не передумал играть со мной в игрушки?

– Механики не особо крутые парни. Я сам служил в армии, знаю.

– Значит, ты и сам все знаешь. – Он отступил на шаг вправо. Я решил – готовит какую-то пакость. – Значит, тебе не охота ждать, пока тебя возьмут на небо живьем? Захотел подохнуть прямо сейчас?

Мужик поглядел на меня, оценивая. В глазах его ничего не отражалось.

– А, хрен с тобой! – сказал он и засунул нож обратно в сапог. Повернулся и зашагал прочь, не оглядываясь.

Я выключил вибронож и подул на лезвие. Когда оно достаточно остыло, я защелкнул его обратно в рукоятку и положил на место. Потом вошел в магазин.

Продавец держал наготове блестящий баллончик с аэрозолем «Ремингтон».

– Сраный светопреставленец! Надо мне было его сделать!

– Спасибо, – сказал я. Этим своим аэрозолем он «сделал» бы и меня за компанию с незадачливым вымогателем. – Дайте мне шесть «Дикси».

– Пожалуйста! – продавец открыл холодильник. – Какое у вас довольствие?

– Армейское, – коротко ответил я. Доставать документы не хотелось.

– Могу себе представить, – сказал продавец, копаясь в холодильнике. – Нет, ну надо же! Они приняли закон, по которому я обязан впускать в магазин всяких сраных светопреставленцев! А эти оборванцы все равно никогда ничего не покупают.

– А зачем бы им это делать? Они считают, что мир не сегодня завтра пойдет прахом, и все закончится.

– Ну да. А тем временем воруют все, что под руку подвернется. Мне остаются только пустые банки.

– Да им все равно.

Меня начало трясти. С этим светопреставлением и охочим до аэрозолей продавцом я, наверное, был ближе к смерти, чем в Портобелло.

Он выставил передо мной упаковку с шестью бутылками пива.

– А вы не хотите продать этот ножик?

– Нет, он мне все время нужен. Я открываю им письма фанатов.

Ох, не надо было этого говорить!

– Признаться, я вас сперва и не признал! Я в основном слежу за Четвертой и Шестнадцатой.

– Я из Девятой. Это не так увлекательно.

– А, «удержание»! – он со знанием дела кивнул. Четвертая и Шестнадцатая группы были «охотники и убийцы». Мы называли их фанатов «боевичками».

Продавец вдохновился, хотя я был всего лишь «удержанием». И разведчиком – Психологические Операции.

– Вы не смотрели передачу про Четвертую в прошлую среду? – спросил он.

– Нет. Я и про себя не смотрел. Я тогда был на задании.

Он постоял немного, теребя мою карточку, пока до него дошло, что человек, просидевший девять дней внутри солдатика, не горит желанием бежать поскорее к телевизору, где показывают последние военные сводки.

Впрочем, некоторые именно так и делают. Я как-то встречал Сковилла после дежурства – он приезжал в Техас, в Хьюстон, на слет «боевичков». Они устраивают такие сборища каждую неделю, по выходным – пьянствуют, шумят, расслабляются как могут. Обычно они сбрасываются и платят одному-двум механикам, чтобы те приехали и рассказали «как это бывает на самом деле». Каково это – когда лежишь, закрытый в скорлупке, и наблюдаешь за тем, как ты же сам убиваешь людей машиной с дистанционным управлением. Еще они просматривают записи самых крупных сражений и рассуждают о стратегии.

Я только один раз побывал на таком «воинском дне». Тогда все присутствующие, кроме случайных людей со стороны, были наряжены в костюмы старинных воинов. Знаете, это выглядело даже страшновато. Я только надеялся, что их пулеметы Томсона и кремневые ружья непригодны к употреблению. Даже преступники не рискнули бы шутить с такими штуками. Но мечи, луки и копья выглядели достаточно реалистично, а люди, которые их носили, на мой взгляд, совершенно не умели обращаться с острыми предметами.

– Вы собирались убить того парня? – спросил продавец как бы между делом.

– Убивать его было незачем. Они обычно предпочитают улизнуть, – уверенно ответил я, как будто такие приключенцы встречались мне на каждом шагу.

– А вдруг бы он не ушел?

– Никаких проблем, – услышал я свой собственный голос. – Забрать у него нож. Позвонить 911. Они приехали бы и разобрались с этим беспределом, – на самом деле полицейские скорее всего стали бы тянуть время, выспрашивая по телефону всякие подробности. И дали мерзавцу шанс «вознестись на небо» от кровопотери.

Продавец кивнул.

– У нас тут было двое в прошлом месяце, подрались с платком из-за какой-то девчонки, – это когда двое парней берут в зубы противоположные концы платка и дерутся – ножами или бритвами. Тот, кто выпустит платок – проиграл. – Один парень умер еще до того, как приехали копы. Второй остался без уха. Так что вы думаете – они на это ухо даже не глянули, – продавец махнул рукой. – Я хранил его какое-то время у себя в холодильнике.

– Это вы тогда вызвали полицию?

– Ага, я, – признался продавец. – Когда все закончилось.

Какой примерный, законопослушный гражданин!

Я прицепил пиво к заднему багажнику и покатил обратно к воротам.

День ото дня все становится хуже и хуже. Мне противно было оттого, что я думаю, как мой старик. Но когда я был пацаном, жизнь действительно была лучше. Не было на каждом углу этих светопреставленцев. Парни не дрались на поединках с платками. Люди не стояли спокойно рядом, глядя, как кто-то друг друга убивает. И полиция тогда подбирала отрезанные уши.

Не все светопреставленцы носили длинные волосы, Увязанные в хвост, или какие-нибудь еще приметные атрибуты. В отделении физики, где работал Джулиан, тоже было двое светопреставленцев – секретарь и сам Мак Роман собственной персоной.

Все удивляются, откуда вообще берутся такие ученые – самые что ни на есть заурядные серые посредственности, и при том они еще как-то ухитряются отхватывать должности, равные по значению постам академиков. И никто не принимает во внимание, каких умственных усилий стоит по-настоящему поверить и принять то особенное агностическое мировоззрение, которое присуще таким физикам. Наверное, это все – часть божественного замысла. Так же, как тщательно подделанные документы, благодаря которым Мак Роман занял кресло директора проекта без малейшей подготовки и способностей к руководящей работе. В Совете Правления университета тоже оказалось двое светопреставленцев, у которых хватило влияния протолкнуть его на это место.

И Макро, и один из этих членов Правления входят в состав тайной воинствующей секты внутри самой секты светопреставленцев – называется она «Молот Господен». Как все светопреставленцы, они верят, что бог вот-вот решится стереть человечество с лица земли.

Но, в отличие от прочих своих собратьев по вере, сектанты из «Молота Господня» считают, что призваны посодействовать господу в его планах.

На обратном пути к университетскому городку я не там свернул и, возвращаясь обратно, заметил по дороге захудалый, второразрядный салончик подключений. Салон появился недавно – раньше я его не видел. В подобных заведениях предлагали ощущения группового секса, быстрого спуска на горных лыжах, автомобильные катастрофы, не говоря уже обо всяких боевых эпизодах. Как в активном, так и в пассивном варианте – с точки зрения участника или жертвы.

Лично я никогда не переживал в подключении автокатастрофы. Вдруг кто-нибудь из актеров, водителей других машин, погибнет? Иногда этим балуются светопреставленцы, невзирая на то что подключение считается у них грехом. А некоторые люди ходят в такие салоны, чтобы хоть на несколько минут почувствовать себя знаменитостью. Я никогда не подключался с подобной целью, а вот наш новенький, Ральф, это дело любит. И когда я подключаюсь к Ральфу на дежурстве, то получаю все эти переживания, так сказать, из вторых рук. Наверное, я никогда не пойму – что такого люди находят в славе?

У въезда на территорию университетского городка дежурил уже новый сержант, так что мне пришлось по новой вытерпеть нудную, затянутую до неприличия процедуру проверки документов.

Я около часа бесцельно поколесил по улочкам университетского городка. В этот обеденный час, в воскресенье, на улицах почти никого не было. Я подрулил к кафедре физики – решил посмотреть, не подсунул ли кто из студентов мне под дверь какие-нибудь бумаги? И оказалось, что один-таки подсунул – надо же, студент сдал работу раньше условленного срока! Чудо из чудес! К листам с заданием прилагалась записка – парень извинялся, что ему придется пропустить занятие, поскольку его сестра устраивает выездной прием в Монако, на котором он непременно должен присутствовать. Бедняжка!

Кабинет Амелии располагался этажом выше моего, но я не стал отрывать ее от работы. Мне и самому надо бы поработать – например, решить задания из последней контрольной, чтобы было, с чем сверять студенческие работы. Нет, лучше я вернусь к Амелии и побездельничаю остаток дня.

Я и вправду вернулся к Амелии, но бездельничать не хотелось – мне не давало покоя любопытство, свойственное многим ученым. У нее появился новый прибор, который называется «антимикроволновка». Кладешь туда что-нибудь, устанавливаешь нужную температуру – и прибор охлаждает то, что внутри, насколько тебе нужно. Ясное дело, этот прибор не имеет никакого отношения к микроволнам.

С бутылкой пива приборчик управился на славу. Когда я открыл дверцу, оказалось, что бутылка запотела, а бумажная этикетка размокла и разлезлась на клочки. Пиво было что надо, прохладное – всего сорок градусов (по Фаренгейту). Но окружающая температура в охлаждающей камере должна быть гораздо ниже. Просто ради интереса я положил в машинку ломтик сыра и поставил стрелку на самую низкую температуру – минус сорок. Когда я достал сыр из этой морозилки, то случайно уронил на пол – он разбился на осколки. Надеюсь, я подобрал все.

В квартире Амелии была небольшая ниша позади камина, которую она называла «библиотекой». Места там хватало только для маленького столика и старинного футона. Все три стены в нише сплошь покрывали застекленные полки, уставленные сотнями книг. Я как-то заглядывал с Амелией в эту ее «библиотеку», но не за тем, чтобы почитать.

Поставив пиво на пол, я просмотрел названия книг. В основном здесь были романы и сборники стихов. В отличие от большинства людей с имплантатами, я по-прежнему люблю читать. Но предпочитаю те книги, в которых пишут правду.

Первые пару лет в колледже я был лучшим учеником по истории и безнадежно отставал по физике. Но потом мои увлечения резко переменились. Когда-то я думал, что меня призвали в армию и сделали механиком из-за ученой степени по физике. Но большая часть механиков – люди с обычным средним образованием: гимнастика, текущие события, искусство общения… Чтобы лежать в скорлупке и подергивать конечностями, вовсе не обязательно быть слишком уж умным.

Как бы то ни было, больше всего я любил книги на исторические темы. Только вот в библиотечке Амелии таких книжек почти не было. Всего несколько иллюстрированных брошюрок и те в основном о событиях двадцать первого века – об этом я лучше прочту, когда двадцать первый век закончится.

Я вспомнил, что Амелия уговаривала меня почитать роман о гражданской войне – кажется, он назывался «Награда за храбрость». Я взял роман с полки, устроился в кресле и стал читать. Читал два часа. Выпил под это дело две бутылки пива.

Разница между их способами ведения войны и нашими настолько же глубока, как разница между трагическим происшествием и кошмарным сном.

Их армии располагали приблизительно равным вооружением. В обеих армиях была неупорядоченная, нечеткая структура командования. И вся война в конце концов сводилась к тому, что две огромные толпы плохо организованных людей, вооруженных примитивными огнестрельными ружьями и ножами, сходились и колошматили друг друга, пока одна толпа не убегала с поля боя.

Бестолковый главный герой, Генри, слишком глубоко увяз во всем этом, и потому не в состоянии увидеть эту простую истину. Однако он подробно и точно описывает все события.

Интересно, что этот бедный Генри подумал бы о наших способах ведения войны? Не знаю, существовало ли в его эпоху слово, наиболее подходящее к тому, что мы делаем – мы ведь буквально истребляем своих врагов. И еще мне интересно, какие же простые истины сокрыты от меня самого из-за того, что я так глубоко увяз в этой войне?

* * *

Джулиан не знал, что у автора «Награды за храбрость» было перед ним преимущество – автор вообще не участвовал в той войне, о которой писал. Трудно увидеть картину целиком, когда ты сам – ее часть.

Та давняя война была относительно прямой и честной, как в экономических, так и в идеологических вопросах. В отличие от войны Джулиана. Враги – нгуми – представляли собой непрочный союз нескольких десятков «повстанческих» сил, в этом году – сорока четырех. Во всех вражеских странах были законные правительства, которые активно сотрудничали с Альянсом – хотя ни для кого не секрет, что немногие из этих правительств были избраны большинством голосов своих граждан.

Отчасти это была экономическая война – война между «имущими», чье благосостояние обеспечивала нанофорная экономика, и «неимущими», которым не так повезло – они родились там, где наука не развита и нанофоров просто нет. В какой-то мере это была расовая война – черные, коричневые и желтые – против белых и некоторых других желтых. Джулиан в этом смысле выбивался из общего контекста, но он не испытывал особенно родственных чувств к Африке. Это было слишком давно и слишком далеко, и вообще – он не понимал этих сумасшедших африканцев.

И, конечно же, в значительной степени эта война была войной идеологий – защитники демократии против харизматических повстанческих лидеров, в большинстве своем диктаторов с тяжелой рукой. Или, другими словами – капиталисты, зарящиеся на чужие земли, против защитников интересов народа.

Но в этой войне не предвиделось эффектного, наглядного завершения, вроде Хиросимы или Аппоматтокса. Война сойдет на нет только в том случае, когда либо Альянс распадется – и противодействие повстанцам, лишившись единого командования, станет нерегулярным, либо повстанцев-нгуми повсюду прихлопнут так сильно, что они превратятся в группки преступных элементов местного значения, а не в более-менее организованные военные формирования, как сейчас.

Все это уходило корнями в глубины двадцатого столетия, а то и дальше. Многие повстанческие группировки продолжали политику своих предшественников, появившихся еще в те времена, когда первые белые люди, вооруженные пороховыми ружьями, на парусных кораблях пристали к берегам их земель. Альянс не признавал таких раскладок, считая их происками шовинистической пропаганды, но все же в этом была какая-то доля истины.

Ситуацию усложняло еще и то, что во многих странах повстанцы тесно сотрудничали с организованной преступностью – как это было во время нарковойн в начале столетия. Иногда там вообще не оставалось ничего, кроме преступности – организованной или неорганизованной, но повсеместной. В таких странах военные силы Альянса были единственными представителями законности, и зачастую местные относились к ним не очень благожелательно – при полном отсутствии законной, государственной торговли им приходилось выбирать между четко налаженным черным рынком, на котором можно было купить практически все, и скудной благотворительностью Альянса, который поставлял только самое необходимое, и то не всегда в достаточных количествах.

В Коста-Рике, где воевал Джулиан, ситуация была еще запутанней. Эта страна долго умудрялась оставаться в стороне от войн, сохраняя нейтралитет, который уберег ее от глобальных катаклизмов двадцатого столетия. Но из-за географического положения между Панамой – единственным оплотом Альянса в Центральной Америке – и Никарагуа, самым мощным гнездом нгуми в Западном полушарии, Коста-Рика в конце концом оказалась втянутой в войну. Поначалу все костариканские повстанцы говорили с сильным никарагуанским акцентом. Но потом у них появился свой харизматический лидер, совершилось политическое убийство – Альянс утверждал, что и то, и другое было подстроено нгуми, – и очень скоро джунгли Коста-Рики наполнились молодыми парнями и девушками, готовыми рисковать жизнью, чтобы защитить свою страну от «проклятых капиталистов» и их прихвостней. От могучих металлических чудовищ, которым нипочем любые пули, чудовищ, которые крадутся в ночных джунглях бесшумно, словно кошки, и могут за несколько минут уничтожить целый город.

Джулиан считал себя политическим реалистом. Он не обращал внимания на пропагандистские уловки своей стороны, но все равно понимал, что противник обречен. Джулиан считал, что всем этим харизматическим лидерам повстанцев разумнее было бы договориться с Альянсом, чем продолжать бесполезное сопротивление. Уничтожив Атланту ядерным взрывом, эти бестолковые повстанцы забили последний гвоздь в собственные гробы.

Если только, конечно, это действительно сделали нгуми. Ни одна из повстанческих группировок не признавала своей ответственности за эту акцию, а Нейроби утверждал, что не так уж трудно установить происхождение бомбы из ядерных запасов Альянса – и таким образом доказать, что Альянс принес в жертву жизни пяти миллионов американцев, чтобы оправдать войну на полное уничтожение.

Но Джулиан не очень доверял доказательствам, которые основываются на одних только предположениях и не предоставляют никаких конкретных улик. Он вполне мог допустить, что среди его собственных соратников могли найтись люди, безумные до такой степени, чтобы взорвать атомной бомбой один из своих городов.

Но такое никак не могло долго оставаться в тайне. В этом должно было участвовать не так уж мало людей.

Конечно, и с ними могли устроить что-нибудь такое. Люди, способные убить пять миллионов ни в чем не повинных мирных граждан, вполне могли устранить и дюжину своих сообщников, и пару сотен тех, кому случайно стало об этом известно.

Таким образом, ничего нельзя было убедительно доказать – и несколько месяцев после гибели Атланты множество людей думали именно так. Может быть, когда-нибудь все же всплывут реальные улики? Или, может быть, завтра взлетит на воздух еще один город, а потом – другой, в качестве акции возмездия?

Последнее время сильно поднялось в цене жилье в сельской местности. Люди, которые могли себе это позволить, толпами переезжали жить подальше от городов.

Первые дни после возвращения с дежурства у меня обычно бывало приподнятое настроение, я был бодр и деятелен. Радостные чувства, которые человек испытывает, возвратившись домой, как будто прибавляют энергии, и все время, пока я был не с Амелией, я наверстывал упущенное, занимаясь исключительно работой над проектом «Юпитер». Но очень многое зависит от того, в какой день заканчивается дежурство. Пятница – это вечер в клубе-ресторане «Ночной особый».

Этот ресторан расположен в районе Идальго, самой престижной части города. Он гораздо более дорогой, чем я обычно могу себе позволить, и слишком претенциозный – вся обстановка в нем выдержана в стиле романтичной эры калифорнийских гангстеров: умелая имитация грязи и копоти в зале, непристойные надписи на стенах – все это на безопасном удалении от белоснежных льняных скатертей, покрывающих столы. Насколько я себе представляю этих гангстеров, они мало чем отличались от нынешних грабителей с ножами – а скорее всего, были еще хуже, потому что в те времена не надо было особенно беспокоиться о смертном приговоре за применение оружия. Костюмы официантов состояли из кожаных курток, тщательно замусоленных трикотажных футболок, черных джинсов и высоких ботинок на шнуровке. Говорят, в этом ресторане подавали самые лучшие вина во всем Хьюстоне.

В компании, вот уже лет десять собиравшейся по пятницам в «Ночном особом», я был самым младшим и единственным, кто не все свое время отдавал науке. Меня называли «парнем Блейз». Не знаю, многие ли из них были в курсе, что я действительно, в буквальном смысле, ее парень. Я пришел сюда как ее друг и сотрудник, и вся компания, похоже, именно так меня и воспринимала.

Мое значение в компании несколько повысилось, когда я стал механиком. Им вдвойне было интересно это, поскольку один из старших членов клуба, Марти Ларрин, лично участвовал в разработке кибернетической цепи для прямого подключения человека к машине, благодаря которой и появились наши солдатики.

Марти отвечал за безопасность системы. После того, как имплантат вживлен в мозг, его уже невозможно исправить, если случится какая-нибудь неисправность на молекулярном уровне – это не под силу даже тем, кто делал или разрабатывал имплантат, как Марти. Вся внутренняя схема имплантата саморазрушается через долю секунды после того, как любая часть устройства получит даже самое незначительное повреждение. И потом, чтобы удалить неисправный имплантат и поставить новый, механику предстоит пройти очередную серию хирургических операций, с десятипроцентным риском того, что пациент умрет или его имплантат не будет действовать.

Марти было около шестидесяти, он брил наголо переднюю половину головы по моде прошлого поколения, а остальные волосы, совершенно седые, оставлял длинными – только вокруг имплантата было выбрито неширокое колечко. В целом он был довольно привлекательным мужчиной, с уверенными, начальственными манерами. И, судя по тому, как он держался с Амелией, у них наверняка в прошлом был роман. Я как-то спросил у Амелии, давно ли это было, – единственный раз, когда я спрашивал у нее о чем-нибудь подобном. Она задумалась ненадолго, потом сказала:

– Примерно тогда, когда ты заканчивал школу.

В разные недели по пятницам в «Ночной особый» собирались разные люди. Марти приходил почти всегда, так же, как его извечный противник Франклин Эшер, математик, занимавший какую-то важную должность в отделении философии. Их полушутливые перепалки начались еще в те времена, когда оба вместе учились в университете. Амелия знала Эшера примерно так же давно, как Марти.

Белда Мадьяр тоже появлялась почти всегда – весьма своеобразная дама, но, безусловно, входившая в самое избранное общество клуба. Она вечно сидела с отсутствующим, скучающим видом, понемногу отхлебывая из бокала вино, и слушала, о чем говорят. Раз или два за вечер Белда, не меняя выражения лица, вставляла какое-нибудь ироническое замечание. Она была здесь, наверное, самой старой – заслуженная девяностолетняя профессорша отделения искусств. Белда уверяла, что помнит еще Ричарда Никсона – она видела его однажды, когда была маленькой девочкой. Никсон был большим и страшным и подарил ей коробок спичек – сувенир из Белого дома, которую мамаша Белды тотчас же у нее отобрала.

Мне нравился Риза Пак, подающий большие надежды сорокалетний химик, единственный человек, кроме Амелии, с кем я поддерживал отношения и за пределами клуба. Мы время от времени встречались в бассейне или на теннисном корте. Он никогда не говорил со мной об Амелии, а я никогда не заговаривал о его молодом приятеле, который заезжал за ним на машине – всегда точно в назначенное время.

Риза тоже жил в университетском городке, и обычно он подвозил нас с Амелией до клуба. Но в эту пятницу он был в городе, и нам пришлось вызывать такси. Как и у большинства людей, у Амелии не было своей машины, а я даже никогда не сидел за рулем и водил машину только во время общей подготовки – но и тогда я подключался вместе с другим механиком, который умел водить. Можно было, конечно, доехать до Идальго на велосипедах – мы отправлялись туда, когда было еще светло. Но возвращаться на них по темноте домой было бы чистым самоубийством.

Тем более что к вечеру пошел дождь, а к тому времени, когда мы подъезжали к клубу, он превратился в настоящий ливень с грозой, почти ураган. Над клубом был навес, но из-за сильного ветра дождь лил почти горизонтально. Мы с Амелией успели насквозь промокнуть, пока добежали от машины до двери.

Риза и Белда уже были на месте, за нашим обычным столиком в «грязной» части зала. Мы уговорили их перебраться в клубную комнату, где горел камин – с искусственным пламенем, зато теплый.

Пока мы там устраивались, подошел еще один завсегдатай клуба – Рэй Букер, тоже насквозь промокший. Рэй – инженер, он работал вместе с Марти Ларрином над технологией солдатиков, а еще он был уличным музыкантом и все свободное время, особенно летом, играл на банджо в разных городах штата.

– Джулиан, ты бы видел передачу о Десятой группе! Сегодня показывали. – Надо сказать, в Рэе было что-то от «боевичка». – Замедленная съемка нападения амфибий на Пунта Патука. Мы пришли, увидели и надрали им задницы. – Он передал свой промокший плащ и шляпу служителю, который вошел следом за ним. – Почти без потерь!

– Что значит – почти? – поинтересовалась Амелия.

– Ну, влезли в минное поле, – помрачнев, пояснил Рэй. – Три боевые машины остались без ног. Но наши успели их подобрать прежде, чем до них добрались мародеры. У одной девчонки случился нервный срыв – это была ее вторая или третья вылазка.

– Погоди, – сказал я. – Они что, устроили минное поле прямо посреди города?

– Да, черт возьми, прямо посреди города! Разнесло к чертям собачьим целый квартал трущоб – потом эти гады скажут, что это мы все подстроили.

– Много погибших?

– Да, наверное, не одна сотня, – Рэй покачал головой. – Наверное, из-за этого у той девчонки поехала крыша. Она застряла там, неподвижная, без обеих ног. Ее с головой завалило обломками. А когда подошла команда спасателей, девчонка начала с ними драться, требуя эвакуировать гражданское население. Им пришлось ее отключить, чтобы забрать поврежденного солдатика.

Рэй подошел к столику и заказал виски с содовой, все остальные тоже сделали заказы. В этой части ресторана не было никаких чумазых официантов.

– Может, она еще поправится. Это такое, к чему надо просто привыкнуть, научиться жить с этим.

– Наши вряд ли на такое способны, – сказал Риза.

– А зачем это нам? Такие выходки не дают никакой стратегической выгоды. Минное поле посреди города – это методы террористов.

– Вряд ли кто-нибудь там выжил, – заметил я.

– На земле – никто. Их всех мгновенно засыпало обломками. Но там были в основном четырех– и пятиэтажные дома. И люди с верхних этажей могли остаться в живых после того, как дома обрушились.

– Ребята из Десятой обозначили периметр зоны взрыва бакенами и объявили небоевой зоной, пострадавшей случайно, после того, как вытащили из-под завалов всех наших солдатиков. Потом отправили туда вездеход Красного Креста и убрались домой.

– Минные поля – единственное техническое новшество, которое применяют повстанцы. В остальном они придерживаются устаревшей тактики «разделяй и бей их поодиночке», которая совершенно не годится с такими хорошо организованными группами, как Десятая. В этой группе чудесно отлажено взаимопонимание и координация – Джулиан, вы должны оценить это по достоинству. На съемке с воздуха это выглядело, как настоящий танец.

– Может, посмотрю как-нибудь эту запись, – я никогда не смотрел таких фильмов, если в группе не было кого-то знакомого.

– Пожалуйста, пожалуйста. Можете взять в любое время, – предложил Рэй. – У меня два варианта записи: один – через координатора этой миссии, Эмили Вэйл, второй – коммерческая запись.

Конечно же, пока сражение не закончилось, никто не показывает запись битвы по видео – поскольку эти данные могут перехватить враги. В коммерческие фильмы попадают только самые зрелищные и наименее секретные материалы. Обычные люди не имеют доступа к первичным файлам записи того, что чувствовал в бою механик, хотя тысячи «боевичков», не задумываясь, пошли бы даже на убийство ради того, чтобы заполучить хоть одну такую запись. Если бы кристалл с записью данных Эмили Вэйл попал к гражданскому лицу или к шпиону, они увидели бы там много такого, чего не бывает в коммерческих версиях, но многие мысли и ощущения механика ускользнули бы от их восприятия – если только у зрителя нет имплантата, как у Рэя.

Официант в чистом смокинге принес наши напитки.

Мы с Ризой взяли на двоих кувшин домашнего красного вина.

Рэй поднял стакан и произнес тост:

– За мир! – В его голосе не было и капли иронии. – И за твое возвращение, Джулиан, – Амелия прижалась коленом к моей ноге – под столом все равно никто ничего не заметит.

Вино было довольно приятное на вкус, но терпковатое – так что сами собой приходили мысли, а не попробовать ли какой-нибудь более дорогой сорт?

– В этот раз выпала легкая неделя, – сказал я.

Рэй кивнул. Он всегда следил за действиями моей группы.

Подошли еще люди, и разговор постепенно перешел на обычные темы, общая беседа угасла, присутствующие разделились на мелкие группки по интересам. Амелия подсела поближе к Белде и еще одному знакомому из отделения искусств – они заговорили о книгах. Как правило, мы с Амелией разделяемся – когда это выглядит естественно.

Я остался с Ризой и Рэем. Пришел Марти, чмокнул Амелию в щеку и присоединился к нам. Марти и Белда не очень-то любили друг друга.

Марти промок до нитки, его длинные седые волосы свисали отдельными прядями.

– Пришлось припарковать машину почти за квартал отсюда, – объяснил Марти, отдавая заляпанное грязью пальто подошедшему официанту.

– Я думал, ты будешь работать допоздна, – сказал Рэй.

– А это что, по-твоему, не допоздна? – Он заказал кофе и сандвич. – Позже я еще вернусь туда, и ты, кстати, тоже. Так что не очень увлекайся выпивкой.

– К чему это ты? – Рэй щелкнул пальцем по своему стакану со скотчем, символически отодвигая его на пару Дюймов.

– Давай не будем сейчас говорить о работе – остальные заскучают. У нас еще вся ночь впереди. Но речь пойдет о той девушке, которую ты, кажется, видел в кристалле Вэйл.

– О той, у которой был нервный срыв? – спросил я.

– М-м-м… Джулиан, и почему это у тебя никогда не бывает нервных срывов? Получил бы увольнение в запас по болезни. Твое общество нас вполне устраивает.

– И твою группу, наверное, тоже, – пошутил Рэй. – Славная такая банда.

– А какая от этой девушки польза в ваших разработках по перекрестному подключению? – спросил я. – Вряд ли она вообще сможет когда-нибудь подключаться.

– Это новый аспект, мы начали им заниматься как раз, когда ты был на дежурстве, – ответил Рэй. – Мы получили грант на изучение эмоциональных провалов у механиков, которые выходят из строя из-за сочувствия к противнику.

– Тогда вам обязательно надо привлечь Джулиана, – вставил Риза. – Он просто души не чает в этих Педро!

– Он не вписывается в статистические данные, – возразил Марти. – Обычно это механики первого-второго года службы, и чаще женщины, чем мужчины. Нет, Джулиан нам не подходит. – Принесли кофе, Марти взял чашечку и отпил глоток. – Кстати, как вам нравится эта погодка? Метеорологи обещали ясный прохладный вечер.

– Ньюйоркцы это любят, – сказал я. Риза кивнул.

– Квадратный корень из минус единицы… Похоже, разговоров об эмоциональных провалах сегодня вечером больше не будет.

Джулиан не знал, насколько тщательно подбирали для призыва в армию людей, которым предстояло стать механиками. Чтобы эффективно работать в боевой группе, призывники должны были обладать рядом очень специфических личных качеств. Групп охотников и убийц было не так уж много, и они с трудом поддавались контролю, причем сразу по нескольким параметрам. Эти группы и сами по себе не очень четко исполняли приказания, а кроме того, они плохо взаимодействовали с другими группами. К тому же каждый отдельный механик в группах охотников и убийц, как правило, был не слишком тесно связан с товарищами по группе.

И это неудивительно. В такие группы подбирали людей того же типа, которым в армиях прежних времен поручали самую «мокрую» работу. Они заведомо должны были быть до какой-то степени необузданными и независимыми в принятии решений.

Как верно подметил Джулиан, в большинстве групп был человек, который на первый взгляд плохо подходил для работы механика. В группе Джулиана таким «неподходящим» человеком была Канди – ее ужасала война, и она старалась не причинять врагам лишнего вреда. Таких людей, как Канди, называли «стабилизаторами».

Джулиану казалось, что Канди воплощает в себе совесть его группы, но вернее было бы сказать, что она действовала на группу, как регулятор – подобно регуляторам в машинах. Группы, в которых не было такого человека, были более склонны выходить из-под контроля, превращаться в так называемых берсеркеров. Такое иногда случалось с группами охотников и убийц, «стабилизаторы» которых просто не могли быть настроены слишком мирно – и в тактическом плане это грозило настоящими бедствиями. Согласно Клаузевицу, «война – это контролируемое применение военной силы для решения политических вопросов». Неконтролируемая же военная сила причиняет больше вреда, чем пользы.

Ходили байки, что случаи берсеркерства – боевого безумия – в общем и целом даже полезны в качестве живой пропаганды – якобы после таких случаев нгуми еще сильнее боятся наших солдатиков. На самом же деле, судя по результатам исследований психологии противника, все было как раз наоборот. Боевые машины типа солдатиков вызывают у врагов наибольший страх, именно когда действуют как настоящие машины, бездушные автоматы, управляемые на расстоянии. А когда солдатики проявляют гнев или впадают в боевое безумие – то есть ведут себя, как люди в костюмах роботов, враги начинают думать, что это обычные люди, а значит, не так уж и неуязвимы.

Более половины «стабилизаторов» выходят из строя задолго до окончания срока службы. В большинстве случаев это происходит не внезапно, неудаче предшествует некоторый период нерешительности и сомнений. Марта и Рэй как раз и предстояло изучить все данные о состоянии и действиях «стабилизаторов» перед срывом, и выяснить, существуют ли четкие внешние признаки, которые могли бы насторожить командование и предотвратить катастрофу – вовремя направив механика-«стабилизатора» на оздоровление или на другую работу.

Непробиваемая защита имплантатов, которая обеспечивает их самоуничтожение в случае повреждения, официально предназначалась для того, чтобы люди не причиняли вреда себе или другим. Но все прекрасно знали, что на самом деле все это делается для сохранения государственной монополии на имплантаты. Но, как большинство общеизвестных истин, это было не совсем верно. Точно так же, как то, что невозможно перенастроить или починить вживленный имплантат «на месте». Но перенастройка касалась в основном ограничения воспоминаний механика – обычно такое проделывали, когда солдат видел что-нибудь такое, что лучше бы ему не видеть, и в интересах командования было, чтобы он это забыл. Но среди собравшихся в эту пятницу в «Ночном особом» о подобной тонкости знали только двое.

Иногда к такой «подчистке» памяти приходилось прибегать ради секретности и безопасности, а иногда – гораздо реже – ради самих людей.

Почти все, чем сейчас занимался Марти, так или иначе относилось к военному ведомству. Поэтому он чувствовал себя несколько неуютно. Тридцать лет назад, когда Марти Ларрин только пришел в науку, имплантаты были еще малоизученным новшеством, чрезвычайно дорогим и редким, и применялись в основном в медицинских целях и для научных исследований.

Тогда большинству людей еще приходилось работать для того, чтобы себя обеспечивать. Но спустя десять лет все переменилось: по крайней мере в странах «первого мира» большинство профессий, связанных с производством и распределением товаров, морально устарели и стали ненужными. Нанотехнология подарила миру нанофоры: если тебе нужен дом, закажи его нанофору и обеспечь машину достаточным количеством воды и песка. И назавтра уже можешь перевозить в новое жилище свои пожитки. Нанофору можно заказать все, что угодно – машину, книгу, пилочку для ногтей. Более того, тебе даже не нужно заказывать все по отдельности – нанофор сам знает, чего хочет человек и в каком количестве. Конечно, нанофоры могут изготавливать другие нанофоры. Но не для кого угодно – только для правительства. И ты не сможешь так просто закатать рукава и соорудить нанофор сам, потому что правительство владеет монополией и на секретную технологию термоядерных реакций, а без энергии, которая высвобождается при таких реакциях в огромном количестве, нанофоры просто не смогут существовать.

Эти разработки стоили жизни многим тысячам людей, а в Северной Дакоте появился громадный кратер – но к тому времени, когда Джулиан пошел в школу, правительство уже могло себе позволить обеспечивать всех граждан любыми материальными благами. Естественно, оно не давало тебе абсолютно все, чего тебе хочется – алкоголь и прочие наркотики отпускались под строгим контролем, точно так же, как небезопасные штуки, вроде оружия и машин. Но если ты – хороший, законопослушный гражданин, то можешь прожить всю жизнь в достатке и безопасности, не пошевелив даже пальцем, конечно, если только тебе самому не захочется работать. За исключением трех лет обязательной государственной службы.

Большинство граждан в течение этих трех лет просто носят военную форму и работают в Управлении Ресурсов – то есть следят за тем, чтобы нанофоры бесперебойно получали все необходимые для их деятельности вещества. Примерно пять процентов призывников надевают голубые униформы и становятся медработниками – это люди, у которых при тестировании обнаруживаются способности к работе с немощными стариками и больными. Еще пять процентов надевают зеленые мундиры и становятся солдатами. Небольшая часть из этих пяти процентов, проявивших при тестировании сообразительность и быстроту реакции, становятся механиками.

Людям, которые попадают на государственную службу, разрешается продлевать контракт, и очень многие этим правом пользуются. Некоторые из них хотят быть полезными обществу, им невыносима мысль о том, что вся жизнь пройдет в полном бездействии. Некоторых привлекают дополнительные выгоды, которые они получают вместе с униформой – деньги на развлечения и хобби, уважение в обществе, удобства от того, что не надо думать, чем бы заняться – у тебя есть начальство, которое всегда скажет, что необходимо делать. Ну и еще – карточка довольствия, по которой можно получать алкоголь в неограниченном количестве, но только в свободное от дежурств время.

А некоторым просто нравится, что им разрешают носить оружие.

Солдаты, не занятые в управлении «солдатиками», «летунами» или «морячками» – между собой механики называют их «бутсами», – получают все положенные военнослужащим льготы, но их в любой момент могут уволить из армии и отправить по домам. Им обычно не приходится сражаться с противником, поскольку солдатики делают это лучше и их невозможно убить. Но, несомненно, одна из важнейших военных обязанностей полностью лежит на «бутсах»: они выступают в качестве заложников. Или даже, точнее будет сказать, в качестве приманки. Этакий привязанный к столбу козленок для дальнобойного стратегического оружия нгуми. Из-за этого бутсы и не питают особой любви к механикам, поскольку выходит, что именно благодаря механикам им не приходится рисковать жизнью. Если солдатика разорвет на куски – механик просто получит себе нового. Во всяком случае, так думают бутсы. Они не знают, каково это – пережить подобное на собственной шкуре.

Мне нравилось спать в солдатике. У некоторых людей мурашки по коже идут от такого – настолько сон в подключении похож на смерть. Половина группы остается на страже, пока остальные пятеро отдыхают – в течение двух часов. В солдатике засыпаешь мгновенно, как будто отключаешься от всего реального. И просыпаешься так же внезапно – немного растерянный, зато отдохнувший, как после восьми часов нормального сна. То есть так обычно бывает, если проспишь полные два часа.

Мы остановились на отдых в сожженном здании школы посреди пустынной, давно покинутой жителями деревушки. Это был уже второй перерыв на отдых, так что я остался на страже в первую смену – просидел два часа, наблюдая через выбитое окно за джунглями и выгоревшей деревней. Казалось, ничто не тревожило тишину и непроглядную темноту ночи. Конечно, для меня ночь не была ни абсолютно темной, ни тихой. Звездный свет озарял джунгли почти как дневной, только без цветов – все окрашивалось в разные оттенки серого, словно в черно-белом телевизоре. И каждые десять секунд я на всякий случай на мгновение переключался в инфракрасный диапазон. Именно инфракрасное зрение позволило мне заметить крупного черного кота, который осторожно крался в нашу сторону, пробираясь между покореженными остатками детской игровой площадки. Наверное, это был оцелот или еще какой-нибудь дикий представитель семейства кошачьих. Его внимание привлекло движение в бывшем здании школы, и зверь надеялся поживиться здесь чем-нибудь съестным. Когда зверь был от меня уже на расстоянии десяти метров, он внезапно замер на несколько секунд, принюхиваясь, – но не почуял ничего, кроме разве что машинной смазки. Тогда кот одним быстрым прыжком отскочил и убежал обратно в джунгли.

Больше ничего такого не случилось. Через два часа первая смена проснулась. Мы дали им пару минут на то, чтобы собраться с мыслями, и кратко доложили о ситуации: все спокойно.

Заснул я мгновенно, но внезапно проснулся – от резкой боли. Мои сенсоры не ощущали ничего, кроме слепящего света, неразборчивого белого шума и испепеляющего жара – и полного одиночества! Вся моя группа либо была уничтожена, либо отключилась от сети.

Я знал, что все это не на самом деле, знал, что я в безопасности, в «скорлупке» управления в Портобелло. Но все равно все тело болело, как от ожога третьей степени, глаза будто спеклись в комки обугленной плоти, в горло и в легкие мне словно залили расплавленного свинца – полная перегрузка обратной связи.

Эти кошмарные ощущения длились довольно долго _ Так долго, что я успел поверить в их реальность. Я поверил, что враги уничтожили Портобелло, сбросив на базу атомную бомбу, и мы умерли на самом деле – мы, а не наши машины. А на самом деле нас отключили спустя всего три целые и три сотые секунды. Вообще-то, нас должны были отключить быстрее, но подвел механик из группы Дельта, который отвечал за горизонтальную связь и должен был передавать нам распоряжения координатора блока в том случае, если бы я погиб. Он не смог сразу сориентироваться, таким внезапным и сильным было это ощущение, несмотря на то, что он почувствовал его, так сказать, «через вторые руки».

При последующем анализе записей со спутника выяснилось, что из точки, расположенной в пяти километрах от нас, взлетели два самолета – специальных «тихих» самолета, предназначенных для разведки, от которых не оставалось теплового следа в воздухе. Один пилот катапультировался перед тем, как его самолет врезался в здание школы. А второй самолет или шел на автопилоте, или взорвался вместе с пилотом – может, это был камикадзе, а может, катапульта не сработала.

Оба самолета были под завязку загружены зажигательными бомбами. И спустя долю секунды после того, как Канди заподозрила что-то неладное, все наши солдатики превратились в озерцо расплавленного металла.

Они знали, что мы должны спать, и знали, как мы это делаем. Вот нгуми и придумали такую уловку: устроили замаскированный маленький аэродром в джунглях, поблизости от удобного для отдыха места, которым мы рано или поздно обязательно воспользуемся. И два пилота ждали удобного случая – месяцами, а может, и годами.

Они не могли просто подложить под дом бомбу, потому что мы обнаружили бы зажигательную смесь, так же как любую другую взрывчатку.

В бункере в Портобелло у троих из нашей группы случился сердечный приступ. Ральф умер сразу. Нас погрузили на носилки с воздушной подушкой и перевезли в медицинский отсек, но все равно любое движение причиняло невыносимую боль. Больно было даже дышать.

Никакие медикаменты не могли снять эту боль – потому что болело не тело. Это были так называемые «фантомные боли» – память нервной системы об ужасной смерти. Воображаемую боль нужно было исцелять также посредством воображения.

Меня подключили к романтической фантазии – я был на Карибских островах, плескался в теплом море с обворожительной темнокожей красавицей. Виртуальные фрукты, прохладные коктейли с ромом, виртуальный секс и виртуальный сон.

Я проснулся, а боль все не отступала. Тогда на мне попробовали совсем другой сценарий – отдых в горах, лыжи, кристально чистый и прохладный горный воздух. Быстрый спуск по заснеженным горным склонам, темпераментные блондинки, жаркий виртуальный секс. Потом – катание на лодке по тихому горному озеру. Потом – снова больничная койка в Портобелло.

Доктор, чернокожий коротышка, гораздо темнее меня, спросил:

– Вы проснулись, сержант?

Я чувствовал затылком подушку.

– Очевидно, да, – я сел в постели, опираясь на кровать, и подождал, пока голова перестанет кружиться. – Как там Канди и Карин?

– С ними все будет в порядке. Вы помните…

– Да. Ральф умер, – я смутно припоминал, как медики перестали над ним хлопотать и куда-то перевезли из кардиологического отделения двоих других. – Какой сегодня день?

– Среда, – дежурство началось в понедельник. – Как вы себя чувствуете? Вы сможете уйти отсюда, как только будете готовы к этому.

– Отпуск по болезни? – Коротышка-доктор кивнул. – Кожа больше не болит. Но чувствую я себя как-то странно. Впрочем, раньше я никогда не подключался к фантазиям на двое суток подряд, – я опустил ноги на холодный кафельный пол и встал. Пошатываясь, прошелся через всю комнату к шкафу. Там оказалась обычная полевая форма и сумка с моей гражданской одеждой.

– Я бы побродил немного тут, посмотрел, что с моей группой… А потом поеду домой или еще куда-нибудь.

– Хорошо. Я – доктор Тулл, кардиологическое отделение. Если что – обращайтесь, – он пожал мне руку и ушел. Интересно, а докторам надо отдавать честь?

Я решил надеть форму. Медленно оделся и немного посидел в палате, попивая прохладную минералку. До этого раза я уже дважды терял солдатиков, и оба раза это было как мгновенная потеря ориентировки – и отключение. Я слышал, что бывают такие вот случаи обратной связи. Однажды так погибла целая группа механиков – их не успели вовремя отключить. Надеюсь, больше такого не случится.

Интересно, как это повлияет на наши боевые качества? В прошлом году ребята из группы Сковилла прошли через нечто подобное. Нам всем пришлось отработать серию тренировок со сменными солдатиками – и ребята Сковилла как будто ничуть не пострадали. Только ворчали, что их что-то долго не пускают в бой. Правда, их тогда отключили через долю секунды после гибели машин, а мы целые три секунды горели заживо.

Я пошел вниз, к Канди и Карин. Их отключили от лечебных фантазий полдня назад. Обе девушки были немного бледноватыми и слабыми, но в целом в порядке. Они показали пару красных отметин посредине груди – точки подключения сердечного электростимулятора, которым их возвращали к жизни.

Все остальные, кроме них и Мэла, уже отметились и разъехались по домам. Дожидаясь Мэла, я прошел в служебное отделение и просмотрел запись атаки.

Я, конечно же, не прокручивал заново последние три секунды – только предыдущую минуту. Все пятеро часовых слышали слабый звук взлета вражеских самолетов. Потом Канди краем глаза успела заметить один из самолетов, появившийся из-за кромки деревьев, окружавших сожженную деревню, и за сотую долю секунды до того, как он камнем упал на здание школы. Канди начала оборачиваться, чтобы поразить самолет из лазера, – и на этом запись обрывалась.

Когда пришел Мэл, мы выпили с ним по паре кружек пива и съели по тарелке тамалы в буфете аэропорта. Он улетел в Калифорнию, а я на несколько часов вернулся в госпиталь. Я уговорил техника на пять минут подключить нас с Канди и Карин в сеть – правилами это не запрещалось, ведь формально мы все еще несли дежурство. Этих пяти минут нам хватило, чтобы убедиться, что все мы в порядке и все сожалеем о гибели Ральфа. Канди тяжелее других перенесла эту утрату. И Канди, и Карин немного беспокоились о своем здоровье – никому не хотелось даже думать о том, что из-за возможных проблем с сердцем нас могут уволить в отставку. Ведь боевые машины занимали чуть ли не самое важное место в нашей жизни. А после этого сердечного приступа все мы стали вероятными кандидатами на увольнение.

Когда мы отключились, Канди схватила меня за руку – собственно, за один только указательный палец – и крепко сжала.

– Ты скрываешь свои тайны лучше всех, кого я знаю, – прошептала она.

– Я не хочу об этом говорить.

– Знаю, что не хочешь.

– О чем говорить? – поинтересовалась Карин.

Канди покачала головой.

– Спасибо, – сказал я, и она отпустила мой палец. Я направился к выходу из маленькой комнаты.

– Ты… – начала Канди, но замолкла на полуслове. А может, это и было все, что она хотела сказать.

Она поняла, как сильно мне не хотелось просыпаться.

Из аэропорта я позвонил Амелии, сказал, что буду дома через несколько часов и все ей объясню. Я должен был прилететь далеко за полночь, но Амелия предложила приехать прямо к ней. Меня это порадовало. В наших отношениях не было никаких искусственных условностей или ограничений, но я всегда тайно надеялся, что те десять суток, пока я был на дежурстве, Амелия проводит ночи в одиночестве.

Она, конечно же, сразу поняла, что произошла какая-то серьезная неприятность. Когда я вышел из самолета, Амелия уже ждала меня в аэропорту, ждало и заказанное ею такси.

Такси были запрограммированы на движение в часы пик, так что мы с Амелией добрались до дома за двадцать минут – по объездной дороге, по которой я раньше ездил только на велосипеде. Пока такси колесило по запутанному маршруту, объезжая несуществующие автомобильные пробки, я успел в целом рассказать Амелии о том, что произошло. Когда мы подъехали к воротам университетского городка, охранник на воротах только глянул на мою форму и сразу нас впустил – вот чудо из чудес!

Я поддался на уговоры Амелии и поужинал разогретой жареной рыбой. Не то чтобы мне сильно хотелось есть, но я знал, что Амелии нравится меня кормить.

– Мне трудно даже представить такое, – призналась Амелия, роясь в буфете в поисках чашек и палочек для еды, пока рыба разогревалась. – А как я думала? Не обращай внимания, это я так, болтаю попусту, – она встала у меня за спиной и помассировала мне шею. – Скажи, что у тебя все будет хорошо!

– У меня и так все хорошо.

– Вот черт! – Амелия стала растирать меня сильнее. – У тебя мышцы совсем задеревенели. Ты и наполовину не оправился после… после того, что случилось.

Она достала кувшинчик с саке. Я налил себе чашечку.

– Может… Может, мне разрешат подключиться и вместе с Канди и Карин пройти курс в кардиологическом реабилитационном центре, как ты думаешь? У Канди, сдается мне, дела совсем плохи.

– Боишься, что у нее сердце не в порядке?

– Это скорее проблемы Карин. А Канди все время думает о Ральфе. Никак не может смириться с тем, что мы его потеряли.

Амелия налила себе саке.

– Она, кажется, была адвокатом? В обычной жизни.

– Ну да, только дело тут в другом. Канди рано потеряла отца, в двенадцать лет – в автомобильной катастрофе. Она тоже была тогда в машине вместе с ним. Это оставило глубокий след на ее психике. И отец невольно ассоциируется у нее с любым мужчиной, с которым она… Как бы это сказать? С которым она близка.

– Которого она любит? В том числе и тебя?

– Да нет, это не любовь. Это происходит автоматически – мы все проходим через такое в подключении.

Амелия пошла к плите и стала помешивать рыбу в горшочке, повернувшись ко мне спиной.

– Может, когда-нибудь нам снова придется пройти через это. Через полгода или даже раньше.

Я едва удержался, чтоб не выругаться. Мы оба устали, нервы у обоих на пределе.

– Это совсем не то, что было с Каролин. Ты должна мне поверить! Канди – она мне, ну, как сестра…

– Да, конечно.

– Ну конечно, не как моя родная сестра. – О ней я вот уже больше года ничего не слышал. – Мы очень близки с Канди, эмоционально и физически – что ж, в какой-то мере это даже можно назвать любовью. Но это совершенно другое, не то, что у нас с тобой!

Амелия кивнула и положила рыбу в тарелки.

– Прости меня. Ты прошел через пекло там, а я и здесь устраиваю тебе горячий прием…

– Горячий прием и жареная рыба, – я взял свою тарелку. – У тебя что, месячные?

Амелия со стуком поставила на стол свою тарелку.

– А это уже совсем другой вопрос, черт возьми! Ты еще и менструировал вместе с ними! Знаешь, это уже не просто «близость». Это просто извращение какое-то!

– Ну, господь услышал твои молитвы. Возможно, следующие пару лет у нас такого не будет – у женщин одной боевой группы очень быстро синхронизируются месячные циклы, и мужчины, естественно, тоже переживают все эти прелести вместе со всей группой. Вот еще одно скрытое неудобство тридцатидневного графика дежурств: первую половину прошлого года я каждый раз возвращался со смены раздражительный и ворчливый от постменструального синдрома – это убедительно доказывает, что мозг в таком интимном деле важнее половых желез.

– А какой он был, этот Ральф? Ты никогда о нем особо не рассказывал.

– Это было только третье его задание, – сказал я. – Он был совсем новичок. Никогда не видел настоящего боя.

– Может, это его и погубило.

– Ага. Ральф был парень нервозный, какой-то слишком уж чувствительный. Пару месяцев назад мы работали в спарке с группой Сковилла, и его ребята что-то были в тот раз еще жестче, чем обычно. Так Ральф потом целую неделю ходил взвинченный, никак не мог успокоиться. Нам всем пришлось его поддерживать, чуть ли не за ручку его водить. Лучше всего это получалось, конечно, у Канди.

Амелия покачала ногой.

– Значит, ты не очень близко знал его лично? В смысле интимных подробностей.

– Мы были близки – да, но не так, как с остальными. Ральф в детстве писался в постель и еще совершил ужасный детский грех – убил черепашку. Все деньги спускал на секс в подключении с девицами, у которых есть имплантаты – таких полно сшивается вокруг Портобелло. До женитьбы никогда ни с кем по-настоящему не трахался, и брак его продержался недолго. Перед тем, как ему поставили имплантат, он часто занимался мастурбацией под видеофильмы с оральным сексом. Как, по-твоему, это – достаточно интимные подробности?

– А что он больше всего любил из еды?

– Крабовые кексы. Такие, как пекла его мать.

– Какие у него были любимые книги?

– Он не особенно много читал, а ради удовольствия не читал вообще. В школе ему нравился «Остров сокровищ». В одиннадцать лет он написал сочинение про Джима Хокинса, а потом повторил его на выпускных экзаменах в колледже.

– Он был приятный парень?

– Довольно приятный. Мы никогда с ним не встречались вне службы – я имею в виду, никто из нашей группы. Сразу после дежурства он отправлялся гулять по барам, цепляя себе шлюшек с имплантатами.

– А Канди… Или любая другая женщина из группы никогда не хотела… В смысле, помочь Ральфу разобраться с этими его проблемами?

– О господи, нет! С чего ты взяла, что им такое могло прийти в голову?

– Вот этого я как раз и не могу понять. Почему вам это даже не пришло в голову? Я имею в виду – вы ведь знали, что он опускается все ниже и ниже с этими имплантированными потаскушками…

– Он делал то, чего ему хотелось. Мне кажется, что на свой лад он был даже счастлив, – я отодвинул тарелку и плеснул себе саке. – Кроме того, это было бы ужасно грубым вмешательством в личную жизнь! Когда мы с Карелии были вместе, то каждый раз, когда мы возвращались в группу и подключались в сеть, восемь человек сразу же узнавали во всех подробностях все, чем мы занимались, причем с обеих сторон. Они знали, что Каролин чувствовала от того, что я с ней делал, и наоборот. И с каждым следующим разом эти знания накапливались. Без особых на то причин никто из механиков на такое не пойдет.

Амелия не унималась:

– И все равно я не понимаю – почему вы так этого боитесь? Вы ведь и так привыкли, что каждый из вас знает про каждого все-про-все. Господи, вы даже знаете, что у каждого из вас внутри! И немного дружеского секса вряд ли вызвало бы гром средь ясного неба.

Я понимал, что злиться бессмысленно и что злюсь я вовсе не на Амелию с ее дурацкими вопросами.

– Ну, хорошо, а как бы тебе понравилось, если бы в ту пятницу в спальне вместе с нами была еще толпа народа? И все чувствовали то же, что чувствуешь ты?

Амелия улыбнулась.

– Мне было бы все равно. Интересно, это разница мужского и женского восприятия вообще или разница твоего и моего отношения к этому вопросу?

– По-моему, это разница между тобой и всеми более-менее нормальными людьми, – кажется, улыбнулся я при этом не очень убедительно. – Пойми, это не совсем физическое ощущение. Как бы то ни было, мужчина всегда воспринимает все по-мужски, а женщина – по-женски. Первое время после того, как тебе поставили имплантат и ты на себе узнаешь, как это – чувствовать по-другому, это, конечно, – да, впечатляет, но, когда немного пообвыкнешь, новизна ощущений стирается, и ничего такого в этом больше не видишь. Это как выворачивать наизнанку все глубоко личное – немножко стыдновато.

Амелия собрала тарелки и положила их в мойку.

– Ты все равно не смог бы рассказать этого словами, – тихо сказала она. – Почувствовать это так, как чувствует женщина.

– Знаешь, некоторые люди исключительно из сексуального любопытства платят за то, чтобы им поставили имплантат. Иногда это кроется даже глубже – они чувствуют, что с рождения попали не в то тело, но не хотят полностью менять пол, – я пожал плечами. – Я вполне могу это понять.

– Люди все время так делали, – Амелия продолжала меня дразнить. – Это менее опасно, чем вживление имплантата, и всегда можно сделать повторную операцию и вернуть все как было.

– Ага, все как было! Когда тебе пришьют чей-нибудь чужой член!

– Вечно вы, мужчины, носитесь со своими членами! По большей части все делается из твоих же собственных тканей.

– Мы привыкли, что это – неотделимо.

Карин была мужчиной до того, как ей исполнилось восемнадцать лет, и она смогла подать заявку в Национальное Здравоохранение на перемену пола. Ее протестировали и признали, что лучше ей быть женщиной.

Ту, первую операцию ей сделали бесплатно. А если она захочет снова стать мужчиной, ей придется выложить за это кругленькую сумму. Две из тех проституток с имплантатами, с которыми развлекался Ральф, были в прошлом мужчинами, а теперь всеми способами старались подзаработать, чтобы выкупить свои члены обратно. Ну что у нас за мир такой?

Людям, не состоящим на государственной службе, доступны и законные способы заработать деньги, хотя никому из них не платят столько, сколько получают проститутки. Ученым положено довольно скромное жалованье, и те, кто занимается непосредственным обучением студентов, зарабатывают больше, чем те, кто полностью посвящает себя научно-исследовательской работе. Например, Марти – начальник отделения и всемирно известный авторитет по взаимодействию машины и мозга, но его оклад меньше, чем у Джулиана, ассистента кафедры, ведущего занятия со студентами. Он зарабатывает даже меньше, чем те грязномазые официантишки, которые подают выпивку в ресторане «Ночной особый». Другие ученые-исследователи зарабатывают не больше Марти. Сам Марти испытывает даже какую-то извращенную гордость оттого, что у него вечно не хватает денег – он, видите ли, слишком занят, чтобы их зарабатывать. Впрочем, он редко нуждается в товарах, которые можно купить за деньги.

За деньги можно покупать вещи ручной работы, произведения искусства или услуги: массажиста, прислужника, проститутку. Но большинство людей тратят деньги на лимитированные товары – то, чем государство и так всех обеспечивает, но не в достаточном количестве.

Каждый гражданин ежедневно получает три государственные кредитки на развлечения. На одну кредитку можно взять фильм для просмотра, один раз проехаться на «американских горках», в течение часа поводить вручную спортивную машину на автодроме или сходить в такое место, как «Ночной особый».

Причем в ресторане надо оплатить только входной билет – а потом можно сидеть хоть всю ночь напролет совершенно бесплатно – если, конечно, не заказывать чего-нибудь из еды или напитков. Еда в ресторанах стоит от десяти до тридцати кредиток, цена варьируется в зависимости от количества труда, затраченного на то или иное блюдо. В меню проставлены также цены в долларах – на случай, если посетитель исчерпал свой государственный кредит и у него есть наличные.

За обычные деньги нельзя купить спиртное – если только покупатель не одет в военную форму. В день каждому гражданину полагается бесплатно одна унция алкоголя, причем государству совершенно безразлично, станешь ли ты цедить свою порцию по паре стаканчиков вина каждый вечер или раз в месяц устроишь себе пьянку-гулянку с двумя бутылками водки.

Из-за этого трезвенники и люди в мундирах всегда желанные гости в определенных сомнительных компаниях. Но все равно даже при такой политике государства алкоголиков меньше не стало. Люди, которым нужна выпивка, либо находили ее где-нибудь, либо делали сами.

Теневой рынок обслуживал потребителя за наличные. Фактически теневая экономика была самой активной сферой обращения доллара. На мелких нарушителей – таких, как самогонщики или незарегистрированные проститутки, полиция либо не обращала внимания, либо облагала постоянной данью в виде незначительных взяток. Но среди дельцов теневого бизнеса были и настоящие акулы, которые ворочали огромными суммами – они наживались на запрещенных сильнодействующих наркотиках или убийствах по заказу.

Некоторые медицинские услуги, такие, как вживление имплантата, косметическая хирургия или операции по перемене пола, теоретически обеспечивались учреждениями Национального Здравоохранения, но на самом деле были доступны не многим. До войны для того, чтобы воспользоваться услугами «теневой медицины», люди обычно выезжали в Никарагуа или Коста-Рику. Сейчас таким центром подпольной медицины стала Мексика, хотя очень многие доктора там говорят с заметным никарагуанским или коста-риканским акцентом.

Именно о теневой медицине зашел разговор на следующем собрании клуба в «Ночном особом». Рэй на несколько дней уехал в Мексику. Ни для кого не было секретом, что он отправился туда сделать операцию по удалению нескольких фунтов лишнего жира.

– Лично я считаю, что здоровье стоит такого риска, – сказал Марти.

– Тебе пришлось подписать ему отпуск? – спросил Джулиан.

– Чистая формальность, – ответил Марти. – Жаль, не удалось оформить это как отпуск по болезни. Он, по-моему, не использовал за свою жизнь ни одного дня больничного листа.

– Все это пустое тщеславие, – заметила Белда. – Обычное мужское тщеславие. Мне он и так нравился, такой милый, пухленький Рэй…

– Только вот он вряд ли хотел забраться к тебе в постель, дорогая, – ухмыльнулся Марти.

– А жаль. Впрочем, это его проблемы, – девяностолетняя дама кокетливо поправила прическу.

Вошел официант – мрачного вида мускулистый молодой человек, как будто сошедший с рекламной афиши какого-нибудь боевика.

– Последний заказ!

– Но ведь еще только одиннадцать! – возмутился Марти.

– Ну, может, вы успеете заказать еще разок.

– Всем то же самое? – спросил Джулиан. Все согласно закивали, кроме Белды, которая глянула на часики и поспешно удалилась.

Близился конец месяца, так что все заказывали спиртное за счет Джулиана – чтобы поберечь свои карты довольствия, – а потом тихонько расплачивались с ним, чтобы никто не видел. Джулиан предлагал свои услуги все время, но формально это было противозаконно, так что обычно большая часть народу отказывалась. Только не Риза, который не потратил в клубе ни цента, кроме как на расчет с Джулианом.

– Интересно, каким же надо быть жирным, чтобы Национальное Здравоохранение оплатило тебе подобную операцию? – спросил Риза.

– Они согласятся на это, только если ты не сможешь передвигаться иначе как на носилках, – ответил Джулиан. – Или если твой вес будет влиять на орбиты ближайших планет.

– Рэй обращался к ним, – сообщил Марти. – Но у него не нашли достаточно высокого уровня холестерина, и кровяное давление было не слишком высоким.

– Ты, я вижу, живо интересуешься его делами, – заметила Амелия.

– Естественно, Блейз! Не говоря уже о личных чувствах, если с Рэем что-нибудь случится – у меня целых три контракта повиснут в воздухе. Особенно последний, относительно эмоциональных провалов. Рэй тащит на себе большую часть работы по этому проекту.

– И как продвигается ваш проект? – спросил Джулиан. Марти поднял ладонь и покачал головой. – О, прости. Я не хотел…

– Да ничего, от тебя все равно нет смысла что-то скрывать – мы как раз работали с одним человеком из твоей группы. Так что, когда ты в следующий раз подключишься вместе с ней, сразу все и узнаешь.

Риза поднялся – он собирался сходить в душевую, и за столиком остались только трое: Джулиан, Амелия и Марти.

– Кстати, очень рад за вас обоих, – произнес Марти безразличным тоном, словно говорил о погоде.

Амелия удивленно посмотрела на него. А Джулиан понял сразу:

– Ты… Ты просматривал мои записи?

– Непосредственно – нет, и я вовсе не собирался как-то вмешиваться в вашу личную жизнь. Но мы работали с одной девушкой из твоей группы, Джулиан. Так что я, естественно, довольно много теперь о тебе знаю, правда, из вторых рук. И Рэй тоже. Конечно же, мы никому не раскроем вашу маленькую тайну – до тех пор, пока вы хотите хранить это в тайне.

– Было очень мило с твоей стороны заговорить об этом, – сказала Амелия.

– Я вовсе не хотел вас смутить. Но Джулиан все равно узнал бы об этом, когда в следующий раз подключится вместе с той девушкой. Поэтому я рад, что мы сейчас остались наедине.

– Кто эта девушка?

– Извини, врачебная тайна.

– Канди. Что ж, это неудивительно.

– Это та девушка, которая так расстраивалась из-за погибшего на последнем дежурстве? – спросила Амелия.

Джулиан кивнул.

– Выходит, вы заранее знали, что она сломается?

– Мы ничего не можем знать заранее. Мы просто обследовали по одному человеку из каждой группы, выборочно.

– Выборочно? – с сомнением переспросил Джулиан. Марти рассмеялся и вздернул бровь.

– Мы, кажется, говорили об удалении жира?

Я не думал, что в следующую неделю нам выпадет много работы – мы ведь должны были еще привыкнуть к новым солдатикам, так же, как к новому механику в группе. Вернее, даже к двум – потому что Роза, которую прислали вместо Арли, побывала вместе с нами только на одном задании – в той кошмарной катастрофе, что произошла в прошлом месяце.

Оказалось, что наш новый механик – не новичок в этом деле. Непонятно, по каким соображениям командование расформировало группу Индия и направило ее механиков на замену погибшим из других групп. Так что все мы немного знали нашего новенького, Пака – благодаря горизонтальной связи между группами, за которую отвечал Ральф, а до него – Ричард.

Этот Пак не очень-то мне нравился. Группа Индия шла по категории охотников и убийц. Пак перебил больше людей, чем вся наша группа вместе взятая, и ему явно нравилось это делать. Он коллекционировал записи своих смертоносных похождений и просматривал их дома, на досуге.

Мы тренировались в новых солдатиках в течение трех часов, потом час отдыхали. Задание было уничтожить условный город Педрополис, специально для этой цели построенный неподалеку от базы Портобелло.

Когда у меня выдалась свободная минутка, я связался с координатором группы – ее звали Карелии – и стал выяснять, какого черта я должен возиться с таким парнем, как этот Пак? Неужели не ясно, что он никогда нормально не впишется в нашу группу?

Карелии ответила, еле сдерживая раздражение и досаду – не на меня. Приказ расформировать группу Индия пришел откуда-то «сверху», даже не от командования бригады, и из-за этого у всех теперь появилась масса организационных проблем. Механики группы Индия – все, как один, эгоистичные индивидуалисты. Они не могли как следует ужиться даже друг с другом, в своей собственной группе.

Карелии думала, что это какой-то научный эксперимент. Насколько ей было известно, ничего подобного раньше никто не делал. Единственный раз было такое, что боевую группу расформировали – когда одновременно погибли четверо механиков и остальные шестеро просто не могли больше работать вместе, угнетенные общей потерей. С другой стороны, группа Индия была чуть ли не самой эффективной группой изо всех, какие были в нашей бригаде – в плане убийств. И не было никакой разумной причины их расформировывать.

По словам Карелии, мне еще повезло, что нам достался Пак. Последние три года он отвечал за горизонтальную связь, то есть был непосредственно подсоединен к механикам из разных других групп. Другие из группы Индия, кроме, конечно, старшего в группе, никогда не связывались ни с кем, кроме своих – а они были та еще банда! По сравнению с ними Сковилл покажется педофилом.

Паку нравилось уничтожать не только людей. На тренировочном занятии он спалил своим лазером какую-то пичугу, которой случилось пролетать над местом тренировки. Это ж надо было умудриться – попасть в такую мелкую цель! Саманта и Роза возмутились, когда Пак разнес на куски случайно приблудившуюся собаку. А Пак насмешливо возразил, что собаки не значатся среди «разрешенных объектов», а следовательно, их можно отнести к разряду шпионов или вражеских ловушек. Но все мы были подключены в единую сеть, и каждый почувствовал, что ощущал Пак, расстреливая «вражескую» собачонку – почти непристойное ликование. Он даже поставил зрительный анализатор на максимальное увеличение, чтобы во всех подробностях рассмотреть, как несчастная зверюга разлетается на куски.

Последние три дня дежурства мы поочередно то тренировались, то несли караул вокруг Портобелло. Я видел по внутренней связи, как Пак упражняется в стрельбе по мишеням, изображавшим детишек. Довольно часто случалось, что дети наблюдали с безопасного расстояния за работой солдатиков. И, несомненно, они быстренько бежали и рассказывали обо всем папам, а те передавали все новости в Коста-Рику. Но большинство таких детишек были вовсе не шпионами, а всего-навсего обычными малышами, которым просто интересно смотреть на боевые машины. Малышами, зачарованными войной и всем, что имеет к ней отношение. Я и сам в детстве переболел этим увлечением. Правда, у меня сохранилось мало воспоминаний о детских годах – до одиннадцати-двенадцати лет. Это побочный эффект операции вживления имплантата, такое случается примерно у одной трети механиков. Но кому нужны воспоминания детства, когда настоящее дарит так много новых впечатлений?

В последнюю ночь дежурства мы получили столько впечатлений – хоть отбавляй. Каждому хватило. На базу устремилось одновременно три ракеты – две со стороны моря и одна, чтобы отвлечь внимание, – со стороны города. Эта последняя летела чуть выше верхушек деревьев, ее выпустили откуда-то с верхних этажей дома на городской окраине.

Две ракеты, летевшие со стороны моря, были нацелены в наш сектор охраны. Против такого рода атаки существовали автоматические защитные системы, но мы их опередили.

Когда мы услышали взрыв – это группа Альфа разделалась с ракетой, летевшей со стороны города, – нам пришлось подавить инстинктивное желание обернуться назад и посмотреть, что там происходит в городе. Как раз в это мгновение показались две другие ракеты – несмотря на защитное маскировочное покрытие, их было хорошо видно в инфракрасном диапазоне. Перед ними сплошной стеной засверкали огни разрывов – это вступила в бой заградительная зенитная артиллерия. Мы поразили их из своих тяжелых гранатометов за мгновение до того, как ракеты долетели туда, где их могли достать зенитки. Ракеты превратились в два раскаленных огненных шара, пылающих на фоне иссиня-черного ночного неба. Они еще не успели догореть, как с базы поднялись два летуна и скользнули в сторону моря – чтобы найти пусковую платформу, с которой эти ракеты были выпущены.

Мы отреагировали на нападение довольно быстро, но все равно не показали рекордного времени. Пак, естественно, успел выстрелить первым – он на две сотые секунды опередил Клода и чрезвычайно этим возгордился. За каждым из нас следил из кресла-одушевителя механик-сменщик – это был первый день их дежурства и последний день нашего. Сменщик Пака смущенно пожаловался моему – я услышал это по внутренней связи: «Слушай, этот парень – он что, правда не совсем нормальный или мне только кажется?»

«Он просто настоящий солдат», – сказал я, причем совершенно искренне. У моего сменщика, By, инстинкт убийцы был так же слабо выражен, как и у меня самого.

Я оставил пятерых солдатиков охранять периметр, а сам спустился с остальными на берег, чтобы осмотреть то, что осталось от ракет. Ничего необычного мы там не обнаружили. Это были заурядные «РПБ-4с» тайваньского производства. Наши пошлют туда ноту протеста, и тайваньцы, конечно же, ответят, что ракеты эти просто краденые – на том все и закончится.

Но ракетный удар оказался только первой вылазкой.

Время атаки было рассчитано очень удачно. Оставался всего какой-нибудь час до смены механиков.

Насколько мы потом смогли восстановить план повстанцев, они рассчитывали на сочетание выдержки и отчаянного натиска. Двое повстанцев, которые все это проделали, много лет работали в Портобелло, в сфере общественного питания. Они пробрались в комнату, примыкающую к нашей раздевалке, и собирались перебить нас всех, когда мы вернемся после дежурства. У них были с собой два скорострельных автомата – такие штуки применяются для разгона уличных демонстраций. Оружие они прятали в грузовичке, на котором привозят продукты. Был еще кто-то третий – их сообщник, поймать его так и не удалось, – этот третий перерезал световоды, передающие на пост охраны изображение нашей раздевалки и смежной с ней комнаты.

Так что у чертовых нгуми было тридцать секунд, после того как кто-то позаботился о световодах – за это время двое партизан достали свое оружие и прошли через незакрытые двери из смежной комнаты в раздевалку, а оттуда – в рабочее помещение, где находились две группы механиков и техники. Как только партизаны показались на пороге, они начали стрелять.

Судя по записям, эти двое партизан оставались в живых 2,02 секунды с того момента, как открылась дверь, и за это время они успели израсходовать семьдесят восемь зарядов картечи двадцатого калибра. Никому из нашей группы это не повредило – мы были внутри надежных бронированных скорлупок. Но они убили всех десятерых механиков-сменщиков, сидевших в открытых креслах-оживителях, и двоих техников, которые находились за якобы пуленепробиваемым стеклом. Армейский охранник в полуброне, который дремал неподалеку, проснулся от выстрелов и поджарил партизан из лазера. Как потом выяснилось, ему здорово повезло – и всем нам тоже, – он попал в них всего с четырех выстрелов. Партизаны его не ранили, но, если бы они повредили лазер, охраннику пришлось бы разбираться с ними врукопашную – двое на одного, и у партизан оставалось бы время взорвать наши скорлупки. Вместе с нами. У каждого из них под одеждой обнаружилось по пять разрывных гранат.

Оружие этих партизан было производства Альянса. Автоматы стреляли зарядами из расщепленного урана.

Наша пропагандистская машина наверняка обыграет самоубийственность этого нападения – двое сумасшедших Педро, которые ни в грош не ставят человеческие жизни. Представят все так, будто эти двое в приступе беспричинной патологической ярости перестреляли двенадцать беззащитных мужчин и женщин. Но в реальности все было гораздо серьезнее и ужаснее. Не только потому, что нападение оказалось успешным – больше всего пугала отчаянная наглость и холодный расчет, с какими это было проделано.

И ведь нельзя сказать, что эти двое были просто какими-нибудь людьми с улицы. Все, кто допускался к работе в расположении военной части, проходили исчерпывающую всестороннюю проверку и психологическое тестирование на благонадежность. Сколько еще таких бомб замедленного действия бродит по Портобелло?

Нам с Канди, можно сказать, повезло – оба наших сменщика умерли почти мгновенно. By не успел даже повернуть голову – только услышал, как щелкнула, открываясь, дверь, и в то же мгновение заряд картечи снес ему половину черепа. Сменщица Канди, Марта, умерла точно так же. Другим повезло меньше. Сменщица Розы успела встать и наполовину обернуться – и заряды угодили ей в грудь и в живот. Она прожила еще довольно долго, истекая кровью. Сменщику Клода попали в промежность – он тогда уже стоял лицом к врагу. Парень жил еще долгие две секунды, мучаясь от невыносимой боли, а потом второй выстрел перебил ему позвоночник и разнес почки.

Хотя мы находились со своими сменщиками в «легком контакте», ощущение все равно было очень глубоким и тягостным – особенно для тех, кто совсем недавно пережил смерть в огне. Нам всем сразу же ввели транквилизаторы, а потом вытащили из скорлупок и отправили в травматологическое отделение. Я краем глаза увидел всю картину кровавой бойни, с большими белыми машинами медиков, которые пытались вернуть жизнь в тех, чей мозг не пострадал. На следующий день мы узнали, что врачам так и не удалось никого реанимировать. Тела были слишком сильно повреждены разрывными зарядами.

Таким образом оказалось, что заступать на следующее дежурство в солдатиках некому. Наши боевые машины стояли в застывших, неловких позах, а вокруг шныряли армейские солдаты, которых немедленно отрядили на охрану территории. Естественно было предположить, что за убийством механиков-сменщиков сразу же последует наземное нападение на всю базу, чтобы не допустить туда следующую дежурную группу. Может, так бы оно и случилось, если бы хоть одна из недавних ракет достигла цели. Но пока все было тихо, и уже через час группа Фокса, из Зоны, была на месте.

Нас пару часов подержали в травматологии и первым делом приказали, чтобы мы никому не рассказывали о том, что тут произошло. Но нгуми-то рот не заткнешь – они непременно растрезвонят обо всем по всему свету.

Автоматические камеры засняли эту бойню, и копии каким-то образом попали в лапы нгуми. Это было мощное средство пропаганды в мире, который не так-то просто удивить сценами жестокости и насилия. В этой записи десять товарищей Джулиана выглядели не как десять молодых парней и девчат, обнаженных и беззащитных, лежавших под ливнем разрывных снарядов. Они превратились в символы уязвимости и беспомощности, убедительное свидетельство слабости Альянса перед лицом победоносных нгуми.

Альянс объявил это происшествие извращенной самоубийственной выходкой двух маньяков-убийц. Такая ситуация никогда больше не повторится. Средства массовой информации Альянса, разумеется, не сообщали, что всех коренных жителей Портобелло, служивших на военной базе, расстреляли на следующей неделе, а на их место перевели американских солдат.

Это тяжело сказалось на экономике Портобелло, потому что военная база Альянса была для страны единственным и самым крупным источником дохода. Да, конечно, Панама считалась чуть ли не самой первой из «дружественных стран», но формально она в Альянс не входила. На практике это означало, что страна получает в ограниченном количестве продукцию американских нанофоров, но в самой стране нет ни одной такой машины.

В таком же двусмысленном положении пребывали еще около двух десятков небольших стран. Два нанофора в Хьюстоне работали исключительно на Панаму. Панамский Совет по импорту и экспорту решал, что именно они должны производить. Хьюстон предоставлял Совету «книгу заявок» – список возможных товаров с указанием времени, которое понадобится на выполнение того или иного заказа, и перечнем нужных для этого сырья и материалов, которые следует переправить из Зоны Канала. Хьюстон обеспечивал поставки воды, воздуха и земли. Если для выполнения заказа требовалась хотя бы унция платины или диспрозия, панамцы должны были добывать его сами – где угодно и как угодно.

Возможности нанофоров имели свои пределы. Можно было скормить машине горсть угля и получить взамен точнейшую копию Бриллианта Надежды, который вполне сойдет за шикарное пресс-папье. Но если вам понадобится золотая корона – извольте обеспечить машину достаточным количеством золота. А если хотите получить атомную бомбу – придется загрузить в нанофор пару килограммов плутония. Но атомные и термоядерные бомбы не значились в списках «книги заявок». Не было там и солдатиков, и всех прочих современных технологических новшеств в военном деле. Самолеты и танки – пожалуйста, сколько угодно! Кстати, по большей части заказывали именно их.

Так было раньше. А на следующий день после того, как Портобелло очистили от работников из коренного населения, Панамский Совет по импорту и экспорту представил Альянсу аналитический отчет по затратам и потерям, связанным с нападением на базу. (Очевидно, кто-то заранее предусмотрел такой вариант развития событий.) После нескольких дней споров и обсуждений Альянс согласился увеличить снабжение продукцией нанофоров с сорока восьми до пятидесяти четырех часов, а также предоставил единовременный кредит в размере полумиллиарда долларов в редких материалах. Так что если бы премьер-министру Панамы захотелось получить «Роллс-Ройс» с шасси из литого золота – он бы его получил, только эта колымага не была бы бронированной и пуленепробиваемой.

Официально Альянсу не было никакого дела до того, как «дружественные страны» распоряжаются предоставленным им кредитом машинного времени. В Панаме, например, которая старалась показать себя демократической страной, распределением благ «от нанофоров» занимался Совет по экспорту и импорту. В этот Совет входили представители от каждой земли и провинции, так называемые «compradores». Так что время от времени в страну импортировались партии дешевых товаров, предназначенных только для бедных. Подобные акции, естественно, широко использовались в пропагандистских целях.

Технически у них, как, впрочем, и в Соединенных Штатах, была принята полусоциалистическая электроденежная экономика. Предполагалось, что правительство берет на себя все заботы по обеспечению граждан предметами первой необходимости, а граждане своим трудом зарабатывают деньги на всякие излишества – удовольствия и предметы роскоши – и получают заработную плату в электронных кредитках или наличными.

Но в Соединенных Штатах излишествами считались только дорогие развлечения и предметы роскоши. А в странах Зоны Канала к излишествам относились и медицинские услуги, и мясо – чтобы их получить, надо было заплатить. Причем деньги брали в уплату охотнее, чем пластиковые энергокарты.

Очень многие искренне возмущались – начиная от правительства Панамы и Тио Рико, вплоть до северных провинций. Всеобщее негодование охватило провинции, которые больше прочих получали продукции нанофоров: из-за неприятных инцидентов, вроде резни в Портобелло, у Панамы еще оч-чень долго не будет собственных нанофоров. Хотя подобные инциденты как раз и были спровоцированы отсутствием в их государстве таких «волшебных ящиков».

* * *

Нам не давали покоя целую неделю после нападения. Могучая пропагандистская машина, которая подпитывала движение «боевичков» и обычно освещала деятельность более интересных боевых групп, на этот раз обратила всю свою мощь на нас. Остальные средства массовой информации тоже не оставили нас без внимания. В обществе, которое живет свежими новостями, это стало происшествием года: на такие базы, как Портобелло, нападают довольно часто, но на этот раз впервые за все время пострадали механики, надежно укрытые в святая святых военной базы. Правительственные каналы и средства массовой информации особенно настойчиво подчеркивали тот факт, что погибшие механики не несли в то время боевого дежурства.

Досужие репортеры опросили даже студентов из университета, которым я преподаю, – интересовались, как я «воспринял» этот инцидент, и студенты не подвели – они сказали, что на занятиях я держался точно так же, как обычно. Но даже эти ответы разные репортеры все равно сумели подать по-разному – меня описывали как человека «бесчувственного», или «стойкого и сдержанного», или «настолько потрясенного случившимся».

На самом деле это должно было означать либо то, что все написанное ими в какой-то мере правда, либо что практические занятия по физике элементарных частиц – не самое подходящее время и место для задушевных разговоров.

Когда репортеры попытались прорваться в мой рабочий кабинет с видеокамерой, я вызвал охранника и велел выставить их вон. Впервые в моей университетской карьере выдался такой случай, когда сержантское звание оказалось важнее должности преподавателя, тем более младшего.

Таким образом я смог приказать двоим «бутсам» разгонять репортеров подальше, когда я куда-нибудь выхожу. Но все равно в течение этой недели за мной постоянно следила по меньшей мере одна видеокамера, а потому я старался держаться подальше от Амелии. Она, конечно, могла войти в дом, где я жил, сделав вид, что пришла к кому-то другому. Но слишком велик был риск, что кто-нибудь случайно увидит, как она заходит в мою квартиру, или сумеет догадаться о наших отношениях. У нас в Техасе до сих пор есть люди, которым очень не понравится, что у белой женщины любовник – негр, да еще и на пятнадцать лет моложе ее. Даже в нашем университете найдутся такие, кто не очень-то этому обрадуется.

К пятнице репортеры как будто утратили к нам интерес, но все равно мы с Амелией поехали в клуб порознь, на разных машинах, а я прихватил с собой своих охранников, чтобы подежурили снаружи.

Мы с Амелией только один раз встретились в умывальнике и смогли наконец обняться, пока за нами никто не следит. Все остальное время я беседовал исключительно с Марти и с Франклином.

Марти подтвердил мои подозрения:

– Вскрытие показало, что тот самый заряд, который убил твоего сменщика, одновременно оборвал его подключение в сеть. Поэтому ты и не почувствовал ничего необычного – его как будто просто отключили, и все.

– Знаешь, я сперва даже не понял, что его больше нет, – я говорил это уже далеко не в первый раз. – Ощущения от остальной группы нахлынули такой мощной волной, все так перепуталось… Особенно плохо пришлось тем, чьи сменщики были ранены, но все еще жили.

– Но это еще далеко не так плохо, как подключиться напрямую к тому, кто уже умер, – заметил Франклин. – Большинство ваших прошли через это.

– Не знаю. Если кто умирает внутри скорлупки – это обычно бывает из-за инфаркта или инсульта. А не из-за того, что человека разнесло на куски картечью. При неглубоком контакте эффект «обратной связи» передает примерно десять процентов ощущений партнера, но и этого более чем достаточно – чертовски больно. Когда умерла Каролин… – у меня запершило в горле. – С Каролин это было так: внезапная острая боль в сердце – и все, ее не стало. Она как будто отключилась.

– Мне очень жаль… – сказал Франклин и наполнил наши стаканы. Вино было древнее, почти столетней выдержки – лафит «Ротшильд» двадцать восьмого года. Наверняка поддельное.

– Спасибо. – Я попробовал вино. Безусловно, отличное, но я был не настолько хорошим знатоком вин, чтобы оценить его по достоинству. – Я тогда даже не понял, что она умерла. И никто в нашей группе не понял. Это хуже всего. Мы как раз стояли на холме и ждали, когда нас заберут. И мы тогда подумали, что это просто какая-то ошибка связи.

– Ваш координатор обо всем знала, – заметил Марти.

– Естественно, она знала. И естественно, нам ничего не сказали, чтобы не волновать понапрасну – ведь мы как раз должны были подцепляться к вертолету. Но когда мы выбрались из скорлупок, ее с нами уже не было. Я нашел врача, и он мне сказал, что мозг Каролин просканировали и обнаружили, что спасать там уже нечего – и сейчас ее тело уже спустили вниз, на вскрытие. Прости, Марти, я уже столько раз тебе все это рассказывал…

Марти сочувственно покачал головой.

– Даже не дали попрощаться…

– Они должны были сразу вытащить всех вас из скорлупок, раз вы уже были на месте, – заметил Франклин. – Подцепить к вертолету можно было и пустых солдатиков – для этого механики не нужны. Зато вы могли бы увидеть Каролин в последний раз, прежде чем ее забрали в прозекторскую.

– Как сказать… – я довольно смутно помнил то, что тогда было. Все, конечно, знали, что мы с Каролин любили друг друга, и меня накачали транквилизаторами еще до того, как я вылез из скорлупки. Мне назначили полный курс транквилизаторов и психотерапии. А спустя какое-то время я перестал принимать лекарства и у меня появилась Амелия – она в какой-то мере заменила мне Каролин. Вот именно что в какой-то мере.

Я ощутил внезапный прилив неудовлетворенности и страстного желания – отчасти из-за Амелии, с которой мы были вынуждены не видеться целую неделю, отчасти – из-за своего потерянного навсегда прошлого. Никогда больше не будет второй Каролин. И не только потому, что она умерла. Вместе с ней умерла и часть меня самого.

Разговор переключился на более безопасную тему – на кинофильмы, которые почти все мы, за исключением Франклина, терпеть не могли. Тем не менее я героически попытался поддержать беседу, хотя мысли мои то и дело возвращались к теме самоубийства.

Когда я был в подключении, эти мысли никогда не всплывали на поверхность. Может быть, в армии об этом известно абсолютно все и найден способ с этим бороться. Для себя я точно знал, что могу бороться с подобными мыслями. Даже Канди до сих пор почти ничего не заподозрила.

Но вряд ли я смогу справляться с этим еще лет пять, непрестанно убивая и умирая. А войне конца и края не видно.

Когда у меня появлялись такие мысли, мне даже не было грустно. Я относился к этому не как к утрате, а как к освобождению – и вопрос состоял не в том, случится это или нет, а в том, когда и как это случится.

Наверное, когда Амелия меня оставит – это и будет «когда». А «как» – пока я определенно представлял себе только то, что это должно случиться в подключении. Может, прихвачу с собой пару генералов. Продумывание подробностей можно отложить до того времени, когда вопрос встанет ребром. Но я уже узнал, где в Портобелло живут наши генералы – в здании номер 31. И за те годы, пока я служил механиком, мне ничего не стоило наладить контакты с солдатиками, которые охраняют это здание. Есть способы, которые позволят отключить их за долю секунды. Только надо будет постараться по пути туда не убить никого из «бутсов».

– Эге-гей, Джулиаан! Есть кто-нибудь дома? – голос Ризы, сидевшего за другим столиком, вывел меня из задумчивости.

– Прости, задумался.

– Ну ладно, тогда иди думать к нам. У нас возник вопрос из области физики, на который Амелия ответить не может.

Я взял свой стакан и перешел за их столик.

– Значит, этот вопрос не из физики элементарных частиц.

– Нет, все гораздо примитивнее. Почему вода, вытекающая через трубу, закручивается водоворотом в Северном полушарии в одну сторону, а в Южном – в другую?

Я глянул на Амелию – она кивнула с самым серьезным видом. Она, несомненно, знала ответ, да и Риза тоже. Это они просто пытались отвлечь меня от разговоров о войне.

– Элементарно. Молекулы воды намагничены И всегда ориентируются на север и юг.

– Ерунда какая! – заметила Белда. – Если бы вода была намагничена – это знала бы даже я.

– На самом деле это просто такая старинная байка. Бред сивой кобылы – прости, Белда.

– Ничего, Джулиан. Седина мне к лицу, – ответила Белда.

– Водоворот закручивается в том или ином направлении в зависимости от размеров и формы выходного отверстия, а также от характеристик поверхности, прилегающей к отверстию. Люди почему-то слепо верят в эту байку про полушария, невзирая на то что в их собственном доме могут встречаться доказательства обратного.

– Сейчас пойду домой и проверю, – сказала Белда. Она допила свое вино и медленно встала со стула. – Детки, ведите себя хорошо, – и пошла прощаться с остальными.

Риза, улыбаясь, проводил ее взглядом.

– Ей показалось, что ты был там таким одиноким и заброшенным…

– И грустным, – добавила Амелия. – Мне тоже так показалось. Ты столько пережил – а мы здесь снова и снова бередим твои раны.

– От нас не скрывали, что подобное может произойти. Я имею в виду, нас ведь даже готовили к этому еще на тренировках – как могли. Подключали к записям умиравших людей – сначала при неглубоком контакте, потом при полном.

– Кое-кто из маньяков с имплантатами прокручивает такие записи ради удовольствия, – заметил Риза.

– Ага. Их бы на мою работу…

– Я как-то посмотрела их каталоги с расценками, – Амелия обхватила себя руками. – Записи людей, умерших в несчастных случаях во время гонок. Записи казней.

– А подпольные записи еще круче, – Ральф просмотрел пару таких штук, так что я знал, каково это – от него. – Наверное, записи наших сменщиков, тех, что погибли, уже продаются где-нибудь из-под полы…

– Но правительство не может…

– Да нет, правительству это даже нравится, – перебил Риза. – У них, наверное, есть специальное секретное агентство, которое следит за тем, чтобы в подпольных магазинах не ощущалось недостатка в ворованных записях.

– Не знаю, – сказал я. – Армия не особенно в восторге от людей, которые сами ставят себе имплантаты.

– Как Ральф? – напомнила Амелия.

– У него были иные достоинства. А начальство предпочитает, чтобы постановка имплантата четко ассоциировалась у людей с военной службой.

– Да, звучит и вправду немного странно… – сказал Риза. – Когда кто-то умирает, ты чувствуешь его боль? Да я бы скорее…

– Ты не совсем понял, Риза. Когда кто-нибудь умирает, ты в каком-то смысле становишься больше. Ты разделяешь с ним смерть, и… – на меня снова, с внезапной силой, нахлынули воспоминания о Карелии, – и твоя собственная смерть после этого кажется не такой уж страшной. Как-нибудь возьми такую запись. Потрясающая штука.

– Ты остаешься жить? Я имею в виду – они остаются жить в твоем сознании?

– Кто-то – да, кто-то – нет. Встречаются люди, которых ни за что не захочешь все время таскать в своей голове. И эти парни действительно умирают в тот миг, когда умирают.

– Но Карелии останется с тобой навсегда, – сказала Амелия.

Я помолчал – может быть, слишком долго.

– Да, конечно. И когда я умру, люди, которые будут подключены ко мне, вспомнят и о ней тоже и забудут о ней вместе со мной.

– Я не хочу, чтобы ты так говорил! – вздохнула Амелия. Риза, который много лет знал о наших отношениях, кивнул, соглашаясь с нею. – А то мне кажется, что ты как будто готов умереть в любое мгновение.

Я чуть не сорвался. Но сумел медленно просчитать в уме до десяти. Риза открыл рот, собираясь что-то сказать, но я перебил его:

– А что, по-твоему, я должен спокойно смотреть, как люди умирают, переживать вместе с ними их смерти, чувствуя все, что чувствуют они, – а потом приходить домой и спокойно спрашивать, что сегодня на ужин? – мой голос упал до шепота. – Что бы ты обо мне подумала, если бы мне не было от этого больно?

– Прости…

– Нет. Мне жаль, что ты потеряла ребенка. Но ребенок – это не ты сама. А мы все переживаем вместе, и более или менее принимаем это все в себя, и становимся тем, чем мы становимся.

– Джулиан, – произнес Риза натянутым тоном. – Может быть, лучше поговорить об этом как-нибудь позже?

– Хорошая мысль, – подхватила Амелия, поднимаясь со стула. – Мне все равно пора домой.

Она подала знак официанту, и тот принес ее пальто и сумочку.

– Заказать тебе такси?

– Не нужно, – ровным голосом отозвалась она. – Уже конец месяца, – а значит, Амелия вполне могла потратить остаток положенных кредиток на поездку в такси.

У других уже не осталось свободных кредиток, так что я заказал несчетное количество вина и пива и напился гораздо сильнее тех, кого угощал. Риза тоже порядком назюзюкался, и его машина не позволила ему водить. Так что мы вместе с ним и моими двумя «бутсами»-тел охранителями пошли пешком.

Я расстался с Ризой, отпустил телохранителей у ворот университетского городка и один прошел еще пару километров до дома Амелии. Накрапывал противный мелкий дождь. Никаких репортеров я не заметил.

Было уже почти два часа ночи. Свет нигде не горел. Я прошел к Амелии через заднюю дверь и только тогда подумал, что сперва следовало бы позвонить. Вдруг она не одна?

Я пробрался на кухню и добыл из холодильника сыр и виноградный сок. Амелия услышала, что на кухне кто-то есть, и вышла, протирая глаза.

– Никаких репортеров? – спросил я.

– Ага, прячутся под кроватью.

Она встала у меня за спиной и положила руки мне на плечи.

– Ну, как, поможем им подобрать материал для заметок? – я повернулся на стуле и спрятал лицо между ее грудей. У Амелии была теплая кожа, от нее пахло сном.

– Извини, что я так поздно.

– Ты слишком многое пережил. Пойдем, – я позволил ей увлечь меня в спальню. Она раздела меня, словно малого ребенка. Я все еще был немного пьян, но Амелия с завидным терпением сумела обойти этот вопрос и многое другое тоже.

Я заснул, словно отключился, и проснулся, когда в доме уже никого не было. Амелия оставила записку на микроволновке – что у нее весь день строго расписан, начиная с восьми сорока пяти, и она надеется увидеть меня на общем собрании в обед. Сейчас было около десяти утра.

Ох, это субботнее собрание! Наука никогда не спит. Я откопал кое-какую чистую одежду в «моем» отделении шкафа и быстро вымылся под душем.

За день до того, как снова отправиться в Портобелло, у меня была назначена встреча в «Совете по Распределению Предметов Роскоши», в Далласе. Эти люди разбираются с нестандартными заказами на продукцию нанофоров. Я сел на монорельс «Треугольник», экспресс помчал меня к Далласу. Мимо промелькнул Форт-Уэрт – я никогда там не бывал.

До Далласа я доехал за полчаса, а потом еще битый час колесил по запруженным машинами городским улицам, добираясь до самого «Совета по Распределению Предметов Роскоши», который занимал огромную площадь за пределами города. У них было шестнадцать нанофоров, и по всей территории предприятия стояли сотни цистерн, вагонов, контейнеров, нагруженных всевозможными расходными материалами. Эти ресурсы доставлялись сюда из самых разных мест. Сейчас мне некогда было прогуливаться по окрестностям и глазеть на это многообразие, но год назад я приезжал сюда на экскурсию с Ризой и его приятелем. Тогда-то мне и пришла в голову мысль заказать для Амелии что-нибудь особенное. Мы не отмечали дней рождения или каких-нибудь религиозных праздников, но на следующей неделе была вторая годовщина того дня, когда мы с Амелией стали близки. Я, конечно, не вел дневника, но легко вычислил эту дату по записям в служебном журнале – на следующий день мы оба прогуляли собрание факультета.

Оценщик, который рассматривал мой заказ, оказался пятидесятилетним человеком угрюмого вида. Он с неизменно печальным выражением лица прочитал бланк моего запроса.

– Вы ведь хотите приобрести это украшение не для себя? Это наверняка для какой-то женщины, вашей любимой женщины, да?

– Да, конечно.

– Мне нужно знать ее имя. Я замялся.

– Она, собственно, мне не…

– Ваши отношения меня не касаются. Мне нужно только знать, кому предназначается это изделие, кто будет им владеть – если я разрешу его произвести.

Меня не очень радовала перспектива официально запротоколировать где-нибудь наши отношения с Амелией. Но все равно любой, кто войдет со мной в полный контакт при подключении, и так об этом узнает – значит, это останется такой же тайной, как любая другая тайна моей жизни.

– Это для Амелии Блейз Хардинг, – сказал я. – Мы вместе работаем.

Служащий аккуратно все записал.

– Она тоже живет при университете?

– Да.

– По тому же адресу, что и вы?

– Нет. Честно говоря, я даже точно не знаю, какой у нее адрес.

– Ничего, мы выясним, – он улыбнулся с видом человека, который только что сжевал лимон, но вынужден улыбаться. – Я не вижу никаких причин отказывать вам в этой заявке.

Принтер на его рабочем столе тихо зажужжал, оттуда выполз лист бумаги и лег передо мной.

– Это обойдется вам в пятьдесят три стандартных кредитки, – сказал оценщик. – Подпишите вот здесь – и через полчаса можете получить ваш заказ в Шестом Блоке.

Я подписал. За горсточку трансформированного песка я отдавал месячный запас кредиток. Но можно было посмотреть на это и с другой стороны: за пятьдесят три бесполезных бумажки я получал прекрасное украшение, которому еще в прошлом поколении не было бы цены.

Я вышел в коридор и пошел, ориентируясь по красной полосе, которая вела к Блокам от Первого по Восьмой. Полоса разделилась, и я повернул вдоль той, которая шла к Пятому – Восьмому Блокам. Я проходил мимо нескончаемой череды дверей, за которыми сидели люди и медленно, не спеша делали ту работу, с которой машины справились бы и быстрее, и эффективнее. Но машины не стали бы работать за сверхурочную оплату и государственные кредитки.

Пройдя через вращающуюся дверь, я попал в симпатичное полукруглое помещение, выстроенное вокруг сада камней. По саду бежал маленький серебристый ручеек, неся свои струи среди экзотической растительности, высаженной в клумбы из рубинов, алмазов, изумрудов и множества прочих сверкающих драгоценных камней, названий которых я не знал.

Я послал запрос в Шестой Блок, и выяснилось, что мне придется подождать еще полчаса. Впрочем, здесь было кафе – столики стояли по всему саду камней. Я предъявил свою военную карточку и получил прохладное пиво. На столике, за который я сел, кто-то оставил потрепанный мексиканский журнал «Сексо», так что следующие полчаса я провел в лингвистических упражнениях.

Табличка на столе гласила, что драгоценные камни в саду – это образцы, отбракованные по эстетическим соображениям или из-за структуральных дефектов. И тем не менее они все равно были более чем прекрасны.

Наконец меня вызвали и выдали мне маленький белый пакетик. Я осторожно раскрыл его.

Да, украшение было именно таким, как я и заказывал, но смотрелось еще великолепнее, чем на эскизе. На золотой цепочке висел кулон – крупный темно-зеленый «ночной камень», обрамленный маленькими рубинами. «Ночные камни» появились совсем недавно – всего несколько месяцев назад. Этот был похож на небольшое ониксовое яйцо, внутри которого таилось мягкое зеленоватое сияние. Если камень повернуть, зеленое сияние начинало переливаться в четыре раза ярче бриллиантов.

Кулон прекрасно подойдет к нежной, матовой коже Амелии, зеленый камень и рубины оттенят цвет ее ярких глаз и волос. Оставалось только надеяться, что украшение не покажется Амелии чересчур экстравагантным и она будет его носить.

Когда я ехал обратно, то показал кулон одной женщине – она сидела рядом со мной в купе. Дама нашла украшение великолепным, но сказала, что, по ее мнению, для чернокожей женщины камни слишком темные. Я сказал, что подумаю об этом.

Я оставил кулон на туалетном столике Амелии вместе с запиской, где напоминал, что скоро наша вторая годовщина. И уехал в Портобелло.

* * *

Джулиан родился в университетском городке и вырос среди белых людей, не страдавших ярко выраженными расистскими взглядами. В то же время в Детройте и Майами вспыхивали расистские бунты, но люди старались не обращать на это внимания, считая расовую нетерпимость исключительно проблемой больших городов, которой нет места в их собственном маленьком уютном мирке. И это почти соответствовало истине.

Но война с нгуми очень сильно переменила отношение американцев к расовой проблеме – или, как утверждали циники, позволила открыто выражать свои истинные взгляды. Только половина нгуми были чернокожими, но почти все экстремистские лидеры повстанцев, которые время от времени появлялись на телеэкранах, происходили из этой чернокожей половины. И, судя по комментариям информационных агентств, чернокожие партизаны жадно алкали крови белых.

По иронии судьбы Джулиан оказался в самой гуще событий, которые обратили настроения белых американцев против чернокожих. Но этот тип белых людей практически никак не соприкасался с личной, повседневной жизнью Джулиана. И та женщина в поезде наверняка была иностранкой. Люди, которые окружали Джулиана в университете, были в основном белыми, но их мало волновали расовые проблемы. А те люди, с которыми он вместе подключался к боевым машинам, раньше могли иметь какие угодно взгляды, но после общих боевых дежурств они больше не могли оставаться расистами: невозможно сохранить какие-то предрассудки против негров, если ты сам каждый месяц десять дней подряд живешь внутри чернокожей оболочки.

Наше первое задание очень даже могло обернуться весьма противной штукой. Мы должны были «доставить для допроса» – то есть похитить – женщину, которую подозревали в руководстве партизанской группировкой. Кроме всего прочего, эта женщина была мэром Сан-Игнасио, маленького городка, затерянного высоко в горах, в заоблачных джунглях.

Городок был такой маленький, что один-два солдатика в считанные минуты могли бы сровнять его с землей. Мы несколько раз пролетели над городком на бесшумном летуне, изучая его через инфракрасные линзы и сравнивая местность с картами и данными орбитальной съемки. На первый взгляд городок был очень плохо защищен. В двух местах на главной дороге были устроены засады – там, где дорога входила и выходила из городка. Конечно, там могли оказаться и автоматические системы защиты, которые нельзя обнаружить в инфракрасном свете. Но городок казался слишком бедным, чтобы жители могли позволить себе подобные дорогостоящие устройства.

– Постараемся сделать все тихо, – сказал я. – Высадимся на кофейной плантации, вот здесь, – я мысленно указал на точку в паре километров от городка, ниже по склону горы. – Мы с Канди проберемся через плантацию и выйдем к дому сеньоры Мадеро сзади. Посмотрим – возможно, получится ее зацепить, не поднимая шума.

– Джулиан, ты должен взять хотя бы еще двоих, – возразил Клод. – В этом местечке может быть полным-полно всякой сигнализации и ловушек.

Я без слов дал ему понять, что прекрасно сознаю это и уже учел такую возможность.

– Вы будьте наготове, на случай, если что-то пойдет не так. Если мы поднимем шум, вы все плотной группой быстро взберетесь по склону и окружите нас с Канди. А мы позаботимся, чтобы эта Мадеро не пострадала. Напустите дыма, а мы направимся прямо вот сюда, вниз по долине и на вот этот маленький холмик, и там будем ждать, чтобы нас подобрали, – я почувствовал, как летун воспринял и оценил эту информацию, и уже в следующую секунду дал подтверждение – да, мы сможем подняться на борт в выбранном месте.

– Все, пошли! – сказал я, и двенадцать солдатиков быстро полетели вниз в холодном ночном воздухе. Мы пролетели так пятнадцать метров, а в следующую минуту едва слышно прошелестели, раскрываясь, двенадцать черных парашютов, и мы, невидимые, плавно опустились на поле, усаженное низкорослыми кофейными деревьями – хотя эти хлипкие растения скорее следовало бы назвать кустарниками. Среди них даже человек нормального роста с трудом мог бы найти надежное укрытие. Что ж, разумного риска не избежать. Если бы мы высадились в настоящем лесу, ближе к городку, то наделали бы слишком много шума.

Сориентироваться среди ровных, прямых рядков кофейных деревьев было совсем не трудно. Я упал на колени на мягкую влажную землю. Парашюты отсоединились, схлопнулись, свернулись сами собой в тугие маленькие цилиндрики и беззвучно спеклись в плотные брикеты. Если кто их потом увидит – наверное, примет за камни, выпавшие из стены или изгороди.

Соблюдая тишину, все двинулись к лесу и укрылись среди деревьев. А мы с Канди пошли наверх по склону холма, неслышно скользя между деревьями и стараясь не ломать трескучий кустарник.

– Собака, – сказала Канди, и мы мгновенно замерли. С того места, где я стоял – чуть позади Канди, – саму собаку мне видно не было, но посредством сенсоров Канди я ощущал запах собачьей шерсти и дыхания и видел яркое пятно в инфракрасных лучах. Собака вскочила и собралась было зарычать, но низкий звук, поднимавшийся в ее горле, так и не вырвался наружу – его оборвал тихий шлепок стрелки с транквилизатором, вонзившейся в кожу. Доза была рассчитана на человека. Надеюсь, собака от нее не помрет.

Позади собаки виднелась аккуратная, ухоженная лужайка за домом сеньоры Мадеро. В окне на кухне горел свет – надо же, как не повезло! Когда мы высаживались, в доме было темно.

Через закрытые окна мы с Канди услышали приглушенные голоса – говорили двое. Они разговаривали слишком быстро и с таким сильным местным акцентом, что ни я, ни Канди не смогли почти ничего разобрать – но общий смысл разговора мы поняли: сеньора Мадеро и какой-то мужчина были чем-то сильно встревожены и торопливо обсуждали какое-то происшествие.

«Кого-то ожидают», – подумала Канди.

«Пошли!» – мысленно сказал я. В четыре шага Канди оказалась у окна кухни, а я – у задней двери. Она одной рукой высадила окно, а второй дважды выпустила транквилизирующие стрелки. Я сорвал дверь с петель и вступил в коридор – навстречу шквалу ружейного огня.

Двое с армейскими винтовками. Я усыпил их и пошел на кухню. Сигнальная сирена успела прореветь три раза, прежде чем я отыскал выключатель и вырвал его из стены.

Застучали ботинки – вниз по лестнице бежало двое или трое людей. «Газ, рвотный», – мысленно сказал я Канди и бросил в холл пару газовых гранат. Применять рвотный газ было немного рискованно, поскольку женщина, которую мы должны были захватить, лежала без сознания – мы не должны были допустить, чтобы она захлебнулась. Но как бы то ни было действовать надо было быстро.

На кухонном столе растянулись двое людей. Я заметил на стене силовой щит и расстрелял его – весь дом погрузился в темноту. Конечно, для нас с Канди ничего не изменилось – мы все так же прекрасно видели две ярко-красные фигуры в темно-красной комнате.

Я подхватил Мадеро и ее товарища и направился обратно в холл. Но за булькающими звуками рвоты пленников я вдруг услышал металлический лязг и сухой щелчок – кто-то вставил в автомат новый магазин и снял оружие с предохранителя. Я передал Канди картинку, она всунула руку в окно и обрушила на копошащихся в темноте повстанцев половину стены. Крыша перекосилась и с громким треском рухнула внутрь дома, но к тому времени я вместе со своей ношей был уже на заднем дворике. Я бросил мужчину там и взял Мадеро обеими руками, как ребенка.

– Подождем остальных, – сказал я вслух – что было совсем излишним. Мы уже слышали, как жители городка бегут по дорожке к дому Мадеро. Но наши ребята бегали быстрее.

Десять черных гигантов выскочили из лесу позади нас. «Дым туда, туда и туда! – Я мысленно отдавал распоряжения. – Включить фонари!» Вокруг нас с Канди поднялась клубящаяся стена белого дыма, которая в свете наших прожекторов сделалась полностью непрозрачной. Я повернулся спиной к дымовой завесе, загораживая собой Мадеро – подбегавшие поселяне начали беспорядочно стрелять из винтовок и лазерных пистолетов. «Всем бросить газовые фанаты и рассредоточиться!» – тотчас же взорвались одиннадцать емкостей с рвотным газом. Я уже скользнул в лес, под прикрытие деревьев, и быстро побежал к условленному месту. Пули свистели над головой и сбивали надо мной ветки, не причиняя никакого вреда. На бегу я проверил у Мадеро пульс и убедился, что она дышит нормально. Потом пощупал ее затылок, то место, куда попала стрелка с транквилизатором. Стрелка уже выпала, и ранка даже перестала кровоточить. «Бумагу оставила?»

Канди мысленно ответила: «Конечно. Она на столе, где-то там, под обломками крыши». У нас был предположительно законный ордер на арест сеньоры Мадеро. Ордер и еще сотня песо, на которые можно было бы купить чашечку кофе – если после всего, что ушло на экспорт, в этой стране осталось кофе хотя бы на одну чашечку.

Выбравшись из леса, я побежал быстрее. Потрясающее ощущение – нестись вот так, перескакивая через рядки низкорослых кофейных кустов… Невзирая на то что какой-то частью сознания я все время понимал, что на самом деле лежу неподвижно в сотнях миль от этого места, запертый внутри бронированной пластиковой скорлупки. Я слышал, как остальные бегут позади меня, а подбегая к вершине холма, услышал и легкий шелест приближающегося грузового вертолета и летунов группы сопровождения.

Если бы надо было забрать только наших солдатиков, вертолет подхватил бы нас, не снижая скорости – мы подняли бы руки и в нужный момент уцепились за специальные скобы на его брюхе. Но на этот раз все было не так просто: для того, чтобы погрузить живого человека, вертолет должен был приземлиться по-настоящему. Вот почему с грузовым вертолетом прилетели еще два летуна – группа прикрытия.

Я взбежал на вершину холма и дал свои позывные. С вертолета сразу же ответили. Остальные ребята из группы бежали вверх по склону холма, петляя между деревьями. Мне только сейчас пришло в голову, что надо было вызывать два вертолета – один для меня с Мадеро, а второй – для того, чтобы забрать остальных одиннадцать солдатиков обычным скоростным манером. Нам опасно было собираться всем вместе и стоять на открытом пространстве хоть какое-то время, тем более что шум винтов вертолета наверняка привлек внимание местных.

Как будто в ответ на мои опасения в пятидесяти метрах от меня разорвался снаряд – оранжевая вспышка и приглушенный грохот. Я связался с механиком летуна и уловил, что она как раз о чем-то спорит с командованием. Кому-то хотелось, чтобы мы бросили Мадеро и улетели обычным способом. Когда летуны показались из-за горизонта, взорвался еще один снаряд – уже гораздо ближе, примерно в десяти метрах от меня. Мы получили несколько видоизмененный приказ: всем выстроиться в линию, как для обычного зацепа, а пилот проведет вертолет на самой малой допустимой скорости.

Мы выстроились в линию и подняли вверх левые руки. Я как раз задумался, может, я держу Мадеро слишком крепко или слишком слабо? Я решил, что сжимаю ее слишком крепко, большинство ребят со мной согласились – хотя, возможно, мы и ошибались.

Мы ухватились за скобы, и вертолет рванул вверх – нас тряхнуло от перегрузки в пятнадцать или двадцать g. Солдатикам, естественно, ничего от этого не сделалось, а у нашей пленницы, как мы потом узнали, сломалось четыре ребра. Мадеро пришла в себя и пронзительно вскрикнула, а тут как раз разорвалось еще два снаряда, так близко, что в вертолете появились новые дыры. Солдатики Клода и Карин тоже получили повреждения. Мадеро шрапнелью не задело, но она вдруг обнаружила, что висит в нескольких десятках метров над землей и быстро поднимается вверх. Женщина завизжала и принялась яростно колотить по моему солдатику кулаками и извиваться всем телом, пытаясь вырваться. Мне ничего не оставалось, кроме как обхватить ее покрепче, но я держал ее как раз под грудью и боялся придавить слишком сильно.

Внезапно женщина перестала биться и обмякла – потеряла сознание или умерла. Руки у меня были заняты, так что я не мог проверить ее пульс и посмотреть, дышит ли она. Поэтому я сделал единственное, что мне оставалось, – постарался ее не выронить.

Через несколько минут мы опустились на голый, без деревьев, холм, и я убедился, что женщина все еще дышит. Я занес ее в салон вертолета и положил на носилки, укрепленные у стены. Координатор спросила, нет ли там у нас каких-нибудь наручников – сперва я подумал, что это шутка, но мне объяснили, что эта Мадеро – убежденная мятежница, настоящая фанатичка. Если она придет в себя и обнаружит, что летит куда-то во вражеском вертолете, то непременно попытается либо выпрыгнуть, либо еще что-нибудь сотворить с собой.

Среди повстанцев ходили страшные байки о том, как мы мучаем своих пленников, чтобы заставить их говорить. Все эти байки не имели под собой никакой реальной основы. К чему утруждать себя и пытать пленника, если гораздо проще положить его на операционный стол, пробуравить ему дырку в черепе и вставить имплантат? В подключении невозможно лгать.

Конечно, в международных законах не было абсолютной ясности по этому вопросу. Нгуми вопили, что это нарушение основных прав человека, мы называли это гуманным методом допроса. Поскольку десять процентов людей, которым ставят имплантат, либо умирают, либо становятся умственно неполноценными, то лично для меня моральная сторона этого вопроса была совершенно ясна. Но в конце концов такое ведь проделывали только с теми пленниками, которые отказывались сотрудничать по-хорошему.

Я нашел моток крепкого троса и связал запястья Мадеро, потом несколько раз обкрутил тросом ее лодыжки и привязал к носилкам.

Она пришла в себя, как раз когда я занимался ее коленями.

– Вы – чудовища! – произнесла она на чистом английском.

– Мы появились на свет точно так же, как все остальные, сеньора. Родились от мужчины и женщины.

– Философствующие чудовища!

Моторы вертолета взревели – машина подпрыгнула над холмом и взмыла вверх. За долю секунды до этого я получил предупреждение, так что успел вовремя ухватиться за поручень. Это было не обязательно, но отреагировал я вполне логично: какая, в общем-то, разница – лечу я внутри вертолета или снаружи, цепляясь за скобу?

Через минуту вертолет выровнялся и полетел быстро и без рывков.

– Может быть, вы хотите пить?

– Да, пожалуйста. И введите мне обезболивающее. В салоне был туалетный блок с баком питьевой воды и стопкой бумажных стаканчиков на полке. Я взял пару стаканчиков, набрал воды и поднес к губам Мадеро.

– Боюсь, с обезболивающим придется подождать – пока мы не приземлимся, – я мог, конечно, отключить ее еще одной транквилизирующей стрелкой, но от этого ее состояние могло ухудшиться, так что я решил не рисковать. – Где у вас болит?

– В груди. И в шее. Может, вы уберете эти чертовы веревки? Я не собираюсь никуда убегать.

Я провентилировал этот вопрос с координатором, и из моей руки выскользнул острый, как бритва, штык полуметровой длины. Женщина шарахнулась в сторону, насколько позволяли ей путы.

– Это просто нож, – я перерезал трос, стягивающий ее грудь и колени, и помог сесть на носилках. Я спросил у летуна, и тот уверил меня, что женщина безоружна, так что я освободил ее и от пут на руках и ногах.

– Можно мне сходить в туалет?

– Да, конечно.

Женщина встала и тотчас же согнулась от боли, прижимая руку к боку.

– Вот сюда, – я тоже не мог выпрямиться во весь рост – _ высота салона вертолета была всего семь футов? _ Так что мы с Мадеро, оба согнувшись, побрели к туалетному отсеку. Скрюченный великан помогал идти скрюченному карлику. Я помог ей расстегнуть ремень и снять брюки.

– Пожалуйста, будьте джентльменом, – попросила она.

Я повернулся к ней спиной, но, конечно же, все равно ни на миг не выпускал пленницу из виду.

– Я не могу быть джентльменом, – сказал я. – Я – пять мужчин и пять женщин сразу, мы работаем, как единое целое.

– Значит, это правда? Вы заставляете своих женщин воевать?

– А вы разве не воюете, сеньора?

– Я защищаю свою землю и свой народ, – если бы я не следил за Мадеро, я бы наверняка неправильно понял волнение, прозвучавшее в ее голосе. Я заметил, как рука пленницы быстро скользнула в нагрудный карман, и успел перехватить ее до того, как Мадеро донесла ее до рта.

Я силой разжал ее ладонь и взял маленькую белую таблетку. Таблетка сильно пахла горьким миндалем – ничего примечательного.

– Это бы вам не помогло, – сказал я. – Нам просто пришлось бы реанимировать вас, и вы бы еще долго болели.

– Вы убиваете людей, а когда вам захочется – возвращаете их к жизни. Но вы – чудовища.

Я спрятал таблетку в карман у меня на ноге и внимательно посмотрел на Мадеро.

– Если бы мы были чудовищами, мы возвращали бы мертвых к жизни, вытягивали нужные нам сведения, а потом убивали бы их снова.

– Но вы так не делаете.

– У нас в тюрьмах больше восьми тысяч ваших людей – после войны их отправят на родину. Разве не проще было бы их всех убить?

– А, концентрационные лагеря! – она выпрямилась, натянула брюки и снова села.

– Название со смыслом, но сюда оно мало подходит. Да, военнопленные костариканцы содержатся в лагере. В этом лагере полно наблюдателей от ООН и Красного Креста, которые следят за тем, чтобы с пленными хорошо обращались. Да вы и сами со временем все увидите, – я не часто выступал в защиту политики Альянса. Но мне было крайне интересно пообщаться с «настоящей фанатичкой».

– До этого мне еще надо дожить.

– Вы доживете, если захотите. Не знаю, сколько у вас там еще припрятано таблеток, – я связался через летуна с нашим координатором и попросил подключить анализатор речи.

– Эта была единственная, – заявила Мадеро, как я и ожидал, и анализатор речи подтвердил, что она говорит правду. Я немного успокоился. – Значит, я стану одной из ваших военнопленных.

– Да, возможно. Если только подозрения против вас не окажутся ложными.

– Я никогда ни в кого не стреляла. Я никогда никого не убивала.

– Мой координатор – тоже. Она доктор наук по теории войны и кибернетическим коммуникациям и никогда не была солдатом.

– Но на самом деле она ведь убила множество людей. Наших людей.

– А вы помогали составить план нападения на Портобелло. А значит, следуя вашей собственной логике, вы тоже убивали людей – моих друзей.

– Я этого не делала! – сказала она. Быстро, с чувством – явно говорила неправду.

– Когда вы их убивали, я был очень тесно связан с сознанием этих людей. И смерть некоторых из них была ужасной.

– Нет! Нет!

– Не нужно мне врать. Я ведь могу возвращать мертвых к жизни, помните? Я могу уничтожить всю вашу деревню одной только мыслью. И я легко могу распознать, врете вы или нет.

Она какое-то время молчала, обдумывая услышанное. Она наверняка должна была знать об анализаторах речи.

– Я – мэр Сан-Игнасио. У вас могут быть неприятности.

– Мы не сделали ничего незаконного. У нас есть ордер на ваш арест, подписанный губернатором вашей провинции.

Мадеро презрительно фыркнула.

– Пепе Ано! – на самом деле губернатора звали Пелипианокио – итальянское имя, но испанцы превратили его в местный аналог английского Джо Жопа.

– Надо понимать, он не пользуется особой популярностью среди местных партизан? Но ведь он один из вас.

– Он получил кофейную плантацию в наследство от дяди и оказался таким плохим фермером, что у него не росла даже редиска! Вы купили его землю, вы купили и его самого.

Она нисколько не сомневалась, что это правда, – может быть, так оно и было.

– Мы ни к чему его не принуждали, – сказал я, раздумывая. Я не так много знал об истории их городка и провинции. – Разве он не сам обратился к нам? Заявил о себе…

– Ну да, конечно. Точно так же голодная собака ластится к любому, кто готов ее кормить. Но не надо думать, что мы все такие, как этот…

– Честно говоря, сеньора, нам не особо много об этом рассказывали. Разве вашим солдатам выкладывают все подробности перед тем, как вы посылаете их на задание?

– Мы… Я ничего об этом не знаю, – на самом деле она не могла этого не знать – их солдаты действительно принимали участие в принятии решений и могли обсуждать приказы. Это снижало эффективность их как военной силы, зато давало моральное право гордо именовать себя «Демократической Народной Армией».

Вертолет внезапно резко кинуло влево, потом – вправо, потом он круто взял вверх. Я подхватил Мадеро, чтобы она не упала.

– Ракета, – пояснил я, проконсультировавшись с летуном.

– Как жаль, что они промахнулись…

– Вы – единственное живое существо на этом вертолете, сеньора. Все остальные – в полной безопасности, в Портобелло.

Она даже улыбнулась.

– По-моему, не в такой уж и безопасности. Разве не из-за этого вы меня выкрали?

Женщина попала в число девяноста процентов счастливчиков и благополучно пережила операцию по вживлению имплантата. От нее командование Альянса узнало имена остальных трех «tenientes»[1], ответственных за резню в Портобелло. За соучастие в этом деле ей был обеспечен смертный приговор, но затем его заменили более мягким наказанием – пожизненным заключением: Мадеро отправили в большой лагерь военнопленных в Зоне Канала. Имплантат у нее на затылке служил надежной гарантией того, что больше она не будет участвовать ни в каких заговорах.

Как ни странно, но за те четыре часа, пока Мадеро везли в Портобелло и вживляли ей имплантат, остальные трое «tenientes» вместе с семьями успели уйти в джунгли и спрятаться. Они словно провалились сквозь землю – наверное, надеясь когда-нибудь вернуться. Их отпечатки пальцев и рисунок сетчатки занесли в списки разыскиваемых мятежников, но не было никакой гарантии, что эти отпечатки действительно принадлежали им. У них был не один год, чтобы подстроить подмену. А значит, любой из этих партизан свободно мог прийти к воротам Портобелло наниматься на работу.

Конечно, Альянс перестрелял всех испаноязычных рабочих на базе в Портобелло и мог проделать то же самое по всему городу и даже по всей стране. Но такая тактика в конце концов обернулась бы против самого Альянса. В Панаме Альянс обеспечивал одну треть всех рабочих мест. Если вышвырнуть с работы всех этих людей, Панама наверняка пополнит ряды нгуми.

Маркс, и не только он один, считал и доказывал, что в основе любой войны лежит экономика. Конечно, никто в девятнадцатом столетии и представить себе не мог, каким будет мир в двадцать первом веке – когда половина планеты вынуждена трудиться в поте лица, зарабатывая на чашку риса или корку хлеба, а другая половина благоденствует, выстроившись в очередь у грандиозной автоматической кормушки.

Группа солдатиков вернулась в городок на закате, с ордерами на арест трех остальных партизанских главарей. Солдатики пошли за партизанами, разделившись по трое. Окутанные клубами дыма и тошнотворного газа, они вламывались в дома, обшаривали все прилегающие к усадьбам земли, но так никого и не нашли. Местное население не оказывало практически никакого сопротивления, так что солдатики ушли ни с чем – рассеялись в десяти разных направлениях.

Они встретились снова примерно в двадцати километрах ниже по склону горы, возле продовольственного магазинчика и кабака. Кабак был закрыт, но там оставался один из завсегдатаев – лежал, скрючившись под столиком на улице, и безмятежно храпел. Солдатики не стали его будить.

Следующая часть миссии представляла собой злодейское надругательство, измысленное каким-то непроспавшимся гением, которого разобрала досада на то, что в эту ночь больше никого не удалось взять в плен. Солдатики вернулись наверх и методично извели весь урожай на полях, принадлежавших трем семьям сбежавших партизан.

Две семьи владели плантациями кофейных деревьев, так что Джулиан приказал своим людям просто выкорчевать кусты и побросать на поле – возможно, уже на следующий день их посадят обратно.

Имущество третьей семьи состояло из единственного в городке магазинчика скобяных товаров. Если бы Джулиан спросил у координатора, что с ним делать – ему, наверное, приказали бы поджечь магазин. Так что он не стал лишний раз спрашивать, а просто выломал двери и вместе с тремя другими солдатиками разбросал весь товар по улицам городка. Пусть местные жители сами разбираются, стоит ли уважать право собственности сбежавшего партизана.

Большинство поселян за эту ночь устали возиться с солдатиками, а кроме того, они получили сообщение, что солдатики не собираются никого убивать, если их на это не провоцировать. И все же двое самонадеянных снайперов вылезли со своими лазерами и собрались пострелять, но у солдатиков были в запасе транквилизирующие стрелки.

Пак, новенький в группе, парень с наклонностями убийцы, доставил Джулиану некоторые неприятности. Он вздумал возражать против применения стрелок – что было равнозначно неподчинению приказу в боевых условиях, а это серьезное нарушение субординации, подсудное дело. Но и тогда, когда ему все же пришлось взяться за транквилизирующие стрелки, Пак стал целиться снайперу в глаз – от чего тот, несомненно, должен был погибнуть. Джулиан вовремя это заметил и мысленно приказал Паку прекратить стрельбу, а снайпера препоручил Клоду, который стрельнул тому в плечо.

Таким образом, как демонстрация силы миссия удалась вполне, только Джулиан все думал – к чему все это? Для жителей городка действия солдатиков выглядели диким, бессмысленным вандализмом. Возможно, Джулиан и должен был сжечь дотла магазинчик и уничтожить на корню всякую растительность на землях двух фермеров. Но он решил, что сдержанное проявление силы подействует куда лучше. Джулиан написал лазером на побеленной стене магазинчика на правильном испанском (проконсультировался у координатора): «По праву следовало бы казнить двенадцать из вас за то, что вы убили двенадцать наших. Пусть такое больше не повторится!»

Когда я вернулся домой – в следующий четверг, – то нашел под дверью записку:

«Подарок прекрасен. Вчера вечером я ходила на концерт только ради того, чтобы надеть его и похвастаться. Два человека спросили, от кого это. Я напустила таинственности, сказав: „От друга“.

Так вот, друг мой, я приняла важное решение. Надеюсь, в какой-то мере это будет подарком для тебя. Я уезжаю в Гвадалахару, ставить себе имплантат.

Я не стала ждать, когда ты вернешься, и обсуждать это с тобой – потому что не хотела делить с тобой ответственность на случай, если что-то пойдет не так. Я очень вдохновилась, узнав о случае, который произошел совсем недавно – это касается законов о людях с имплантатами.

Собственно, случилось вот что. Один человек из Остина поставил себе имплантат, и за это его выкинули с работы. А он подал в суд – обвинил работодателей в дискриминации имплантированных по закону о труде. Суд решил дело в его пользу, так что по меньшей мере какое-то время мне не грозит опасность потерять работу, если я поеду и сделаю это.

Я прекрасно все знаю об опасности для здоровья и понимаю, как это легкомысленно для женщины моих лет и социального положения – идти на такой риск из одной только ревности. Я не могу смириться, что никогда не стану для тебя тем же, чем была Карелии, и не смогу разделить твою жизнь так, как разделяют Канди и другие, хотя ты утверждаешь, что даже не любишь эту женщину.

Не стоит об этом спорить. Я вернусь в понедельник или во вторник. Отметим наш юбилей? . С любовью – Амелия».

Я прочитал записку два раза, а потом кинулся к телефону. Позвонил Амелии – никто не ответил. Тогда я прокрутил то, что было на автоответчике, и нашел послание, которого больше всего боялся:

«Сеньор Класс, ваше имя и номер нам предоставила сеньора Амелия Хардинг, чтобы мы могли связаться с вами в случае необходимости. Она также дала нам координаты профессора Хайеса. Сеньора профессор Хардинг прибыла к нам, в „Clinica de cirugia restorativa у aumentativa de Guadalajara“, на операцию по вживлению „puente mental“, который вы называете имплантатом. Операция прошла не вполне успешно, и сеньора Хардинг сейчас полностью парализована. Она дышит самостоятельно и способна воспринимать зрительные и слуховые раздражители, но говорить она не может. Мы должны обсудить с вами некоторые вопросы. Сеньора Хардинг назвала вас как ближайшего родственника. Мое имя – Родриго Спенсер, я заведующий хирургическим отделением по вживлению и пересадке мозговых имплантатов». Дальше он давал свой номер и адрес.

Это послание пришло в субботу вечером. Следующее было от Хайеса, в понедельник – он говорил, что узнал мой график работы и не станет ничего предпринимать, пока я не вернусь. Я быстро побрился, переоделся и позвонил ему домой.

Было еще только десять вечера, но Хайес ответил, не включая видимости. Когда он услышал, что это я, на экране появилось его заспанное лицо – я явно вытащил его из постели.

– Джулиан… Прости, у меня сейчас необычный график работы – нас тестируют перед большим прыжком. Инженеры не отпускали меня до трех ночи.

– Ничего, все нормально.

– Слушай, я насчет Блейз… Я знаю, вы были друзьями. И понимаю, почему она старалась соблюдать осторожность, даже одобряю ее, но, надеюсь, между нами из-за этого не будет никаких недоразумений, о'кей? – он улыбнулся вымученной улыбкой, лицо его болезненно исказилось.

– Конечно. Я думал…

– Так что там насчет Гвадалахары?

– Знаешь, я до сих пор в шоке. Я поеду в город и сяду на первый же поезд – два часа, может, четыре – смотря какое там расписание… Нет, я лучше сперва позвоню на базу и узнаю насчет самолета.

– А когда приедешь туда?

– Мне нужно будет переговорить с людьми. У меня есть имплантат, но я не сильно разбираюсь в самих этих операциях. Понимаешь, меня призвали на службу, и выбора у меня не было. Узнаю, можно ли с ней поговорить.

– Сынок, мне сказали – она не может говорить. Она парализована.

– Да знаю я, знаю. Но у нее же нарушена только моторика. Если мы вместе подключимся, то сможем поговорить. И узнаем, чего она хочет.

– Хорошо, – Хайес кивнул. – Хорошо. Но скажи ей тогда, чего хочу я. Я хочу, чтобы она сегодня же была здесь. Нет, даже – вчера. Макро желает получить ее голову на блюде, – он постарался показаться разозленным. – Чертов дуралей, точно такой же, как Блейз! Позвонишь мне из Мексики.

– Позвоню.

Он кивнул и отключился.

Я позвонил на базу и узнал, что прямых рейсов на Гвадалахару в ближайшее время не будет. Можно было вернуться обратно в Портобелло, а оттуда, уже утром, добраться до Мексики. Gracias, pero no gracias[2]. Я просмотрел расписание поездов и вызвал такси.

До Гвадалахары я доехал за три часа, и это были чертовски поганые три часа. Примерно в час тридцать я был уже в клинике, но, конечно же, меня не пропустили дальше приемного отделения – в больнице принимали посетителей только с семи утра. Но и тогда я не смогу повидаться с Амелией, пока не придет доктор Спенсер – то есть до восьми, а то и до девяти часов.

Я снял mediocuarto – полкомнаты – в мотеле напротив больницы. Там была только кровать и лампа. Спать я не мог, поэтому нашел забегаловку, открытую круглосуточно, и взял журнал – почитать и бутылку миндальной текилы, которая по-испански называлась «Almendarada». Я одолел полбутылки вина и половину журнала, от статьи к статье упорно пробираясь сквозь дебри испанского. В школе мы испанский не изучали, поэтому, хоть в повседневном общении проблем с испанским у меня не было, разобраться в запутанных литературных пассажах оказалось не так-то просто. Одна из статей посвящалась доводам за и против эвтаназии для стариков – несмотря на то что я разобрал только половину слов, статья эта вогнала меня в дрожь.

В разделе военных новостей попалась коротенькая заметка о нашей акции по похищению той женщины. Репортер назвал это «миротворческой полицейской миссией против партизан». Сомневаюсь, что им удастся продать так уж много экземпляров своего журнальчика в Коста-Рике. Разве что они вставили туда другой вариант статьи.

Журнал был развлекательный, с иллюстрированными приложениями, которые в некоторых американских штатах сочли бы незаконной порнографией. Картинки в приложениях состояли из шести эпизодов каждая, и если страничку потрясти – картинка начинала ритмично двигаться, создавая стробоскопический эффект. Как, полагаю, и большинство читателей-мужчин, я с интересом принялся трясти странички. В конце концов это помогло мне уснуть.

К семи утра я пришел в приемное отделение клиники и полтора часа читал журналы – не такие интересные, как вчерашний, – пока наконец не появился доктор Спенсер. Это был высокий блондин, он говорил по-английски с жутким мексиканским акцентом, тягучим и вязким, как guacamole[3].

– Сначала давайте пройдем в мой кабинет, – доктор Спенсер взял меня под локоть и повлек за собой, на нижний этаж. Его кабинет оказался простой комнатой без окон, там было только два стула и стол. На одном из стульев уже кто-то сидел.

– Марти?! – удивился я. Он кивнул.

– Хайес позвонил мне после того, как переговорил с тобой. Блейз должна сказать кое-что, касающееся нашей общей работы.

– Для меня большая честь видеть вас своим гостем, доктор Ларрин, – Спенсер присел за стол.

Я устроился на свободном стуле – простом стуле с жесткой спинкой.

– Так чем вы тут занимаетесь? – поинтересовался Марти.

– Только разрешенной микрохирургией, – сказал Спенсер. – Больше ничем.

– Но на самом-то деле все обстоит не совсем так? – спросил Марти.

– Все остальное – нелегально.

– Это мы еще обсудим поподробнее…

– Может быть, кто-нибудь объяснит мне, о чем речь?

– В том, что касается уничтожения личности, мексиканские законы более строгие, чем американские, – пояснил Марти.

– В вашей стране у нее оставалась бы возможность продолжать жизнь, даже если это было бы всего лишь растительное существование, – сказал Спенсер.

– Верно подмечено, доктор Спенсер. С другой стороны, у нее была бы возможность не рисковать понапрасну жизнью и рассудком.

– Кажется, я чего-то недопонимаю, – признался я.

– Ничего удивительного. У нее есть имплантат, Джулиан! Она может жить полноценной жизнью, даже не шевеля ни единой мышцей.

– Это просто непристойно.

– Но это возможно. Микрохирургия сопряжена с риском.

– Но не настолько. Не с таким риском. Риск mas о menos[4] такой же, как при постановке имплантата в любой другой клинике. Девяносто два процента наших пациентов полностью выздоравливают.

– Вы имеете в виду – девяносто два процента выживших после операции, – заметил Марти. – А каков процент выздоровления в целом?

Спенсер пожал плечами, потом еще раз.

– Это все – цифры. Они совершенно ничего не значат. Она здорова и относительно молода. Повторная операция должна пройти успешно.

– Она – замечательный физик. Если ее мозг будет поврежден, это никак нельзя будет назвать выздоровлением.

– Мы объяснили ей все это перед операцией, перед тем, как стали вживлять имплантат, – Спенсер положил на стол какой-то документ на пяти или шести листах. – И только после этого она подписала согласие на операцию.

– А почему бы вам не подключить ее в сеть и не поинтересоваться ее собственным мнением? – спросил я.

– Все не так просто, – ответил доктор Спенсер. – Как только ее подключат через имплантат, тотчас же начнут формироваться совершенно новые проводящие пути нервных реакций. И сеть таких путей будет разрастаться… – Спенсер выразительно взмахнул рукой, – более чем быстро.

– Новые нервные связи образуются в экспоненциальной прогрессии, – заметил Марти. – И чем дольше Амелия пробудет в подключении, чем больше она получит новых впечатлений – тем тяжелее ей будет от этого избавиться.

– Вот именно поэтому мы ее и не спрашивали.

– В Америке вам пришлось бы это сделать, – сказал Марти. – Согласно праву на полную осведомленность.

– Америка вообще очень своеобразная страна. Так я вас не убедил?

Я сказал:

– Если я подключусь вместе с ней, то смогу быстро войти и выйти из контакта – muy pronto[5]. У доктора Ларрина имплантат стоит дольше моего, но для меня подключение – повседневная необходимость, в отличие от него, ведь он не механик. А я – солдат. – Спенсер нахмурился.

– Да, пожалуй… Полагаю, вы правы, – он откинулся на спинку стула. – И все равно то, что вы предлагаете, противозаконно.

Марти многозначительно посмотрел на него.

– И этот закон никогда не нарушают?

– Видимо, вы хотели сказать «не обходят»? Обходят, когда дело касается иностранцев. – Марти недвусмысленно потер большим пальцем о два других. – Ну… нет, взятка – это не совсем то, что я имею в виду. Просто кое-какие бюрократические формальности и определенная сумма в качестве оплаты. Кто-либо из вас является ее… – Спенсер открыл выдвижной ящик стола, где у него был электронный переводчик, и спросил: – Poder[6]?

Из ящика прозвучало в ответ:

– Доверенное лицо.

– Кто-либо из вас является доверенным лицом сеньоры Хардинг?

Мы с Марти переглянулись и покачали головами.

– Для нас обоих это полная неожиданность.

– Ее плохо проконсультировали. Она обязательно должна была позаботиться о таких важных деталях. Может быть, кто-нибудь из вас приходится ей женихом?

– Можно сказать, что да, – ответил я.

– Bueno, о'кей, – Спенсер вынул из ящика карточку и передал мне. – Сходите в этот кабинет – он работает с девяти часов, – и там вам выдадут временное designacion de responsabilidad, – он повторил то же для компьютера.

– Положение Халиско о временном назначении законного представительства, – перевел компьютер.

– Погодите, – сказал я. – Получается, такое разрешение позволяет жениху пациентки принимать решение относительно опасных для ее жизни хирургических операций?

Спенсер пожал плечами.

– Жениху, брату, сестре. Дяде, тете, племяннику. Но, естественно, только в том случае, когда человек не в состоянии принять такое решение сам. Каждый день множество людей попадает в ситуации вроде той, в которой оказалась профессор Хардинг. Да, по несколько человек каждый день – в том числе в Мехико и Акапулько.

Похоже, так и было. Большую часть доходов в валюте Гвадалахаре, а может, и всей Мексике, приносили определенные хирургические операции. Я перевернул карточку и посмотрел, что там написано. Английский текст гласил: «Согласование с законами Мексики».

– И сколько примерно это может стоить?

– Около десяти тысяч песо – соответственно, пятьсот долларов.

– Я могу заплатить, – вызвался Марти.

– Нет, я сам заплачу. Ведь я же – жених, – кроме того, я зарабатывал в три раза больше, чем Марти.

– Не важно, кто будет платить, – сказал доктор. – Вы вернетесь ко мне с нужной бумагой, и я подключу вас к ней. Но будьте готовы ко всякому. Вы узнаете нужный ответ – и я вас отключу. Так будет и проще, и безопаснее во всех смыслах.

Только вот что я буду делать, если она попросит меня остаться?

На то, чтобы разыскать необходимого нам законника, мне пришлось потратить почти столько же времени, как на поездку из Техаса до Гвадалахары. Их контора переехала на другое место.

Новые апартаменты адвокатской конторы производили не очень приятное впечатление: в комнате стояли только стол и изъеденный молью диван. Зато с нужной бумагой не возникло никаких новых проблем. Я получил право доверенного лица с ограниченной ответственностью – только на решение вопросов, связанных с медициной. Меня даже немного испугало, насколько просто все получилось.

Когда я вернулся в больницу, меня направили во вторую хирургическую, которая оказалась небольшой комнатой с белыми стенами. Доктор Спенсер уже приготовил Амелию и к подключению, и к хирургическим манипуляциям – она лежала на операционном столе, к каждой руке была подсоединена капельница. От затылка Амелии к небольшому серому ящику на столе тянулся тонкий проводок. На ящике лежал еще один свернутый в кольцо шнур для подключения. Марти сидел на стуле у двери. Когда я вошел, он поднялся мне навстречу.

– А где доктор? – спросил я.

– Aqui[7]! – оказалось, он шел следом за мной. – Вы достали нужную бумагу?

Я протянул ему доверенность. Он внимательно изучил бумагу, сложил ее и сунул в карман.

Врач взял Амелию за руку, потрогал тыльной стороной ладони ее щеку, потом положил ладонь ей на лоб – странный, по-матерински заботливый жест.

– Должен вас предупредить – это будет не очень просто.

– Просто? Да я треть жизни провел…

– В подключении, si[8]. Но не с теми, кто никогда не бывал подключен. И не с теми, кого вы любите. – Доктор указал мне на стул: – Возьмите вон тот стул и усаживайтесь.

Пока я пододвигал стул, Спенсер копался в ящиках стола.

– Закатайте рукав.

Я сделал, как он велел. Спенсер чисто обрил участок кожи у меня на руке, набрал что-то в шприц и ввел мне.

– Что это – какой-то транквилизатор?

– Не совсем. В принципе, успокаивающий эффект будет, как от транквилизатора. Это средство поможет сгладить шок, впечатление от первого контакта.

– Но я десятки раз вступал в первый контакт.

– Да, но тогда ваши армейские врачи полностью контролировали вашу… как это? Систему кровообращения. Вам вводили лекарства тогда – значит, и сейчас вам нужно ввести его.

Лекарство меня слегка пришибло. Спенсер услышал мой резкий вдох и спросил:

– Listo[9]?

– Ничего, продолжайте.

Он развернул провод и подсоединил его к моему имплантату – раздался сухой металлический щелчок. Ничего не случилось. Тогда он повернул тумблер переключателя на сером ящике.

Амелия неожиданно повернула голову и посмотрела на меня – я ощутил знакомое чувство двойного видения, я смотрел на нее и одновременно видел самого себя. Конечно же, для Амелии это ощущение не было таким знакомым, и я сразу же почувствовал ее испуг и растерянность. «Держись, милая, это просто!» Я попытался показать ей, как надо разделять две разные картинки – мысленная уловка, это не труднее, чем расфокусировать обычное зрение. Амелия быстро сориентировалась, успокоилась и попыталась что-то сказать.

«Не нужно придумывать для этого слова, – я передал ей свои ощущения. – Просто подумай о том, что ты хочешь сказать».

Амелия попросила, чтобы я потрогал свое лицо, потом погладил рукой по груди, по бедрам, по гениталиям.

– Девяносто секунд, – сказал доктор. – Tenga prisa[10]?

На меня накатила волна восхищения от новизны чудесных открытий. В чем-то это было похоже на прозрение слепого, но не совсем – как будто ты полжизни носил, не снимая, очки с очень темными стеклами, причем одно стекло было полностью черным, и вдруг оказалось, что очков больше нет. И мир вокруг сделался изумительно прекрасным, полным насыщенных, ярких красок.

Я мысленно сказал Амелии: «Я боюсь, что ты привыкнешь к этому». – «Это как будто иной способ видения. Иное существование», – ответила она.

Одним всплеском мысленных представлений я поведал ей о ее нынешнем состоянии и о том, как опасно для нее слишком долго оставаться в подключении. Помолчав немного, она ответила – ответила словами. Я передал ее вопросы доктору Спенсеру – выговаривая слова медленно, как робот.

– Если мне удалят имплантат и окажется, что мозг так поврежден, что я не смогу нормально работать, можно ли будет поставить имплантат снова?

– Если кто-нибудь оплатит операцию – конечно, можно. Но риск при операции увеличится.

– Я заплачу.

– Кто именно?

– Джулиан.

Амелия молчала довольно долго. Потом сказала Спенсеру через меня:

– Тогда я согласна. Но при одном условии. Сперва мы должны заняться любовью – вот так. В подключении.

– Это абсолютно исключено! Каждая секунда в подключении увеличивает риск. Если вы сделаете это, то никогда уже не вернетесь к нормальной жизни.

Я увидел, как Спенсер потянулся к выключателю, и удержал его руку.

– Еще секундочку, – я встал, положил руку на грудь Амелии и поцеловал ее. Последовал мгновенный всплеск вулкана страстей – разделенной радости и наслаждения, и Амелия исчезла – после короткого сухого щелчка переключателя. А в следующее мгновение я целовал уже бесчувственное, безответное тело, и на глаза мне наворачивались слезы. Я сел обратно на стул – рухнул, словно мешок. Врач отсоединил нас, не говоря ни слова, только наградил меня свирепым взглядом и покачал головой.

В той буре чувств промелькнула убежденность: «Каков бы ни был риск, дело того стоило», – и я даже не знал, кто из нас это подумал – я или Амелия.

Мужчина и женщина в зеленой одежде вкатили в операционную столик с хирургическим оборудованием.

– Вам двоим придется сейчас уйти. Возвращайтесь к десяти-двенадцати часам.

– Я предпочел бы помыться и присутствовать на операции, – сказал Марти.

– Прекрасно, – Спенсер по-испански попросил медсестру принести костюм для Марти и показать ему, где находится limpiador[11]?

Я спустился вниз, в холл, и вышел из клиники. Небо над городом приобрело красновато-оранжевый оттенок из-за промышленных загрязнений. На последние мексиканские деньги, что у меня были, я купил в торговом автомате дыхательную маску.

Я решил погулять по городу, пока не найду пункт обмена валюты и карту города. Я никогда прежде не бывал в Гвадалахаре и понятия не имел, в какой стороне отсюда может находиться деловая часть города. Впрочем, в городе, который чуть ли не в два раза больше Нью-Йорка, это обстоятельство, наверное, не имело особого значения. Я пошел наугад, повернувшись спиной к солнцу.

Здесь, в окрестностях клиники, было полным-полно нищих попрошаек, которые клянчили деньги якобы на то, чтобы оплатить лечение. Они выставляли напоказ своих больных детишек и всячески демонстрировали болячки и костыли. Кое-кто из попрошаек нагличал сверх всякой меры. Я отвечал им бранью на плохом испанском, а про себя радовался, что сунул таможеннику взятку в десять долларов и тот позволил мне провезти выкидной нож.

Детишки на улицах выглядели жалкими, болезненными и беспомощными. Я знал о Мексике гораздо меньше, чем должен бы – ведь моя страна находилась совсем рядом, чуть севернее, – но я был уверен, что здесь должны существовать какие-то учреждения социальной помощи и медицины. Очевидно, социальная помощь предоставлялась далеко не каждому. Как, наверное, и щедрые дары нанофоров, которыми мы милостиво снабжаем местное правительство: большинству мексиканцев мало что перепадает от этого изобилия.

Некоторые нищие демонстративно не замечали меня, а то даже шептали мне в спину нелестные эпитеты на расистские темы – на языке, которого я, по их мнению, не должен был понимать. Как же все изменилось! Когда я еще учился в школе, мы с отцом как-то съездили в Мексику. И отец, который вырос на американском Юге, был просто счастлив из-за полного отсутствия здесь каких-либо расовых предрассудков. С нами обращались почтительно, как с любыми другими гринго. Это из-за нгуми в Мексике появилась предвзятость к темнокожим, но отчасти в этом виновата и Америка. Она подала такой пример.

Я дошел до широкой улицы с восьмиполосным движением, запруженной транспортом, и повернул направо. Здесь мне не встретилось ни единого нищего попрошайки на целый квартал. Пройдя еще примерно с милю по запыленным и шумным кварталам многоквартирных домов для малообеспеченных жильцов, я вышел к зеленому парку приличных размеров, под которым находился подземный развлекательный центр. Я миновал пост охраны, где пришлось заплатить еще пятерку за выкидной нож, и поехал на эскалаторе на нижний уровень.

Там было три киоска обмена валют, все три с немного разным курсом и разным процентом комиссионных. Я быстренько подсчитал в голове эти нехитрые раскладки и ничуть не удивился, обнаружив, что в киоске с самым невыгодным на первый взгляд курсом обмена с учетом комиссионных наценок получался самый выгодный вариант.

Проголодавшись, я зашел в кафе и взял порцию осьминогов, маленьких таких, с ножками длиной всего в дюйм, еще – пару черепашек и чашку чаю. Перекусив, я побрел дальше – раз уж попал в увеселительное заведение, надо поразвлечься.

Мне встретилось с полдюжины магазинчиков, предлагавших записи переживаний в подключении. Выбор приключений здесь был немножко не такой, как в таких же американских магазинчиках. Быть забоданным быком – очень мило, но нет, спасибо. Провести или подвергнуться операции по перемене пола, в любых вариациях. Умереть во время родов. Облегчить страдания Христа. За этой записью народ выстроился в очередь – наверное, сегодня был какой-то религиозный праздник. А может, здесь каждый день какой-нибудь религиозный праздник.

Еще здесь были обычные приключения с девочками-мальчиками, а также ускоренная запись происходящего «в вашем собственном» желудочно-кишечном тракте. Нет уж, увольте!

В подземелье увеселений царило хаотичное многообразие всевозможных магазинчиков и торговых рядов – как в Портобелло, только умноженном в сотни раз. Самые обычные предметы каждодневной необходимости, которые в Америке предоставлялись государством бесплатно, здесь продавались за деньги и, естественно, не по фиксированной цене.

Часть заведений была мне знакома по прогулкам вокруг Портобелло. Домохозяйки – в основном женщины, мужчины встречались реже – приходили сюда, наверное, каждое утро, чтобы накупить припасов на день. Их было довольно много для двух часов дня. Постороннему человеку могло показаться, что в торговых рядах там и сям затеваются крупные ссоры – продавцы и покупатели ожесточенно спорили, громко кричали друг на друга и размахивали руками. Но на самом деле это была обычная манера местных жителей торговаться. «Да у тебя что, совсем ум за разум заехал?! Десять песо за эту никчемную фасоль?! Да на прошлой неделе я брала фасоль по пять песо, и отличнейшего качества!» – «У тебя что-то с памятью не в порядке, женщина! На той неделе фасоль была по восемь песо и такая сморщенная, что я не знал, как от нее избавиться! А это – фасоль из фасолей, просто чудо, а не фасоль!» – «Я могу дать вам за нее шесть песо. Мне нужна фасоль на завтрак, и моя матушка знает, как сделать ее помягче с помощью соды». – «Ваша матушка? Пришлите сюда вашу матушку, и она с легким сердцем выложит за мою фасоль девять песо!» И так до бесконечности. Для них это был способ пообщаться и приятно провести время. Настоящая свара начнется, когда придется выбирать между семью и восемью песо.

Ряды, в которых торговали морепродуктами, показались мне еще занимательнее. Здесь было гораздо больше всяческих видов рыбы и прочей морской живности, чем можно найти в магазинах штата Техас, – огромная треска и лосось, которые водятся в холодных водах северной Атлантики и Тихого океана, причудливые разноцветные рифовые рыбы, извивающиеся живые угри, баки с крупными креветками с Японских островов – все это разнообразие производили здесь, в городе, клонировали и ускоренными темпами выращивали в баках с водой. Несколько местных видов рыб, выловленных в природных водах, – таких, как белозубка из озера Капала, – стоили в десятки раз дороже самых экзотических в определенной степени искусственных морепродуктов.

Я купил небольшую тарелочку такой рыбы – гольян, подсушенный на солнце и залитый маринадом. Его подавали с лимоном и холодным чили. Эта покупка определенно относила меня к категории туристов – даже если бы я не был чернокожим и не одевался, как американец.

Я подсчитал оставшиеся песо и стал присматривать подарок для Амелии. Я уже подарил ей украшение – из-за которого мы угодили в эти неприятности. А местные национальные одежды она надевать не станет.

В голове зашевелились предательские практичные мысли – подождать с подарками до тех пор, пока операция не закончится. Но я решил, что, как бы то ни было, купить подарок более важно для меня, чем для нее. Это будет чем-то вроде коммерческой замены молитве. Мне попалась на глаза огромная книжная лавка со старинными книгами – из настоящей бумаги, а также старыми, первыми версиями видеокниг. Большинство этих электронных диковинок годились теперь только в коллекции любителей редкостей, а не для читателей, поскольку энергоблоки и программы для чтения таких книг уже давным-давно вышли из употребления.

В букинистической лавке обнаружилось две полки книг на английском, в основном романы. Амелии, наверное, понравилось бы что-нибудь из этого, но тут мне вдруг пришло в голову, что если я узнаю название – значит, книга довольно известная, и у Амелии она уже есть, или, по крайней мере, она ее уже читала.

Примерно с час я выбирал книжки, прочитывая первые несколько страниц каждой из тех, которая казалась мне незнакомой. В конце концов я решил остановиться на «Долгом прощании» Раймонда Чандлера – она читалась легко, а кроме того, была в отличном кожаном переплете с тиснеными литерами «Клуб полуночных мистерий».

Я присел у фонтана и немного прочитал. Книга оказалась очень увлекательной – чтение походило на путешествие во времени, и не только из-за описываемых событий, но и из-за стиля написания романа, и даже из-за внешнего вида самой книги – тяжелые пожелтевшие бумажные страницы, приятная на ощупь, тонко пахнущая кожа переплета… Животное, из которого она сделана, умерло более сотни лет назад – если, конечно, эта кожа натуральная.

Сидеть на холодных мраморных ступеньках было не очень-то удобно – у меня онемели ноги, – так что я встал и решил еще немного побродить. На втором подземном этаже располагались более дорогие магазины, но среди них обнаружился и киоск с записями подключений, которые почти ничего не стоили, – это были рекламные ролики транспортных агентств и разных бюро путешествий. Всего за двадцать песо я провел полчаса во Франции.

Впечатление от этого путешествия получилось довольно необычное. Все речевое сопровождение было на скором разговорном испанском, которого я почти не понимал, зато все остальные ощущения были привычными и понятными. Я немного погулял по Монмартру, потом сел на тихоходную баржу и прокатился вниз по реке к Бордо, а под конец устроился в гостинице в Бургони и попробовал роскошные местные сыры и превосходные вина. Когда виртуальное путешествие закончилось, я понял, что снова проголодался.

Естественно, напротив киоска с записями оказался французский ресторанчик, но я не стал даже заходить и смотреть в меню – цены там наверняка были мне не по карману. Вместо этого я вернулся обратно на верхний этаж, нашел местечко с множеством маленьких столиков и не слишком громкой музыкой и взял себе тарелку разнообразных «такитос». Покончив с едой, я снова принялся за чтение, под кружку пива и чашечку кофе.

Когда я дочитал книгу, было только восемь вечера – еще два часа до срока, когда можно будет что-то узнать про Амелию. Мне не хотелось слоняться вокруг клиники, но с наступлением вечера увеселительное заведение наполнилось людьми, и здесь стало слишком шумно. С полдюжины самодеятельных народных оркестров, привлекая внимание посетителей, старались заглушить друг друга. Из ночных клубов неслись ритмичные рокочущие взрывы современной музыки. Из окон заведений «вспомогательной службы» выглядывали весьма завлекательные особы женского пола, и у трех из них были таблички с буквами МИ – это означало, что у девиц стоят мозговые имплантаты. Весьма заманчивая перспектива – провести оставшиеся два часа, занимаясь греховным сексом в подключении с какой-нибудь из этих красоток.

Вместо этого я побродил немного по близлежащим жилым кварталам. Несмотря на то что район, судя по всему, был захудалый и не очень-то благополучный в криминальном отношении, я чувствовал себя довольно Уверенно – помня о верном выкидном ноже.

В киоске возле клиники я купил букетик цветов – за полцены, потому что бутоны были закрыты, – и направился в приемный покой ожидать известий. Там я встретил Марти – он работал, подключившись к портативному компьютерному терминалу. Когда я вошел, Марти взглянул на меня, что-то произнес в микрофон и отключился.

– С ней как будто все в порядке, – сказал Марти. – Все даже лучше, чем я ожидал. Конечно, пока она полностью не придет в себя, ничего нельзя сказать наверняка, но энцефалограмма выглядит довольно неплохо, нормально для нее.

В голосе Марти сквозила скрытая тревога. Я положил цветы и книгу на низенький пластиковый столик, заваленный всякими журналами.

– И скоро она придет в себя?

Марти посмотрел на часы.

– Примерно через полчаса. К двенадцати.

– Доктор здесь?

– Спенсер? Нет, он пошел домой сразу после операции. Но я взял его номер – на случай, если… Просто на всякий случай.

Я сел рядом с Марти и пристально посмотрел ему в глаза.

– Марти, что ты от меня скрываешь?

– А что ты хотел бы знать? – Марти был как будто спокоен и уверен в себе, но все же что-то тревожное слышалось в его голосе. – Хочешь просмотреть запись операции? Уверяю, тебя стошнит от этого зрелища.

– Я только хочу знать – чего ты мне не договариваешь?

Марти пожал плечами и отвел взгляд.

– Даже не знаю… Начнем с самого главного – она не умрет. И будет ходить и разговаривать. Но будет ли она той женщиной, которую ты любил? Не знаю. По одной только энцефалограмме нельзя определить, сможет ли она считать, не говоря уже об алгебре и высшей математике или чем там вы еще занимаетесь у себя на работе.

– Господи!..

– Но послушай, Джулиан! Еще вчера она была на волосок от смерти. Если бы ей было чуть-чуть хуже, тебе позвонили бы только для того, чтобы спросить разрешения отключить искусственное дыхание.

Я кивнул. Медсестра в приемнике объясняла мне то же самое.

– Она может даже не узнать меня…

– И может остаться той же самой женщиной, что была.

– Только с дыркой в черепе – и все из-за меня.

– Послушай, никакой дырки в черепе не будет – только недействующий имплантат. Мы оставили имплантат на месте после того, как отсоединили нервные контакты – чтобы свести к минимуму механические повреждения окружающих мозговых тканей.

– Все равно этот имплантат не живой… И мы не сможем…

– Мне очень жаль.

В холл вышел небритый, уставший, как собака, медбрат.

– Сеньор Класс? – позвал он. Я поднял руку. – Вас спрашивает пациентка из двести первой палаты.

Я устремился по коридору в ту сторону, куда он меня направил.

– Только не задерживайтесь надолго. Ей нужно поспать.

– Хорошо, конечно!

Дверь в ее палату была открыта. В палате находились еще две койки, но сейчас они не были заняты. Голову Амелии покрывала повязка, глаза ее были закрыты. Она лежала, накрытая простыней до самого подбородка. Я даже удивился, не увидев никаких трубок и проводов от медицинской аппаратуры. По экрану монитора, укрепленного у кровати Амелии, бежали зазубренные холмики кардиограммы. Амелия открыла глаза.

– Джулиан…

Она высвободила руку из-под простыни и схватила мою ладонь. Мы нежно поцеловались.

– Мне так жаль, что это не сработало, – сказала она. – Но я никогда не буду жалеть о том, что попробовала. Никогда!

Я не мог произнести ни слова. Только сжал покрепче ее ладонь.

– Кажется, со мной все в порядке… Спроси у меня что-нибудь, что-нибудь научное.

– М-м-м… Что такое число Авогадро?

– Ну, это из химии. Это количество молекул в одном моле. А количество молекул в одном армадилле – это будет число Армадилло.

Ну что ж, раз Амелия шутит, значит, она действительно выздоравливает.

– Какова длительность пика дельта-резонанса?

– Примерно от десяти до минус двадцати трех. Спроси лучше что-нибудь потяжелее!

– Ты требуешь это от всех парней? – Амелия слабо улыбнулась в ответ. – Послушай, тебе надо поспать. Я буду здесь, в приемном.

– Со мной все будет в порядке. Возвращайся в Хьюстон.

– Нет.

– Ну хотя бы на один день. Что сегодня, вторник?

– Среда.

– Ты должен вернуться к завтрашнему вечеру – проведешь за меня семинар. Очень важный семинар.

– Давай обсудим это утром – в университете и без меня найдется кому провести этот семинар.

– Обещаешь?

– Я обещаю позаботиться о твоем семинаре – хотя бы по телефону. А теперь тебе надо поспать.

Мы с Марти спустились в подвальный этаж. Он взял бокал крепкого Бустело – чтобы не заснуть до полвторого ночи, когда подойдет его поезд, – а я заказал пива. Пиво оказалось безалкогольным – того сорта, что делают специально для школ и больниц. Я рассказал Марти о числе Армадилло и обо всем остальном.

– Похоже, с соображением у нее все в порядке, – Марти попробовал свой кофе и добавил туда еще пару ложек сахара. – Иногда люди теряют память частично и какое-то время сами этого не замечают. Но, конечно, потери этим не ограничиваются.

– Да, – один поцелуй, одно прикосновение. – А она помнит о том, что было в подключении – в эти три минуты, или сколько там их было?

– Понимаешь, Джулиан, это еще далеко не все, – осторожно сказал Марти. Он достал из кармана рубашки две ленты с записями и положил на стол. – Вот это – полные копии ее записей. Я и не рассчитывал, что удастся их заполучить. Они стоят больше, чем вся операция.

– Я могу помочь с деньгами…

– Не стоит. Это пойдет на счет моего проекта. Понимаешь, в чем дело… Операция у Амелии прошла неудачно не из-за того, что Спенсеру не хватило умения или за Амелией плохо ухаживали, – все получилось так, как получилось, из-за предубеждения.

– Значит, все еще можно было изменить? Марти покачал головой, потом пожал плечами.

– Случилось то, что случилось.

– Ты хочешь сказать, ей снова можно будет вживить имплантат? Я никогда о таком не слышал.

– Потому что это делается крайне редко. И обычно риск ничем не оправдан. Операции по повторному вживлению имплантата делают только в том случае, если пациент после удаления контактов остается полностью парализованным и бесчувственным – что называется, в вегетативном состоянии. В подобной ситуации повторная установка имплантата – единственный шанс восстановить связь больного с внешним миром, – Марти отпил кофе, потом продолжил: – Для Блейз это будет слишком рискованно – при нынешней технике операций. И нынешнем состоянии научных разработок на эту тему. Но наука не стоит на месте, и, может быть, когда-нибудь, когда мы поймем, что же там пошло не так… Впрочем, этого может и не случиться, по крайней мере в ближайшие двадцать лет. Практически все исследования, на которые выделяют гранты, относятся к военным разработкам – а военные мало заинтересованы в изучении проблемы реимплантации. Если имплантат механика не приживается – им проще призвать на военную службу другого.

Я снова попробовал свое пиво – лучше оно не стало.

– А сейчас ее имплантат полностью отсоединен? И если мы подключимся вместе, она ничего не почувствует?

– Можете попробовать. У нее остались контакты на нескольких небольших нервных узлах. Когда мы вставили обратно металлический корпус имплантата, кое-какие контакты восстановились сами собой.

– Значит, попробовать стоит.

– Не советую ожидать чего-нибудь сверхъестественного. Если человеку в таком состоянии, как сейчас у Амелии, подключить запись, скажем, какое-нибудь потрясающее переживание, вроде медленной смерти, он может или вообще ничего не почувствовать, или же получить смутную картину неопределенных видений – ничего конкретного. А если подключиться с кем-нибудь другим – скорее всего вообще не будет никакого реального эффекта. Разве что по принципу плацебо – если они будут ожидать, что что-то должно случиться.

– Сделай доброе дело, Марти, – попросил я. – Не рассказывай этого Амелии.

Джулиан все-таки съездил в Хьюстон и провел за Амелию ее важный семинар. Студенты не имели ничего против того, что профессора Блейз заменял молоденький научный ассистент. После семинара Джулиан сел на первый же поезд и ночью вернулся в Гвадалахару.

Амелию выписали уже на следующий день – ее перевезли домой на санитарной машине, предписав пройти курс лечения под присмотром врачей университетского городка, в пансионе, где пациентам обеспечивался уход и присмотр. Клинике в Гвадалахаре было невыгодно держать выздоравливающую пациентку, которая нуждалась только в уходе, но при этом занимала дорогостоящую койку – особенно в пятницу. На этот день клиника получала большинство самых выгодных заказов.

Джулиану разрешили поехать вместе с Амелией, на той же машине, хотя всю дорогу он только и делал, что смотрел, как Амелия спала. Когда действие снотворного закончилось – примерно за час до Хьюстона, – они с Амелией разговаривали, в основном о работе. Джулиану удалось ни разу не соврать ей о том, что будет, если они подключатся вместе, пока она в таком вот состоянии – вроде бы и с имплантатом, и без него. Он знал, что рано или поздно Амелия все равно обо всем этом прочитает и им еще придется разбираться со своими надеждами и разочарованиями. Ему не хотелось, чтобы Амелия в своем воображении строила воздушные замки, основываясь на воспоминаниях о том чудесном мгновении, которое они однажды пережили. Самое лучшее, на что они могли надеяться, не пойдет ни в какое сравнение с тем чудом единения. А может, и вообще ничего не получится.

Пансион для ухода за больными и престарелыми снаружи блистал роскошью, но внутри оказался довольно запущенным, если не сказать – убогим. Амелии досталась единственная свободная койка в четырехместной палате, в которой уже лежали пациентки вдвое старше ее – старушки, доживавшие здесь свои дни. Джулиан помог Амелии устроиться, и, когда всем стало ясно, что он не просто у нее на службе, две старушки пришли в жуткое возмущение из-за столь явной разницы в их возрасте и цвете кожи. Третья старушка была слепая.

Да, теперь их отношения всплыли на поверхность – единственное хорошее следствие всей этой неприятной истории, полезное если не для профессиональной, то хотя бы для личной жизни Джулиана и Амелии.

Сегодня, в пятницу, Джулиан, конечно же, собирался, как всегда, пойти в клуб. Он решил появиться там на часик позже, чем обычно, чтобы Марти успел рассказать все подробности об операции и явил всем прискорбную правду об истинных отношениях Джулиана и Амелии. Хотя вряд ли для кого-нибудь в клубе это оказалось бы неожиданным откровением. Даже известный своими пуританскими взглядами Хайес давно знал о них и ни разу ни словом об этом не обмолвился.

До вечернего похода в клуб Джулиану было чем заняться – после того, как он прочел записку в двери, Джулиан еще не просматривал корреспонденцию, накопившуюся за время его отсутствия Ассистент Хайеса переслал записи всех заседаний, которые они с Амелией пропустили, – изучение всего этого заняло бы не один час. Еще Джулиан получил несколько записок с соболезнованиями – в основном от людей, с которыми должен был увидеться сегодня в клубе. Новости такого рода разносятся очень быстро.

Еще – наверное, ради того, чтобы жизнь не казалась слишком скучной и однообразной, – в почте было письмо от отца Джулиана, который сообщал, что заглянет в гости, возвращаясь домой с Гавайев. Так что у Джулиана появится случай получше познакомиться с новой женой отца – Сьюзи. На автоответчике была запись телефонного звонка от матери, чему Джулиан нисколько не удивился, – она интересовалась, куда он запропал и не будет ли он возражать, если она приедет ненадолго погостить, пока там у них стоит плохая погода. «Да, мамочка, конечно, приезжай – вы со Сьюзи прекрасно уживетесь вместе, узнаете, как много у вас общего».

Самым простым решением этого вопроса был правдивый рассказ об истинном положении дел. Джулиан позвонил матери и сказал, что она, конечно, может приезжать, если хочет, но отец со своей Сьюзи собираются заехать в гости как раз в то же самое время. После того, как мама успокоилась, услышав эту новость, Джулиан вкратце пересказал, чем занимался последние четыре дня.

Пока он рассказывал, лицо матери на экране видеофона постепенно приобретало все более странное выражение. В годы ее юности видеофонов еще не было, и она так и не научилась во время разговора придавать лицу более-менее нейтральное выражение, что большинство людей делали не задумываясь, по привычке.

– Так, значит, у тебя действительно серьезные намерения относительно этой старушки?

– Белой старушки, мама, – Джулиан даже развеселился, видя ее возмущение. – Между прочим, я еще полтора года назад предупреждал тебя о том, насколько это серьезно.

– Белая она там, красная или зеленая – какая мне разница? Сынок, эта женщина всего на десять лет моложе меня!

– На двенадцать, мама.

– Ох, господи ж ты боже мой, на двенадцать! Ты что, не понимаешь, каким дурачком ты себя выставляешь перед людьми, а?

– Я очень рад, что нам не нужно больше таиться, скрывать наши отношения. А если кому-то это покажется странным или смешным – что ж, это их проблемы, не наши.

Она отвела глаза от экрана.

– Это я – глупая старая ханжа, вот что. Матерям вечно нет покоя…

– Если ты приедешь ко мне и увидишься с ней, ты поймешь, что беспокоиться не стоит.

– Всенепременно приеду. Хорошо. Позвонишь мне, когда твой отец и эта его фитюлька уберутся в свой Акрон…

– В Колумбус, мама.

– Да какая мне разница! Позвонишь, и мы договоримся, когда мне приехать.

Джулиан проследил, как меркнет ее изображение на экране, и покачал головой. Мать говорила то же самое больше года назад, но всякий раз что-то мешало ей приехать. Надо признать, конечно, что у нее действительно была очень напряженная жизнь – она до сих пор преподавала в начальной школе в Питтсбурге. Но настоящая причина крылась все же в другом. Мать упорно не желала мириться с мыслью, что ее маленький мальчик достанется кому-то другому, а тем более женщине, которая по возрасту вполне могла быть ее сестрой – это казалось матери Джулиана какой-то жестокой насмешкой.

Джулиан заговаривал с Амелией о том, чтобы съездить вместе в Питтсбург, но она сказала тогда, что не стоит ускорять события. С ней тоже не все было так просто.

Обе женщины совершенно по-разному относились и к тому, что Джулиан работает механиком. Амелия всегда тяжело переживала каждую его поездку в Портобелло и очень волновалась, когда Джулиан уезжал – тем более теперь, после удачного нападения партизан на базу. А мать считала это просто глупой второй работой, которую Джулиану приходилось выполнять, хотя это и не мешало его основной работе. Мать никогда не интересовалась, чем Джулиан там занимается и как у него идут дела в Портобелло. Амелия же следила за всеми сообщениями о действиях его боевой группы с упорством, свойственным фанатам-«боевичкам». Сама Амелия не признавалась в этом – Джулиан считал, потому, что не хотела показывать, как тревожится она о нем. Но она не раз задавала такие вопросы о его работе, которые никак не могли у нее возникнуть, если бы она просто следила за обычными выпусками новостей.

Только сейчас до Джулиана вдруг дошло, что Хайес, а может, и многие другие в их отделении наверняка что-то подозревали или догадывались, что их с Амелией связывает нечто большее, чем просто совместная работа – по тому, как вела она себя, когда Джулиан отсутствовал. И Джулиан, и Амелия прилагали массу усилий – хотя нельзя сказать, что это не доставляло им своеобразного удовольствия, – стараясь на работе играть роль «просто друзей». Но вполне возможно, что товарищи по работе на самом деле прекрасно знали их секрет.

Все это теперь в прошлом. Джулиан с нетерпением ждал, когда придет время идти в клуб – ему хотелось посмотреть, как люди воспримут эту новость. Но было еще рано – чтобы Марти успел все всем рассказать, придется подождать еще часа два. Джулиан никак не мог настроиться на рабочий лад, даже пока отвечал на корреспонденцию, так что в конце концов он завалился на Диван и включил телевизор с программой поиска.

В телевизоре была встроенная программа поиска и отбора, которая анализировала все, что Джулиан предпочитал смотреть. По результатам анализа программа конструировала профиль предпочтений и потом сама выискивала то, что могло бы ему понравиться, среди восемнадцати сотен возможных каналов. Единственным недостатком этой программы было то, что ей нельзя было направленно задать какую-нибудь цель поиска – она ориентировалась только на частоту выбора пользователем тех или иных передач. В первый год военной службы Джулиан чаще всего смотрел кинофильмы столетней давности – наверное, чтобы убежать от реальности в мир, где все люди и события были простыми и понятными, просто добрыми или просто злыми. И потому теперь, когда Джулиан включал телевизор, программа поиска услужливо подсовывала сериалы про Джимми Стюарта или Джонни Вэйна. Джулиан на собственном опыте убедился, что орать и ругаться из-за этого на программу совершенно бессмысленно.

Так, Хэмфри Богарт в Рике. Отменить. Джимми Стюарт направляется в Вашингтон. Отменить. Путешествие на южный полюс Луны глазами космических роботов. Джулиан уже видел все это пару лет назад, но все равно – передача довольно интересная, и можно посмотреть ее еще разок. Заодно и программа поиска откорректируется.

Когда я вошел в зал, все посмотрели в мою сторону. Но они, наверное, сделали бы так и при любых других обстоятельствах. Разве что на этот раз взгляды присутствующих задержались на мне чуть-чуть дольше, чем обычно.

За столиком, где сидели Марти, Риза и Франклин, было свободное место.

– Ну, как там она, нормально устроилась? Ты все уладил? – спросил Марти.

Я кивнул.

– Она удерет оттуда, как только ей разрешат ходить. Три дамы, с которыми она делит комнату, словно вышли из «Гамлета».

– Из «Макбета» – если ты хочешь сказать, что они жуткие старые ведьмы, – поправил меня Риза. – Или это молоденькие полусумасшедшие симпатяшки с суицидальными наклонностями?

– Старые ведьмы. С Амелией как будто все в порядке. Из Гвадалахары мы доехали нормально, только ехали очень долго. – Рядом возник официант в кошмарной, жутко измазанной футболке без рукавов. Я заказал кофе и тут заметил комичную испуганную гримасу на лице Ризы. – И кувшин риохи. – Снова близился конец месяца. Официант собрался спросить мою рационную карточку, но узнал меня и молча ушел исполнять заказ.

– Надеюсь, тебя не выгонят с военной службы, – сказал Риза и перевел на мой счет стоимость всего кувшина риохи.

– Разве что когда Портобелло запретят законом.

– Они не сказали, когда Блейз выпишут? – спросил Марти.

– Нет. Невропатолог посмотрит ее только завтра утром. Она мне перезвонит.

– Пусть бы она позвонила еще и Хайесу. Я сказал ему, что с ней как будто все в порядке, но он все равно нервничает.

– Это он-то нервничает!

– Хайес знает Амелию дольше, чем ты, – резонно заметил Франклин.

– Ты погулял по Гвадалахаре? Как тебе тамошние злачные места? – поинтересовался Риза.

– Я просто немного побродил по городу. Не ходил ни в старый город, ни на окраины – не знаю, как там их называют.

– «Tlaquepaque», – подсказал Риза. – Я как-то раз провел там целую неделю. Наприключался вдоволь.

– Давно вы с Блейз вместе? – спросил Франклин. – Надеюсь, мой вопрос тебя не обижает?

Он, конечно, хотел сказать не «вместе», а совсем другое слово.

– Мы близки уже три года. И еще пару лет до этого были просто хорошими друзьями.

– Блейз была его научным консультантом, – добавил Марти.

– По докторской диссертации?

– Кандидатской, – поправил я.

– Понятно… – сказал Франклин и чуть улыбнулся. – Ты заканчивал Гарвард…

Джулиан подумал, что только такой сноб, как Франклин, мог произнести это с оттенком жалости в голосе.

– Сейчас, наверное, ты спросишь, добропорядочные ли у меня намерения? Ответ такой: у нас нет никаких намерений. И не будет до тех пор, пока я не уволюсь с военной службы.

– И сколько тебе еще осталось?

– Пока война не закончится. Может, еще лет пять.

– Блейз будет уже пятьдесят.

– Если точно, то пятьдесят два. А мне – тридцать семь. По-моему, это волнует тебя больше, чем нас с ней.

– Нет, – сказал он. – Может, это волнует Марти? Марти глянул на него исподлобья.

– Что вы будете пить?

– То же, что обычно, – Франклин продемонстрировал дно своей чайной чашки. – Давно ли это было?

– Я желаю вам обоим только добра, – сказал Марти. – Ты знаешь это, Джулиан.

– Восемь лет? Или девять?

– Господи, Франклин! Ты что, в прошлой жизни был терьером? – Марти потряс головой, как будто хотел очистить ее от грустных мыслей. – Все это закончилось еще до того, как Джулиан перешел в наше отделение.

Появился официант, принес вино и три бокала. Почувствовав напряженность за столом, смышленый парень разливал вино по бокалам так долго, как только мог. Мы все следили за ним, не говоря ни слова.

Потом Риза сказал:

– Ну, так что там насчет этих салонов с девочками?

* * *

Невропатолог, который на следующее утро пришел осматривать Амелию, был слишком молод и вряд ли имел достаточную квалификацию хоть в какой-то области медицины. У него была жиденькая козлиная бородка и прыщавая кожа. В течение получаса лекаришка задавал Амелии одни и те же простенькие вопросы, то и дело повторяясь.

– Где и когда вы родились?

– В Стурбридже, штат Массачусетс, двенадцатого августа тысяча девятьсот девяносто шестого года.

– Как звали вашу мать?

– Джейн О'Баниан Хардинг.

– В какой школе вы учились?

– В начальной школе Натан Хэйл, в Роксбури. Он помолчал, потом сказал:

– Сперва вы говорили – в Стурбридже.

Амелия глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Мы переехали в Роксбури в две тысячи четвертом году. Или в две тысячи пятом.

– Ах вот как. А где вы получали высшее образование?

– В высшей школе математических наук доктора Джона Д. О'Брайена.

– Это в Стурбридже?

– Нет, в Роксбури! И в среднюю школу я ходила тоже в Роксбури. Что вы себе…

– Какой была девичья фамилия вашей матери?

– О'Баниан.

Он что-то записал в своем блокноте, потом проронил:

– Так, хорошо. Встаньте.

– Что?

– Встаньте с кровати, пожалуйста. Встаньте! Амелия села на постели и осторожно опустила ноги на пол. Она прошла, пошатываясь, пару шагов, придерживая сзади полы больничного халата-распашонки, на котором не было ни пуговиц, ни завязок.

– Голова кружится?

– Да, немного. Конечно, кружится!

– Поднимите, пожалуйста, руки.

Амелия сделала, как он велел, и полы халата разъехались в стороны, обнажив ее спину.

– Славненькая у тебя попка, малышка! – прокаркала старушенция с соседней койки.

– А теперь закройте глаза и медленно сведите вместе вытянутые пальцы, чтобы они соприкоснулись.

Амелия попробовала – и промахнулась. Она открыла глаза и увидела, что промахнулась больше чем на дюйм.

– Попробуйте еще раз, – сказал «невропатолог».

На этот раз пальцы соприкоснулись. Доктор снова записал что-то в блокнот.

– Вот и все. Вы свободны.

– Что?

– Вы выписаны. Можете идти домой. Не забудьте захватить свою рационную карту на проходной.

– Но… Разве меня не осмотрит врач? Я имею в виду настоящий врач.

Он покраснел, как рак.

– Вы что же, думаете, я – не врач?

– Да. Разве это не так?

– У меня хватает образования на то, чтобы вас выписать. И вы выписаны, – прыщавый развернулся и ушел.

– А что с моими вещами? Где моя одежда? Он лишь пожал плечами и скрылся за дверью.

– Поищи в третьем шкафчике, лапушка. Амелия проверила все шкафчики, один за другим.

Дверцы открывались туго, с противным громким скрипом. Внутри были только тощие стопки простыней и больничное белье, но ничего похожего на кожаную дорожную сумку, которую Амелия брала с собой в Гвадалахару.

– Похоже, кто-то их унес, – предположила другая старушка. – Наверное, тот черномазый парень.

Ну да, конечно же! Амелия вдруг вспомнила, что сама попросила Джулиана забрать сумку домой. Сумка была дорогая, ручной работы, и здесь просто негде было ее поставить, чтобы не опасаться за сохранность вещей.

Интересно, что еще она забыла? Высшая школа математических наук доктора Джона Д. О'Брайена находилась на Нью-Дадли. Кабинет Амелии в лаборатории – номер 12–344. Номер телефона Джулиана? Восемь.

Амелия забрала из душевой сумочку с косметикой и разными мелочами и достала оттуда мини-комм. На панели с кнопками остался застывший мазок зубной пасты. Амелия села на кровать, отчистила комм и набрала номер Джулиана.

– Мистер Класс на занятиях, – сказал автоответчик. – У вас что-то срочное?

– Нет. Просто сообщение, – Амелия помолчала. – Милый, принеси мне какую-нибудь одежду. Меня выписали.

Она положила комм обратно в косметичку и потрогала затылок. Пальцы наткнулись на прохладный металлический диск в основании черепа. Амелия смахнула набежавшие слезы и коротко ругнулась:

– Черт!

Высокая, массивная санитарка вкатила в палату кресло-каталку, на котором сидела маленькая дрожащая китаянка.

– Это еще что за новости? – возмутилась санитарка, увидев Амелию. – Эта кровать должна быть свободна!

Амелию разобрал смех. Она взяла под мышку косметичку и книжку Чандлера, другой рукой запахнула поплотнее больничный халатик и вышла в коридор.

* * *

Я отыскал Амелию далеко не сразу. В ее палате были только крикливые старые склочницы, которые или ничего не говорили, или обманывали меня. Амелия оказалась в приемном покое. Ей нечем было заплатить за комнату и за медицинское обслуживание, но зато ей бесплатно принесли порцию какой-то совершенно несъедобной пищи – хотя она ее и не заказывала.

Наверное, эта еда оказалась последней каплей, переполнившей ее чашу терпения. Когда я подал Амелии одежду, она одним движением сбросила убогий голубоватый больничный халат и осталась совершенно обнаженной. В комнате, кроме нас, было еще восемь или девять человек.

Я застыл, словно громом пораженный. И это – моя скромница Амелия?

Регистратор, кудрявый молодой человек, вскочил с места.

– Стойте! Вы… Что вы такое делаете! Здесь нельзя!..

– Ничего, смотрите, – Амелия первым делом надела рубашку и неторопливо застегнула ее на все пуговицы. – Меня вышвырнули из моей комнаты. И мне просто больше негде…

– Амелия!.. – она и бровью не повела, будто не услышала меня.

– Пройдите в женский туалет! Уйдите скорее!

– Спасибо, но я не уйду, – Амелия встала на одну ногу и принялась натягивать носок, но пошатнулась и чуть не упала – я едва успел поддержать ее. Все присутствующие замерли в почтительном молчании.

– Я вызову охранника!

– Не вызовете, – Амелия, в одних носках и рубашке, совершенно голая от талии до лодыжек, прошагала через всю комнату и остановилась у столика регистратора. Она была на пару дюймов выше парня-регистратора и смотрела на него сверху вниз. Он тоже смотрел вниз – так, будто никогда в жизни не видел рядом со своим столиком треугольного островка женских лобковых волос. – Не вызовете. А то я закачу истерику, – ровным голосом произнесла Амелия. – Можете мне поверить.

Регистратор сел. Его рот открывался и закрывался, но он не мог произнести ни звука. Амелия натянула брюки, обулась, подобрала больничный халат и швырнула его в утилизатор.

– Джулиан, мне не нравится это место, – она протянула мне руку. – Пойдем шокировать народ куда-нибудь еще.

Пока мы не вышли в коридор, в комнате стояла мертвая тишина. Как только дверь за нами закрылась, свидетели этой сцены тотчас же принялись бурно делиться впечатлениями. Амелия смотрела прямо перед собой и улыбалась.

– Плохой день?

– Плохое место, – она нахмурилась. – Я действительно сделала то, что думаю, что сделала?

Я огляделся и прошептал:

– Это же Техас. Разве ты не знаешь, что здесь противозаконно демонстрировать свою голую задницу чернокожим мужчинам?

– Я как-то все время забываю об этом, – Амелия улыбнулась и пожала мне руку. – Обещаю писать тебе из тюрьмы каждый день.

Внизу нас ждало такси. Мы сели в машину, Амелия назвала мой адрес.

– Моя сумка ведь у тебя, да?

– Ага… Но я могу ее принести, – дома у меня был страшный бардак. – Я не очень-то готов принимать у себя изысканное общество.

– А я вовсе и не общество, – она потерла глаза. – И уж тем более не изысканное.

Вообще-то, в моей квартире царил кавардак еще две недели назад, когда я уезжал в Портобелло, и у меня просто не было времени как следует прибраться по возвращении, так что я только прибавлял к старому беспорядку новый. Мы вошли в мой однокомнатный кошмар, пять на десять метров жуткого беспорядка. На каждой ровной поверхности лежали кипы бумаг. Куча грязной одежды в одном углу утонченно гармонировала с завалом грязных тарелок в мойке. Ко всему прочему я забыл отключить кофеварку, когда уходил на занятия, так что к общему аромату затхлости и запустения прибавился интересный оттенок запаха горелого кофе. Амелия рассмеялась.

– Знаешь, это даже хуже, чем я ожидала! – до сегодняшнего дня она бывала у меня только два раза, и оба раза я готовился к ее приходу заранее.

– Да, знаю. В этом месте не хватает женской руки.

– Нет. Чего здесь не хватает – так это канистры бензина и спички, – Амелия огляделась и покачала головой. – Слушай, Джулиан, раз про нас и так уже все знают – давай съедемся, будем жить вместе, а?

Я еще не пришел как следует в себя после ее стриптиза.

– Э-э-э… Но здесь маловато места…

– Да не сюда! – Амелия рассмеялась. – Переезжай ко мне. И закажем себе две спальни.

Я пододвинул кресло к Амелии. Она устало опустилась в него.

– Послушай, ты ведь знаешь, как я хотел бы жить вместе с тобой. И мы не раз уже это обсуждали.

– Ну так давай сделаем это!

– Нет… Давай лучше не будем принимать сейчас никаких важных решений. Подождем хотя бы пару дней.

Амелия посмотрела мимо меня, в окно над раковиной умывальника.

– А, ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума…

– Ты просто немного импульсивна, – я сел рядом с ней, прямо на пол, и ласково погладил ее по руке.

– Мне это как будто не свойственно, правда? – она закрыла глаза и потерла лоб. – Наверное, это из-за лекарств, которыми меня напичкали.

Я очень хотел, чтобы это так и было.

– Да, наверняка все дело в этом. Тебе надо передохнуть еще пару дней.

– А вдруг операция прошла неудачно?

– Нет, ведь тогда ты не могла бы ходить и разговаривать.

Амелия погладила мою руку, все еще глядя в никуда.

– Да, наверное, ты прав. У тебя есть какой-нибудь сок или что-нибудь еще попить?

Я нашел в холодильнике виноградный сок и налил нам по стакану. Разливая сок, я услышал, как трещит, открываясь, замок-змейка, и быстро обернулся – но Амелия просто открывала свою дорожную сумку.

Я принес ей сок. Она с сосредоточенным видом медленно перебирала содержимое сумки.

– Думаешь, что-нибудь могло пропасть?

Амелия взяла стакан с соком и отставила в сторону.

– Да нет. Или да? Может быть. Вообще-то я просто проверяю свою память. Я помню, как складывала вещи, когда отправлялась в Гвадалахару. Помню, как ехала туда. Как разговаривала с доктором… м-м… Спенсером.

Она встала, прошла пару шагов назад и медленно села на кровать.

– Потом я была словно в дурмане – ты знаешь, так бывает, когда просыпаешься после операции. Вокруг было много света. Мое лицо было в какой-то мягкой рамке.

Я сел рядом с ней.

– Я помню это – с операции, когда мне вживляли имплантат. Был еще такой вибрирующий звук.

– И этот запах! Ты знаешь, как пахнет твой собственный вскрытый череп. И тебе все равно.

– Это из-за лекарств, – сказал я.

– Да, но это еще не все. Я сама этого хотела и знала, что так будет. – Да, но со мной-то все было иначе. – Я слышала, как рядом со мной разговаривали. Доктор и еще какая-то женщина.

– И о чем они говорили?

– Говорили по-испански. Обсуждали ее дружка и… обувь какую-то, что ли? А потом стало темно. Нет, сначала все стало белым, а потом – черным.

– Интересно, это случилось до или после того, как тебе вставили имплантат?

– После. Я уверена – после. Они называют эту штуку мостом, да?

– Да, с французского – pont mental.

– Я слышала, как он сказал: «Ahora, el puerile»[12], – и сразу за этим они сильно надавили. Я почувствовала, как подбородок уперся в ту мягкую рамку.

– Ты помнишь намного больше, чем я.

– Не так уж это и много. Я помню дружка медсестры, чью-то обувь и этот щелчок. Следующее, что я помню, – как я лежу в кровати и не могу ни пошевелиться, ни заговорить.

– Наверное, это было ужасно. Амелия нахмурилась, припоминая.

– Да нет. Ощущение было похожее на страшную усталость, до полного бесчувствия. Как будто я могла бы пошевелиться или что-то сказать, если бы мне это было действительно очень нужно. Но каждое движение стоило бы мне чудовищных усилий. Наверное, я не запаниковала только благодаря успокаивающим лекарствам. Они двигали мои руки и ноги и громко говорили мне какую-то бессмыслицу. Наверное, говорили на английском, но я была в таком состоянии, что не смогла распознать ни слова.

Амелия протянула руку, и я подал ей стакан с соком. Она отпила немного.

– Если я все запомнила правильно… Меня страшно раздражало, что они никак не уйдут и не оставят меня в покое. Но я ничего им не сказала, потому что не хотела доставлять им удовольствие своими жалобами. Странно теперь об этом вспоминать. Я и впрямь как будто впала в детство.

– Они не пробовали тебя подключать? Амелия снова устремила взгляд вдаль.

– Нет… Потом доктор Спенсер мне все объяснил. В том состоянии мне нужно было в первый раз подключаться вместе с кем-нибудь знакомым. Каждая секунда была на счету – он тебе рассказывал?

Я кивнул.

– Экспоненциальное увеличение количества новых нервных связей.

– Так что я просто лежала одна в темной комнате – очень долго. Наверное, я совсем потеряла счет времени. И все, что случилось до того, как мы… мы соединились – все, что было до этого, показалось мне сном. А потом… Внезапно все вокруг затопило светом, и двое людей подняли меня, и ударили меня по запястьям – а потом мы полетели из комнаты в комнату.

– Тебя понесли на носилках с воздушной подушкой.

Амелия кивнула.

– Это было очень похоже на полет. Я помню, как подумала, что сплю, – и решила наслаждаться полетом. Помню, мимо проплыл спящий Марти в кресле – я решила, что это тоже часть сна. Потом появился ты и доктор Спенсер – я думала, что вы тоже мне приснились… И вдруг все резко сделалось реальным, настоящим – как будто я проснулась, – Амелия покачалась на кровати взад-вперед, вспоминая мгновения подключения. – Нет, не то чтобы реальным… Слишком ярким и насыщенным. Я даже растерялась.

– Я помню, – сказал я. – Двойное видение – ты видишь себя же со стороны. Ты сперва себя не узнала.

– А ты сказал мне, что так бывает почти с каждым. Ты как будто сказал это все в одном слове или даже вообще без слов. А потом все вдруг прояснилось, и мы стали… – Амелия ритмично раскачивалась, покусывая губу. – А потом мы стали единым целым. Мы были одним… существом.

Она обхватила мою ладонь обеими руками.

– А потом нам пришлось разговаривать с доктором. И он сказал, что нам нельзя, что он не разрешит нам… – она поднесла мою ладонь к своей груди, так, как я сделал в последний миг подключения, и наклонилась ко мне. Но не поцеловала. Положила подбородок мне на плечо и прошептала на ухо срывающимся голосом: – У нас никогда больше такого не будет?

Я непроизвольно послал ей мысленный образ – так, будто мы снова были подключены вместе – объясняя, что через несколько лет можно будет попробовать это снова, и что Марти достал ее запись, и о том, что нервные связи частично восстановились, когда ей вернули на место отсоединенный имплантат, а значит, мы можем попробовать и сейчас, хотя бы попробовать… А в следующую долю секунды я осознал, что мы не подключены. И она услышит только то, что я скажу вслух!

– Большинство людей вообще не знают, что это такое.

– Может, так даже лучше, – процедила Амелия сквозь зубы и тихонько всхлипнула. Подняла руку, погладила меня по шее, провела пальцами по кружку имплантата.

Я должен был что-то сказать.

– Послушай… Возможно, ты не совсем все потеряла. Есть вероятность, что у тебя и сейчас сохранилась часть способностей.

– Что ты имеешь в виду? – Я объяснил насчет того, что некоторые нейроны остались соединенными с рецепторными полями имплантата. – И много их таких может быть?

– Не имею ни малейшего понятия. Пару дней назад я вообще не знал, что подобное возможно, – и только сейчас я вдруг вспомнил, что некоторые проститутки с имплантатами не способны войти в полное подключение – Ральф пару раз попадал на таких, которые, как ему показалось, вообще почти не подключались.

– Мы должны попробовать. Где же нам взять… Ты можешь привезти оборудование из Портобелло?

– Нет, я никогда не выношу его с базы, – за такое запросто можно угодить под трибунал.

– М-м-м… Может, нам удастся проскользнуть в какую-нибудь больницу?..

Я рассмеялся.

– Нам никуда не придется проскальзывать. Мы просто оплатим время в салоне подключений.

– Но я хочу не этого. Я хочу попробовать с тобой вместе.

– Так я это и предлагаю! У них есть специальные модули на двоих. Двое людей подключаются вместе и вместе отправляются куда угодно – как раз в таких местах обслуживают своих клиентов проститутки с имплантатами. Можно трахаться прямо на парижских улицах, или в глубоком космосе, или в каноэ, которое с бешеной скоростью несется через речные пороги. Ральф всякий раз делился с нами самыми причудливыми впечатлениями.

– Так пойдем и сделаем это!

– Амелия, зачем так спешить? Тебя только что выписали из больницы. Давай подождем день или два, и тогда…

– Нет! – она встала. – Насколько я понимаю, мои новые нервные связи, возможно, угасают от бездействия – прямо сейчас, пока мы тут сидим и болтаем, – Амелия схватила комм и набрала код вызова такси. – Идем?

Я поднялся и пошел вслед за ней к двери, подозревая в глубине души, что совершил большую ошибку.

– Слушай, только не ожидай, что перед тобой сразу раскроется новый мир…

– Я ничего не ожидаю и ни на что не надеюсь. Я просто должна попробовать и все окончательно выяснить.

По-моему, Амелия вела себя слишком уж настойчиво для человека, который ни на что не надеется.

Ее решимость оказалась заразительной. Пока мы ждали такси, я перешел от мысли «ну, по крайней мере, мы действительно выясним, осталось у нее что-то или нет» к убежденности, что Амелия действительно способна что-то почувствовать в подключении. Марти ведь говорил, что может сказаться хотя бы эффект плацебо – если даже на самом деле и ничего не получится.

Я не мог назвать в такси никакого точного адреса, потому что раньше только раз побывал в таком заведении. Тогда я спросил, знает ли такси место за пределами университетского городка, где есть салоны подключения, – и оказалось, что знает.

Туда можно было доехать и на велосипедах, но это было совсем рядом с тем кварталом, где на меня наскакивал парень с ножом, и, кроме того, местность там сильно шла под уклон, а к тому времени, как мы закончим наш эксперимент, должно уже стемнеть.

Хорошо, что такси остановилось в метре от контрольного поста на выезде из университетского городка. Охранник-«бутс» проверил наш путевой лист и крутился вокруг машины минут десять – наверное, надеялся увидеть, как смутится Амелия. Или, может, пытался как-то вывести меня из равновесия. Ничего у него не вышло.

Мы вышли из такси в самом начале квартала и дальше прогулялись пешком, чтобы просмотреть предложения всех салонов, какие встретятся по пути. Стоимость услуг тоже имела значение – нам обоим зарплату должны были выдать только через два дня. Я получал в три раза больше, чем Амелия, но из-за этой поездки в Мексику потерял примерно тысячу баксов. Амелия тоже была на мели.

На этой улице салонов подключения было больше, чем пешеходов. Некоторые из гулявших предлагали присоединиться к нам с Амелией – устроить секс в подключении на троих. Я и не знал, что такое возможно. Даже в самых лучших условиях подобное скорее отталкивало, чем привлекало. А вдруг окажется, что с имплантированной проституткой я буду более близок, чем с Амелией – это было бы настоящей катастрофой.

Салон с лучшими записями подключений на двоих и выглядел приятнее остальных, по крайней мере, это заведение было не таким запущенным и неряшливым, как прочие. Оно называлось «Ваш мир», и вместо автомобильных катастроф и казней, как в других местах, предлагало богатый выбор путешествий – вроде той поездки в Париж, которую я выбрал в Мексике, только более экзотических.

Я предложил Амелии предпринять подводное путешествие вдоль Большого Барьерного рифа.

– Я не очень-то хорошо плаваю, – сказала она. – Или это не имеет значения?

– Я тоже плохо плаваю, но ничего страшного – мы как будто превратимся в рыб, – я уже брал как-то такую запись. – Ты даже не будешь думать о том, что плаваешь, а не ходишь.

Запись здесь стоила по доллару за минуту наличными или три доллара за две минуты с пластикарты. Всего подводное путешествие длилось десять минут. Я заплатил наличкой, а пластикарту приберег на непредвиденные расходы.

Мрачноватая толстая негритянка с пышной копной выбеленных волос провела нас в номер. Это была маленькая камера всего в метр высотой, с мягким голубым матрацем на полу. С низкого потолка свисали два провода для подключения.

– Отсчет времени пойдет, как только первый из вас войдет в подключение. Я так думаю, вам лучше раздеться прям сейчас, заранее. Приятных вам впечатлений.

На этом толстушка развернулась и потопала прочь.

– Она решила, что ты – проститутка, – сказал я Амелии.

– Я могу подключиться ко второму проводу.

Мы на коленях заползли в камеру. Как только я захлопнул дверцу, включился кондиционер. Потом заработал генератор белого шума – камеру наполнило громкое шипение.

– Свет не помешает?

– Он отключится автоматически.

Мы помогли друг другу раздеться и улеглись, как положено, лицом вниз.

Амелия держалась скованно и чуть дрожала.

– Расслабься, – сказал я, поглаживая ее плечи.

– Я так боюсь… Вдруг у меня ничего не получится?

– Если ничего не получится в этот раз – мы попробуем еще, – я вспомнил, что говорил Марти – для Амелии начало действительно будет похоже на прыжок в воду с высокого утеса. Но лучше я скажу ей об этом потом.

– Вот, возьми, – я вытащил восьмиугольную подушечку, которую подкладывают под лицо, чтобы создать опору для лба, подбородка и щек. – Это чтобы у тебя не напрягалась шея.

Я с минуту поглаживал ее по спине, и когда Амелия немного успокоилась и расслабилась, взял один из проводов и вставил металлический разъем в имплантат у нее на затылке. Раздался легкий щелчок, и свет погас.

Само собой разумеется, после тысяч часов, проведенных в подключении, мне не нужна была подушечка для лица. Я мог подключаться сидя, стоя или вися вниз головой. Я нащупал второй провод и придвинулся к Амелии вплотную, так, чтобы наши бедра соприкасались, а потом подсоединил разъем к своему имплантату.

Вода была теплая, как кровь, и приятная на вкус. Когда я вдохнул, на моих губах остался соленый привкус морских водорослей. Надо мной было всего около двух метров воды, а вокруг раскинулся чудесный сад разноцветных, ярко окрашенных коралловых наростов. Маленькие пестрые рыбки не обращали на меня ни малейшего внимания, пока я не подплывал к ним достаточно близко, чтобы представлять какую-то опасность. Из пещерки в кораллах на меня уставился небольшой, ярко-зеленый морской угорь, выражение его морды очень напоминало физиономии мультяшных злодеев.

В таком состоянии, как сейчас, подчас принимаешь странные решения – как будто без видимых причин. Я решил направиться налево, хотя там не было ничего особенного, только ровный островок белого песка. На самом-то деле человек, с которого делалась эта запись, совершенно точно знал, почему совершает то или иное действие, но такие записи не создавали иллюзии полного контакта с первоисточником. Передавались только чувственные ощущения, специально многократно усиленные.

Отблески солнечных лучей, игравших на мелких волнах, бежали причудливой сверкающей рябью по белой поверхности песка – но я поплыл туда не из-за этого. Когда я приблизился, песчаная равнинка внезапно вздыбилась подо мной, и оттуда вылетела манта, окрашенная в тигровую полоску. Манта пряталась на дне, под тонким слоем песка. Она была огромная, больше трех метров в поперечнике. Я рванулся вперед и схватил ее за крыло, прежде чем манта успела набрать скорость.

Один мощный взмах огромных крыльев – и манта полетела вперед, унося меня за собой. Еще один взмах – и мы поплыли быстрее самого лучшего пловца. Вода мягко обтекала мое тело.

И ее. Амелия тоже была здесь – едва заметно, но я точно знал, что она со мной – словно бледная тень внутри моего сознания. Быстрые потоки воды струились у меня между ног и приятно теребили мои гениталии – но какая-то часть меня этого не ощущала. У этой части меня вода свободно протекала между ног – ее ног.

Разумом я понимал, что создатели этого шедевра соединили вместе две разные записи, и все гадал, как им удалось оба раза застать такую огромную манту в одном и том же месте, или же как эти мужчина и женщина цеплялись за манту на самом деле. Но в основном я сейчас просто наслаждался этим особенным ощущением двойственности и пытался, пользуясь случаем, прикоснуться к сознанию Амелии.

Признаться честно, контакта почти не получилось. Никаких слов, никаких не моих ощущений. Только смутный мысленный образ – «какое захватывающее чувство», порожденный не моим сознанием – вот и все, что мне удалось уловить. И еще я ощутил слабый всплеск удивления и восторга – когда она поняла, что мы вошли в контакт.

Песчаное дно резко пошло под уклон, и манта нырнула в глубину. Стало заметно холоднее, давление воды возросло. Мы отпустили манту и мерно покачивались в толще прохладной темно-зеленой воды.

Когда мы немного поднялись к поверхности, я почувствовал легкий трепет – руки Амелии скользили по моему телу там, в комнатке, где мы лежали. Эрекция наступила почти сразу, и еще я почувствовал влажность между ног, которая – я точно знал – не имела никакого отношения к воображаемым океанским водам, окружавшим нас со всех сторон. Потом я ощутил, как ноги Амелии обвились вокруг меня и стали ритмично двигаться вверх и вниз.

Это было не так, как с Каролин – когда она была мной, а я был ею. Скорее эти ощущения походили на яркий эротический сон, который одолевает человека перед самым пробуждением.

Вода над нами была цвета жидкого серебра. У поверхности, там, куда мы поднимались, рыскали три темные акульи тени. По спине пробежал легкий холодок страха, но я знал, что акулы безвредны, иначе запись была бы помечена буквами С или Т – «смерть» или «травма». Я попытался передать Амелии, что не нужно бояться, хотя совсем не чувствовал ее страха. Ее полностью захватили иные ощущения. Присутствие Амелии во мне стало гораздо ощутимее, и сейчас она вовсе не плавала вместе со мной по океану.

А потом меня захватила волна ее оргазма – слабая, но долгая, она разливалась по всем уголкам моего существа, пульсируя в том странном полузабытом, но знакомом ритме, которого я не ощущал уже три года – с тех пор, как потерял Каролину. Призраки рук и ног Амелии раскачивали меня вправо и влево, пока мы всплывали наверх, к акулам.

Это были крупная акула-кормилица и две акулы-собаки – создания довольно мирные и не опасные. Когда мы проплывали мимо них, я почувствовал, что мой член обмяк и выскользнул. Выходит, у нас не получилось. Имплантат Амелии не сработал – по крайней мере, на этот раз.

Она поглаживала меня, сжимала и терла – руки, словно перышки – приятно, но недостаточно приятно. Потом я почувствовал, будто какой-то малой части меня не стало, я сделался чуть меньше – это Амелия отсоединила разъем от своего имплантата. Она взяла меня в рот – сперва прохладный, он стал потом жарким, – но и это не сработало. Большая часть меня по-прежнему оставалась там, среди воображаемых рифов.

Я нащупал провод и тоже отключился. Зажегся свет, и я сразу же принялся ласкать Амелию в ответ. Я положил голову на ее бедра, стал нежно ее поглаживать и постарался не думать о Каролин. Потом я провел двумя пальцами по влажной щели между ее ногами – и еще через минуту мы оба одновременно пережили оргазм.

Нам дали передохнуть секунд пять, а потом толстая дама открыла дверцу и велела нам вылезать из кабинки или платить за лишнее время. Ей надо было вымыть кабинку для следующих клиентов.

– Наверное, счетчик остановился, когда мы оба отключились, – сказала Амелия, прижимаясь ко мне всем телом. – Все равно, я бы заплатила еще по доллару за минуту. А ты? Может, скажем ей?

– Нет, – я потянулся за одеждой. – Давай лучше пойдем домой и займемся этим бесплатно.

– У тебя или у меня?

– Дома, – сказал я. – У тебя.

* * *

Весь следующий день Джулиан и Амелия занимались перевозкой вещей и уборкой квартиры. Была суббота, выходной, и они не смогли оформить никаких официальных бумаг, но с этой стороны как будто не ожидалось никаких затруднений. На такие квартиры, как у Джулиана, была очередь, а апартаменты Амелии были рассчитаны на двух человек или даже на двух взрослых с ребенком.

Правда, завести ребенка им было не суждено. Двадцать лет назад, после выкидыша, Амелия добровольно пошла на операцию искусственной стерилизации. В качестве компенсации она получала каждый месяц дополнительное содержание в деньгах и купонах на довольствие и будет получать, пока ей не исполнится пятьдесят лет А Джулиану был свойственен настолько мрачный взгляд на мир, что он ничуть не горел желанием подарить этому миру еще одно живое создание.

Когда все вещи Джулиана были упакованы в ящики, а квартира приобрела относительно пристойный вид, который должен был удовлетворить домовладельца, они с Амелией позвонили Ризе, у которого была машина, и попросили помочь перевезти вещи. Риза отругал Джулиана за то, что тот не позвонил раньше – он ведь мог помочь им с уборкой, – а Джулиан совершенно искренне ответил, что это просто не пришло ему в голову.

Амелия с интересом прислушивалась к разговору, а неделю спустя сказала, что была немаловажная причина тому, что они все сделали сами. По ее словам, это был священный труд – они вместе строили семейное гнездышко. Но тогда, как только Джулиан положил трубку, она заявила вот что:

– У нас есть еще десять минут, пока он не приехал, – и они с Джулианом повалились на диван – в последний раз в этом доме.

Чтобы перевезти все коробки, понадобилось сделать всего две ездки. Второй раз Риза с Джулианом поехали вдвоем, и Риза предложил помочь разобрать вещи. Джулиан не отказался – он подумал, что Амелия устала и, наверное, захочет лечь в постель.

Она действительно сразу легла отдыхать. Вскоре Джулиан присоединился к ней, они так вымотались за День, что проспали всю ночь напролет.

Один или два раза в год солдатиков не забирали обратно во время пересменки. Механиков просто отключали по одному, и сменщики каждого из них, только побрившись, сразу отправлялись в скорлупку. Это называлось «горячая пересмена». Обычно такое бывало, когда происходило что-нибудь интересное – ведь наша команда всегда работала по менее напряженному графику, чем, например, охотники и убийцы из группы Сковилла.

Это Сковилл вечно ворчал, если ничего не случалось. Его группа за последние девять дней успела побывать в трех разных местах, устраивая засады партизанам, но ни разу в поле их зрения не показалось ничего живого, кроме птиц и насекомых. Очевидно, это было нечто вроде тренировочного задания, пристрелка целей на будущее.

Сковилл вылез из скорлупки, и она закрылась – на девяностосекундный очистительный цикл.

– Поразвлекаешься на славу, – проворчал он. – Только обязательно прихвати что-нибудь почитать.

– Ну, я думаю, для нас они припасли какую-нибудь работенку.

Сковилл угрюмо кивнул и побрел на выход. Без особой надобности начальство не стало бы устраивать «горячую пересмену». Значит, должно было случиться что-то важное, и такое, о чем наши охотники и убийцы не должны были знать.

Скорлупка открылась, и я влез внутрь. Быстро разместил куда надо мышечные сенсоры, подключил оптику и кровяной шунт. Потом закрыл скорлупку и подключился.

В первые мгновения подключения всегда испытываешь некоторую растерянность, а при «горячей пересмене» это ощущается гораздо сильнее. Как старший в группе, я шел первым в смене – и потому внезапно оказался подключенным вместе с толпой едва знакомых людей. Я немного знал ребят из этой группы, потому что один день каждого месяца проводил в неглубоком, наблюдательном контакте со Сковиллом. Но я совершенно не знал всех интимных подробностей из их жизни, и, честно признаться, меня это никогда особенно не интересовало И вот я вдруг оказываюсь внутри этого тесного мирка, в котором разыгрывается своя мыльная опера, и внезапно сразу узнаю все их большие и маленькие тайны. Их всех по очереди сменяли ребята моей собственной группы. Я постарался сосредоточиться на насущных проблемах – нести боевое охранение, пока солдатики один за другим отключались на пару минут и становились уязвимыми. Сосредоточиться оказалось совсем не сложно. Еще я сразу попробовал подсоединиться к линии вертикальной связи и выяснить у командования, что тут происходит на самом деле, из-за чего, собственно, такая спешка. Что такого нам предстоит сделать, что держат в секрете от группы Сковилла? Мне не отвечали, пока не подключились все мои люди. А потом, пока я автоматически изучал окружающие джунгли на предмет неожиданных неприятностей, мне одним мысленным образом передали потрясающую новость: оказывается, в группе Сковилла обнаружился шпион. Не то чтобы в его группу затесался настоящий вражеский лазутчик – но только нгуми просматривают канал кого-то из ребят Сковилла, просматривают в реальном времени.

Это вполне мог быть и сам Сковилл, поэтому даже ему ничего не сказали. Бригадное командование провело сложную операцию – каждому из механиков группы Сковилла сообщали разную, неверную информацию о расположении их будущих засад. Таким образом, когда обнаружится, что партизаны стягивают силы в какую-нибудь из указанных точек, наше начальство сможет выяснить, через кого именно происходит утечка информации.

Меня возникло еще немало вопросов, но далеко не на каждый из них командование дало ответы. Каким образом они сумеют отследить все цепочки обратных связей? Если девять человек думают, что они в одном месте, а десятый думает, что в другом, разве такое несоответствие может не вызвать недоумения или даже подозрений? Как враги вообще могут просматривать канал механика? И что потом случится с механиком, чей канал прослушивается?

Впрочем, на последний вопрос мне ответили. Его обследуют и удалят ему имплантат, а оставшийся срок службы он проведет в качестве техника или «бутса»-пехотинца, в зависимости от обстоятельств. А я подумал – наверное, в зависимости от того, сможет ли он сосчитать до двадцати, не снимая ботинок и носков. Армейским нейрохирургам по части искусности далеко до доктора Спенсера.

Я прервал связь с координатором – но это вовсе не значило, что она не сможет связаться со мной в любое мгновение, как только сочтет нужным. Оборудование контроля таит в себе огромные возможности, и не надо быть компьютерным гением, чтоб это понять. Вся группа Сковилла провела последние девять дней в искусно сработанной, выверенной до малейших деталей иллюзии виртуальной реальности. Координаторы держали под контролем все, что видел и чувствовал каждый из механиков Сковилла, и при любом изменении тотчас же поставляли по системе обратной связи информацию, соответствующую виртуальности. Точно такие же тщательно скроенные иллюзии-подделки они скармливали остальным девяти механикам, машина непрерывно создавала и поддерживала множество сотен отдельных деталей, из которых сплеталась цельная иллюзорная картина для группы Сковилла.

Окружавшие меня джунгли казались не более и не менее реальными, чем коралловый риф, в котором я побывал с Амелией. А что, если эта картина вообще не имеет никакого отношения к тому, где на самом деле сейчас находится мой солдатик?

Каждому механику иногда приходит в голову фантастическая мысль, что на самом деле никакой войны нет а все это – всего лишь сложная кибернетическая конструкция, созданная правительством с какой-то только ему одному известной целью. Можно, конечно, вернуться домой, включить телевизор и посмотреть в новостях с поля боя действия твоей собственной группы – но такое подделать еще проще, чем состояние подключения с обратной связью, которое соединяет механика с его солдатиком. Интересно, а бывал ли на самом деле в Коста-Рике хоть один механик? Ни один военнослужащий не мог легально побывать на территории нгуми.

Но, конечно же, это была всего лишь моя фантазия. А расстрелянные картечью механики в комнате подключения были настоящими. И трудно сфальсифицировать уничтожение ядерными бомбами трех больших городов.

Эта фантазия – только уловка, чтобы забыть на время о своей собственной ответственности за кровавую бойню. Мне вдруг стало очень хорошо – как я понял, мне впрыснули в кровь что-то бодрящее. Я попробовал сосредоточиться на мыслях о том, как же можно, как можно оправдывать… Впрочем, эти нгуми сами напросились. Очень жаль, конечно, что так много народу – хоть и этих самых нгуми – должно гибнуть из-за безумного фанатизма их главарей. И незачем об этом думать, незачем об этом думать…

– Джулиан! – тронула меня мысль координатора. – Веди свою группу на северо-запад, в трех километрах отсюда вас подберет вертолет. Когда прибудете на место встречи, просигналь домой на частоте двадцать четыре мегагерца.

Я сказал, что все понял, и спросил:

– Куда мы полетим?

– В город. Вы соединитесь с группами Фокса и Чарли. На сегодня задание у вас общее. Подробности сообщу позже, по дороге.

До условленного места было девяносто минут ходу. Джунгли здесь были не слишком густые, так что мы просто растянулись цепью с интервалами по двадцать метров и пошли к северо-западу.

Все мои посторонние мысли развеялись сами собой – я полностью отдался насущным проблемам. Надо было идти вперед, да еще и постоянно держать связь со всеми ребятами в группе и следить, чтобы они все делали как следует. Я сознавал, что цепочку моих рассуждений прервали, но не придавал этому особенного значения. Как бы то ни было, я никак не мог сейчас сделать пометку в ежедневнике, чтобы обдумать все, когда будет время. А когда выберешься из скорлупки, все подобные мысли просто вылетают из головы.

Карин что-то заметила, и я сразу же приказал всем замереть на месте. Через секунду Карин дала отбой – это оказалась всего лишь самка обезьяны-ревуна с детенышем. «И она не на дереве?» – спросил я. Карин мысленно кивнула в ответ. Я насторожился и передал тревожный сигнал всем остальным – как будто это было необходимо. Мы разделились на две группы и, следуя друг за другом, разошлись в стороны на пару сотен метров. Очень и очень тихо.

Поведение животных – крайне занимательная штука. Если животное начинает вести себя как-то неправильно, значит, тому есть какая-то веская причина. Обезьяны-ревуны на земле очень уязвимы. Пак заметил снайпера.

– Вижу Педро, на десять часов, сто десять метров от меня, в шалаше на дереве, метров десять над землей. Разрешите стрелять?

– Не разрешаю. Все остановитесь и осмотритесь вокруг, – Клод и Сара тоже заметили человека на дереве, остальные не увидели ничего интересного.

Я сопоставил три разных изображения.

– Это женщина, и она спит, – пол я определил по данным обонятельных рецепторов Пака. В инфракрасном свете я не увидел почти ничего нового, но дыхание женщины было ровным и размеренным, так люди обычно дышат во сне.

– Давайте отойдем обратно метров на сто и обойдем ее, – на это я получил одобрение координатора группы и всплеск негодования и недоумения со стороны Пака.

Я рассчитывал обнаружить кого-нибудь еще – люди обычно не просто так уходят в глухие джунгли и забираются на деревья. Эта женщина явно что-то охраняла.

– Может, она знала, что мы сюда придем? – спросила Карин.

Я задумался… Зачем еще она могла здесь оказаться?

– Вряд ли это так – слишком уж она спокойна. Даже спит. Нет, скорее всего, это просто совпадение. Она явно что-то охраняет. Правда, нам сейчас некогда узнавать, что именно.

– Мы получили ваши координаты, – сказала координатор. – Летун прибудет за вами через пару минут. Вам желательно поскорее переместиться в какое-нибудь другое место.

Я приказал группе ускорить передвижение. Мы шли тихо, но недостаточно тихо: женщина-снайпер проснулась и выстрелила в Лу, который шел замыкающим на левом фланге.

Это было прекрасно разработанное, очень эффективное оружие против солдатиков, с разрывными зарядами, начиненными, скорее всего, расщепленным ураном. Два или три заряда поразили Лу в корпус, и он потерял контроль над ногами. Солдатик Лу стал заваливаться на спину, и следующим выстрелом ему оторвало правую руку.

Он с громким скрежетом упал на землю, и на какое-то мгновение все вокруг затихло, только где-то в вершинах деревьев шелестел листвой свежий утренний бриз. Еще один заряд разворотил землю совсем рядом с головой Лу, запорошив ему глаза. Лу встряхнул головой, стараясь очистить лицо от грязи.

– Лу, мы не можем тебя подобрать. Отключай все, кроме глаз и ушей.

– Спасибо, Джулиан, – Лу отключился, и болезненный сигнал тревоги от его руки и ног сразу же прекратился. Теперь он представлял собой только видеокамеру, устремленную в небо.

Мы не дошли до условленного места – оставалось еще больше километра, – когда над головой застрекотал летун. Я соединился с пилотом-механиком через нашего координатора и получил непривычный двойственный обзор: с высоты, выше верхушек деревьев, полетело вниз, расширяясь с каждой секундой, пылающее облако напалма. Пламенные брызги сыпались во все стороны, похожие на сотни тысяч фейерверков. Падая вниз, облако напалма выжигало все на своем пути. Ветки деревьев мгновенно чернели и ломались с громким треском. Потом раздался взрыв – и все затихло.

Потом закричал какой-то человек, а другой что-то тихо ему сказал, прозвучал одиночный выстрел – и крик оборвался. Среди горящих ветвей пронзительно верещали обезьяны. Глаза Лу дважды вспыхнули и погасли. Когда мы отошли подальше от этого огненного ада, сверху спикировали еще два летуна и стали тушить горящий лес. В конце концов здесь же экологический заповедник, а напалм и так уже сделал все, что нам было нужно.

Когда мы добрались до условленного места, откуда нас должны были забрать, я получил сообщение от координатора: они насчитали четыре трупа – наш снайпер, потом эти двое мужчин, и еще один, непонятно как туда попавший. Троих записали на счет летуна, а одного поделили на всех нас. Пак ужасно возмутился – ведь летунам не пришлось бы вмешиваться, если бы он тогда подстрелил снайпера, а убить ее было очень просто – если бы я не запретил ему стрелять. Я посоветовал Паку поменьше распространяться на эту тему вслух – он мог не сдержаться и в гневе наболтать лишнего. А если бы это дошло до начальства, нашего Пака подвели бы под пятнадцатую статью – нарушение субординации – и наложили бы взыскание.

Послав Паку это мысленное предупреждение, я вдруг подумал, насколько же все-таки «бутсам» проще служить – можно смертельно ненавидеть своего сержанта и в то же время невозмутимо улыбаться ему в лицо.

Место, с которого нас должны были забрать, прекрасно определялось и без сверки по радио. Оголенная вершина холма, тщательно очищенная от зарослей огнем и серией четко выверенных взрывов.

Пока мы поднимались вверх по засыпанному пеплом склону холма, подлетели два летуна и зависли над нами, прикрывая от возможного нападения. На обычную быструю посадку что-то не похоже.

Появился грузовой вертолет и пошел вниз. Он завис в футе над землей. Крышка заднего люка откинулась, образовав нечто вроде шаткого трапика. Мы забрались на борт вертолета, где уже сидело двадцать других солдатиков.

В группе Фокса такой же номер, как мой, был у Барбу Сивз. Нам уже случалось раньше работать вместе. Я мог поддерживать с ней связь по двум каналам – посредством координатора и через Розу, которая теперь отвечала за горизонтальную связь вместо Ральфа. Вместо приветствия Барбу передала мне очень яркий, насыщенный чувственный образ «карне асада» – блюда, которое мы ели вместе с ней в аэропорту несколько месяцев назад.

– Тебе кто-нибудь что-нибудь объяснил? – спросил я.

– Я у них сейчас навроде гриба, – эта солдатская Утка была очень старой еще тогда, когда ее впервые услышал мой отец, попав на военную службу. Она означала примерно следующее: «Меня держат в потемках и пичкают дерьмом».

Как только последний солдатик очутился в салоне, вертолет взмыл вверх, накренился и стал быстро набирать скорость. Мы все попадали на пол – называется, вот и познакомились.

Мы не были знакомы с Дэвидом Грантом, старшим в группе Чарли. За последний год в этой группе сменилась чуть ли не половина личного состава – у двоих случился инсульт, остальных «временно откомандировали в связи с психологической дезадаптацией». Да и сам Дэвид возглавлял группу всего пару циклов. Я поздоровался с ним, но он не смог ответить сразу – был слишком занят, стараясь успокоить двух своих новичков, которые боялись, что на задании придется кого-то убивать.

К счастью, ничего такого страшного не предвиделось. Когда дверца вертолета захлопнулась, я получил в общих чертах представление о том, что нам предстояло сделать. Это должно было стать чем-то вроде парада, демонстрация силы в крупном современном городе, жителям которого следовало напомнить, что мы «всеведущи и вездесущи». Акцию планировалось провести в Либерии, в секторе «эль норте», где, как ни странно, наряду с выраженной партизанской активностью отмечалась большая концентрация англоязычного белого населения. Эти белые были либо пожилые американцы, давно, еще в молодости, эмигрировавшие в Коста-Рику, либо потомки прежних американских переселенцев. Местные педрос думали, что соседство с таким количеством гринго их защитит. А мы должны были продемонстрировать, как не правы они в своих предположениях.

Ну, если партизаны не будут высовываться, не должно возникнуть никаких проблем. У нас был четкий приказ применять оружие «только для самозащиты».

Значит, мы будем одновременно и приманкой, и охотниками. Не скажу, чтобы мне сильно нравилась такая ситуация. В провинции Гуанакасте партизан было так много, что они вполне могли устроить свою собственную демонстрацию силы. Оставалось только надеяться, что наше начальство учло эту маленькую деталь.

Мы запаслись кое-каким дополнительным снаряжением из того, что применяют для разгона демонстраций – газовые гранаты и специальные устройства для спутывания ног. Эти штуки выстреливают пучки прочной клейкой паутины, которая липнет ко всему, на что попадет, и надежно связывает человека, так что он не может сдвинуться с места. А через десять минут эта паутина распадается и исчезает. Нам выдали еще по несколько акустических гранат, хотя лично я считал, что это не очень подходящее оружие против мирных жителей. Мы взрываем ему барабанные перепонки и хотим, чтобы он сказал спасибо, что с ним не сделали чего похуже – так, что ли, получается? Все остальные средства подавления массовых демонстраций тоже далеко не сахар, но эти акустические гранаты, по-моему, самая паршивая штука – они причиняют необратимые телесные повреждения. Конечно, при применении любого из этих средств возможны случаи со смертельным исходом. Например, если человека ослепить слезоточивым газом, он может побежать, сам не зная куда, и случайно угодить под гусеницы бронетранспортера. А попробовав тошнотворного газа, можно случайно захлебнуться собственной рвотной массой.

Мы медленно пролетели над городом на высоте верхушек деревьев, даже ниже некоторых высотных здании. Грузовой вертолет и два летуна группы сопровождения шли плотным строем, пронзительно завывая, словно баньши. На мой взгляд, это была неплохая тактика – мы показывали, что совсем их не боимся, и походу дела били им оконные стекла. И снова я подумал – а не послали ли нас сюда в качестве заманчивой мишени, лакомого кусочка, против которого трудно устоять? Если сейчас кто-нибудь вдруг в нас выстрелит – через несколько секунд в небе над городом станет темно от летунов-истребителей. Враги, наверное, тоже это понимали.

Оказавшись на земле, вне вертолета, двадцать девять солдатиков запросто могли сровнять с землей весь город даже без поддержки с воздуха. Программа нашего парада включала в себя и упражнение в стиле «городской службы по благоустройству» – мы должны были разрушить квартал старых многоквартирных домов. Посредством этой благотворительной миссии мы сэкономим местному городскому бюджету кучу денег, которые пошли бы на строительство – вернее, на снос обветшавших домов. Мы просто пройдем там и все разрушим.

Вертолет мягко опустился на городской площади. Летуны зависли в воздухе над нами. Мы выгрузились в парадном порядке – десять рядов по трое, минус один. Из местных жителей почти никто не любовался тем, как мы выгружаемся – что ж, ничего удивительного. Только парочка любопытных детишек, несколько не в меру самостоятельных подростков и старики, жившие в городском парке. Полицейских было совсем немного. Как потом выяснилось, основные силы полиции поджидали нас дальше – в том районе, где мы планировали устроить представление.

Площадь окружали старые, выстроенные в колониальном архитектурном стиле дома. Они смотрелись весьма изящно и элегантно, особенно на фоне нависавших над ними современных высотных коробок из стекла и металла. За темными солнцезащитными окнами этих порождений цивилизации могло скрываться полгорода зрителей, а может – и снайперов. Пока мы строевым шагом маршировали по улицам, я яснее чем когда бы то ни было сознавал, что на самом деле нахожусь далеко-далеко, в паре сотен миль оттуда, в безопасном месте, и, как кукловод, просто дергаю за ниточки своего металлического солдатика. Если сейчас в каждом окне появятся снайперы и в нас начнут стрелять – на самом деле не будет убито ни одного человека. Пока мы не начнем стрелять в ответ.

Мы подошли к старому мосту и сменили четкий, размеренный шаг на беспорядочную, мягкую поступь – нельзя было идти в ногу, а то от резонансных колебаний мост мог разрушиться, и мы попадали бы в зловонную канаву. Перейдя мост, мы снова пошли маршевым шагом. Ритмичный грохот наших металлических подошв должен был действовать на местное население весьма устрашающе. Я видел, как какая-то собака в панике убежала от нас. А местное население, если оно и устрашалось, то предпочитало делать это дома, за закрытой дверью.

Миновав безликую постмодернистскую деловую часть города, мы прошли несколько кварталов жилых особняков, окруженных высокими белеными стенами – очевидно, здесь обитали представители самых обеспеченных слоев населения. Заслышав наши шаги, сторожевые собаки подняли жуткий вой, а в нескольких местах нас даже засняли на видеокамеры охранных систем.

А потом мы вступили в трущобные районы. Я всегда чувствовал расположение и симпатию к людям, которым приходится жить в таких диких условиях – и здесь, и у нас в Техасе, в негритянских гетто, куда я не попал только случайно: мои родители были людьми образованными и обеспеченными. Я так никогда и не узнал ого особого семейного духа добрососедства, который был свойствен таким поселениям. Но я не настолько сентиментален и не считаю, что потерял слишком много – обретя взамен мою нынешнюю жизнь, жизнь более высокого уровня.

Мне пришлось уменьшить чувствительность обонятельных рецепторов – настолько сильны были зловонные испарения застоявшихся испражнений и нечистот, разогретых утренним солнцем. К этим сомнительным ароматам примешивались запахи жареной кукурузы и пряностей, а где-то поджаривали курицу – наверное, собирались что-то праздновать. В таких районах курица, как правило, не входила в обычное повседневное меню.

Шум толпы стал слышен за несколько кварталов до того места, где мы собирались устроить демонстрацию. Нас встретил отряд из двух десятков полицейских на лошадях. Полицейские окружили нашу колонну, выстроившись буквой V, или U.

Интересно, кто здесь что демонстрирует? Никто даже не пытается делать вид, что правящая партия действительно выражает интересы народа. Либерия – самое что ни на есть классическое полицейское государство, и совершенно ясно, чью сторону мы поддерживаем. Тем не менее делу не повредит, если мы время от времени будем об этом напоминать.

Вокруг места, выбранного для демонстрации, собралась огромная толпа народу – наверное, около двух тысяч человек. Я понял, что мы ввязываемся в очень непростую политическую ситуацию. Над толпой мелькали плакаты с надписями: «Здесь живут настоящие люди» и «Роботы – марионетки богачей», и прочими в том же духе, на английском и на испанском. В толпе было немало светлых лиц – белые эмигранты выказывали поддержку местным. Белые, которые тоже стали местными.

Я попросил Барбу и Дэвида придержать на минутку свои группы и связался с координатором:

– Судя по тому, что я вижу, наши действия могут вызвать здесь крупные политические осложнения.

– Для этого вас и снабдили дополнительным снаряжением для разгона демонстраций, – сказала она. – Толпа начала собираться со вчерашнего дня.

– Но это не наша работа! – возразил я. – Это все равно что гоняться с кувалдой за комаром.

– Вас направили туда не без веских на то оснований И вы получили четкие приказания. Просто старайтесь действовать осторожно.

Я передал содержание беседы остальным.

– Осторожно? – переспросил Дэвид. – Чтобы мы не повредили кого-нибудь из них или чтобы они не повредили нас?

– Просто постарайся ни на кого не наступить, и все, – отозвалась Барбу.

– Я бы сказал – постарайся никого не ранить и не убить ради того, чтобы сохранить в целости машины, – добавил я.

Барбу согласилась.

– Нгуми обязательно попытаются загнать нас в этот угол. Все время держи ситуацию под контролем!

Координатор слушала нашу беседу.

– Не надо быть такими консерваторами, – заметила она. – Вы должны продемонстрировать силу.

Началось все довольно неплохо. Молодой светопреставленец, который стоял на перевернутом ящике и что-то вещал в толпу, внезапно рванулся с места и выбежал на дорогу, загородив нам путь. Один из конных полицейских огрел его по голой спине хлыстом. Светопреставленец упал и покатился, содрогаясь, как припадочный, прямо под ноги Дэвиду. Дэвид мгновенно замер на месте, и шедший за ним солдатик, который не увидел, что случилось, с громким лязгом врезался в спину Дэвида. Было бы просто здорово, если бы Дэвид упал и раздавил беспомощного фанатика, но этой неприятности нам удалось избежать. В толпе засмеялись, стали отпускать язвительные замечания – что ж, при сложившихся обстоятельствах неплохая реакция. Потом потерявшего знание светопреставленца оттащили в сторону.

На пару дней это его защитит, но я не сомневался, что полиции прекрасно известны его имя, адрес и даже группа крови.

– Идем вперед, рядами и колоннами, – сказала Барбу. – Останавливаться не будем. Давайте сразу разнесем этот хлам к чертовой бабушке.

Квартал, который мы должны были снести, был отмечен полосами яркой оранжевой краски, напыленной из баллончиков. Мы бы и так не ошиблись, поскольку со всех четырех сторон предназначенные к разрушению дома окружал плотный кордон пеших и конных полицейских, которые удерживали толпу на безопасном расстоянии – в сотне метров от квартала этих трущоб.

Мы не хотели использовать какую-нибудь мощную взрывчатку – только гранаты диаметром в пару дюймов. Потому что от обычных ракет осколки кирпича разлетались бы со скоростью снарядов гораздо дальше ста метров. Но я быстро произвел кое-какие расчеты и разрешил использовать гранаты для подрыва фундаментов зданий.

Дома были шестиэтажные, из железобетонных блоков, с выложенными кирпичом фасадами. Кирпичная кладка ослабела и во многих местах начала осыпаться. Дома эти построили менее пятидесяти лет назад, но железобетонные плиты делали из плохого раствора – слишком мало цемента, слишком много песка – и одно из зданий уже обрушилось само собой, погубив десятки жильцов.

Таким образом, работа нам предстояла не то чтобы слишком тяжелая. Сначала заложить гранаты и подорвать фундамент, потом послать солдатиков в ключевые точки по углам зданий и расшатать несущие конструкции. А когда стены начнут рушиться, солдатики быстро отпрыгнут в сторону – или не отпрыгнут, останутся стоять под градом обломков кирпича и железобетона, чтобы понагляднее продемонстрировать свою неуязвимость.

Сперва все пошло, как по писаному – первый дом мы развалили, словно в учебном фильме по нестандартной технологии разрушения. Толпа смотрела, соблюдая почтительную тишину.

Второе здание оказалось более устойчивым. Передняя стена вывалилась наружу, но металлические опоры изогнулись недостаточно сильно и сразу не сломались. Поэтому нам пришлось подрезать лазерами несколько особенно крепких железобетонных балок, и тогда дом с впечатляющим грохотом развалился.

Со следующим домом случилось несчастье. Он развалился так же легко, как первый, но из него градом посыпались дети.

Одна из комнат на верхнем, шестом этаже оказалась битком набита детьми. Их там было больше двух сотен – связанных, с заклеенными ртами, накачанных наркотиками. Как потом выяснилось, это были ученики пригородной частной школы. В восемь утра в школу заявились партизаны, перестреляли всех учителей, похитили детей и перевезли их в обреченное на уничтожение здание, отмеченное оранжевыми полосами. Это случилось всего за час до нашего прихода.

Естественно, никто из детей не остался в живых – после падения с высоты в шестнадцать футов их еще и засыпало обломками здания. Никакой человек в здравом рассудке не стал бы задумывать такое в плане «политической демонстрации силы», поскольку это свидетельствовало только о том, что они более жестоки и бесчеловечны, чем мы. Однако, по расчетам нгуми, эта дьявольская уловка должна была подействовать на толпу – а коллективная психология толпы весьма далека от рациональности.

Когда мы увидели детей, мы, разумеется, прекратили все работы и сразу же вызвали массированную медпомощь. Мы принялись разгребать завалы, тщетно выискивая уцелевших в этой бойне. Местная медицинская бригада – brigada de urgencia – сразу же стала нам помогать.

Мы с Барбу разбили свои группы на поисковые партии, которые должны были проверить две трети площади разрушенного здания. Группа Дэвида должна была заняться оставшейся третью, но потрясение от несчастного случая совершенно выбило его людей из колеи. Большинство механиков из группы Чарли никогда в жизни не видели убитых людей. Они совсем растерялись, придя в ужас при виде такого количества растерзанных, искалеченных детских трупов – белая цементная пыль смешалась с кровью и превратилась в серо-бурую грязь, превратив изуродованные маленькие тела в бесформенные серые комки. Два солдатика застыли в мертвой неподвижности – их механики потеряли сознание. Остальные солдатики группы Дэвида бесцельно бродили среди завалов, не обращая внимания на приказы Дэвида, которые, впрочем, тоже были не особенно четкими и согласованными.

Я и сам двигался замедленно, словно во сне – настолько меня потрясла бессмысленность и неестественность случившегося. Тела мертвых солдат на поле боя – достаточно тяжелое зрелище. Тяжело смотреть даже на одного-единственного мертвого солдата. Но это… Это превосходило всякие границы моего понимания. А кровавая бойня еще только начиналась…

Рев моторов большого боевого вертолета всегда пугает и настораживает – вне зависимости от того, что этот вертолет везет. Когда в небе показался вертолет с бригадой медиков, из толпы начали в него стрелять. Как потом выяснилось, пули отскочили от бронированной обшивки вертолета, не причинив никакого вреда. Но автоматические системы защиты вертолета мгновенно определили, откуда стреляют, и открыли ответный огонь – в результате погиб человек, который стрелял, прячась за рекламным щитом, и еще один, стоявший рядом с ним.

Мощный лазер вертолета, поразивший стрелка, произвел на собравшихся неизгладимое впечатление – человек буквально взорвался, разлетелся на куски, словно упавший на землю перезрелый плод. В толпе закричали: «Убийцы! Убийцы!», и уже в следующую минуту разъяренная толпа прорвалась через полицейские кордоны и набросилась на нас.

Мы с Барбу сразу же выстроили своих людей в оборонительный периметр и стали рассеивать в толпу спутывающую паутину – клубы неоновых нитей, которые мгновенно утолщались, превращаясь в веревки в палец толщиной, и связывали всех, на кого попадали. Поначалу это подействовало – паутина была липкая, как суперклей. Первые несколько рядов наступавшей толпы запутались в ней и не могли больше двинуться с места. Они бились в паутине, словно мухи. Но это не остановило напиравшую сзади толпу – люди опрокинули своих несчастных товарищей и пошли прямо по их телам, стремясь добраться до нас.

Ошибка нашей тактики обнаружилась уже в следующие секунды – сотни людей, спутанных прочными нитями, погибли, раздавленные напиравшей обезумевшей толпой. Крики раненых и умирающих смешались с яростными воплями нападавших и слились в один невообразимый, жуткий вой. Мы стали разбрасывать во все стороны гранаты с тошнотворным и слезоточивым газом, но это почти не замедлило натиска толпы. Еще больше людей упало и было растоптано в страшной давке.

Бутылка с «молотовским коктейлем» разбилась об одного из солдатиков группы Барбу, и он мгновенно превратился в огромный факел – пылающее воплощение поражения и беспомощности. На самом деле солдатик был всего лишь на мгновение ослеплен. Вслед за самодельной гранатой началась беспорядочная ружейная стрельба, застрекотали пулеметы, в пыли и дыме засверкали вспышки двух лазеров. Я видел, как ряды мужчин и женщин падают, подкошенные пулями их собственных пулеметов… Тут поступил приказ координатора:

– Уничтожьте кого-нибудь из стрелков!

Обнаружить источники лазерного огня было очень просто, но люди подхватывали оружие из рук погибших стрелков и снова продолжали стрелять. Первый убитый мною человек – совсем мальчишка – был из тех, кто подобрал лазер и стрелял стоя, навскидку. Я целился мальчишке в колени, но внезапно его кто-то толкнул в спину – и моя пуля попала пареньку в грудь, разорвав ему сердце. После всего остального, что сегодня произошло, эта несчастная случайность окончательно меня доконала – я впал в ступор.

У нашего новенького, Пака, тоже поехала крыша – только в другую сторону. Его охватило боевое безумие берсеркера. На Пака попытался вскарабкаться какой-то человек с ножом – наверное, хотел выбить солдатику глаза, хотя это было заведомо невозможно. Пак схватил человека за ногу, встряхнул, как тряпичную куклу, и вышиб ему мозги, стукнув о груду кирпича. А потом швырнул изломанное, неживое тело в толпу. После чего Пак ринулся в гущу людей, как обезумевшее механическое чудовище, и принялся пинать и молотить кулаками во все стороны, забивая людей до смерти. Это выдернуло меня из шокового состояния. Когда Пак никак не отреагировал на мои приказы, я обратился к координатору, требуя его дезактивировать. Пока они там управились, расходившийся Пак успел уложить больше десятка людей, и на его внезапно замершего в неподвижности солдатика навалилась разъяренная толпа, колотя по броне обломками кирпича.

Это было похоже на картину ада, как его описывал Данте: повсюду валялись искалеченные, окровавленные тела, тысячи людей метались в клубах ядовитого дыма, охваченные диким ужасом и отчаянием, ослепленные слезоточивым газом, корчились в спазмах неудержимой рвоты. У части моего Я голова шла кругом от невыносимого ужаса, мне хотелось развернуться и бежать отсюда, самым надежным способом – просто потеряв сознание – и пусть беснующаяся толпа рвет на куски этого чертова солдатика. Но моя группа тоже была не в лучшем состоянии, а я не мог бросить их – это было бы предательством.

Координатор велела нам выбираться из толпы, возвращаться обратно на площадь, откуда нас заберут так быстро, как только получится. Мы могли бы улететь прямо отсюда, поскольку толпа вокруг нас изрядно поредела, но не хотели снова раздражать народ видом летунов и боевых вертолетов. Так что мы просто подобрали четырех обездвиженных солдатиков и отступили, непобежденные, сохраняя боевые порядки.

По пути я сообщил координатору, что собираюсь подать рапорт об отчислении Пака из действующей армии в связи с психологическим несоответствием – и это самое малое, что он заслужил. Координатор, естественно, услышала и мои настоящие мысли, не оформленные в слова: «Этого ублюдка надо отдать под трибунал за убийства, как военного преступника. Но это, увы, невозможно».

Я, конечно, все это понимал, но сказал только, что не желаю больше видеть его в своей группе, даже если из-за этого отказа на меня будет наложено служебное взыскание. Остальные ребята в группе тоже порядком от него натерпелись, хватит. Чего бы ради его ни впихивали в нашу дружную семью, сегодняшние действия Пака убедительно доказали, что нельзя было этого делать.

Координатор сказала, что будут учтены все обстоятельства дела, в том числе и моя собственная эмоциональная неуравновешенность во время этого заявления.

И мне приказали сразу же после отключения явиться на беседу к психологу. Неуравновешенность? А как, интересно, я должен был бы себя чувствовать после соучастия в массовом убийстве?

Впрочем, поразмыслив, я решил, что ответственность за массовую бойню лежит все же не на нас. Мы сделали все, чему нас учили на тренировочных занятиях, применили все свое умение для того, чтобы свести потери к минимуму. Но вот смерть одного конкретного человека – того мальчишки, которого я застрелил… Я никак не мог перестать об этом думать. Сосредоточенный взгляд мальчишки, который целился и стрелял, целился и стрелял… Мой прицел, скользнувший с его головы к коленям, и – в то самое мгновение, когда я нажал на курок – мальчишка раздраженно нахмурился оттого, что его толкнули. Колени паренька ударились о мостовую как раз тогда, когда моя пуля разорвала его сердце, и еще мгновение на его лице сохранялось то же недовольное выражение. А потом он упал вперед и умер прежде, чем его лицо соприкоснулось с землей.

В это мгновение во мне тоже что-то умерло. Невзирая на чуть запоздавшее вливание коктейля успокаивающих лекарств. Я знал, что есть только один способ избавиться от этого кошмарного воспоминания.

* * *

Но Джулиан ошибался. Первое, что сказал ему психотерапевт:

– Как вы знаете, мы можем выборочно стереть некоторые воспоминания. Мы можем заставить вас забыть о том, что вы убили этого мальчика, – доктор Джефферсон был чернокожий, лет на двадцать старше Джулиана. Разговаривая, он теребил клочок седой бородки. – Но это не так просто, как могло бы показаться. Некоторые чувственные ассоциации убрать мы не сможем, поскольку просто невозможно отследить все нейроны, задействованные в этих переживаниях.

_ Я, наверное, и не хотел бы это забыть, – проронил Джулиан. – Теперь это часть меня. Хуже я стал от этого или лучше – не знаю.

– Не лучше – и вы сами это понимаете. Если бы вы были человеком такого склада, который может, не задумываясь, убить кого-нибудь и пойти дальше, армейское командование направило бы вас в группу охотников и убийц.

Они сидели в обшитом деревянными панелями уютном кабинете психотерапевтического отделения в Портобелло. Стены кабинета были украшены яркими национальными орнаментами и шерстяными ковриками. Джулиан не сдержал внезапного порыва и потрогал грубую шерсть одного из ковриков.

– Если даже я забуду об этом, парнишка все равно останется мертвым. Это как-то неправильно.

– Что вы имеете в виду?

– Это мое горе, мой грех. Он ведь был всего лишь ребенком, который попал в…

– Джулиан, у него было оружие, и он поливал огнем все вокруг. Возможно, убив его, вы тем самым спасли множество других жизней.

– Не наших жизней. Мы-то были здесь в безопасности.

– Хорошо, вы спасли жизнь многим мирным людям. И вряд ли вам пойдет на пользу, если вы будете думать о нем как о невинном, беспомощном ребенке. У него было опасное оружие, и он не контролировал своих Действий.

– Я тоже был вооружен. И я контролировал свои Действия. Я целился так, чтобы только вывести его из строя.

– Тем больше оснований для вас не обвинять себя понапрасну.

– Скажите, вы когда-нибудь кого-нибудь убивали. – Джефферсон покачал головой – одним быстрым движением. – Тогда вы этого не поймете. Это все равно что потерять девственность. Ладно, можно уничтожить память о событии, но от этого девственность не возвратится. «Чувственные ассоциации», как вы говорите, никуда не денутся. А может, я почувствую себя еще больше испоганенным? Если не смогу проследить эти ощущения до причины, их вызвавшей?

– Могу только сказать, что у некоторых людей это срабатывает.

– Ага… У некоторых – но не у всех, так?

– Не у всех. Медицина – наука не точная.

– Тогда извините, доктор, – я отказываюсь от подчистки памяти.

Джефферсон полистал бумаги, лежащие у него на столе.

– Вам могут и не позволить отказаться.

– Я могу ослушаться приказа. Это не бой. А от нескольких месяцев в тюрьме для военных мне ничего не сделается.

– Все не так просто, как вам кажется, Джулиан. – Доктор принялся перечислять, загибая пальцы: – Во-первых, в тюрьме для военных вы вполне можете погибнуть. Солдат-пехотинцев отбирают по агрессивности, а механиков они не любят. Во-вторых, тюремное заключение может стать началом катастрофы в вашей служебной карьере. Неужели вы думаете, что в Техасском университете будут рады предоставить работу бывшему зеку, да еще и чернокожему? И в-третьих, вы, возможно, и не имеете права отказаться от лечения. Потому что у вас выявлены стойкие суицидальные тенденции. И я могу…

– Разве я хоть раз заикнулся о самоубийстве? Когда же это?

– Возможно, и никогда, – доктор взял нижний листок из стопки и подал Джулиану. – Вот, посмотрите, это – ваш личностный профиль. Прерывистая линия показывает средний уровень значений для мужчин вашего возраста, в год их призыва в армию. Посмотрите на высоту столбика над «Су».

– Это основано на каких-то письменных тестах, которые я проходил пять лет назад?

– Нет, здесь учитывается совокупность многих факторов. Армейские тесты, данные клинического наблюдения, начиная с детского возраста.

– И на основании этих данных вы имеете право подвергнуть меня медицинским процедурам без моего согласия?

– Нет. На основании того, что я – полковник, а вы – сержант.

Джулиан подался вперед.

– Вы – полковник, который давал клятву Гиппократа, а я – сержант с докторской степенью по физике. Неужели мы не можем хоть немного поговорить как интеллигентные, образованные люди?

– Прошу прощения. Продолжайте.

– Вы предлагаете мне пройти лечение, после которого, возможно, у меня сильно пострадают память и интеллект. Могу ли я быть уверенным, что после такого лечения смогу, как прежде, заниматься наукой?

Джефферсон помолчал немного, потом сказал:

– Да, лечение может повредить вашу память – но вероятность этого невелика. А если вы убьете себя, то уж точно никакой наукой заниматься не сможете.

– Ради бога, доктор! Я не собираюсь себя убивать!

– Хорошо. А теперь подумайте – что, по-вашему, говорят в подобных случаях потенциальные самоубийцы?

Джулиан постарался сдержаться и сказал, не повышая голоса:

– Что же, доктор, выходит? Если бы я заявил: «Да, конечно, я собираюсь это сделать», тогда вы сочли бы меня нормальным и отпустили домой?

Психиатр улыбнулся.

– Хороший ответ! Но, понимаете, так может сказать и потенциальный самоубийца, скрывающий свои намерения.

– Разумеется. Что бы я ни сказал – вы можете счесть это лишним доказательством психического расстройства – если убеждены, что я действительно болен.

Доктор порассматривал свою ладонь и наконец изрек:

– Послушайте, Джулиан… Видите ли, я просмотрел в подключении вашу запись и точно знаю, что вы ощущали, когда убили этого мальчика. Можно сказать, я был тогда с вами. Я был вами.

– Я знаю.

Врач отложил в сторону папку с делом Джулиана и взял маленькую белую коробочку с таблетками.

– Это умеренный антидепрессант. Попробуйте попринимать его пару недель, по одной таблетке после завтрака и после обеда. Таблетки никак не повлияют на ваши умственные способности.

– Хорошо.

– А потом придете ко мне на прием… – доктор полистал календарь, – скажем, девятого июля, в десять утра. Я подключусь вместе с вами и задам вам некоторые вопросы. Вы ничего не сможете от меня утаить.

– И если вы решите, что я сумасшедший, то пошлете меня на подчистку памяти?

– Посмотрим. Пока я не могу ничего обещать. Джулиан кивнул, взял коробку с таблетками и ушел.

Я мог бы соврать Амелии, мог сказать, что это обычная врачебная проверка. Я съел одну таблетку и заснул: Сон был глубокий, без сновидений. Наверное, я буду их принимать, как сказал врач – раз они не повредят моим умственным способностям.

Поутру я чувствовал себя уже лучше, уныние меня оставило, и я даже продумал целую речь в защиту самоубийств – наверное, готовясь к беседе с доктором Джефферсоном. В подключении я действительно не смогу ему соврать. Но, может быть, мне удастся договориться насчет временного «лечения». Возражения против самоубийства подобрать совсем несложно: не говоря уже о впечатлении, которое это произведет на Амелию, моих родителей и друзей, самоубийства в армии дело довольно обычное, и они совершенно ничего не меняют. Армия запросто может найти новобранца моего роста и веса и снабдить моего солдатика новыми мозгами. Даже если бы я преуспел в своих намерениях и, сводя счеты с жизнью, отправил на тот свет еще и нескольких генералов – армейское командование просто раздало бы генеральские погоны нескольким полковникам. В пушечном мясе у нас никогда не было недостатка.

Правда, я не знал, насколько все эти логические доводы против суицида подействуют на мое решение. Даже до того, как погиб тот мальчик, я точно знал, что буду жить лишь до тех пор, пока Амелия меня не оставит. Мы были с ней близки уже гораздо дольше, чем это обычно бывает сейчас у большинства людей.

А когда я вернулся домой, ее не было. В записке говорилось, что она поехала в Вашингтон, навестить старого знакомого. Я позвонил на базу и выяснил, что смогу успеть на рейс до Эдвардса, если по быстрому подниму свою задницу и за полтора часа доберусь до аэродрома. Я уже пролетал над Миссисипи, когда вдруг сообразил, что даже не позвонил в лабораторию и не договорился, чтобы кто-нибудь подменил меня на занятиях со студентами. Может, это произошло из-за таблеток? Наверное, все-таки нет. Позвонить куда-нибудь из летящего военного самолета не представлялось возможным, а потому я смог дозвониться в лабораторию, только когда в Техасе было уже десять часов. Мне очень повезло – меня подменила Джин Джорди, но это была чистая случайность. Она зашла на кафедру за какими-то бумагами, увидела, что меня нет, и провела занятия за меня. Джин Джорди ужасно разозлилась, поскольку я не смог связно изложить никаких уважительных причин своего отсутствия. И то – не говорить же ей, что я первым же рейсом рванул в Вашингтон, чтобы решить, стоит совершать самоубийство или все же не стоит?

Из Эдвардса я доехал монорельсом до старой Союзной станции. По карте на справочном автомате, который был в поезде, я определил, что нахожусь совсем недалеко от адреса, по которому проживает этот старый друг Амелии. Я хотел было пройтись туда пешком и постучать в дверь, но решил вести себя культурно и сперва позвонить. Ответил мужчина.

– Мне нужно поговорить с Блейз.

Мужчина какое-то время в недоумении смотрел на экран, потом сказал:

– А! Наверное, вы – Джулиан? Минуточку!

К аппарату подошла Амелия, веселая и улыбчивая.

– Джулиан? Я же оставила записку. Я буду дома завтра утром.

– Нам надо поговорить. Я здесь, в Вашингтоне.

– Ну, тогда приезжай сюда. Мы как раз собираемся обедать.

Как по-домашнему!

– Я лучше… Нам надо поговорить наедине.

Амелия посмотрела куда-то в сторону, потом снова на меня. Она явно забеспокоилась.

– Где ты сейчас?

– На Союзной станции.

Мужчина что-то сказал – я толком не расслышал, что именно.

– Пит говорит, там на втором этаже есть бар, называется «Раундхаус». Давай встретимся там. Я буду минут через тридцать-сорок.

– Ты лучше пообедай, а потом уже поезжай ко мне. Я могу…

– Нет. Я приеду сейчас.

– Спасибо, милая, – я отключил связь и посмотрел на свое отражение в зеркальной поверхности монитора. Несмотря на то что я проспал целую ночь, вид у меня был довольно измученный и осунувшийся. Надо бы побриться и переодеться в гражданское.

Я спустился в мужскую комнату, быстро побрился и причесался. Союзная станция была не только действующим транспортным узлом, здесь еще располагался музей истории железнодорожного транспорта. Я прошел мимо нескольких вагонов подземки прошлого столетия. Их якобы пуленепробиваемая обшивка была вся испещрена вмятинами и царапинами. Паровой локомотив девятнадцатого века выглядел гораздо сохраннее.

Амелия ждала меня у дверей бара.

– Я взяла такси, – пояснила она, когда мы обнялись.

Она повела меня в бар, где звучала странная мрачноватая музыка.

– Так кто тебе этот Пит? Старый друг, говоришь?

– Это Питер Бланкеншип. – Я покачал головой. Но имя было смутно знакомое. – Он занимается космологией.

Робот-официант принес наш чай со льдом и сообщил, что отдельный кабинет обойдется нам в десять долларов. Я заказал еще стакан виски.

– Так, значит, вы друзья…

– Нет, мы просто знакомые. И я бы хотела, чтобы никто не знал, что мы с ним встречались.

Мы взяли свои стаканы, прошли и сели в свободном кабинете. Амелия внимательно посмотрела мне в глаза.

– Давай я попробую…

– Я убил человека.

– Что?!

– Я убил мальчика, не военного. Застрелил его из своего солдатика.

– Но как такое могло случиться? Я думала, тебе обычно не приходится убивать даже вражеских солдат…

– Это была случайность.

– Ты, наверное, как-то на него наступил?

– Нет, это был лазер…

– Ты «случайно» застрелил его лазером?

– Нет, пулей. Я целился ему по коленям.

– Ты стрелял в невооруженного гражданского?

– Он был вооружен. Это у него был лазер! Там был настоящий дурдом, обезумевшая толпа. Нам приказали стрелять во всех, у кого есть оружие.

– Но он ведь не мог повредить тебе… Он мог попасть только в твою машину.

– Он стрелял без остановки, почти не целясь, – я говорил неправду. Вернее, полуправду. – Он мог перестрелять там кучу народа.

– А ты не мог стрельнуть по его оружию?

– Нет, у него был тяжелый «ниппонекс». На этих моделях пуленепробиваемый корпус с абларовым покрытием. Понимаешь, я целился ему по коленям, и вдруг его кто-то толкнул в спину. Он начал падать – и моя пуля попала ему в грудь.

– Значит, это действительно был несчастный случай. Мальчику не стоило играть с игрушками взрослых.

– Ну, если ты так это воспринимаешь…

– А как это воспринимаешь ты? Ты ведь уже нажал на курок.

– Это безумие. Ты слышала, что было вчера в Либерии?

– В Африке? Знаешь, я была так занята…

– В коста-риканской Либерии.

– Ах, вот как! Значит, этот мальчик был там?

– Да, и тысячи других людей. И тоже «были», – я глотнул слишком много виски сразу и закашлялся. – Какие-то экстремисты убили пару сотен детишек и представили это так, будто мы в ответе за их гибель. Одно это было более чем ужасно. А потом на нас набросилась обезумевшая толпа, и… И… Средства для усмирения толпы мало того что не сработали – они сработали, только наоборот. Вместо того, чтобы успокоиться, народ разбушевался еще больше, и сотни людей погибли, растоптанные в жуткой давке. А потом они начали стрелять, стрелять в своих собственных людей. И мы… Мы…

– О, господи! Мне так жаль… – дрожащим голосом произнесла Амелия. – Тебе так нужна поддержка, а тут являюсь я, усталая и взвинченная, со своими заботами… Бедный мой… Ты говорил с психологом?

– Ага. Он мне здорово помог, – я выковырнул кубик льда из стакана с чаем и бросил его в виски. – Сказал, что я должен с этим справиться.

– В самом деле?

– Он дал мне какие-то таблетки.

– Ты поосторожнее с таблетками. И с выпивкой.

– Слушаюсь, доктор, – я отхлебнул маленький глоток.

– Это серьезно. Я беспокоюсь за тебя.

– Ага, я тоже. Так что там у тебя с этим Питом?

– Но ты…

– Давай лучше поговорим о чем-нибудь другом. Для чего ты ему понадобилась?

– Для Юпитера. Он хочет опровергнуть основные положения космологии.

– А при чем тут ты? Наверное, любой из команды Макро знает о космологии больше, чем ты, – даже я, наверное, разбираюсь в этом лучше!

– Да, конечно. Вот именно поэтому он и выбрал меня – все, кто выше меня по служебному положению, участвовали в планировании проекта «Юпитер» и совершенно определенно относятся к… некоторым его аспектам.

– Что за аспекты?

– Я не могу тебе сказать.

– Давай, выкладывай.

Амелия взяла стакан с чаем, но пить не стала – только посмотрела на него.

– Я не могу тебе рассказать, потому что ты никак не сможешь сохранить это в тайне. Вся твоя группа узнает об этом уже на следующем дежурстве, как только ты подключишься.

– Они ни черта не понимают в науке. Любой из них не отличит Гамильтона от гамбургера. Все, что имеет отношение к технике, они воспринимают только по моей эмоциональной реакции, не более того. Никакие технические детали им недоступны – это для них все равно что древнегреческий язык.

– А я и говорю о твоих эмоциональных реакциях. Все, Джулиан, больше я ничего не могу сказать. Не спрашивай, пожалуйста.

– Ну хорошо, хорошо! – я выпил еще и нажал кнопку вызова официанта. – Давай возьмем что-нибудь поесть.

Амелия заказала бутерброды с лососем, а я взял гамбургер и еще виски, двойную порцию.

– Значит, вы с этим Питом совсем чужие люди друг для друга? И никогда раньше не встречались?

– К чему эти расспросы, Джулиан? Что ты имеешь в виду?

– Только то, что говорю.

– Я встречала его лет пятнадцать назад на коллоквиуме в Денвере. Если ты помнишь, в то время я жила с Марти. Он поехал в Денвер, а я – с ним.

– А, вот оно как… – я допил первый стакан виски.

– Джулиан… Не выдумывай того, чего нет. Все в порядке. Он старый и толстый и еще более нервный, чем ты.

– Вот спасибо. Так когда ты вернешься домой?

– Завтра у меня занятия, так что я вернусь утром. А потом еще раз съезжу сюда в среду, если мы не успеем закончить все дела сегодня.

– Понятно.

– Прошу тебя, Джулиан, никому не рассказывай, что я была здесь, особенно Макро. Ладно?

– Думаешь, он будет ревновать?

– Ну при чем тут ревность? Я же тебе говорю, дело совсем в другом… – Амелия устало опустила плечи. – Просто Питер резко выступал против Макро в «Физикс ревью». Я окажусь в дурацком положении, если стану на сторону Пита, выступлю против своего непосредственного начальника.

– Ага, все дело в карьере!

– Здесь затронуто гораздо большее, чем карьера. Это… Нет, Джулиан. Пойми, я не могу тебе рассказать.

– Потому что я слишком нервный.

– Нет. Не поэтому. Вовсе не поэтому! Я только… – официант прикатил в кабинет столик с нашими заказами. Амелия завернула свой бутерброд в салфетку и встала. – Пойми, Джулиан, ты просто всего не знаешь, и я не имею права тебе рассказать. Надеюсь, ты уже в порядке? Я должна идти.

– Иди, конечно. Я понимаю – работа.

– Это больше, чем работа. Потом, когда ты узнаешь, ты все поймешь и простишь меня за вынужденную скрытность. Мы обязательно поговорим еще об этом мальчике. И обо всем остальном. А пока пей таблетки и не принимай случившееся слишком близко к сердцу, – Амелия нежно поцеловала меня и выскользнула из кабинета. Глаза ее были влажными от слез. Я проводил ее взглядом.

Гамбургер выглядел неплохо, но на вкус был как мертвечина. Я откусил кусок, но не смог проглотить – выплюнул все на салфетку и прополоскал рот парой-тройкой глотков виски. Потом я еще раз позвонил, требуя виски, но столик сказал, что в течение следующего часа спиртного я больше не получу.

Я поехал в аэропорт и, ожидая самолета, выпил еще в двух местах. Я пил, и пока летел, пил, пока ехал в такси.

Дома я нашел полбутылки водки и вылил все в большую кружку, перед тем насыпав туда целую горку ледяных кубиков. Я помешивал водку в кружке, пока она как следует не охладилась. Потом я открыл коробочку с таблетками, высыпал их все на стол и аккуратно разложил на семь кучек по пять штук в каждой.

Я сумел проглотить шесть кучек, запивая каждую глотком ледяной водки. Перед тем, как взяться за седьмую, последнюю, мне вдруг вздумалось написать Амелии записку. В конце концов я был ей очень многим обязан. Но когда я попытался встать, чтобы найти где-нибудь бумагу и карандаш, мои ноги отказались повиноваться – они лежали неподвижно, как мертвые глыбы. Какое-то время я обдумывал эту неприятность и решил просто выпить оставшиеся таблетки – протянул за ними руку, но рука обвисла и закачалась, словно маятник. Все равно – я смотрел на таблетки и никак не мог сфокусировать на них взгляд. Тогда я просто откинулся в кресле и расслабился – ощущение было очень приятное, я как будто парил в пространстве. Потом я подумал, что, наверное, это – последнее ощущение в моей жизни, и решил, что это хорошо. Во всяком случае, так гораздо лучше, чем гоняться за всеми этими генералами.

* * *

Войдя в квартиру шестью часами позже, Амелия почувствовала резкий запах мочи. Она быстро осмотрела все комнаты и наконец нашла Джулиана в алькове-библиотеке. Он лежал, мешковато обвиснув, на ее любимом кресле. Перед ним на столике осталась последняя маленькая кучка таблеток, пустая коробочка от лекарства и большая кружка, до половины налитая теплой водкой, разбавленной водой.

Всхлипывая, Амелия потрогала его шею, нащупывая пульс – пульс как будто был. Испуганная Амелия дважды сильно ударила Джулиана по щекам – никакой реакции.

Она позвонила в службу спасения, но оказалось, что все бригады сейчас на вызовах и придется ожидать не менее часа. Тогда Амелия связалась с медпунктом университетского городка, рассказала, что у нее случилось, и сказала, что привезет Джулиана туда. Потом она вызвала такси.

Амелия стащила Джулиана с кресла, подхватила под руки и попыталась вытащить из алькова. Но у нее не хватило сил – она не смогла его поднять. А волочить Джулиана через весь дом по полу, держа за ноги, Амелия тоже не могла – это было слишком постыдно. Она выскочила обратно на улицу и чуть не врезалась в мускулистого парня-студента. Студент сразу согласился помочь. Он вынес Джулиана, поместил в такси и поехал вместе с Амелией до больницы, задавая по дороге вопросы, на которые она отвечала только невразумительными восклицаниями.

Как оказалось, студенту не обязательно было провожать Амелию до больницы – его помощь больше не понадобилась, потому что у больничного подъезда уже поджидали доктор и двое санитаров с носилками. Санитары быстро погрузили Джулиана на каталку, а доктор сделал ему две инъекции – в руку и в грудную клетку. После инъекции в грудную клетку Джулиан застонал и дернулся, глаза его приоткрылись, но видны были одни белки. Врач сказал, что это хороший признак. Только рез сутки можно будет наверняка сказать, выздоровеет ли больной, так что Амелия могла либо ждать здесь, либо пойти домой.

Она сделала и то, и Другое – поехала на такси вместе со своим помощником-студентом обратно домой, положила в сумку тетради и записи для будущих занятий и вернулась в больницу.

В комнате ожидания не было больше ни души. Амелия взяла чашечку кофе из автомата и присела на край кушетки.

Она разобрала бумаги, разложила их по порядку и стала просматривать заметки для лекции, но никак не могла сосредоточиться на них. Ей было бы трудно нормально заниматься обычной работой, даже если бы дома все было в порядке. Если Питер прав – а Амелия верила, что так и есть, – то проекту «Юпитер» конец. И его скоро закроют. Одиннадцать лет, большая часть ее профессиональной карьеры физика, пойдет коту под хвост. А тут еще и это! Этот неожиданный кризис в личной жизни… Несколько месяцев назад Джулиан настроил на нее свои мысленные часы, отсчитывающие время жизни. Это она во всем виновата! Если бы она сумела отбросить в сторону работу с Питером, если бы она сумела позабыть о своей карьере – и помогла Джулиану справиться с его страданиями и чувством вины, он бы не попал сюда, в больницу.

А может, и попал бы. Но тогда в этом не было бы ее вины.

В комнату вошел негр в мундире полковника и сел на кушетку рядом с Амелией. Резкий лимонный аромат его одеколона забивал больничные запахи. Полковник сказал:

– Вы, наверное, Амелия?

– Меня зовут Блейз. Или профессор Хардинг. Полковник-неф кивнул, но руки не подал.

– Я психотерапевт Джулиана, доктор Замат Джефферсон.

– Должна заметить, ваша психотерапия не сработала.

Полковник снова кивнул.

– Да, я знал, что у него суицидальные намерения. Я подключался вместе с ним. Поэтому я и дал ему таблетки, которыми он отравился.

– Что?! – Амелия в недоумении уставилась на психотерапевта. – Как прикажете это понимать?

– Он мог принять сразу всю упаковку таблеток и остаться в живых. Был бы в коме, но не смертельной.

– Значит, он вне опасности?

Полковник выложил на столик перед собой розовый лабораторный бланк и разгладил его обеими руками.

– Посмотрите вот сюда, в графу «алкоголь». Содержание алкоголя в крови – тридцать пять промилле. Одного этого почти хватает для самоубийства. Смертельная концентрация – сорок промилле.

– Вы и так знаете, что он много выпил. Вы же подключались вместе с ним.

– Вот именно. Обычно он не напивается так сильно. И сценарий, который Джулиан придумывал для самоубийства… Ну… Вообще-то, там не было ни алкоголя, ни таблеток.

– Вот как? И как же он собирался это устроить?

– Я не могу вам сказать. Но это должны были быть противозаконные действия, – психолог взял бланк с результатами анализов и аккуратно сложил пополам. – И в этом… В этом вы могли бы помочь.

– Помочь кому? Ему или армии?

– И ему, и армии. Если Джулиан выкарабкается из того состояния – а я почти уверен, что он оправится, – то он больше никогда не сможет работать механиком. Вы можете помочь ему это пережить.

Амелия помрачнела.

– Что вы имеете в виду? Ему ненавистна сама мысль о том, чтобы быть солдатом?

– Возможно. Но к подключениям вместе со своей группой он относится совсем иначе. Это серьезный довод. Джулиан в какой-то мере пристрастился к такой тесной взаимосвязи – можно сказать, к близости – с другими людьми, со своей боевой группой. Возможно, вам удастся хоть как-то помочь ему смириться с этой утратой.

– Близость… Секс?

– Вот именно, – черный доктор еще раз сложил листок с анализами пополам и разгладил сгиб ногтем. – Амелия, Блейз, я не знаю, понимаете ли вы, как сильно он вас любит, насколько он от вас зависим.

– Конечно же, я знаю. И это чувство взаимно.

– Ну, я никогда не чувствовал, что чувствуете вы… А с точки зрения Джулиана, в ваших отношениях есть некая неравнозначность, асимметрия.

Амелия откинулась на спинку дивана.

– И чего же он от меня хочет? – напряженным голосом спросила она. – Он знает, что у меня не так уж много времени. У меня всего одна жизнь.

– Джулиан знает, что ваша жизнь отдана работе. То, что вы делаете, более важно для вас, чем то, что вы есть.

– Довольно неприятное откровение. – Оба вздрогнули, когда в соседней комнате раздался резкий звон – кто-то уронил на пол металлический лоток с инструментами. – Но именно таковы большинство людей, с которыми мы общаемся. В мире и так слишком много бездельников. Если бы Джулиан был одним из них, мы, наверное, никогда бы с ним не встретились.

– Дело не совсем в этом… Видите ли, я из той же породы людей, что и вы. Если бы я просто сидел без дела и потреблял бесплатные блага жизни – я, наверное, сошел бы с ума. Вы тоже, – психолог замолчал, подыскивая слова. – Наверное, я попрошу вас взять на себя дополнительную работу, в качестве индивидуального психотерапевта для Джулиана, вдобавок к вашей основной работе в университете. До тех пор, пока ему не станет лучше.

Амелия посмотрела на него так, как иногда смотрела на своих студентов.

– Спасибо, что не стали напоминать – он ведь выполнял такую же работу для меня самой, – она встала и прошла через холл к автомату с кофе. – Взять вам чашечку?

– Нет, спасибо, не надо.

Когда Амелия вернулась, она передвинула стул так, чтобы столик оказался между ней и доктором Джефферсоном.

– Неделю назад я бы бросила все на свете ради того, чтобы стать психотерапевтом для Джулиана. Я люблю его сильнее, чем вы или он сам – как выяснилось, – и, конечно же, я очень многим ему обязана.

Она замолчала и подалась вперед.

– Но за последние несколько дней я узнала, что мир устроен гораздо сложнее, чем мне казалось раньше. Вы знаете, что Джулиан ездил в Вашингтон?

– Нет. Государственные дела?

– Не совсем. Он ездил в Вашингтон, потому что там была я – я там работала. Он явился ко мне, как я теперь понимаю, с мольбой о помощи.

– Это из-за убитого мальчика?

– И из-за всех остальных убитых и растоптанных толпой. Я ужаснулась, услышав его рассказ – еще до того, как это появилось в выпусках новостей. Но я… Я… – Амелия поднесла чашечку с кофе к губам и попробовала отхлебнуть, но быстро отставила чашку на стол и всхлипнула – неожиданный, мучительный звук.

Она смахнула с ресниц набежавшие слезы.

– Все в порядке, успокойтесь.

– Все совсем не в порядке! Но это гораздо больше, чем он или я. Больше, чем даже наша жизнь или смерть.

– Погодите, что вы такое говорите? Погодите. Это ваша работа?

– Я и так уже сказала слишком много. Но – да.

– Что это – защитная реакция, уход в работу?

– Можно сказать и так. Да.

Доктор Джефферсон откинулся на спинку дивана и стал энергично приглаживать свою бородку, будто боялся, что она вот-вот отклеится.

– Защита… Блейз, доктор Хардинг… Я целыми днями смотрю, как люди мне лгут. И хотя я разбираюсь не очень во многом, но это моя специальность.

– И что?

– И ничего. Ваша работа – это ваша работа, и меня она интересует лишь настолько, насколько она касается моего пациента. Мне безразлично, чем вы занимаетесь – спасаете страну или спасаете мир. Единственное, о чем я вас прошу – когда вы не заняты этим своим делом, занимайтесь Джулианом.

– Конечно.

– Вы действительно многим ему обязаны.

– Доктор Джефферсон, у меня уже есть крестная мать. И мне не нужна еще одна, с бородой и в брюках.

– Верно подмечено. Простите, я не хотел вас обидеть, – он поднялся. – Я не должен перекладывать на вас собственное чувство вины. Мне нельзя было отпускать Джулиана после того, как я с ним подключался. Если бы я настоял на своем, заставил его лечь в больницу – ничего этого не случилось бы.

Он протянул руку. Амелия ее пожала.

– Вот и хорошо. Вы будете укорять себя, я – себя, а наш больной тем временем поправится.

Джефферсон улыбнулся.

– Позаботьтесь о нем. И о себе. Такая работа требует ужасного нервного напряжения.

Амелия проводила его взглядом. Наружная дверь лопнула, закрываясь. Лицо Амелии покраснело, на глаза набежали слезы. Она старалась сдержаться, но не выдержала и расплакалась.

Когда я стал умирать, ощущение было такое, будто я плыву по коридору из яркого белого света. Потом я оказался в просторной светлой комнате, где были Амелия, и мои родители, и еще с десяток друзей и родственников. Отец был таким, каким я помнил его еще со школьных лет – стройным и без бороды. Нан Ли, первая девчонка, с которой у меня было что-то серьезное, стояла рядом со мной, засунув руку мне в карман, и поглаживала мои гениталии. Амелия с дурацкой улыбкой наблюдала за нами.

Все молчали и только смотрели друг на друга. Потом свет угас, и я проснулся в больнице. У меня на лице была кислородная маска, и воняло блевотиной. Нижняя челюсть болела, как будто кто-то меня ударил.

Рука была словно чужая и почти не слушалась, но я все же сумел дотянуться до маски и сдернуть ее с лица. В комнате был кто-то еще, кто – мне не было видно, но вроде бы женщина, и я попросил дать мне носовой платок – хотелось высморкаться. Она дала мне платок, но, когда я попробовал высморкаться, начался новый приступ рвоты – и она помогла мне приподняться и быстро подставила к подбородку металлический лоток, и держала, пока я блевал и откашливался, издавая премерзостные звуки. Потом она подала мне стакан воды и велела прополоскать рот. Только тогда я понял, что это не медсестра, а Амелия. Я произнес что-то романтическое, роде «Вот дерьмо!», и снова начал проваливаться во тьму, а она уложила меня обратно на подушку и натянула на лицо кислородную маску. Я еще услышал, как она позвала медсестру, а потом совсем отключился.

До чего все-таки странно – какие-то из подобных эпизодов запоминаются очень четко, во всех мельчайших подробностях, а другие совсем забываются. Мне потом сказали, что после этого маленького рвотного ритуала я проспал пятнадцать часов подряд. А самому мне казалось, что я всего лишь на несколько секунд закрыл глаза. И когда снова их открыл – передо мной был уже доктор Джефферсон, с инъектором, которым он только что ввел какое-то лекарство мне в руку.

Кислородной маски на мне уже не было.

– Не пытайтесь встать, – предупредил доктор Джефферсон. – Расскажите, как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – я едва смог сфокусировать взгляд на нем. – Во-первых, я чувствую, что не умер – правильно? Таблеток не хватило.

– Амелия нашла вас и спасла.

– Я должен ее поблагодарить.

– Следует ли из этого, что вы намерены повторить то, что пытались сделать?

– А много таких, что не повторяют?

– Очень много, – у него в руках оказался стакан воды с пластиковой трубочкой. – Люди решаются на самоубийство по очень разным причинам.

Я попил воды через трубочку. Вода была холодная.

– Вы же не думаете, что я так уж серьезно настроен насчет этого?

– Думаю. Все, за что вы беретесь, вы делаете очень старательно и обычно доводите дело до конца. Если бы Амелия не пришла домой и не нашла вас, вы были бы уже мертвы.

– Я благодарен ей, – повторил я.

– Сейчас она спит. Она оставалась рядом с вами, пока не заснула.

– А потом пришли вы.

– Это она меня вызвала Ей не хотелось, чтобы, когда вы проснетесь, рядом не оказалось никого знакомого, – Джефферсон взвесил в руке инъектор. – А я ре-ил посодействовать вашему пробуждению с помощью умеренного стимулятора.

Я кивнул и чуть приподнялся, стараясь сесть.

– Я чувствую себя неплохо. Это лекарство обезвреживает таблетки? Те, которыми я отравился.

– Нет, от отравления вас уже вылечили. Вам не хочется об этом поговорить?

– Нет, – потянулся за водой, и Джефферсон снова подал мне стакан. – Во всяком случае – не с вами.

– Может быть, с Амелией?

– Не сейчас, – я попил воды и смог сам поставить стакан на место. – Сперва я хочу подключиться со своей группой. Они поймут меня.

Последовала долгая пауза.

– Вы не сможете этого сделать.

Я не понял.

– Почему это? Смогу, конечно. Это происходит автоматически.

– Вас сняли с этой работы, Джулиан. Вы больше не сможете быть механиком.

– Подождите, как это? Вы что, думаете, хоть кто-нибудь из моей группы удивится вот этому? Вы что, думаете, они настолько тупые или бесчувственные?

– Дело не в этом. Дело в том, что они могут просто не пережить того, что пережили вы! Я прошел специальную подготовку, я знаю, чего ожидать – и все равно мне очень не хотелось бы снова подключаться вместе с вами. Разве вы хотите убить своих друзей?

– Убить их?..

– Да! Вот именно – убить! Вам не приходило в голову, что ваш эксперимент над собой может подвигнуть кого-нибудь из них последовать вашему примеру? Например, Канди. Она и так уже очень давно близка к депрессивному состоянию.

Я поразмыслил. Что ж, это имело смысл.

– А после того, как я вылечусь?

– Нет. Вы больше никогда не будете механиком. Вас направят в другие части…

– В строевые части?! Да вы что? Чтобы я служил с этими «бутсами»?!

– Вы вряд ли подходите для службы в строевых частях. Скорее всего, командование примет во внимание ваше образование и вас направят куда-нибудь техником.

– В Портобелло?

– Это вряд ли. Там у вас будет сильное искушение подключиться вместе с ребятами из вашей группы. Вашей бывшей группы, – Джефферсон медленно покачал головой. – Неужели вы не понимаете? Это ничем хорошим не кончится – ни для вас, ни для них.

– О!.. Понимаю… Понимаю. Во всяком случае – по вашему мнению.

– Это мнение специалиста, – подчеркнул он. – Я не хочу, чтобы вам что-то повредило, и не желаю угодить под трибунал за преступную халатность – что непременно случилось бы, если бы я позволил вам вернуться в группу и если бы кто-нибудь из группы не смог пережить разделенных с вами воспоминаний.

– Нам всем уже не раз случалось разделять чувства людей, которые умирали, и умирали жестокой смертью.

– Но эти люди не возвращались к жизни после смерти, и смерть не была для них такой желанной, как для вас.

– Но ведь меня можно вылечить от этого, – уже говоря это, я знал, как фальшиво и неправдоподобно звучат мои слова.

– Когда-нибудь, наверное, так и будет, – его слова тоже звучали не очень-то убедительно.

* * *

Джулиана еще сутки подержали на постельном режиме, а потом перевели в «наблюдательное отделение», которое выглядело совсем как обычная комната в гостинице, с одной лишь разницей – комната эта запиралась снаружи, и замок всегда оставался закрытым. Доктор Джефферсон приходил через день в течение недели, и каждый день с Джулианом беседовала молодая, спокойная и доброжелательная Мона Пирс, гражданский врач-психотерапевт. Прошла неделя – к этому времени Джулиан постепенно пришел к мысли, что еще немного, и он действительно сойдет с ума. Потом Джефферсон подключился вместе с ним, и на следующий же день Джулиана выписали.

В квартире было слишком чисто. Джулиан переходил из комнаты в комнату, пытаясь понять, что же здесь не так, и вдруг сообразил – Амелия, наверное, наняла кого-то прибирать по дому. Ни у него самого, ни у Амелии не было врожденной склонности к поддержанию в доме идеального порядка. Скорее всего, Амелия выяснила, когда его собираются выписать, и потратила несколько долларов на то, чтобы нанять уборщицу. Кровать была убрана с армейской аккуратностью – у Джулиана сразу всплыли неприятные воспоминания, – а на кровати лежала записка с сегодняшней датой, обведенной сердечком.

Джулиан заварил себе чашку кофе, разлив при этом воду и рассыпав зерна, – но он тотчас же добросовестно вытер все тряпочкой. С чашкой кофе он сел за рабочий стол. За время его отсутствия скопилось немало корреспонденции, по большей части неприятной. Письмо из военного департамента о том, что ему предоставляется месячный отпуск с ограниченным содержанием и назначением для последующего прохождения службы в гарнизоне совсем рядом с университетским городком – примерно в двух километрах от дома. Его назначили на должность старшего научного ассистента – с так называемым «временным исполнением обязанностей», так что в «свободное от несения службы» время он мог жить я дома. Если читать это послание между строк, можно было понять, что военное ведомство за милую душу выперло бы Джулиана со службы, но не сделало этого из принципа. Это был бы плохой пример для прочих – добиться увольнения из армии посредством попытки самоубийства.

Мона Пирс внимательно выслушивала Джулиана и задавала правильные вопросы. Она не винила его за то, что он сделал, и возмущалась армейскими службами, которые не обратили должного внимания на его состояние и не освободили от обязанностей, пока еще не случилось непоправимое. Она даже не высказывалась против самоубийства как такового, по умолчанию как бы позволяя Джулиану самому решать – пытаться или нет снова свести счеты с жизнью. Но только не из-за того убитого мальчишки. Смерть мальчика была обусловлена множеством самых разных причин, и лишь по несчастной случайности получилось так, что Джулиан тоже оказался там в то самое время, причем против своей воли, так что участие Джулиана в убийстве мальчишки было пассивным и неумышленным.

Наверное, писать эти письма было не очень приятно, но вдвойне неприятнее было на них отвечать. Джулиан придумал два основных варианта ответов. Первый – краткий: «Спасибо за заботу. Сейчас со мной все в порядке», а второй – более подробный, с объяснениями – для тех, кому это было действительно нужно и кто не стал бы особенно волноваться из-за этого. Джулиан еще не закончил отвечать на письма, когда домой вернулась Амелия с дорожной сумкой в руках.

Пока Джулиан был заключен в наблюдательной палате, Амелии не разрешали с ним видеться. Как только его выпустили, он позвонил домой, но Амелию не застал. Дежурный сообщил Джулиану, что доктора Хардинг сейчас нет в городе.

Они обнялись и сказали друг другу то, что и должны сказать. Джулиан, не спрашивая, налил Амелии чашку кофе.

– Ты никогда на моей памяти не выглядела такой ставшей. Все еще мотаешься в Вашингтон и обратно?

Амелия кивнула и взяла свой кофе.

– И еще в Женеву и в Токио. Мне надо было повидаться с некоторыми людьми в Европе и в Киото, – она глянула на часы. – А в полночь я снова лечу в Вашингтон.

– Господи! Чего ради ты так убиваешься? Амелия посмотрела на него, и оба рассмеялись, чтобы скрыть неловкость.

Амелия поставила чашку на стол.

– Давай поставим будильник на половину одиннадцатого и немного отдохнем. Не хотел бы ты поехать вместе со мной в Вашингтон?

– Чтобы встретиться с твоим таинственным Питером?

– И немного посчитать. Мне сейчас нужна любая помощь, какую я только могу получить. Я должна убедить Макро…

– Убедить в чем? Что за чертовщину ты там… Амелия выскользнула из платья и встала.

– Сперва – в постель. Потом – спать. А потом – объяснения.

Пока мы с Амелией, еще как следует не проснувшись, одевались и помогали друг другу собирать кое-какую одежду для поездки, она в общих чертах рассказала мне, чем нам предстоит заняться в Вашингтоне. Сон у меня как рукой сняло.

Если окажется, что Амелия права и теория Питера Бланкеншипа верна, то проект «Юпитер» надо немедленно закрывать. Иначе буквально все полетит ко всем чертям: Земля, Солнечная система, даже сама Вселенная. Потому что проект «Юпитер» может воссоздать изначальное рассеяние, тот самый «большой взрыв», с которого все это когда-то началось.

Юпитер вместе со своими спутниками прекратят существование в течение какой-то доли секунды, Земля и Солнце просуществуют на пару десятков минут дольше. Потом рассеивающиеся потоки частиц и чистой энергии помчатся дальше, и поглотят все звезды и планеты нашей Галактики, а затем отправятся еще дальше, сметая на своем пути все остальное – все, что осталось.

Одним из аспектов космологии, для проверки которого и был учрежден проект «Юпитер», являлась теория «ускоренной Вселенной». Теория эта появилась примерно сто лет назад и прижилась, невзирая на некоторую неуклюжесть и скептическое отношение к ней в ученых кругах. Невзирая на то что она была создана как модель для обоснования модели же – ведь проверить ее правильность в эксперименте не представлялось возможным, по крайней мере сто лет назад, когда теория создавалась. Эта теория описывала, что произошло в малую долю секунды после сотворения Вселенной – а именно в промежуток в десять в минус тридцать пятой степени секунды от точки отсчета времени.

Попросту говоря, в течение такого короткого временного промежутка либо увеличивается скорость света, либо замедляется течение времени. По ряду причин ученые всегда более склонялись к версии растяжения времени.

Все это имело место тогда, когда Вселенная была еще очень маленькой – от исходной точки «большого взрыва» за такое время она успела разрастись примерно до размеров горошины.

Пока мы ехали в такси к аэропорту и летели в самолете, Амелия спала, а я перелистывал записи уравнении поля и пытался проверить методику Амелии с помощью псевдооперантной теории. Псевдооперантная теория была еще совсем новой, и мне пока ни разу не приходилось применять ее для решения конкретных практических задач. Амелия только краем уха слышала о таком методе. Мне надо было еще обсудить кое-какие практические аспекты применения этой теории со знающими людьми, а еще, чтобы расчеты получились точными, мне нужен был гораздо более мощный компьютер, чем мой компактный ноутбук.

Тогда я еще надеялся доказать, что Амелия и Питер ошибаются и проект «Юпитер» следует продолжать. Но оказалось, что я со своей новой методикой только подтвердил их правоту. Человек, который решил свести счеты с жизнью после того как нечаянно убил одного-единственного другого человека, просто не вынес бы уничтожения жизни как таковой – всей и везде.

Главная опасность заключалась в том, что проект «Юпитер» должен был сфокусировать чудовищную энергию в объеме гораздо меньшем, чем объем первоначального «большого взрыва». Питер и Амелия полагали, что воссоздание таких условий, какие были во Вселенной при ее зарождении, уже в следующее мгновение неминуемо повлечет за собой состояние «ускоренной Вселенной» – и новое рассеяние, новое рождение Вселенной. Странно было сознавать, что явление, происходящее в объеме такого малого размера, может повлечь за собой гибель целых миров. Гибель Вселенной.

Естественно, единственным способом наверняка убедиться в правильности этих теоретических выкладок был эксперимент. Но это был бы эксперимент того же рода, как проверка исправности оружия таким вот способом – вложить ствол себе в рот и нажать на курок.

Я раздумывал над этим сравнением, пока летел на самолете и вводил данные в компьютер. И решил, что не стоит делиться этими соображениями с Амелией. А еще мне казалось, что человек, совсем недавно пытавшийся себя убить, – не самый лучший компаньон в подобном рискованном предприятии.

Потому что вместе со смертью человека Вселенная и так перестает для него существовать. Безразлично, по какой причине.

Амелия крепко спала, прислонив голову к окну, и не проснулась даже от вибрации самолета при посадке в Вашингтоне. Я потряс ее за плечо, разбудил и вышел из самолета, взяв обе сумки – и свою, и Амелии. Амелия без возражений позволила мне нести ее багаж – показательный признак того, насколько она устала.

Пока Амелия звонила Питеру, чтобы убедиться, что он уже встал, я приобрел в киоске в аэропорту пачку пластырьков «ускорителя» – разновидность сильного психостимулятора. Как Амелия и предполагала, Питер не спал и уже принял ускоритель, так что мы с ней тоже прилепили по пластырьку за уши и к тому времени, как дошли до метро, уже полностью проснулись. Этот мощный стимулятор – крайне полезная штука, если не очень им увлекаться и не передозировать. Я спросил – просто на всякий случай, – и оказалось, что Питер уже давно буквально живет на ускорителе.

Ну что ж, если человек занят спасением мира от гибели, он вполне может позволить себе обходиться совсем без сна. Амелия тоже принимала довольно много ускорителя, но каждый день спала по три-четыре часа – с помощью снотворных таблеток. Если этого не делать, то рано или поздно слетишь с катушек. Питеру же требовались железные доводы для того, чтобы позволить себе заснуть, и он прекрасно знал, что ему предстоит расплатиться за это.

Амелия говорила ему, что я «болел», но в подробности особо не вдавалась. Я предложил сказать, что у меня было пищевое отравление. Алкоголь ведь и в самом деле разновидность пищи.

Питер об этом даже не спросил. Его интерес к людям начинался и заканчивался исключительно в плане того, насколько они могут быть полезны для изучения Проблемы. Моя полезность обусловливалась тем, что я умел держать рот на замке и разбирался в новой методике анализа цифровых данных.

Питер встретил нас у входа. Он вяло пожал мне руку, глядя куда-то мимо. Зрачки его глаз из-за передозировки ускорителя походили на булавочные головки. Он провел нас в кабинет и предложил угощение, указав рукой на столик с колесиками, на котором лежали холодные, жесткие гренки и засохшие ломтики сыра – от такого угощения можно было и вправду заработать пищевое отравление.

В кабинете царил родной рабочий беспорядок – повсюду были навалены стопки книг, журналов, листов с записями. У Питера был хороший компьютер с большим двойным монитором. На одном мониторе явно выполнялся гамильтоновский анализ данных, а на втором было полно цифр – так выглядело визуальное изображение исходной матрицы, или даже гиперматрицы. Его мог расшифровать любой, кто разбирался в космологии. Это была как бы карта множества последовательных состояний Вселенной, начиная от нулевой временной точки до десяти тысяч секунд.

Питер махнул рукой в сторону этого второго монитора.

– Определите… Можете вы определить первые три цифровых ряда?

– Могу, – ответил я, помолчав ровно столько, сколько нужно было, чтобы проверить его чувство юмора. Но никаких признаков чувства юмора я у Питера не обнаружил. – Первый ряд – это возраст Вселенной, умноженный на десять. Второй ряд – температура. Третий – радиус. Вы оставили свободной нулевую колонку.

– Так всегда делают.

– Да, но ее всегда имеют в виду. Питер… Можно, я буду звать вас так?

– Да. Питер. А вы – Джулиан, – он поскреб ногтями двух– или трехдневную щетину на подбородке. – Блейз, я сперва освежусь, а потом ты мне расскажешь, что там было в Киото. Джулиан, а вы пока ознакомьтесь с матрицей. Можете занимать левую часть рядов, если появятся вопросы относительно переменных.

– Ты вообще спал хоть немного? – спросила Амелия.

Питер посмотрел на часы.

– Когда ты уехала? Три дня назад? Я тогда чуточку поспал. Больше было не нужно, – и он вышел из комнаты.

– Даже если бы он поспал часок, настроение у него все равно бы не улучшилось, – заметил я.

Амелия покачала головой.

– Это понятно. Как он тебе вообще? Ты думаешь, сможешь с ним работать? Пит в этом смысле настоящий рабовладелец.

Я показал на свою черную кожу.

– Это мое наследие…

Мой подход к Проблеме был так же стар, как сама физика со времен Аристотеля. Первым делом я взял исходные условия Питера и, не принимая во внимание его гамильтоновский анализ, попробовал выяснить, получатся ли при обработке данных псевдооперантным методом те же результаты, что получил он. Если результаты совпадут, то следующей – а на самом деле единственной – нашей заботой будут сами исходные условия. Достоверных экспериментальных сведений о состоянии, близком к «ускоренной Вселенной», пока не существовало. Мы могли бы изучить некоторые аспекты Проблемы, дав указания ускорителю проекта «Юпитер» постепенно накручивать обороты, чтобы накопленная энергия все более и более приближалась к критической точке. Но насколько близко к краю обрыва мы можем подойти, если автоматические системы ускорителя реагируют на команды с задержкой в сорок восемь минут? Не очень-то и близко.

Следующие два дня слились в один бессонный математический марафон. Мы на полчаса оторвались от работы, когда услышали на улице какие-то взрывы. Выйдя на крышу, чтобы посмотреть, в чем там дело, мы стали свидетелями салюта над монументом Дж. Вашингтона в честь праздника Четвертого июля.

Глядя на полыхающие в небе огни салюта, вдыхая запах пороха, я думал, что этот салют – словно предвестие грядущего грандиозного представления. У нас было в запасе чуть больше девяти недель. Если проект «Юпитер» по-прежнему будет работать на полную мощность, он накопит критическую энергию примерно к четырнадцатому сентября.

Наверное, салют у всех нас вызвал одинаковые ассоциации. Мы молча стояли и смотрели, пока салют не закончился, а потом вернулись обратно и снова принялись за работу.

Питер плохо разбирался в псевдооперантном анализе, а я мало что знал о космологии. Мы угробили массу времени, стараясь удостовериться, что я правильно понимаю его вопросы, а он правильно понимает мои ответы. Но к окончанию этих двух дней я пришел к тому же убеждению, что и Питер с Амелией. Проект «Юпитер» следовало немедленно прекратить.

Иначе мы все прекратим существование. В мою голову, одурманенную крепкой дозой ускорителя и черного кофе, пришла вдруг кошмарная мысль: ведь я запросто мог бы прикончить их обоих всего двумя выстрелами. А потом уничтожить все записи и застрелиться самому.

Я мог бы стать Шивой – Разрушителем Миров, если перефразировать высказывание первооткрывателя ядерного распада. Посредством простейшего акта насилия я мог бы уничтожить всю Вселенную.

Здорово все-таки, что у меня с головой все в порядке.

Инженерам Проекта будет совсем несложно предотвратить угрожающую Вселенной катастрофу. То же самое произошло бы при любом случайном изменении расположения всего нескольких элементов кольца. Системе постоянно приходилось подравнивать порядок расположения элементов, выстраивая миллионы километров системных блоков в кольцо – это при том, что каждый новый блок надо было закрепить менее чем за минуту, прежде чем он улетит куда-то под воздействием гравитации спутников Юпитера и потеряется навсегда. Конечно, эта минута – все равно что вечность по сравнению с тем ничтожным мгновением, которое Проект должен воспроизвести. А еще немало времени понадобится на то, чтобы превратить все кольцо в одну орбиту и разогнать его до нужного ускорения – и только потом появятся те самые сверхускоренные частицы, которые положат конец всему сущему.

* * *

Я сам не заметил, как это случилось, но Питер постепенно начал мне даже нравиться. Он в самом деле был настоящим рабовладельцем, но себя он изнурял работой еще сильнее, чем меня или Амелию. Он был чрезмерно саркастичным и темпераментным и регулярно взрывался. Но я никогда прежде не встречал человека, настолько преданного науке. Питер Бланкеншип походил на сумасшедшего монаха, отринувшего все, кроме любви к господу.

По крайней мере, так мне казалось.

Ускорители там или не ускорители, но тело мое – на счастье или на горе – оставалось телом солдата. Находясь внутри скорлупки управления, я постоянно выполнял упражнения для мышц, чтобы они не застыли в неподвижности. А когда я работал в университете, я тоже каждый день уделял время разминке – чередуя часовую пробежку с часом занятий на тренажерах. Так что я мог обходиться практически без сна, но не мог обойтись без физических упражнений. Каждое утро и каждый вечер я на время оставлял расчеты и отправлялся на пробежку.

Эти утренние пробежки я использовал не без пользы, систематически изучая деловую часть Вашингтона. Я садился на метро и уезжал каждый день в разных направлениях, а потом бежал обратно и смотрел по сторонам. Я успел осмотреть большую часть памятников – на того, кто действительно был рожден, чтобы стать солдатом, эти зрелища произвели бы огромное впечатление. Я добирался даже до таких отдаленных окраин, как Вашингтонский зоопарк и Александрия, – когда чувствовал, что нагрузки маловато и надо бы сделать пару лишних миль.

Питеру пришлось смириться с этими перерывами в работе – я объяснил, что мне необходимо движение, чтобы не «застояться». Кроме того, я заметил, что от прогулок на свежем воздухе у меня проясняется голова – на это он ответил, что его голова и так достаточно ясная, и единственные упражнения, которые ему необходимы, – это занятия космологией.

Однако в действительности все было не так просто. На пятый день, уже почти добежав до станции метро, я вдруг вспомнил, что оставил дома карточку. Я развернулся и прибежал обратно.

Моя одежда лежала в гостиной, за раскладной кроватью, на которой мы с Амелией спали. Я вытащил карточку из бумажника и уже собрался было уходить, но тут вдруг услышал странные звуки, доносившиеся из кабинета Питера. Дверь туда была полуоткрыта, и я заглянул внутрь.

Амелия, обнаженная ниже пояса, сидела на краю стола, обвив ногами лысую голову Питера. Она так сильно сжимала крышку стола, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Лицо ее было запрокинуто к потолку в предвкушении оргазма.

Я закрыл дверь – замок тихо щелкнул – и выбежал на улицу.

Несколько часов я бежал изо всех сил, останавливался только для того, чтобы купить воды и влить ее в пересохшее горло. Я добежал до границы между округом Колумбия и Мэрилендом, но дальше меня не пустили, потому что у меня не было с собой паспорта. Так что я не стал бежать дальше, а зашел в бар под названием «Пограничный». Воздух там был просто ледяным, и сигаретный дым стоял столбом. Я заказал дозволенный в округе Колумбия литр пива и отправил его внутрь, а потом добавил еще литр – на этот раз виски.

Сочетание ускорителей с алкоголем породило довольно неприятные ощущения. Сознание как будто сорвалось с катушек и расплылось во все стороны.

Когда оно понемногу начало снова собираться на место, я как раз размышлял о верности и ревности. Наверное, это нечто вроде возрастной проблемы: когда мне было лет пятнадцать-двадцать, я с легким сердцем пускался в самые разнообразные сексуальные приключения и эксперименты, твердо веря, что секс – это физиологическая потребность, а любовь – нечто иное, и двое любящих друг друга людей могут улаживать эти вопросы совершенно независимо один от другого. Когда Амелии было столько, сколько мне тоща, общество было более консервативным в таких вопросах – никакого секса без любви, а потом – исключительная моногамия, верность в браке.

Амелия согласилась принять мои принципы – или их отсутствие, как могли бы сказать недоброжелатели – хотя оба мы тогда думали, что вряд ли станем пользоваться предоставленной друг другу свободой.

А теперь она ею воспользовалась, и для меня это оказалось сокрушительным ударом. Еще год назад я бы не задумываясь ухватился бы за предложение заняться сексом с Сарой, в подключении или нет – если бы таковое предложение поступило. Так какое я имею право чувствовать себя уязвленным, когда это сделала Амелия? Она живет с Питером уже довольно долго, и их связывает гораздо большее, чем то, что объединяет большинство семейных пар. Она очень уважает его, и, если Питер пожелал заняться с ней сексом, с какой стати Амелия должна была ему отказывать?

Однако я сильно подозревал, что это ей, а не ему захотелось секса. Судя по тому, что я видел, Амелия определенно получала от этого удовольствие.

Я покончил с выпивкой и переключился на кофе со льдом, который даже с тремя добавочными кусочками сахара на вкус напоминал соляную кислоту из аккумулятора.

Знала ли Амелия, что я их видел? Я захлопнул дверь, не задумываясь, но они могли и не запомнить, что оставляли ее приоткрытой. Бывает ведь иногда, что двери захлопываются сами, из-за сквозняка.

– Ты, я вижу, заскучал в одиночестве, солдатик… – я одевался на пробежки в свою обычную форму, на случай, если захочется выпить лишний бокал пива. – Тебе, наверное, грустно… – она была довольно миловидной блондиночкой лет этак двадцати.

– Спасибо за заботу, но у меня все в порядке, – ответил я.

Она присела на соседний стул и показала свое удостоверение – рабочее имя Зоя, медосмотр прошла всего пару дней назад. В списке постоянных клиентов – только одно имя.

– Я не просто шлюха. Я неплохо разбираюсь в мужчинах, и, можешь мне поверить, у тебя далеко не «все в порядке». Ты выглядишь так, будто собрался пойти и прыгнуть вниз головой с моста.

– Так не мешай мне.

– Ой-ой-ой, какой ты! Знаешь, вокруг не так много парней, и я не хочу, чтобы их стало еще меньше, – Зоя приподняла локоны парика на затылке, показывая имплантат. – А парней с имплантатами всегда было мало.

На девушке было свободное легкое платье из натурального шелка, которое плавно обрисовывало ее стройное тело, показывая и все и ничего: «этот товар настолько хорош, что не нуждается в рекламе».

– Я растратил почти все свое содержание, – сказал я. – Мне нечем тебе заплатить.

– Эй, я обращаюсь к тебе не по делу. Я просто так, ради удовольствия. У тебя найдется мелочь, заплатить за кабинку?

У меня как раз была десятка.

– Есть. Но послушай, я слишком пьян для таких развлечений.

– Ничего, мне все равно, – она улыбнулась, показав крепкие, здоровые зубы. – Гарантия сто процентов. Я верну тебе деньги, если не получится.

– Ты просто хочешь потрахаться в подключении?

– И еще мне нравятся солдаты. Я тоже когда-то была солдатом.

– Да ладно тебе! Врешь, наверное. Ты слишком молода для армии.

– Мне больше лет, чем кажется. И я пробыла в армии недолго.

– И что с тобой случилось?

Зоя наклонилась ко мне так, что через вырез платья стало видно ее грудь, и прошептала:

– Есть только один способ узнать…

Двумя этажами ниже был салон с кабинками для подключения. Я забрался в темную, влажную кабинку с этой странно близкой незнакомкой, и мои и ее чувства и воспоминания слились вместе, перемешались, стали общими для нас двоих. Я ощущал, как наши пальцы свободно проскальзывают в наше влагалище, чувствовал соленый запах пота и мускусный аромат нашего пениса, который становился все тверже, пока мы целовали и ласкали его нашими губами и языком. Наши груди излучали тепло. Мы прижались друг к другу так, чтобы оба наших рта могли работать вместе, одновременно. Промелькнуло отстраненное ощущение легкой болезненности в двух ее коренных зубах, которые нужно было показать стоматологу. Она до ужаса боялась зубных врачей, а ее великолепные зубы на самом деле оказались пластиковыми протезами.

Ей приходили в голову мысли о самоубийстве, но она никогда не решалась это сделать. Мы даже немного сбились с ритма, когда она переживала эти мои воспоминания, – но она меня поняла! Она пробыла механиком всего один день – из-за ошибки какого-то чиновника ее направили в группу охотников и убийц. Она видела, как застрелили двоих людей, и у нее сдали нервы – ее солдатик застыл, парализованный.

Она совершенно не разбиралась в математике и физике и, почувствовав мою тревогу и страх перед концом света, просто связала это с суицидальной попыткой. Через несколько минут мы покончили с сексом и просто лежали рядом, прижимаясь друг к другу, разделяя наши общие теперь горести на том уровне, который даже трудно описать – это не зависело от памяти как таковой, наверное, ее тело посредством каких-то биохимических реакций общалось с моим.

Прозвучал двухминутный предупредительный сигнал, и мы снова слились воедино – почти без движения, легкие внутренние сжатия медленно, но неудержимо влекли нас к волне оргазма.

А потом мы стояли под жарким полуденным солнцем, смотрели друг на друга и не знали, что сказать. Зоя пожала мне руку.

– Ты ведь не собираешься делать это снова – убивать себя?

– Думаю, нет.

– Я знаю, что ты думаешь. Но ты до сих пор слишком расстроен из-за того, что она была с тем парнем.

– Ты помогла мне с этим справиться. Я был с тобой, был тобой.

– Да, кстати, – Зоя подала мне свою карточку, и я написал на обороте свое имя.

– Действительно даже когда ты не на работе?

– Да, особенно для женатых мужчин, – сказала она и вдруг нахмурила брови, что-то вспомнив. – Можно спросить? У меня промелькнуло одно смутное воспоминание… От тебя.

Я вдруг как-то сразу вспотел.

– Какое воспоминание?

– Ты подключался с ней… Только однажды? Один раз и… И еще раз, но уже как-то не по-настоящему, да?

– Да. У нее стоит имплантат, но он не приживлен.

– О! Прости. Мне очень жаль, – она приблизилась и разгладила складки у меня на рубашке. Потом посмотрела мне в глаза и прошептала: – Я тут подумала – насчет того, что ты негр… Ты же знаешь, я не расистка и все такое…

– Я знаю, – расовые предрассудки у нее таки были, но не злостные и такие, которые она просто не могла контролировать.

– А другие двое…

– Не думай насчет этого, – у нее было всего двое чернокожих клиентов, кроме меня, оба с имплантатами, агрессивные и чувственные молодчики. – Мы ведь становимся самых разных цветов – в подключении. Ты такой трезвый и рассудительный. Не холодный. Она должна покрепче за тебя держаться.

– Можно, я дам ей твой номер телефона? Может, поговорите?

Зоя хихикнула.

– Хочешь – дай. Но пусть она позвонит сама, первая.

– Я не уверен – может, она и не знает, что я их видел.

– Если и не знает, так узнает. Ты должен дать ей время подумать, как с тобой объясниться.

– Хорошо. Я подожду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Зоя приподнялась на носочки и чмокнула меня в щеку.

– Если я буду нужна – ты знаешь, как меня найти.

– Ага, – я повторил ее номер. – Надеюсь, у тебя был хороший день.

– Ах, парень, обычно до вечера ничего стоящего не происходит, – она махнула рукой на прощанье и пошла прочь. При каждом шаге шелковое платье то обтягивало ее фигуру, то снова свободно опадало – чрезвычайно сексуальный, ритмичный живой метроном. Мое тело взыграло – на мгновение я как будто снова оказался с ней, в ее теле, разгоряченном сексом и жаждущем снова окунуться в наслаждение. Вот женщина, которая получает истинное удовольствие от своей работы.

Было уже три часа дня. Я отсутствовал добрых шесть часов. Питер, наверное, уже роет землю копытом. Я доехал обратно на метро, зашел на станции в бакалейный магазин и набрал целую сумку всякой всячины.

Питер ни словом не обмолвился по поводу моего долгого отсутствия, Амелия тоже ничего не сказала. Либо они поняли, что я их видел, либо были слишком заняты работой и не следили за временем. Как бы то ни было, но с Юпитера поступили данные за последнюю неделю, а значит, мне предстояло несколько часов напряженной, изматывающей работы – рассортировать эти данные и все как следует проверить и перепроверить.

Я выгрузил продукты на кухне и сказал Питеру с Амелией, что хочу на ужин курицу. Мы готовили по очереди – вернее, мы с Амелией готовили по очереди, а Пит обычно не утруждал себя и просто заказывал пиццу или какое-нибудь другое готовое блюдо с доставкой на дом. У Питера был особый источник дохода – деньгами и продуктовыми карточками, – ему каким-то таинственным образом удалось устроиться на службу в прибрежную военизированную охрану. У Пита даже был мундир с капитанскими нашивками – висел в шкафу, в пластиковом чехле. Но Пит вряд ли когда-нибудь его надевал – наверное, он не знал даже, подходит ли этот мундир ему по размеру.

Новые данные задали мне массу работы. Для псевдооперантного анализа необходимо проделать много подготовительных операций, надо тщательно построить алгоритм исследования, прежде чем прогонять через систему цифровой массив. Я старался выбросить из головы все сегодняшние неприятности и полностью сосредоточиться на физике. Получалось не особенно хорошо. Всякий раз, когда мне на глаза попадалась Амелия, на меня волной накатывало воспоминание – ее запрокинутое вверх лицо, отрешенно-счастливое, после чего следовала вспышка ревности и чувство вины – за Зою.

В семь вечера я сунул курицу в кастрюлю с водой, навалил сверху горку мороженых овощей, порезал ломтиками лук и чеснок и тоже бросил в кастрюлю. Поставил на плиту и задал режим быстрого закипания. Когда вода вскипела, я оставил курицу тушиться еще сорок пять минут, а сам надел наушники и включил новые эфиопские мелодии. Эфиопы, конечно, нам враги, но музыка у них получше нашей.

Обычно мы ужинали в восемь и смотрели по телевизору по крайней мере первую половину «Часа Гарольда К пли» – вашингтонской программы новостей для людей которые умеют читать не только по слогам.

В Коста-Рике сегодня не стряслось ничего выдающегося, боевые действия велись в Лагосе, Эквадоре, Рангуне и Магрибе. Женевские мирные переговоры продолжались в привычном духе – пышный причудливый спектакль.

В Техасе прошел дождь из лягушек. Показали даже любительскую видеозапись этого необычного происшествия. Потом выступил зоолог и объяснил, что все это могло быть всего лишь иллюзией, вызванной внезапным наводнением в той местности. Как бы не так! Наверняка это новое секретное оружие нгуми. Лягушки-партизаны распрыгаются по всей стране, а потом неожиданно превратятся в бомбы и начнут взрываться, испуская отравляющий лягушачий газ нового типа. Я сам ученый и разбираюсь в таких штуках.

В Мехико прошла «демонстрация потребителей» – если бы это случилось на вражеской территории, вместо слова «демонстрация» стояло бы «бандитская акция мятежников». Кому-то удалось раздобыть список в три тысячи страниц, на которых перечислялось все, что на самом деле было произведено нанофорами по заказам представителей «наиболее дружественной нации». Ко всеобщему удивлению, в этом списке преобладали предметы роскоши для богатых слоев населения – что вовсе не соответствовало официальным правительственным сведениям об использовании мексиканцами нанофорного кредита.

В местных новостях сообщалось, что Международная судебная Коллегия вроде бы пытается затребовать записи действий двенадцатой боевой группы охотников и убийц во время операции в сельскохозяйственной части Боливии, и на основании этих записей устроить разбирательство – там как будто должны быть свидетельства применения пыток. Всем совершенно ясно, что весь этот шум поднят только ради проформы. Записи никто никуда не выдаст, запрос Коллегии погрязнет в бюрократических дебрях до скончания мира. Или до тех пор, пока техники не уничтожат настоящие кристаллы и не сделают взамен их достаточно убедительные фальшивки. И так все прекрасно знают – и Международная Коллегия в том числе, – что существуют особые тайные операции, во время которых не ведется никаких записей даже на уровне бригады.

На контрольном посту возле Бруклинского моста была задержана и в конце концов уничтожена группа потенциальных террористов. Как обычно, никаких подробностей не сообщалось.

Компания Диснея представила новый проект – Диснейленд на низкой околоземной орбите, первые шаттлы отправятся по расписанию всего через двенадцать месяцев. Питер особо отметил важность этого сообщения из-за той скрытой информации, которая в нем содержалась. Другими словами, в зоне недостроенного пока космопорта в Чимборазо никаких боевых действий в течение как минимум ближайших полутора лет не планируется – компания Диснея не стала бы начинать никакого строительства, если бы не знала наверняка, что транспорт для доставки посетителей в их новый Диснейленд будет обеспечен. Значит, скоро у нас снова наладится регулярное гражданское сообщение космическим транспортом.

За ужином мы с Амелией распили бутылку вина. Я заявил, что собираюсь несколько часов поспать, прежде чем приступать к обработке очередного цифрового массива, и Амелия тоже решила немного отдохнуть.

Я лежал в постели, сна – ни в одном глазу, когда Амелия, выкупавшись, скользнула ко мне под одеяло. Какое-то время она лежала, не двигаясь, и не прикасалась ко мне. Потом тихо проговорила:

– Мне жаль, что ты нас увидел…

– Ну что ты, мы ведь давным-давно об этом уговаривались. Личная свобода – это как бы часть нашего соглашения.

– Не могу сказать, что жалею о том, что я это дела-па – она повернулась на бок и посмотрела на меня в темноте. – А может, и жалею. В любом случае – мне жаль, что ты нас видел.

Вполне ее понимаю.

– Значит, так было всегда? Другие мужчины?

– Ты точно хочешь, чтобы я ответила на этот вопрос? Тогда тебе тоже придется на него отвечать.

– Мне ответить просто – одна женщина, один раз, сегодня.

Амелия положила ладонь мне на грудь.

– Прости. Я чувствую себя настоящей дрянью, – она легонько погладила меня, как раз напротив сердца. – Я была только с Питером, и только с того времени… Только после того, как ты травился таблетками. Я просто… Ну, не знаю. Я просто не смогла удержаться.

– Но не сказала ему – почему?

– Нет, я ему ничего не рассказывала. Он думает, что ты просто болел. Пит не из тех людей, которые любят Докапываться до таких подробностей.

– Зато он мастер добиваться… кое-чего другого.

– Говори, не стесняйся, – Амелия пододвинулась поближе и прижалась ко мне всем телом. – У большинства неустроенных в личной жизни мужчин на лице написано, что они постоянно готовы к сексу. Питеру даже не пришлось просить меня. Знаешь, кажется, все, что я сделала, – всего лишь положила ладонь ему на плечо.

– Что привело к неизбежному и вполне логичному продолжению.

– Выходит, что так. Если тебе нужно, чтобы я попросила у тебя прощения, – я прошу прощения.

– Ты его любишь?

– Кого, Питера? Нет, конечно!

– Значит, забудем об этом, – я тоже повернулся на бок, обнял Амелию, потом заставил ее перевернуться на спину. – Давай немного пошумим…

Я начал лихо, но не смог кончить – увял и поник прямо внутри ее. А когда попробовал руками довершить начатое, Амелия сказала: «Нет, давай лучше спать» Но заснуть я не смог.

* * *

Естественно, никто ничего не забыл. Джулиан снова и снова вспоминал впечатления от секса с Зоей – это странным образом перекликалось с чувствами, которые он до сих пор испытывал к Карелии, хотя после смерти Карелии прошло уже больше трех лет. Секс с Амелией так же отличался от секса с Зоей, как легкая закуска отличается от шикарного обеда. Если бы Джулиану хотелось каждый день «наедаться досыта» – к его услугам тысячи проституток с имплантатами, в Портобелло и в Техасе, и любая из них была бы более чем счастлива утолить его голод. Но Джулиан не настолько любил поесть.

Джулиана порадовала искренность и прямолинейность Амелии, но все же он не смог поверить ей до конца. Если даже она и любила Питера, при сложившихся обстоятельствах Амелия могла и не сказать Джулиану всей правды об этом – чтобы пощадить его чувства. Но уж определенно она не казалась просто любопытствующей, когда лысая голова Питера была у нее между ног.

Но все это можно будет обдумать как-нибудь в другой раз. Джулиану в конце концов удалось уснуть – за несколько секунд до того, как зазвонил будильник. Он отыскал упаковку с пластырьками ускорителя, и они с Амелией приняли очередную дозу стимулятора. К тому времени, как оба они оделись, сознание полностью прояснилось. Джулиан выпил чашку кофе и снова засел за вычисления.

После того, как все имеющиеся данные были пропущены через стандартный компьютерный анализатор, обработаны по новому аналитическому методу Джулиана и старой, проверенной временем методике Питера, оказалось, что все три результата практически полностью совпадают. Амелия описала результаты проделанной работы в статье, и еще полдня все трое доводили статью до ума, а потом отправили ее в раздел научных обозрений Астрофизического журнала.

– Скоро толпы народу начнут охотиться за нашими головами, – заметил Питер. – Лично я собираюсь уехать куда-нибудь дней на десять. Отключу телефон и залягу спать – просплю, наверное, целую неделю.

– И куда ты поедешь? – поинтересовалась Амелия.

– Куда-нибудь на Виргинские острова. Хочешь со мной?

– Нет, я буду чувствовать себя там не в своей тарелке, – все натянуто рассмеялись. – В любом случае, мы и так пропустили много занятий. Пора вернуться к преподаванию.

Все еще немного пообсуждали эту тему – Питер был настроен оптимистично, Амелия сердилась. Она все равно прогуливала одно-два занятия в неделю, так почему бы не погулять еще немножко? Амелия категорически отказывалась – именно потому, что она и так уже слишком много прогуляла.

Потом Джулиан с Амелией, усталые до полного изнеможения, вернулись в Техас. Они еще какое-то время продолжали принимать ускоритель, не решаясь отказаться от стимулятора до конца рабочей недели. Они как обычно ходили на работу и вели занятия со студентами, зная, что с каждой секундой мир неумолимо приближается к катастрофе. Никто из их сослуживцев не следил постоянно за отделом научных обозрений Астрофизического журнала и, похоже, вообще нисколько не интересовался этим изданием.

В пятницу утром Амелия получила краткое послание от Питера: «Наша статья выйдет в обозрении сегодня после обеда. Надеюсь на лучшее».

Джулиан как раз был внизу. Амелия позвонила ему и позвала к себе. Показала письмо Питера.

– Я думаю, нам надо бы где-нибудь затаиться на время, – сказал Джулиан. – Если Макро прознает про это, пока еще будет в офисе, нас тут же вызовут «на ковер». Пусть лучше это случится в понедельник.

– Трусишка! Вообще-то, я тоже боюсь. Может, давай сегодня пораньше поедем в клуб? Погуляем где-нибудь. К примеру, сходим в зоопарк уродов.

Зоопарк генетических уродов официально назывался «Музеем Генетических Экспериментов». Это заведение постоянно закрывали по требованию всяких организаций, заботящихся о защите прав животных, но неизменно открывали снова после завершения судебных разбирательств. Музей находился как будто бы в частном владении, но служил в основном для рекламных целей – это была своего рода удобная витрина, в которой демонстрировались потрясающие возможности технологий генной инженерии. Экспонаты там были просто кошмарные, но музей пользовался неизменной популярностью и являлся одной из самых посещаемых достопримечательностей штата Техас.

От «Ночного особого» до музея было всего десять минут хода, но с тех пор, как «зоопарк уродов» в последний раз открыли, Джулиан с Амелией там еще не бывали. А музей наверняка пополнился множеством новых жутких экспонатов.

Некоторая часть экспонатов была представлена в виде чучел и тщательно сохраненных трупов, но интереснее всего были живые экземпляры, которых держали в специальном зоопарке. Генетикам каким-то образом удалось вырастить змею с двенадцатью ногами. Но они так и не сумели научить ее этими ногами пользоваться. Тварь шагала всеми шестью парами конечностей сразу и перемещалась нелепыми судорожными рывками – не особенно удачная альтернатива обычному ползанию. Амелия предположила, что нервная система ног этой твари, скорее всего, выращена как продолжение тех нервов, что у обычных змей отвечают за движения ребер. Ребра у змеи то поднимаются, то опускаются, все одновременно – так змея ползает.

Вообще-то, польза от сверхподвижной змеи в любом случае весьма сомнительна, так что бедную тварюшку, скорее всего, вырастили исключительно как любопытную диковинку. Но вот следующий экспонат имел довольно наглядное практическое применение – кроме запугивания непослушных детишек. Это был паук размером с крупную подушку, который сновал вверх и вниз по специально поставленной раме и быстро заплетал ее толстой, крепкой паутиной – живой ткацкий станок. Материя, которую получали таким способом, годилась для использования при хирургических операциях.

Еще там была миниатюрная корова меньше метра ростом – никакой практической пользы от нее тоже не предусматривалось. Джулиан сказал, что как раз такая корова подошла бы для повседневных нужд людям вроде них с Амелией – которые любят пить кофе со сливками. Правда, только в том случае, если бы они придумали, как извлекать из этой мини-коровки молоко. Коровка-малышка вела себя совсем не так, как обычные коровы. Она непоседливо сновала по загону и с любопытством совала повсюду нос. Наверное, зверушка состояла в близком родстве с гончими собаками.

Чтобы сэкономить продуктовые карточки и деньги, мы пошли к автоматам с закусками и взяли себе бутерброды с сыром. Рядом с зоопарком находилась специальная площадка под навесом, где стояли раскладные столики для пикников – столики были новые, не такие как в прошлый раз, когда я сюда заходил. Нам достался столик без тента, под жарким полуденным солнцем.

– И что мы будем рассказывать остальным? – спросил я, кромсая чеддер на мелкие ломтики пластиковым столовым ножичком У меня был с собой армейский выкидной нож, но это оружие превратило бы сыр в ни на что не годную обгорелую корку. Или в бомбу.

– О тебе? Или о Проекте?

– Ты что, не бывала там с тех пор, как я попал в больницу? – Амелия покачала головой. – Тогда давай вообще не будем об этом заговаривать. Я имел в виду, будем ли мы рассказывать об открытии Питера? О нашем открытии.

– А почему бы и нет? Завтра это и так будет всем известно.

Я пристроил неровный ломтик сыра на кусочек черного хлеба, положил на салфетку и пододвинул к Амелии.

– Да, пусть лучше говорят об этом, чем обо мне.

– Кто-то все равно прознает. Марти, к примеру, узнает наверняка.

– С Марти я поговорю сам. Если успею.

– По-моему, все-таки конец света поважнее твоих проблем.

– Большое видится издалека…

Хотя солнце уже село, было еще очень жарко, когда мы по запыленной дорожке шли к «Ночному особому»-Пыль была белая, как мел. Мы испытали огромное облегчение, войдя в холл ресторана с прохладным, чистым кондиционированным воздухом. Марти и Белда уже сидели в зале, на их столике красовалось блюдо с закусками.

– Привет, Джулиан! Как дела? – осторожно спросил Марти.

– Уже все в порядке. Давай переговорим об этом позже, идет? – Марти кивнул. Белда ничего не сказала, полностью сосредоточившись на разделывании креветок. – Есть что-нибудь новенькое насчет вашего с Рэем проекта? Меня это очень интересует.

– Новых данных почти нет, Рэй работает с тем, что есть Что там за жуть случилась с детишками в этой, как ее, Иберии?

– В Либерии, – поправил я.

– Трое наших пациентов поступили на обследование как раз после этого случая. Несладко же им пришлось!

– Всем тогда досталось. А особенно этим детям.

– Чудовища! – заметила Белда, оторвавшись от креветок. – Вы знаете, мне нет дела до политики, и материнский инстинкт у меня не особенно развит. Но у меня в голове не укладывается, как люди могли подумать, что такая чудовищная жестокость может им чем-то помочь?

– Это нельзя назвать и стратегическим мышлением, – добавила Амелия. – Ведь они сотворили подобное со своими собственными соотечественниками!

– Зато большинство нгуми уверены, что это подстроили мы, – возразил Марти. – Причем подстроили так, чтобы свалить вину на них… Поскольку всем ясно, что никто не стал бы делать такое со своими согражданами. Такой довод всем кажется вполне убедительным.

– Ты думаешь, именно на это они и рассчитывали. – спросила Амелия. – Не могу поверить! Какой цинизм!

– Нет, насколько нам известно – из конфиденциальных источников, хотя доказательств нет, – всю эту авантюру затеял и провернул один сумасшедший офицер с несколькими единомышленниками. Спецслужбы уже их всех ликвидировали – такие уж у них методы – и теперь стараются напустить побольше тумана в это дело, чтобы убедить мир, что это мы, а не они, зачем-то решили уничтожить школу с невинными детишками – наверное, для того, чтобы свалить все на нгуми. Чтобы показать, какие нгуми свирепые и безжалостные, хотя каждый ведь знает, что армия нгуми – это армия народных защитников, ее солдаты – из народа, и сражаются они за народ.

– Неужели им удалось хоть кого-то убедить в этой нелепице? – спросил я.

– Этому верят в большей части Центральной и Южной Африки. Вы что, не смотрели новости?

– Смотрели, но не все. Что там за ерунда с Международной Коллегией?

– Да армейские разрешили одному из законников Коллегии просмотреть в подключении любую запись, какую захочет – естественно, без права разглашать военные секреты. И этот судейский убедился, что для наших солдат это происшествие было полной неожиданностью, и все наши были поражены его ужасной жестокостью. Благодаря этой уступке Коллегии нам удалось доказать, что мы тут ни при чем, и общественное мнение теперь на нашей стороне – в Европе и даже кое-где в Азии и Африке. Но на юге Африки больше верят нгуми.

Эшер и Риза пришли вместе. И тут же накинулись на нас:

– Эй, сладкая парочка, здорово, что вы вернулись! Что, решили удрать из дома и пожениться?

– Мы удрали из дома, только чтобы поработать, – быстро ответила Амелия. – Мы были в Вашингтоне.

– Государственные дела? – спросил Эшер.

– Нет пока. Но скоро будут государственными. Со следующего понедельника.

– Может, поделитесь ценной информацией? Или там слишком много технических подробностей?

– Да нет, не особо много, по крайней мере в главном. – Амелия повернулась к Марти: – Рэй придет?

– Нет, у него какой-то семейный праздник.

– Хорошо. Тогда давайте заказывать напитки. У нас с Джулианом есть что вам порассказать.

Как только официант принес кофе, вино и виски и удалился, Амелия начала рассказывать нашу историю, ужасную историю предстоящей всегалактической катастрофы. Я время от времени добавлял кое-какие подробности. Нас слушали, не перебивая.

Потом все долго молчали. Наверное, за всю историю существования клуба полная тишина никогда не длилась здесь так долго.

Первым заговорил Эшер:

– Конечно, присяжные еще даже не начали разбирать это дело… В том числе и в буквальном смысле.

– Это верно, – сказала Амелия. – Но тот факт, что Питер и Джулиан получили совершенно одинаковые результаты – вплоть до восьмого знака! – хотя начинали анализ в разное время и использовали две совершенно разные методики… Нет, суд присяжных меня не очень-то беспокоит. Гораздо больше меня волнуют политические последствия закрытия такого грандиозного проекта. И еще я немного озабочена тем, где буду работать в следующем году. Или даже на следующей неделе.

Белда вздохнула.

– Да, вы неплохо позаботились о деревьях. Наверняка вы так же хорошо все продумали и относительно леса в целом?

– О том, что это оружие? – спросил я. Белда медленно кивнула. – Да. Это абсолютное оружие, способное разом уничтожить всю Галактику. Его необходимо Разобрать на детали.

– Но лес – это нечто большее, – заметила Белда, отпивая кофе. – Представьте, что его не просто разберут, а уничтожат полностью, так, что и следов не останется. Прошерстят всю литературу и вычеркнут каждую строчку, имеющую хоть какое-то отношение к проекту «Юпитер». А потом правительственные спецподразделения убийц перестреляют всех, кто когда-либо слышал об этом проекте. Что будет тогда?

– Скажи лучше сама, раз уж начала, – предложил я.

– Это очевидно. Лет через десять, а может – через сто или через миллион кому-нибудь другому придет в голову точно такая же идея. И замысел снова не удастся довести до конца. Но потом, через другие десять или миллион лет, кто-нибудь снова до этого додумается. И решится сделать это. Нет, даже не решится – просто сделает, и все. Потому что будет настолько ненавидеть мир, что захочет все уничтожить.

Снова надолго повисла тишина. Потом я сказал:

– Ну, по крайней мере теперь разрешилась одна из таинственных загадок, волновавших умы человечества. Никто ведь не знал, откуда берутся физические законы. А я вот подумал – может быть, все законы физики задаются характеристиками вещества и энергии, которые получаются в то мгновение, когда начинается рассеивание – когда зарождается новая галактика? Но это кажется невероятным и ненужным.

– Значит, если Белда права, законы физики существуют всегда, – сказала Амелия. – А двадцать миллиардов лет назад кто-то просто нажал на большую красную кнопку?

– А еще сколько-то миллиардов лет назад то же самое сделал кто-то другой, – сказала Белда. – Вселенная существует только до тех пор, пока в ней не появятся существа вроде вас, – она показала двумя расставленными пальцами, средним и указательным, на Амелию и меня. – Такие вот люди, как вы двое.

Что ж, даже если Белда права, чудо первичного сотворения мира все равно никуда не делось – ведь когда-то же все действительно появилось в первый раз.

– А я вот думаю, – подал голос Риза, – наверняка ведь в других галактиках – их же миллионы! – есть другие разумные существа, которые должны были сделать такое же открытие. И не однажды, а тысячи или даже миллионы раз. Возможно, они просто психологически неспособны были довести дело до конца, уничтожив тем самым всех нас?

– По-твоему, их эволюция продвинулась дальше и у них имеется врожденное чувство совести и сострадания, которых нет у нас? – спросил Эшер и поболтал в стакане свой виски с кубиками льда. – Если бы такая кнопка была в бункере у Гитлера… Или у Калигулы, или у Чингисхана…

– Гитлер опоздал всего на одно столетие, – заметил Риза. – И, как мне кажется, наша эволюция продвинулась еще не настолько далеко вперед, чтобы можно было не опасаться появления какого-нибудь очередного Гитлера.

– Наша эволюция никогда не продвинется настолько далеко, – заявила Белда. – У нас агрессивность – один из факторов самой эволюции, одно из условий выживания. Человеческая агрессивность возвела нас на вершину пищевой цепочки.

– Не агрессивность, а сотрудничество, – возразила Амелия. – Одной агрессивностью человек никак не смог бы справиться, к примеру, с саблезубым тигром.

– Ну, хорошо, пусть будет и агрессивность, и сотрудничество, – примирительно произнес Марти. – Тогда выходит, что боевая группа солдатиков – идеальное воплощение превосходства человека над животными.

– Я бы не стал так говорить сразу обо всех боевых группах, – заметил я. – Некоторые из них – настоящий образчик вырождения человечества.

– И все же позвольте мне продолжить в этом ключе, – Марти побарабанил пальцами по столу. – Давайте рассмотрим проблему с этой точки зрения. Мы все но уже давно бежим наперегонки со временем. Когда-нибудь, лет через десять или через миллион лет, нам придется направить человеческую эволюцию так, чтобы полностью отказаться от агрессивности. Теоретически это не так уж и невозможно. Мы ведь уже направляли в нужную сторону эволюцию многих других биологических видов.

– И некоторых – в течение всего одного поколения, – вставила Амелия. – Здесь неподалеку целый зоопарк таких животных.

– Да, веселенькое местечко, – хмыкнула Белда.

– Мы действительно можем сделать это всего за одно поколение, – сказал Марти. – И даже быстрее.

Все немедленно повернули головы к нему.

– Джулиан, – обратился ко мне Марти. – Скажи, почему механики остаются в солдатиках не дольше девяти дней подряд?

Я пожал плечами.

– Из-за усталости, наверное. Если работать слишком долго – расклеишься, станешь невнимательным.

– Это вам так говорят ваши боссы. И всем остальным они говорят то же самое. Они и сами уверены, что это истинная правда, – Марти обвел слушателей тяжелым взглядом. Несмотря на то что других людей в зале не было, он все же понизил голос, когда заговорил снова: – Это тайна. Страшная тайна. Если бы Джулиан возвращался обратно в свою группу, я бы не стал этого рассказывать, потому что тогда об этом узнало бы слишком много людей. Но всем присутствующим здесь я полностью могу доверять.

– Даже военную тайну? – спросил Риза.

– Военные тоже не в курсе. Мы с Рэем утаили это от них, и никто не знает, скольких трудов нам это стоило. Так вот, в Северной Дакоте есть дом инвалидов, в котором живут всего шестнадцать пациентов. И все они практически полностью здоровы. Они живут там потому, что знают, что они должны оставаться там.

– Это люди, с которыми работали вы с Рэем? – спросил я.

– Да. Это было более двадцати лет назад. Все они сейчас уже в годах, и все прекрасно понимают, что им придется оставаться в уединении, наверное, до конца жизни.

– Черт побери, что же вы такого с ними сотворили? – спросил Риза.

– Девятеро из них оставались подключенными к солдатикам в течение трех недель подряд. Остальные девятеро – в течение шестнадцати дней.

– И это все? – спросил я.

– Все.

– От этого они сошли с ума? – предположила Амелия.

Белда рассмеялась, но особого веселья в ее смехе не было.

– Бьюсь об заклад, что нет. Скорее наоборот, они стали более чем нормальными.

– Белда почти угадала, – признал Марти. – У нее потрясающие способности к прочтению чужих мыслей без помощи всяких технических приспособлений. После того, как человек пробудет подключенным к солдатику пару недель подряд, он, как ни странно, больше никогда не сможет быть солдатом.

– Потому что не сможет убивать? – спросил я.

– Не сможет даже намеренно кому-то повредить, разве что спасая свою собственную жизнь. Или спасая жизнь кому-нибудь другому. У таких людей совершенно изменяется способ мышления, они даже воспринимают окружающее совсем не так, как обычные люди. Даже Да не подключены к сети. Если слишком долго находиться в сознании других людей, то начинаешь воспринимать их, как самого себя. И тогда ранить кого-то другого будет все равно что ранить самого себя.

– Значит, они не полные пацифисты, если способны убивать для самозащиты, – сказал Риза.

– Это зависит от человека. Некоторые скорее бы умерли сами, чем убили кого-нибудь другого, пусть даже и при самозащите.

– Такое обычно случается с людьми вроде Канди? – спросил я.

– Да нет, вообще-то. Таких людей, как ваша Канди, специально отбирают за мягкость характера и способность к состраданию. И работа механика должна только усиливать в них эти качества характера.

– В вашем эксперименте участвовали случайно подобранные люди? – поинтересовался Риза.

Марти кивнул.

– В первую группу попали добровольцы, которым заплатили за участие в эксперименте. В основном отставные солдаты. А вот вторая группа… – Марти подался вперед. – Половину второй группы составили наемные убийцы из спецподразделений. Вторую половину – гражданские лица, осужденные за убийства.

– И все они стали… более цивилизованными? – удивилась Амелия.

– Я бы сказал – более человечными, – поправил Марти.

– Значит, если ребят из группы охотников и убийц подержать в солдатиках пару недель, они превратятся в безобидных котят? – спросил я.

– Да, именно к такому заключению мы и пришли. Конечно, этот эксперимент проводился задолго до того, как появились спецгруппы охотников и убийц. Тогда солдатиков еще не использовали в реальных боевых действиях.

Эшер первым задал следующий вопрос:

– Мне что-то не верится, что армейские службы не додумались повторить ваш эксперимент. И не нашли способа как-нибудь обойти этот нежелательный эффект – пацифизм. Или гуманизацию – если вам так больше нравится.

– Это вполне возможно, Эшер, но маловероятно.

Я подключался в одностороннем порядке вместе с соями разных военных, от новобранца до генерала. Если бы кто-нибудь из них участвовал в подобных экспериментах или хотя бы слышал какие-нибудь разговоры о них, я бы знал.

– Если только кто-нибудь из армейского начальства тоже не подключался только в одностороннем порядке. А участников эксперимента могли изолировать – как в вашем случае, или вообще уничтожить.

Такое предположение заслуживало тишины, которая за этим последовала. Могли ли армейские исследователи убить невинных участников секретного эксперимента?

– Я согласен, в принципе такое возможно, – признал Марти. – Но очень, очень маловероятно. Мы с Рэем контролируем практически все военные исследования, которые касаются солдатиков. И чтобы кто-то протащил свой проект через все инстанции, выбил на него деньги, да еще и привел в исполнение – так, чтобы мы с Рэем об этом даже не заподозрили… что ж, это возможно. Но с той же долей вероятности, как тысячу раз подряд выиграть джекпот в национальной лотерее.

– Интересно… Ты вот заговорил о вероятностях, Марти, – сказал Риза, который что-то писал на салфетке. – Если взять самый лучший вариант развития событий, когда все люди добровольно согласятся стать человечнее и выстроятся в очередь на постановку имплантатов… Перво-наперво, один из десяти или двенадцати человек погибнет во время операции или сойдет с ума. Я как раз пытался придумать, как можно обойтись без этих потерь.

– Ну, мы не знаем пока…

– Секундочку, дай мне договорить. Если это будет каждый двенадцатый, таким образом вам придется убить шестьсот миллионов человек, чтобы остальные – те, кто останется в живых, – больше никогда никого не убивали. При таких раскладах Гитлер по сравнению с вами будет выглядеть подмастерьем-недоучкой, вы обойдете его на целых два порядка.

– По-моему, даже больше, – сказал Марти.

– Да, больше. Сколько у нас сейчас солдатиков, тысяч шесть? Скажем, мы построим еще сотню тысяч. Каждый человек должен будет провести две недели в непрерывном подключении – и это после того, как в течение пяти-шести дней им будут просверливать дырки в черепе и вживлять имплантаты. Допустим, на одного человека уйдет дней двадцать. Учитывая, что имплантацию переживет примерно семь миллиардов человек, получается, соответственно, по семь тысяч человек на одного солдатика. Другими словами, это будет длиться сто сорок тысяч дней, а это почти четыреста лет. И только потом все мы будем жить мирно и счастливо – те, кто вообще останется к тому времени в живых.

– Дай-ка мне посмотреть твои расчеты, – Риза пододвинул салфетку к Марти. Тот подчеркнул ногтем колонку цифр. – Ты забыл об одной детали. Нам ведь не нужен будет весь солдатик целиком. Только основная межмозговая связующая система и четыре блока для обеспечения питания и физиологических отправлений. И мы сможем построить не сотню тысяч солдатиков, а целый миллион специальных технических станций. Даже десять миллионов. Таким образом, необходимое на обработку время сократится всего до четырех лет.

– Но количество смертельных исходов останется прежним, – заметила Белда. – Для меня это вопрос чисто умозрительный, поскольку мне осталось прожить не так уж много лет. Но все равно, по-моему, цена слишком высока.

Эшер нажал кнопку вызова официанта.

– Ты ведь все это придумал не с бухты-барахты, Марти… Давно ты уже над этим думаешь? Лет двадцать, наверное?

– Что-то вроде того, – признался Марти и пожал плечами. – Нам не так уж и нужна вселенская катастрофа. Со времен Хиросимы мир и без нее балансирует на краю гибели. Или даже со времен Первой мировой войны.

– Тайный пацифист, который работает на военную машину? – пошутила Белда.

– Вовсе не тайный. Военные спокойно относятся к пассивным пацифистам – посмотрите хоть на Джулиана – до тех пор, пока их убеждения не мешают работе. Большинство генералов, с которыми я знаком, считают себя пацифистами.

Появился официант и взял новые заказы. Когда официант ушел, я сказал:

– Марти правильно подметил. Дело не только в проекте «Юпитер». Существует множество научных исследований, которые в результате могут привести к полному уничтожению жизни на планете или же уничтожению планеты в целом. Даже если остальная Вселенная останется нетронутой.

– У тебя уже стоит имплантат, – сказал Риза. – Так что ты не имеешь права голоса.

– А как быть с такими людьми, как я? – спросила Амелия. – С теми, которые пробовали поставить имплантат, но ничего не получилось? Может, нас надо будет поместить в комфортабельные концентрационные лагеря, где мы не сможем никому навредить?

Эшер рассмеялся.

– Так его, Блейз! Это всего лишь умозрительные предположения. Марти ведь не собирается всерьез предложить…

Марти хлопнул ладонью по столу.

– Черт побери, Эшер! Я никогда в жизни не был более серьезен, чем теперь.

– Значит, ты форменный сумасшедший. То, о чем ты говорил, никогда не случится.

Марти повернулся к Амелии.

– Тогда, давно, когда разработка технологии имплантатов только начиналась, никто не рассчитывал, что имплантат надо будет ставить абсолютно каждому человеку. Если бы в этом направлении прилагалось столько же усилий, как в разработке вашего проекта «Юпитер» или Манхэттенского Проекта, то вся работа, которую начинали делать, была бы уже сделана! – Ризе он сказал: – То же самое ствоим полумиллионом смертников. Эта проблема не из тех, над разрешением которых ученые бились каждый день в течение стольких лет. Побольше осторожности, тщательно контролируемые исследования, улучшение технологий – и частота смертных исходов при операциях сразу же снизится, возможно, даже до нуля.

– Значит, если говорить грубо, ты обвиняешь армию в преднамеренных убийствах? – сказал Эшер. – Понятно, что армия на то и существует, чтобы убивать, – но предполагается, что потери будут на стороне противника, – Марти казался озадаченным. – Я имею в виду вот что: если ты все это время считал, что операцию по вживлению имплантатов можно сделать надежной и безопасной, почему же военные не стали ждать, пока так будет, а сразу поставили производство механиков на поток, невзирая на высокий риск для жизни новобранцев?

– Не армия виновата в тех убийствах, о которых ты говоришь. Я виноват. Такие исследователи, как я и Рэй.

– Ой, только не надо так драматизировать ситуацию! Я уверен, что ты сделал все от тебя зависевшее. Но я всегда считал, что, если приходится расплачиваться человеческими жизнями за успех какого-нибудь проекта, значит, цена слишком высока.

– Согласен, – сказал Марти. – И смертность на самом деле гораздо выше, чем один случай из двенадцати. Среди механиков невообразимо высокий уровень смертности от нарушений мозгового кровообращения инфарктов сердца, – на меня Марти старался не смотреть. – А также от самоубийств как во время действительной службы, так и после.

– Смертность в армии всегда была высокой, – заметил я. – Это ни для кого не новость. И это один из доводов против профессиональной армии.

– Представьте, что удастся найти способ сделать имплантацию стопроцентно безопасной, без никаких смертельных последствий. Все равно, даже и тогда не будет никакой гарантии, что абсолютно все захотят поставить себе имплантаты. И их никак нельзя будет заставить это сделать. Вы только представьте себе фанатичных нгуми, которые выстроились в очередь и ждут, когда сумасшедшие маньяки-ученые Альянса станут сверлить дырки у них в головах! Черт возьми, да мы даже наших собственных вояк не сумеем убедить, что это необходимо! Как только наши генералы пронюхают, чем ты все это время занимался, ты сразу же отойдешь в историю. Из тебя в один миг сделают кучу навоза!

– Возможно. Возможно. – Официант принес напитки. Марти поглядел на меня и потер подбородок. – Ты не против того, чтобы подключиться со мной?

– Не против.

– Тогда… Ты свободен завтра, часов в десять?

– Да. До двух я не занят.

– Значит, приезжай ко мне. Мне это нужно.

– Эй, ребята, вы что, собрались объединиться и спасти мир? – сказала Амелия. – Спасти Вселенную?

Марти рассмеялся.

– Я имел в виду не совсем то, что ты подумала. – на самом деле он именно этого и хотел.

* * *

Чтобы добраться до лаборатории Марти, Джулиану пришлось катить на велосипеде примерно с полмили под долгожданным проливным дождем. Поэтому, когда он наконец доехал, настроение у него было не особенно праздничное.

Марти дал ему полотенце и лабораторный халат чтобы Джулиан не простудился на сквозняке от кондиционера. Они сели на стулья с жесткими прямыми спинками возле лабораторной кушетки, вернее, даже двух парных кушеток, оснащенных специальными шлемами. С высоты десятого этажа открывался превосходный вид на университетский городок, мокрый после дождя.

– Я отпустил всех помощников на всю субботу, – сказал Марти, – и переключил все телефонные звонки на домашний номер. Нам никто не помешает.

– В чем не помешает? – спросил Джулиан. – Что ты задумал?

– Я и сам хотел бы знать это наверняка до того, как мы подключимся. Но, по-моему, имеет смысл сохранить это между нами, хотя бы на какое-то время. – Марти показал на приборную панель в другом конце комнаты. – Если бы там сидел кто-нибудь из моих ассистентов, он мог бы подключиться в одностороннем порядке и все подслушать.

Джулиан встал и внимательно рассмотрел оборудование лабораторной кушетки.

– А где кнопка прерывания сеанса?

– Кнопка не нужна. Достаточно просто подумать «хватит», и связь оборвется, – Джулиан посмотрел на него с сомнением. – Это новая технология. Не удивительно, что ты о ней не знаешь.

– И тем не менее ты будешь контролировать связь.

– В целом – да. Я буду держать под контролем ощущения, но это обычное дело при таких сеансах. Я смогу изменять ощущения так, как тебе захочется.

– Это будет односторонняя связь?

– Мы можем начать с односторонней связи, потом частично перейти на двустороннюю, в «потоке беседы», когда сосредоточимся на мысленном общении, – Джулиан знал, что Марти не мог ни с кем войти в полный контакт. Он специально лишил себя этой способности из соображений безопасности. – Это будет совсем не так, как было у тебя с боевой группой. Мы не сможем по-настоящему, до конца, проникнуть в сознание друг друга. Просто будем понимать друг друга быстрее и полнее.

– Хорошо, – Джулиан улегся на кушетку и тяжело вздохнул. – Тогда давай начнем.

Оба устроились на кушетках, приладили к шеям мягкие воротники шлемов, освободили эластичные трубки с жидкостью от пластиковых креплений и повертели головами, пока имплантаты не подсоединились к разъемам как следует. Потом передние половинки шлемов опустились, закрыв лица.

Прошел час, и забрала шлемов с легким шорохом открылись. На лице Джулиана блестели капельки пота.

Марти сел на кушетке. Он заметно посвежел и приободрился.

– Разве я не прав?

– Прав, наверное. Но я все равно хотел бы сам съездить в Северную Дакоту.

– В это время года там очень хорошо. Никаких Дождей.

* * *

Когда я покинул лабораторию Марти, дождь угомонился, но, как тут же выяснилось, ненадолго. Я увидел, что над студенческим центром ливень хлещет вовсю и полоса дождя быстро движется в мою сторону. Поэтому я поставил велосипед обратно на стоянку и вернулся в помещение – и тут как раз хлынул ливень.

На крыше здания находилось шумное, ярко освещенное кафе под куполом. Это было как раз то, что надо. Я слишком долго пробыл взаперти внутри двух черепных коробок, занятый изматывающими размышлениями.

Несмотря на то что сегодня была суббота, в кафе было полно народу – наверное, из-за плохой погоды Мне пришлось выстоять в очереди целых десять минут прежде чем я добрался до прилавка и смог заказать себе чашку кофе и булочку, а потом еще оказалось, что все стулья заняты и негде даже присесть. Но внутри купола вдоль края крыши шел бордюр как раз подходящей высоты, чтобы на него можно было облокотиться.

Я еще раз перебрал мысленно все, что узнал от Марти. Десятипроцентная летальность при операциях по вживлению имплантатов – не совсем верная цифра. На самом деле семь с половиной процентов пациентов умирают, два и три десятых процента получают тяжелое повреждение мозга, два с половиной процента отделываются более легкими, восстановимыми повреждениями, а еще у двух процентов пациентов получается так, как это вышло у Амелии – никаких вредных последствий после операции не остается, но имплантат не действует. Согласно статистике смертности, около половины умерших – призывники, которых без их согласия направили на службу механиками, и погибают они из-за того, что не могут выдержать сложностей работы с солдатиками в боевой группе. Довольно большая часть других смертей происходит из-за несовершенства хирургической техники и плохого операционного оборудования в Мексике и Центральной Америке. Марти считал, что по большому счету для таких операций сейчас уже практически не нужно участие оперирующего хирурга, разве что для контроля на случай непредвиденных осложнений. Господи боже, автоматическая нейрохирургия! Но Марти уверен, что имплантация проходит на несколько порядков проще, если человеку потом не надо будет работать механиком, в боевой группе солдатиков.

И даже если отбросить эти десять процентов смертей, все равно остается одна сотая процента самоубийц, которые так или иначе сводят счеты с жизнью у Бостонской стены.

И как же, интересно, нормальные люди докатываются до такого? Гражданские, которые совершают самоубийства, подразделяются на несколько категорий: искатели сильных ощущений с неуравновешенной психикой, люди, страдающие от одиночества или сексуальной неустроенности. Очень много таких людей, как Амелия, – у которых семейные партнеры с имплантатами, а сами они поставить себе имплантат не могут.

Первое, что надо усвоить: это ни в коем случае нельзя делать бесплатно. Всеобщее благоденствие научило нас одному – люди обычно не ценят того, что достается им даром. Пусть это будет стоить месячную норму кредиток – хотя, по сути, большую часть этого месяца человек так или иначе проведет в бессознательном состоянии. Еще один важный фактор, который проявится с течением времени: люди, не прошедшие гуманизацию, будут менее удачливы в жизни. Может быть, они будут и менее счастливыми, хотя это трудно определить объективно.

Еще одна небольшая проблема – как быть с такими людьми, как Амелия? Поскольку они не могут подключаться через имплантат, подвергнуться гуманизации они тоже не смогут. Они будут чувствовать себя увечными, обозлятся и, возможно, из-за этого будут склонны к агрессивным действиям. А два процента из шести миллиардов – это составит сто двадцать миллионов людей. По одному волку на сорок девять овечек – этого вполне остаточно, чтобы обеспечить стаду должный «присмотр». Марти предполагал, что для начала таких людей надо изолировать, к примеру – переселить на острова, предварительно попросив выехать оттуда всех гуманизированных местных жителей.

Если заставить наши нанофоры наделать побольше новых нанофоров и сделать их общедоступными, любой человек сможет жить где угодно в полном комфорте, как в странах Альянса, так и на территориях нгуми.

Но, чтобы дело выгорело, перво-наперво необходимо будет подвергнуть гуманизации наших солдатиков и все военное руководство. Для этого надо проникнуть в генеральный штаб и на пару недель изолировать армейское командование от общества. У Марти даже был разработан план подобной операции – подложный приказ из Вашингтона, из Военного министерства, согласно которому всем высшим военным чинам надлежит пройти двухнедельные учения в полной изоляции.

Меня Марти выбрал на роль тайного агента. Он перекроил мои записи, так что я теперь как бы просто получил вполне безопасное небольшое нервное истощение. «Сержант Класс готов к несению службы, но командованию Портобелло рекомендуется полнее использовать его опыт и образование и перевести в руководящие кадры». Прежде чем возвращать меня в армию, Марти предполагал слегка подчистить мне память – сделать так, чтобы я на время забыл о попытке самоубийства, об участии в его заговоре и о катастрофических последствиях проекта «Юпитер». А потом, когда дело будет сделано, все встанет на свои места и я снова буду самим собой.

Следующая часть «эксперимента» заключалась в том, что мою прежнюю боевую группу нужно будет оставить в подключении на достаточно долгий срок, чтобы с ними произошла гуманизация. А потом я, уже находясь в расположении генерального штаба, сделаю так, чтобы моя группа туда проникла и подменила группу охраны.

О генералах хорошо позаботятся, им предоставят самое лучшее медицинское обслуживание. Марти подготовит специальные приказы, чтобы доставить с военной базы в Панаме одного нейрохирурга и его ассистента. У этой врачебной бригады поразительно низкий уровень неудач при операциях вживления имплантатов – в девяноста восьми процентах случаев имплантации проходят успешно.

Начавшись с генерального штаба, «эксперимент» быстро охватит весь мир. Акция будет распространяться снизу вверх – из Портобелло, и сверху вниз – благодаря связям, которые были у Марти в Пентагоне. И вскоре вся наша армия станет гуманизированной. И война закончится сама собой. Но начнется другая, еще более грандиозная битва.

Я жевал сладкую булочку с крабово-яблочной начинкой и смотрел сквозь прозрачный купол на плотную стену дождя. Потом я прислонился к стеклу и стал рассматривать посетителей кафе.

Большая часть народа была лет на десять-двенадцать моложе меня. Они казались мне такими чужими и непонятными – что значит разница в возрасте! Но, может быть, я всегда был немного не таким, как эти ребята? Я никогда не чувствовал себя уютно в подобной обстановке – пустая болтовня, флирт, глупые шутки – даже тогда, когда мне было столько же лет, как сейчас им. Мои мысли все время были заняты либо книгами, либо компьютером. Девушки, с которыми я в те времена занимался сексом, были того же редкого сорта, что и я – они были не против прерваться ненадолго и расслабиться в постели, после чего снова спешили вернуться к своим умным книжкам. Как и у каждого подростка, до колледжа у меня случались ужасающие, вселенские юношеские влюбленности, но, после того как мне стукнуло восемнадцать или девятнадцать, я вполне самореализовался в сексе, и секса у меня было – дай бог всякому. А теперь спираль развития совершила очередной виток, и общество вернулось к консервативным привычкам поколения Амелии.

Изменится ли все это, если у Марти выгорит его безумная затея, то есть если у нас выгорит наша затея? Не бывает близости более полной, чем та, что достигается в совместном подключении. А жгучий интерес юношества к сексу подогревается в основном любопытством, которое в подключении будет удовлетворено с первой же минуты. По-прежнему будет интересно делиться мыслями и впечатлениями слюдьми другого пола, но понимание того, каково это – быть мужчиной или быть женщиной, – все равно придет уже в первые несколько минут контакта. У меня сохранились чужие воспоминания – память тела – о родах, выкидышах, менструациях и о том, как покачиваются груди при ходьбе. Амелия все время расстраивалась, что я разделяю со своей боевой группой мучения постменструального синдрома. А все наши женщины со смущением вспоминали о непроизвольных эрекциях и ночных семяизвержениях, они знали, как иногда мешает мошонка, когда идешь или сидишь, скрестив ноги.

Амелия успела почувствовать всего лишь тень этого, мимолетный отблеск – в те две минуты, которые были отпущены нам тогда в мексиканском госпитале. Может быть, отчасти наши нынешние затруднения проистекали из ее чувства неудовлетворенности оттого, что ей достался только этот краткий миг понимания. В последнее время мы с Амелией занимались любовью всего пару раз, не больше – после той неудачной попытки, в тот день, когда я застал ее с Питером. В тот день, когда я подключался вместе с Зоей. А тут еще так много всего случилось – этот грядущий конец света, и все такое, – что у нас просто не было ни времени, ни желания разбираться в наших интимных затруднениях.

В кафе пахло гимнастическим залом, и мокрой собачьей шерстью, и крепким кофе, но молодежь, казалось, совершенно не обращала на это внимания. Девчонки и мальчишки подыскивали себе пару, прихорашивались, старались себя показать – короче, в их поведении здесь было гораздо больше животного, чем когда они сидели в классе и занимались физикой.

Наблюдая за этим причудливым ритуалом знакомства, я почувствовал себя таким старым… Мне стало грустно, и я подумал, сумеем ли мы с Амелией когда-нибудь полностью помириться? Дело было еще и в том, что я никак не мог выбросить из головы ту картину – Амелия с Питером. Но я должен был признаться, что отчасти в этом была виновата и Зоя, и другие такие, как она. Всей нашей группе было жаль Ральфа, из-за этой его неуемной жадности до проституток с имплантатами. Но мы вместе с тем прекрасно чувствовали и его сексуальный экстаз от встреч с такими девицами и знали, что переживания Ральфа с каждым новым разом ничуть не тускнели.

Я ужаснулся, подумав на мгновение – а смог бы я сам жить такой жизнью, как Ральф, – и снова ужаснулся, когда был вынужден признать, что смог бы. Отношения, бедные в эмоциональном плане, зато наполненные жгучей страстью, хоть и недолгой. А потом – снова обычная жизнь, до следующего раза.

Неутолимая жажда полноты ощущений, когда ты чувствуешь себя ею, когда ваши мысли и чувства сплетаются воедино – в сердце своем я замуровал эту жажду в надежную темницу, повесил на нее табличку «Каролина» и накрепко запер дверь. Но теперь я не мог не признаться самому себе, что это было более чем впечатляющим переживанием – даже с совсем незнакомой девушкой. Пусть и умелой, и довольно привлекательной, о все равно чужой, и нам не приходилось притворяться, что мы друг друга любим.

Вот именно – не приходилось притворяться ни в чем. Марти прав. Нечто вроде любви возникает при контакте в подключении как бы само собой. Не говоря уже о сексе, мы с Зоей за какие-то несколько минут стали ближе друг другу, чем любая обычная семейная пара, счастливо прожившая вместе пятьдесят лет, – в том смысле, что мы узнали друг друга гораздо глубже и полнее. Это чувство взаимопонимания начало ослабевать сразу же после того, как мы отключились, и постепенно угасало в течение нескольких следующих дней, пока не превратилось просто в одно из воспоминаний. Но я знал что стоит нам снова подключиться вместе – и все вернется. Так, значит, если непрерывно оставаться в подключении две недели подряд, изменишься навсегда? Да, я могу в это поверить.

Я не стал обсуждать с Марти никаких конкретных сроков, выразив тем самым свое молчаливое согласие. Нам обоим нужно было время, чтобы каждый мог как следует обдумать мысли другого.

Я не стал также обсуждать, каким образом он собирается изменять армейские медицинские записи и заставлять высшие военные чины плясать под свою дудку. Контакт у нас был не настолько глубоким, чтобы проникнуть во все подробности замыслов. Я уловил только образ какого-то другого человека, старого друга Марти. Но мне не хотелось бы знать даже этого.

Мне не хотелось предпринимать никаких, абсолютно никаких действий до тех пор, пока я не подключусь вместе с людьми из Северной Дакоты. Я не сомневался в правдивости Марти, но не вполне доверял его суждениям. Когда ты подключаешься с кем-то, слишком легко принять желаемое за действительное. Если ты желаешь чего-то слишком сильно, то сможешь легко убедить других поверить в твои желания, принять их за реальность.

Джулиан минут двадцать стоял и смотрел на дождь, потом решил, что дождь перестанет лить еще не скоро, взял велосипед и покатил домой по лужам. Как это всегда бывает, дождь закончился как раз, когда Джулиан был уже за полквартала до дома.

Джулиан завел велосипед в подвальный гараж и смазал машинным маслом цепь и все механизмы. Велосипед Амелии тоже стоял в гараже, но это еще не означало что сама Амелия сейчас дома.

Амелия была дома. Она спала, но вскоре проснулась – Джулиан наделал достаточно шума, доставая свою дорожную сумку.

– Джулиан? – Амелия села в постели и потерла заспанные глаза. – Ну, как там у тебя прошло с… – Заметив, что он собирает сумку, Амелия спросила: – Едешь куда-то?

– В Северную Дакоту, на пару дней. Амелия встряхнула головой.

– Но зачем тебе… А, там эти уродцы Марти!

– Я хочу подключиться с ними. Сам все проверю. Может, они и уродцы, но в ближайшем будущем мы все можем превратиться в таких уродцев.

– Не все, – тихо напомнила Амелия.

Он открыл рот и сразу же закрыл. Взял три пары носков и уложил в сумку.

– Я скоро вернусь. Следующие занятия у меня во вторник, так что я вернусь пораньше, чтоб не опоздать.

– В понедельник нам многие будут звонить. Журнал не выйдет раньше среды, но они обычно обзванивают всех своих клиентов.

– Просто перешли сообщения на мой номер. Я могу ответить и из Северной Дакоты.

Добраться до штата Северная Дакота оказалось труднее, чем он думал. Джулиан нашел в расписании три военных самолета, на которых, хоть и с пересадками, можно было добраться куда ему нужно – до заполненного водой кратера Побережье. Но когда Джулиан подался заказать места на эти рейсы, компьютерный диспетчер сообщил, что он больше не пользуется льготами как участник боевых действий и получит билеты только в порядке очереди. Это означало, что шансы попасть на все три рейса снижались примерно до пятнадцати процентов. А вернуться обратно до вторника вообще оказалось почти нереальным.

Джулиан позвонил Марти, который пообещал посмотреть, что можно сделать, и перезвонил через минуту.

– Попробуй еще разок, – сказал Марти.

На этот раз Джулиан сразу же, без проблем, получил билеты на все шесть рейсов. Индекс участника боевых действий каким-то чудесным образом вернулся в его идентификационную карту.

Джулиан отнес вещи и дорожную сумку в гостиную и там стал укладываться. Амелия вышла к нему, поеживаясь от холода в тонкой ночной рубашке.

– Я, наверное, слетаю в Вашингтон, – сказала она. – Питер возвращается с Карибов и, может быть, устроит завтра пресс-конференцию.

– Как у него меняется настроение! Я думал, он улетал на острова, чтобы спрятаться от журналистов, – Джулиан внимательно посмотрел на Амелию. – Или, может быть, он возвращается в основном для того, чтобы увидеться с тобой?

– Он этого не говорил.

– Но ведь это он оплатил тебе билеты, разве нет? У тебя в этом месяце осталось слишком мало кредиток.

– Конечно, оплатил, – Амелия скрестила руки на груди. – Я помогала ему в исследованиях. Тебя, кстати, он тоже будет рад там видеть.

– Я и не сомневался. Но я лучше займусь исследованиями несколько другого вопроса, – Джулиан быстро покончил с укладкой вещей и оглядел комнату – не забыл ли чего? Подошел к столику и взял пару журналов. – Если бы я попросил тебя не ехать, ты бы осталась?

– Ты никогда не попросил бы меня об этом.

– Это не ответ.

Амелия присела на диванчик.

– Ну, хорошо. Если бы ты попросил меня не ехать, мы бы подрались. И победила бы я.

– Ты думаешь, только поэтому я не прошу тебя остаться?

– Не знаю, Джулиан, – Амелия чуть повысила голос – в отличие от некоторых я не умею читать чужие мысли!

Джулиан сунул журналы в сумку и тщательно закрыл ее на замок.

– На самом деле мне все равно – поедешь ты или нет, – примирительно произнес он. – Мы все равно когда-нибудь должны были через это пройти, так или иначе.

Он сел на диван рядом с Амелией, не касаясь ее.

– Так или иначе, – повторила Амелия.

– Пообещай только, что не останешься там навсегда.

– Что?

– Те из нас, кто умеет читать чужие мысли, еще немного умеют предсказывать будущее, – сказал он. – В течение следующей недели всем людям, занятым в проекте «Юпитер», пришлют уведомления об увольнении. Я прошу тебя только об одном – если Питер предложит тебе место, не соглашайся сразу, не подумав. Ладно?

– Хорошо. Я скажу ему, что должна обсудить это с тобой. Этого достаточно?

– Это все, о чем я прошу, – Джулиан взял Амелию за руку и легонько прикоснулся губами к ее пальцам. – Только не спеши – и все.

– А как насчет… Хорошо. Я не буду спешить, но и ты не спеши.

– О чем это ты?

– Бери телефон и закажи билеты на другой рейс, попозже, – Амелия погладила его по бедру. – Я не выпущу тебя из дома, пока ты не удостоверишься, что ты – единственный человек, которого я люблю.

Джулиан задумался на мгновение, потом взялся за телефон. Амелия скользнула на пол и начала расстегивать его брюки.

– Договаривайся побыстрее…

* * *

Последняя пересадка была у меня в Чикаго, но самолет летел чуть дальше Побережья, так что я имел возможность посмотреть с высоты на знаменитое «внутреннее море». Впрочем, назвать это «морем» можно было лишь с большой натяжкой, размером оно было вполовину меньше Великого Соленого озера. Но впечатление все равно возникало грандиозное – ровный голубой круг, обведенный со всех сторон белыми ниточками прогулочных дорожек.

Место, в которое я направлялся, находилось всего в шести милях от аэропорта. Такси здесь стоило кредиток, зато велосипеды давали бесплатно, так что я взял велосипед. Было жарко и пыльно, но физическая нагрузка даже доставила мне удовольствие – я целый день просидел без движения в самолетах и аэропортах.

Здание было построено в стиле, распространенном лет пятнадцать назад – все из зеркального стекла в металлических рамах. Надпись на заросшей лужайке перед домом гласила: «Дом Бартоломью».

Мужчина лет шестидесяти, в пасторском воротничке, надетом с обычной одеждой, открыл дверь и впустил меня в дом.

В прихожей стоял простой белый ящик безо всяких украшений, с крестом на одной стенке и ликом Христа на другой. Еще там стояла узкая и жесткая скамья у стены, простенькие неудобные стулья и столик с разложенной на нем духовной литературой. Мы прошли через двойные двери в столь же просто обставленную гостиную.

Отец Мендес оказался испанцем. Несмотря на солидный возраст, в его черных волосах почти не было седины. Исчерченное глубокими морщинами лицо пересекали два старых шрама. На первый взгляд он выглядел довольно устрашающе, но тихий голос и спокойная, доброжелательная улыбка развеивали это впечатление.

– Простите, что мы не приехали встретить вас, как подобает. У нас нет своей машины, и мы не слишком часто отсюда выезжаем. Это помогает сохранить общее мнение о нас как о безобидных, немного сумасшедших стариках.

– Судя по тому, что рассказывал доктор Ларрин, ваше «прикрытие» не слишком далеко от правды.

– Да, мы несчастные уцелевшие жертвы первых экспериментов с боевыми машинами типа «солдатиков». Когда нам приходится покидать этот приют, люди обычно сторонятся нас.

– Значит, вы не настоящий священник…

– Настоящий. Вернее, я действительно когда-то был священником. Но меня лишили сана за убийство, – он остановился у простой двери, на которой висела табличка с моим именем, и отворил ее. – За изнасилование и убийство. Это ваша комната. Когда освежитесь с дороги, приходите в атриум, это в дальнем конце коридора.

Моя комната оказалась не такой аскетичной, как прихожая и гостиная. Пестрый ковер на полу и современная подвесная кровать странно контрастировали со старинными креслами и столиком на колесиках. Еще в комнате имелся небольшой холодильник – в дверце стояли прохладительные напитки, пиво, бутылки с вином и чистой водой, стаканы. Я выпил стакан воды и стакан вина, потом снял униформу и аккуратно сложил, чтобы не помялась – обратно я тоже собирался ехать в мундире. Затем я быстро принял душ, переоделся в более удобную одежду и отправился искать этот самый атриум.

Левая стена коридора была совершенно гладкой, а по правую тянулся ряд таких же дверей с именными табличками, как та, что вела в мою комнату. Все таблички, кроме моей, явно висели здесь уже давно. Дверь с матовым стеклом в конце коридора открылась автоматически, сама собой, как только я к ней подошел.

Я замер, как громом пораженный. За дверью оказался тенистый хвойный лес. Оглушительно пахло кедровой смолой, где-то тихонько журчал ручеек. Я поднял голову – да, наверху действительно увидел настоящее голубое небо. А ведь я точно ни с кем сейчас не подключался, и это не могло быть картиной из чьих-то воспоминаний!

Я прошел по вымощенной галькой дорожке и замер на мгновение перед деревянным мостиком, перекинутым через быстрый узенький ручеек. Впереди послышался смех, я почувствовал легкий запах кофе и пошел дальше по дорожке, к небольшой лесной полянке.

Там собралось около дюжины людей примерно одинакового возраста – пятидесяти или шестидесяти лет. На полянке были в беспорядке расставлены грубоватые деревянные стулья и столики для пикников, самой разнообразной формы. Мендес отделился от одной из групп и подошел ко мне.

– Мы обычно собираемся здесь примерно за час до обеда, – сказал он. – Не хотите ли выпить чего-нибудь?

– Кофе пахнет просто замечательно.

Мендес провел меня к столику, на котором стояли самовары с кофе и чаем, а также разнообразные бутылки. Там было пиво и вино – в ведерке со льдом. Все было покупное и явно не дешевое, по большей части иностранного производства.

Я посмотрел на бутылки арманьяка, английского пива, анехо.

– У вас что здесь, типографский станок, который печатает рационные карты?

Мендес улыбнулся и покачал головой, наливая кофе в две чашки.

– Нет, ничего настолько законного, – он добавил в мою чашку сахара и сливок. – Марти сказал, что мы можем довериться вам вплоть до подключения, так что вы бы и сами скоро все узнали, – он внимательно посмотрел мне в лицо. – У нас есть свой собственный нанофор.

– Ну да, конечно!

– В доме господнем множество комнат, – сказал Мендес. – Есть в нем и надежный, массивный фундамент. Чуть позже мы спустимся туда, посмотрим.

– Вы что, не шутите?

Он покачал головой и отпил кофе.

– Нет. Это старая машина, маленькая, низкоскоростная и с низкой производительностью. Один из первых, опытных образцов, которые должны были разобрать на части.

– А вы не боитесь сотворить еще один большой кратер?

– Нет, конечно! Присаживайтесь, Джулиан. Вот сюда, – Мендес подвел меня к деревянному столику, на котором стояли две коробки для подключения. – Давайте немного сэкономим время, – он подал мне зеленый разъем, а себе взял красный. – Односторонняя связь.

Я подсоединил разъем к имплантату, он тоже. Потом он быстро включил и выключил прибор.

Я отсоединил разъем и посмотрел на Мендеса, не в силах произнести ни слова. За какую-то секунду все мое представление о мире перевернулось с ног на голову.

Взрыв в Дакоте был подстроен намеренно. Нанофоры были всячески проверены в самых разных испытаниях и оказались абсолютно надежными и безопасными Эти испытания держали в строгом секрете. Но Альянсу было выгодно предотвратить чужие потенциально перспективные исследования в этом направлении. Поэтому, тщательно подделав несколько документов – сверхсекретных, конечно, – они очистили Северную Дакоту и Монтану и предположительно попытались произвести гигантский бриллиант из нескольких килограммов углерода.

Только на самом деле там даже не было никакого нанофора. Просто достаточное количество дейтерия и трития, да еще взрыватель. Гигантскую водородную бомбу зарыли под землю и сделали все возможное, чтобы уменьшить загрязнение окружающей среды при взрыве, который выплавил в горных породах чудненький круглый кратер – будущее дно озера, – достаточно большой, чтобы никому не захотелось собирать из чего попало свои собственные нанофоры.

– Но откуда вы это узнали? Вы точно уверены, что это правда?

Мендес нахмурил брови.

– Что ж… Возможно, это всего лишь выдумка Сейчас уже нельзя это проверить – не у кого спрашивать. Человек, от которого это стало известно нам, Хулио Негрони, умер через пару недель во время какого-то эксперимента. А человек, от которого он сам это узнал, его сокамерник в Рэйфорде, был давным-давно казнен.

– С ним в одной камере сидел ученый?

– По крайней мере, так он говорил. Он хладнокровно убил свою жену и детей. Наверное, это легко проверить по газетным подшивкам, примерно за двадцать второй или двадцать третий год.

– Ага… Я обязательно проверю, сегодня же вечером, – я вернулся к столику с напитками и плеснул в кофе немного рома. Ром был слишком хорош, чтобы расходовать его таким неподобающим образом, но отчаянные времена требуют отчаянных поступков. Вспомнив это высказывание, я вспомнил и о многом другом – том что на самом деле времена настали более чем отчаянные.

– Ваше здоровье! – Когда я вернулся, Мендес поднял чашку. Я слегка коснулся его чашки своей.

К нам подошла невысокая женщина с длинными, развевающимися седыми волосами. В руках у нее была трубка видеофона.

– Доктор Класс? – я кивнул и протянул руку за трубкой. – Вас спрашивает доктор Хардинг.

– Моя подруга, – пояснил я Мендесу. – Наверное, просто хочет узнать, как я доехал.

Лицо Амелии на экранчике переносного видеофона было размером с ноготь большого пальца, но все равно я сразу заметил, что она встревожена.

– Джулиан… Тут такое творится…

– Что-то неожиданное? – я постарался сказать это будто бы в шутку, но и сам заметил, как напряженно задрожал мой голос.

– Журнал отказался публиковать нашу статью!

– О господи! На каких основаниях?

– Редактор заявил, что не станет обсуждать это ни с кем, кроме Питера.

– А что Питер?

– Его нет дома! – на экранчике промелькнула тоненькая рука Амелии – она потерла лоб ладонью. – Он не летел никаким самолетом. А в коттедже на Сен-Томасе сказали, что Пит выписался этой ночью. Но где-то между коттеджем и аэропортом он… Я даже не знаю…

– Ты сообщила в полицию острова?

– Нет… Нет! Конечно же, это надо было сделать сразу же, но я… Я растерялась, запаниковала. Просто… Я так надеялась – может, он позвонил тебе, что-то сказал?

– Хочешь, я позвоню им? Ты могла бы…

– Нет, не надо. Я сама позвоню в полицию. И еще раз позвоню в аэропорт, чтобы еще раз все проверить А потом вернусь к тебе.

– Хорошо. Люблю тебя!

– Люблю тебя, – и она отключилась.

Мендес как раз отходил к столику с напитками, чтобы налить себе еще чашку кофе.

– Что там с вашей подругой? Какие-то неприятности?

– У нас обоих неприятности. Но это чисто академический вопрос – насчет того, будет ли опубликована научная статья.

– Мне показалось, эта статья очень важна для вас. Для вас обоих.

– Не только для нас двоих, но и для всех остальных людей в мире, – я взял красный разъем аппарата для подключения. – Он автоматически настроен на одностороннюю связь?

– Да, – Мендес подключился, я тоже.

Я не так хорошо умел передавать свои мысли, как он, несмотря на то что по десять дней каждый месяц проводил в подключении. Это было примерно так же, как вчера с Марти – если человек привык к двусторонней связи, он непроизвольно ожидает ответной реакции партнера, а ее все нет и быть не может. Так что у меня ушло примерно минут десять на то, чтобы после множества тупиковых ответвлений и повторов полностью объяснить Мендесу все, что касалось нашего открытия относительно проекта «Юпитер».

Какое-то время Мендес просто молча смотрел на меня, или, может быть, он был просто погружен в свои мысли.

– В вашем сознании не осталось никаких вопросов или сомнений. Это судьба.

– Да, вы правы.

– Я конечно же, не смогу полностью понять вашу логику – эту так называемую псевдооперантную теорию. Я понял только, что эта методика пока не очень распространена и не везде принята.

– Да, это так. Но Питер пришел к тем же самым результатам совершенно независимо от меня, старым проверенным методом.

Мендес медленно кивнул.

– Так вот почему Марти так странно выражался, когда предупреждал меня, что вы приедете… Он употребил даже такое напыщенное выражение, как «жизненно важно». Ему не хотелось рассказывать слишком много, но он все-таки хотел меня предупредить, – Мендес подался вперед. – Выходит, мы сейчас идем по лезвию бритвы Оккама… Простейшим объяснением всего происходящего было бы такое: вы с Амелией и Питером ошиблись. А значит, и миру, и Вселенной вовсе не угрожает неминуемая гибель из-за проекта «Юпитер».

– Да, но…

– Разрешите, я продолжу свою мысль… С вашей же точки зрения, простейшее объяснение должно быть такое: некто, облеченный достаточной властью, не желает Допустить, чтобы мир узнал о вашем ужасном открытии.

– Правильно.

– Позвольте мне предположить, что никто из редакторов этого научного журнала не жаждет гибели мира. Тогда почему, во имя всего святого, кто-то, кто признает правильность ваших доводов, не хочет, чтобы о них стало известно?

– Вы что, были иезуитом?

– Францисканцем. Это почти одно и то же.

– Ну… я ничего не знаю о людях, которые занимаются редактурой журнала, поэтому могу рассуждать только о мотивациях их действий. Они, конечно, не хотят, чтобы Вселенная полетела ко всем чертям. Но они могут решить придержать новые исследования в этой области на некоторое время, ради того, чтобы не сломать свою собственную карьеру – учитывая, что практически все они наверняка так или иначе заняты в проекте «Юпитер». Если наши заключения признают правильными, то очень скоро множество ученых и инженеров останутся без работы.

– Ученые могут быть настолько корыстолюбивыми?

– Конечно, могут! А может быть, это какие-то происки против Питера лично. У него наверняка врагов гораздо больше, чем друзей.

– Вы можете узнать состав редакторской коллегии?

– Не могу. Их фамилий нигде не печатают. Может, Питер смог бы вызнать через кого-нибудь из знакомых.

– А что вы думаете по поводу его внезапного исчезновения? Не могло ли получиться так, что он вдруг увидел некий скрытый подвох в своих расчетах и решил тихонько затаиться, таким образом спрятав концы в воду?

– В принципе, такое возможно.

– Но вы предпочли бы, чтобы с ним все-таки что-то случилось?

– Ого! Вы как будто прочитали мои мысли? – я отхлебнул кофе, прохладного, но вовсе не неприятного на вкус. – И много вы узнали?

Мендес пожал плечами.

– Не так уж много.

– Вы узнаете абсолютно все, если мы хоть на мгновение подключимся двусторонним способом. Я любопытен.

– Вы не слишком хорошо умеете скрывать свои мысли. Но, впрочем, у вас не было возможности в этом попрактиковаться.

– Так что же вы все-таки уловили в моих мыслях.

– Зеленоглазое чудовище. Сексуальная ревность. Одна весьма своеобразная картина, способная смутить кого угодно.

– Вы смущены?

Мендес иронично улыбнулся и чуть наклонил голову.

– Нет, конечно. Я выразился условно, – он рассмеялся. – Простите. Я не хотел показаться высокомерным. И не думаю, что вас тоже могут смутить хоть какие-нибудь физиологические проявления.

– Да, конечно. Но это тоже в каком-то смысле моя проблема. Не имеющая решения.

– Она не может подключаться.

– Нет. Она пробовала, и ничего не получилось.

– Давно это было?

– Пару месяцев назад. В двадцатых числах мая.

– И этот э-э-э… случай, он произошел после этого?

– Да. Вот в чем сложность-то. Он, кажется, понял, в чем дело.

– Давайте вернемся к самому началу. Насколько я понял из ваших мыслей – если принять, что вы правы относительно проекта «Юпитер», – вы и Марти верите, причем Марти уверен больше, чем вы, что мы, прямо сейчас, способны избавить мир от войн и агрессии, так? Иначе всему миру придет конец.

– Марти выразился бы именно так, – я встал. – Пойду налью себе еще кофе. Вам что-нибудь взять?

– Плесните немного рома, пожалуйста. А вы в это не верите?

– Верю. Верю и не верю, – я занялся напитками. – Позвольте теперь мне угадать, что вы думаете. Вам кажется, что не стоит особенно торопиться, раз уж проект «Юпитер» все равно закроют, верно?

– А вы думаете иначе?

– Даже не знаю, – я поставил напитки на наш столик, Мендес взял свой ром, отпил немного и кивнул. – когда я подключался с Марти, у меня возникало ощущение острой необходимости сделать все как можно скорее, но это могло быть только его личное восприятие. Марти очень хочет своими глазами увидеть результаты этого замысла – пока он еще жив.

– Он не так уж стар.

– Да, ему только шестьдесят с хвостиком. Но эта идея уже давным-давно не давала ему покоя, еще с тех самых пор, как вы, ребята, появились. А может, еще и раньше. И он понимает, что понадобится какое-то время, пока все переменится окончательно. – Я лихорадочно подыскивал убедительные, логичные доводы. – Но даже не принимая во внимание желания Марти, есть и другие важные причины поторопиться со всем этим. То, что задумал Марти, настолько важно, что все остальное, что мы сделаем или не сделаем, не будет иметь почти никакого значения по сравнению с этим – если, конечно, есть хоть малейшая возможность это совершить.

Мендес понюхал ром.

– Уничтожение всего сущего…

– Вот именно.

– Впрочем, возможно, вы на самом деле слишком близки к этому, – сказал он. – Я имею в виду вот что – вы ведь задумали действительно необычайно грандиозный проект. В прошлые времена ни Гитлер, ни Борджиа не смогли бы устроить ничего подобного.

– В прошлые времена – нет, не смогли бы. Но не сейчас, – сказал я. – И вы едва ли не единственные из всех людей можете понять, насколько это реально.

– Мы – единственные из всех людей?

– У вас ведь есть собственный нанофор в подвале. Когда вам нужно, чтобы он что-нибудь произвел, что вы делаете?

– Просто просим. Мы говорим, что нам нужно, потом нанофор просматривает свой каталог и говорит, какие исходные материалы ему понадобятся и в каких количествах.

– Но вы ни разу не пробовали попросить его сотворить еще один нанофор, правда ведь?

– Говорят, он и не сможет этого сделать. Расплавится от перенапряжения. А я не настолько любопытен, чтобы это проверять.

– Но ведь это тоже часть его программы, разве нет? И теоретически вы вполне могли бы обойти это, наделать кучу нанофоров и замкнуть их в кольцо.

– Ах, вот к чему вы ведете! – Мендес медленно кивнул.

– Вот именно! Если бы вы сумели обойти этот запрет, то могли бы в конце концов сказать: «Воссоздай для меня проект „Юпитер“. И ваш нанофор смог бы это сделать – при наличии достаточного количества исходных материалов и доступа к нужным источникам информации.

– Как воплощение желания одного человека.

– Да!

– О господи! – Мендес выпил свой ром и со стуком поставил стакан на стол. – Господи, боже мой!

Я продолжал:

– И тогда вся Вселенная, все бесчисленные триллионы галактик исчезнут – если какой-нибудь сумасшедший маньяк скажет нанофору нужную последовательность слов.

– Марти очень верит в сотворенных им чудовищ, если позволил нам приобщиться к этому знанию, – сказал Мендес.

– Вера или отчаяние – какая разница? Я получил от него заряд и того, и другого.

– Вы голодны?

– Что? – я не сразу понял, о чем это он.

– Вы хотите пообедать прямо сейчас или подождете сперва мы все подключимся?

– Если я и изголодался, то по таким подключениям. Давайте сперва подключимся.

Мендес встал и дважды громко хлопнул в ладоши.

– Все – в большую комнату! – объявил он. – Марк ты остаешься на дежурстве.

Все остальные прошли один за другим через двойные двери в другую часть атриума. Я с замиранием сердца думал о том, что меня там ожидает.

* * *

Джулиану привычно было ощущать себя одновременно десятью разными людьми, но и это ощущение временами вызывало растерянность и некоторую неловкость, несмотря на то что остальные девять давно стали для него необычайно близкими людьми. И он не очень хорошо представлял себе, каково же будет подключиться одновременно с полутора десятками совершенно незнакомых мужчин и женщин, которые постоянно подключались все вместе в течение целых двадцати лет. Такое подключение все равно было бы для Джулиана «terra incognita»[13], даже если бы с этими людьми не произошли пацифистские изменения, о которых предупреждал его Марти. Джулиан иногда соединялся по горизонтальной линии связи с другими боевыми группами, и всякий раз это больше всего походило на неожиданное вмешательство постороннего в задушевный семейный разговор.

Восемь из этих людей когда-то были механиками, или, по крайней мере, предшественниками механиков. Джулиан гораздо больше беспокоился из-за остальных, бывших преступников и наемных убийц. Но они же вызывали у него и больше любопытства.

Может быть, он сумеет как-то научиться у них уживаться с собственными воспоминаниями?

В «большой комнате» стоял кольцевидный стол, в центре которого размещался монитор головидео.

– Мы обычно собираемся здесь, чтобы посмотреть новости, – пояснил Мендес. – Или же фильмы, пьесы, концерты. Нам нравится воспринимать все это сразу с нескольких точек зрения.

У Джулиана были на этот счет некоторые сомнения. Вместе со своей боевой группой он побывал в слишком многих страшных переделках, когда твердая уверенность в чем-то от одного человека тотчас же передавалась остальным девяти. Начиналось это за какую-то долю секунды, а на то, чтобы во всем как следует разобраться, уходило иногда больше часа.

Стены комнаты были обшиты темными панелями красного дерева, стол и стулья были сделаны из ели с красивой волокнистой поверхностью. Ощущался приятный слабый запах смолы и мебельной полировки. Заставка на головидео изображала залитую солнечным светом поляну в хвойном лесу, на которой росли анемоны.

Вокруг стола стояло двадцать стульев. Мендес показал Джулиану, куда садиться, а сам сел рядом.

– Может быть, вам будет проще подключиться первому, – предложил он. – А мы будем присоединяться по одному, чтобы вы могли получше познакомиться с каждым.

– Да, конечно, так будет лучше. – Джулиан понял, что эта процедура уже наверняка повторялась здесь не один раз и все было отработано до мелочей. Он посмотрел на анемоны и подключил разъем к своему имплантату.

Мендес подключился следующим, коротко поприветствовав Джулиана безмолвным «Салют!». Связь была странной, необычайно мощной – Джулиану никогда раньше не приходилось ощущать настолько полное соединение. Впечатление создавалось потрясающее – как человека, впервые в жизни увидевшего море. Это и в самом деле было в чем-то похоже на море – сознание Мендеса нахлынуло на него, словно бесконечный поток разделенных с другими мыслей и воспоминаний. И Джулиан чувствовал себя в этом потоке совершенно свободно, как рыба, которая легко и незаметно скользит в толще вод настоящего моря.

Джулиан попытался поделиться с Мендесом своими впечатлениями и все возрастающим беспокойством – теперь он уже совсем не был уверен в том, что сумеет вместить в себя хотя бы еще одно такое же бездонное сознание, а не то что целых пятнадцать за раз. Мендес сказал, что, когда их станет больше, будет немного полегче, и тут, словно в подтверждение его слов, как раз подключился Камерон.

Камерон был старше Мендеса. Он одиннадцать лет служил в профессиональной армии перед тем, как записался добровольцем в этот проект. Он обучался в снайперской школе в Джорджии и умел поражать любые цели на дальнем расстоянии из самых разных видов оружия. Чаще всего Камерон использовал «маузер ферншиссер», из которого можно было попасть в человека из-за угла или даже из-за линии горизонта. На его счету было пятьдесят два убийства, и чувство вины за каждого из убитых им людей, и еще одно глубокое чувство сожаления и скорби о человечности, потерянной когда-то вместе с первым прицельным выстрелом. Еще Камерон помнил радостное возбуждение, которое охватывало его в те времена после каждого удачного выстрела. Он воевал в Колумбии и Гватемале и сразу же проникся воспоминаниями Джулиана о днях, проведенных в джунглях, – Камерон воспринял и осознал эти ощущения буквально за одно мгновение.

Мендес тоже оставался на связи, Джулиан постоянно ощущал его присутствие и одновременное общение с Камероном. Мендес с интересом наблюдал, как бывший солдат воспринимает новый контакт, как отзываются в нем воспоминания Джулиана. Слияние с сознанием Камерона показалось Джулиану не таким необычным, непривычными были разве что скорость и полнота воссоединения. И еще Джулиан понял, почему, чем больше людей сразу подключится, тем легче будет воспринимать их мысли и воспоминания: вся информация и так уже была здесь, но теперь стало легче концентрироваться на разных ее частях – когда появилась возможность рассматривать их с разных точек зрения, и впечатления Мендеса можно было сравнивать с впечатлениями Камерона.

Следующей подключилась Тайлер. Она тоже была когда-то убийцей – безо всякого сожаления убила троих человек в течение года за деньги, которые потратила потом на наркотики. Это было как раз перед тем, как в Штатах вышли из обращения наличные. Ее поймали при обычной проверке, когда Тайлер пыталась эмигрировать в страну, где были в хождении бумажные песо, за которые можно было без проблем достать подходящие наркотики. Тайлер совершала преступления, когда Джулиана еще не было на свете, и хотя она не снимала с себя моральной или судебной ответственности за свои противозаконные деяния, сейчас можно было с полной уверенностью сказать, что эти преступления совершила совсем другая личность. И воспоминания о прожженной наркоманке, которая заманила в постель троих торговцев наркотиками и убила их по заказу их же собственного босса, превратились в обычную мелодраматическую историю, вроде сериала, какие показывают каждый день по каналам головидео. Что же касается более мирной части ее жизни, в ней Тайлер всегда ощущала себя одной из Двадцати – так они привыкли себя называть, называли по сей день, несмотря на то что четверо из них уже умерли. Тайлер занималась посредничеством при банковских операциях, она обменивала бартером, покупала и продавала всевозможные товары в самых разных странах мира, и входящих в Альянс, и поддерживающих нгуми. Имея в распоряжении свой собственный нанофор, Двадцать вполне могли безбедно прожить безо всяких денег, – но когда нанофор затребует, к примеру, стакан празеодимия, неплохо бы иметь под рукой несколько миллионов рупий. А Тайлер могла купить нужное вещество безо всякой никому не нужной бумажной волокиты.

Когда Джулиан немного привык, справился с новизной впечатлений, стали подключаться и остальные – быстрее, чем раньше, или, может быть, Джулиану так показалось.

Когда все пятнадцать мужчин и женщин по очереди познакомились с Джулианом, перед ним с неожиданной ясностью открылась новая сторона огромной, но теперь уже не бесконечной картины их общего сознания. Когда все их сознания слились воедино, океан стал больше напоминать внутреннее море, окруженное линией берегов – огромное, глубокое, но все же вполне пригодное для плавания, благодаря хорошим лоцманским картам.

И они плавали все вместе – как показалось Джулиану, несколько часов подряд – всецело поглощенные безмолвным исследованием этих обширных просторов. Единственный посторонний человек, с которым Двадцать подключались раньше, был Марти. Марти был для них кем-то вроде крестного отца, он воспринимался несколько отчужденно из-за того, что до сих пор подключался с Двадцатью только в одностороннем порядке.

А Джулиан оказался настоящей сокровищницей самых разных повседневных подробностей. Они с жадностью впитывали его впечатления от Нью-Йорка, Вашингтона, Далласа – за прошедшие годы каждый город изменился почти до неузнаваемости в социальном и технологическом плане благодаря политике Всеобщего Благоденствия, основанной на работе нанофоров. А о нескончаемой войне с нгуми нечего и говорить.

Девять из подключившихся, которые раньше были солдатами, откровенно изумились, узнав, во что теперь превратились механические солдатики. В исследовательской программе, в которую они когда-то записались добровольцами, примитивная боевая машина представила собой не более чем железного болвана с одним-единственным лазером, встроенным в палец руки. Эти предшественники нынешних солдатиков могли только ходить, приседать, ложиться и открывать двери с не очень сложными замками. Из новостей все, конечно, знали, на что способны теперь наши солдатики. А трое из двадцати даже были фанатами-«боевичками». Они не могли, конечно, ездить на встречи «боевичков», зато внимательно следили за действиями боевых групп по новостям и просматривали кристаллы и ленты с записями механиков. Однако все это ни в какое сравнение не шло с реальным двусторонним подключением с настоящим механиком.

Джулиан даже смутился, почувствовав их воодушевление, но с радостью разделил ответные чувства, пришедшие по обратной связи, – их позабавило его смущение. Такая обратная связь была знакома ему по работе в боевой группе.

По мере того, как Джулиан привыкал к необычной полноте и яркости ощущений, сами ощущения становились все более и более знакомыми и понятными. Дело было не только в том, что эти Двадцать так много времени провели вместе. Все они были люди в возрасте, и каждый прожил довольно долгую жизнь. В свои тридцать два Джулиан был на несколько лет старше любого из своей боевой группы, а у всех механиков его группы вместе было чуть меньше трех сотен лет жизненного опыта. Общий жизненный опыт Двадцати намного превышал тысячу лет, и большую часть этого срока они провели в молчаливых размышлениях, в подключении.

У них не было того, что называется «групповым сознанием», но все же эти люди были гораздо ближе к такому состоянию, чем боевая группа Джулиана. Они никогда не спорили, разве что ради развлечения. Они были мягкими и спокойными. Они были человечными.. Но при всем при этом – можно ли было безоговорочно считать их людьми?

Этот вопрос не давал покоя Джулиану с тех самых пор, когда Марти впервые объяснил ему, что представляют собой эти Двадцать. Может быть, война – неизбежное порождение природы человека? Может быть, для того, чтобы избавиться от войн, нам придется стать не совсем людьми, а чем-то иным?

Остальные почувствовали, что его беспокоит, и ответили: «Нет, мы по-прежнему нормальные люди, с какой стороны ни посмотри. Человеческая природа изменчива, и сам факт того, что мы пользуемся рукотворным инструментом для направления этих изменений – это и есть самое главное доказательство нашей человечности». – «Если только мы – не единственная разумная раса во Вселенной, обладающая достаточными технологиями», – заметил Джулиан. «В таком случае у нас просто не может быть никаких доказательств обратного». – «Может быть, наше собственное существование и есть то самое доказательство? Мы – первые существа, поднявшиеся в своем развитии настолько, чтобы задействовать кнопку перенастройки Вселенной. Кто-то ведь должен сделать это первым».

Но ведь может быть и так, что первый одновременно окажется и последним.

Они почувствовали надежду, которую Джулиан пытался замаскировать пессимизмом. «Ты гораздо больший идеалист, чем все мы, – заметила Тайлер. – Большинство из нас совершали убийства, но никто не пытался убить себя из-за раскаяния в содеянном».

Конечно же, во всем этом было и множество других факторов, которые Джулиан был просто не в состоянии объяснить словами. Его со всех сторон окутывали мудрость и всепрощение – и внезапно он почувствовал непреодолимое желание уйти от всего этого!

Джулиан выдернул разъем и оказался в одиночестве, окруженный пятнадцатью людьми, сидевшими вокруг стола, устремив взгляды на полянку анемонов. Они смотрели в самих себя, в свою общую на всех душу.

Джулиан глянул на часы и страшно удивился – контакт длился всего каких-то двенадцать минут. А ему казалось, что прошло уже несколько бесконечных часов.

Они стали отключаться – один за другим. Мендес потер лицо руками и нахмурился.

– Вы почувствовали себя чужим?

– Отчасти… Как будто немного не в своей тарелке. Вы все так хорошо это умеете, у вас это происходит автоматически. А я… Не знаю даже, как так вышло – я сорвался.

– Мы никак не воздействовали на вас. Джулиан покачал головой.

– Я знаю. Вы были очень внимательны и осторожны. И все равно у меня возникло такое ощущение, будто меня затягивает в какую-то бездну. И мне… Мне даже самому этого захотелось. Не знаю, сколько времени мне надо пробыть в подключении с вами, для того чтобы в полной мере стать одним из вас.

– А это настолько плохо, по-вашему? – спросила Элли Фразер. Она была здесь самой младшей, примерно одних лет с Амелией. У нее были прекрасные волосы, преждевременно поседевшие.

– Если и плохо, то не для меня. Мне так кажется. Для меня лично, – Джулиан всмотрелся в ее спокойное красивое лицо, прекрасно зная, так же, как все остальные здесь присутствующие, насколько сильно она его желает. – Но пока я не могу этого сделать. Следующий этап нашего плана состоит в том, что мне надо будет вернуться обратно в Портобелло, с блоком фальшивых воспоминаний. Я должен буду внедриться в командный состав базы. И я не могу при этом… настолько отличаться от всех остальных, как вы.

– Мы это понимаем, – сказала она. – Но вы все равно можете провести с нами чуть больше времени.

– Элли, – мягко проговорил Мендес. – Позабудь на время о своих чертовых гормонах! Джулиан лучше знает, что ему нужно.

– На самом деле я не очень-то хорошо себе это представляю. А кто бы на моем месте знал все наперед? Никто и никогда еще не задумывал ничего подобного.

– Ты должен быть осторожен, – сказала Элли. Ее слова прозвучали и обнадеживающе, и возмутительно – мы, дескать, и так прекрасно знаем, что у тебя на уме, и хотя считаем, что ты не прав, но готовы с этим примириться.

Марк Лобелл, выдающийся шахматист и убийца своей жены, который не подключался вместе со всеми, а оставался на дежурстве, чтобы отвечать на телефонные звонки, с громким топотом перебежал через маленький мостик и, чуть не поскользнувшись, затормозил возле круглого стола.

– Там мужик в форме, – сказал он, переводя дыхание, – приехал повидаться с сержантом Классом.

– Кто он такой? – спросил Джулиан.

– Врач. Полковник Замат Джефферсон.

* * *

Мендес, облаченный во внушающую почтение черную сутану, вышел вместе со мной встретить полковника Джефферсона. Когда мы вошли в скромную, нищенски обставленную прихожую, тот медленно поднялся и отложил в сторону «Литературный сборник», которому было вполовину меньше лет, чем самому полковнику.

– Отец Мендес, полковник Джефферсон, – представил я их друг другу. – Вам пришлось немало потрудиться, чтобы разыскать меня здесь.

– Не скажите. Сюда было довольно трудно добраться – это верно, но разыскал я вас очень быстро – компьютер проследил все ваши передвижения за несколько секунд.

– До Фарго.

– Я знал, что вы взяли велосипед. В аэропорту велосипеды напрокат выдают только в одном месте, а вы оставили им адрес, по которому направлялись.

– У вас везде связи…

– Не среди гражданских. Им я просто показал свое удостоверение и объяснил, что я ваш личный врач. И то, и другое соответствует действительности.

– Со мной все в порядке. Вы можете ехать обратно. Джефферсон рассмеялся.

– Как вы ошибаетесь! Причем по обоим пунктам. Может быть, присядем, побеседуем?

– Я проведу вас, – сказал Мендес. – Идите за мной.

– Куда? – насторожился полковник.

– В комнату, где мы сможем присесть и побеседовать, – они пристально посмотрели друг другу в глаза, полковник помедлил и кивнул.

Пройдя через две двери вдоль коридора, мы свернули в комнату без таблички. Там оказался роскошный стол красного дерева, окруженный пышными мягкими креслами, и автоматический бар с напитками.

– Выпьете чего-нибудь?

Мыс Джефферсоном попросили себе вина и воды, Мендес заказал яблочного сока. Пока мы рассаживались, бар выдал наши заказы.

Мендес сложил руки на животе и спросил:

– Итак, можем ли мы чем-нибудь помочь друг другу?

– У меня есть кое-какие вопросы, которые сержант Класс, возможно, сумеет разъяснить, – Джефферсон испытующе посмотрел на меня. – Я неожиданно получил повышение по службе – очередное звание и новое значение, в Форт Пауэл. Никому в бригаде ничего об этом не известно, приказ пришел непосредственно из Вашингтона, из какой-то «Группы перераспределения медицинского персонала».

– И что, это плохо? – спросил Мендес.

– Нет. Я вполне доволен. Меня никогда особенно не радовали эти дежурства в Техасе и Портобелло, а новое назначение сулит приличные перспективы служебного роста. Я как раз собирал вещи, готовился к переезду, и вот вчера, совершенно случайно, заглянул в свой рабочий календарь с назначенными встречами – и тут всплыло ваше имя, Джулиан. По графику я должен был подключиться вместе с вами и проверить, как действуют антидепрессанты.

– Они действуют нормально. Вы что, всегда пускаетесь в путешествия за тысячи миль, чтобы справиться о здоровье всех ваших бывших пациентов?

– Нет, конечно. Но я чисто случайно, просто из любопытства решил просмотреть ваше личное дело – и что, вы думаете, я там обнаружил? Оказалось, что из вашего личного дела непостижимым образом куда-то исчезли все записи о попытке самоубийства! И, кроме того, вы, оказывается, тоже получили новое назначение. Причем приказ подписан тем же самым генералом из Вашингтона, который подписывал мое назначение! Но вы не имеете никакого отношения к «Группе перераспределения медицинского персонала». Наоборот, вас направляют на тренировочные курсы по подготовке командного состава армии. Солдата, который пытался совершить самоубийство из-за того, что кого-то убил. Довольно любопытная подробность, вы не находите? Поэтому я и решил отследить вас и нашел вас здесь. В доме престарелых для бывших солдат, которые не такие уж и престарелые, а некоторые из них вовсе никакие и не солдаты.

– Значит, вам так сильно хочется лишиться своих новых полковничьих нашивок и вернуться обратно в Техас? И в Портобелло? – спросил Мендес.

– Мне этого вовсе не хочется! Я сильно рискую, рассказывая вам об этом – я добывал информацию не по легальным служебным каналам. И мне совсем не хочется рубить сук, на котором я сижу, – Джефферсон указал на меня. – Но здесь мой пациент, и здесь некая тайна, которую я хотел бы разгадать.

– С пациентом все о'кей, – сказал я. – А тайна эта такая, про которую вам лучше бы никогда и не знать.

Повисла долгая, напряженная тишина.

– Я рассказал друзьям, куда поехал.

– Мы не собираемся убивать или запугивать вас, – сказал Мендес. – Но мы никак не можем позволить вам кому-нибудь об этом рассказать. Именно поэтому Джулиан не согласится подключаться с вами.

– У меня высокий доступ к секретным материалам.

– Я знаю, – Мендес наклонился к Джефферсону и тихо сказал: – Имя вашей бывшей жены Евдора, у вас двое детей – Паш, который сейчас находится в лечебной школе в Огайо, и Роджер, он работает в Ново-Орлеанской танцевальной компании. Вы родились пятого марта тысяча девятьсот девяностого года, а группа крови у вас первая, с отрицательным резусом. Хотите, я назову кличку вашей собаки?

– Этим вы меня не запугаете!

– Я всего лишь пытаюсь найти с вами общий язык.

– Но вы ведь даже не военный! И никто здесь не служит в армии, кроме сержанта Класса.

– Уже по одному этому вы могли бы кое-что понять, вас высокий доступ к секретной информации, и тем не менее вы не знаете, кто я такой на самом деле.

Полковник покачал головой, откинулся на спинку кресла и отпил немного вина.

– У вас было время, чтобы узнать обо мне все, что вы знаете. Но я никак не могу решить, кто же вы – суперсекретный агент или самый лучший притворщик из всех, кого я когда-либо встречал?

– Если бы я собирался вам угрожать, я начал бы прямо сейчас. Но вы знаете, что я не собираюсь этого делать, иначе вы не сказали бы того, что только что сказали.

– И вы решили пригрозить мне тем, что не станете меня запугивать?

Мендес рассмеялся.

– Согласиться, чтобы познать – да, должен признаться, что мне знакомы методы психиатров.

– Но вас нет в каталоге Американской медицинской ассоциации.

– Нет.

– Методы священников и психиатров действительно в чем-то схожи. Но я почему-то уверен, что и в регистрационных каталогах католической церкви вашей фамилии тоже нет.

– Отследить это немного труднее. И для нашего дальнейшего сотрудничества было бы лучше, если бы вы не стали этого проверять.

– Я вовсе не намерен с вами сотрудничать. Не вижу для этого никаких причин – если только вы не собираетесь пристрелить меня или засадить в тюрьму.

– Чтобы упрятать вас в тюрьму, понадобилось бы слишком много бумажной волокиты, – сказал Мендес. – Джулиан, похоже, вам все-таки придется с ним подключиться. Что вы об этом думаете?

Я вспомнил ощущение от приобщения к коллективному сознанию Двадцати.

– Он честно соблюдает конфиденциальность в плане врачебной этики.

– Спасибо.

– Тогда, если вы выйдете из комнаты, мы сможем пообщаться как врач и пациент. Но тут кроется ловушка.

– Это правда, – согласился Мендес. Он тоже вспомнил о сеансе совместного подключения. – Вы, доктор Джефферсон, можете не захотеть, чтобы с вами это проделывали.

– Что именно?

– Операцию на мозге, – сказал Мендес.

– Мы можем сообщить вам, чем мы здесь занимаемся, – продолжил я. – Но нам придется сделать так чтобы вы никому больше не могли рассказать об этом.

– А, подчистка памяти! – догадался Джефферсон.

– Может оказаться, что этого недостаточно, – заметил Мендес. – Нам придется уничтожить не только ваши воспоминания об этой поездке и обо всем, что с ней ассоциируется, но также и воспоминания о том, как вы лечили Джулиана, и о людях, которые его знают. А это слишком большой объем памяти.

– Что нам следовало бы сделать, – сказал я, – так это вытащить ваш имплантат и пережечь все нервные связи от него. Согласитесь ли вы на такое, только ради того, чтобы узнать нашу тайну?

– Имплантат необходим для моей профессии, – возразил Джефферсон. – Я привык к нему и буду чувствовать себя неполноценным без имплантата. Ради разгадки всех тайн Вселенной я, может быть, и решился бы на такое. Но ради тайны Дома Святого Бартоломью – нет, это уж слишком.

В дверь постучали, и Мендес разрешил войти. Это был Марк Лобелл, он нес, прижав к груди, небольшой пюпитр.

– Можно поговорить с вами, отец Мендес?

Когда Мендес вышел, Джефферсон подался вперед, пристально глядя мне в глаза.

– Джулиан, вы находитесь здесь по собственному желанию? – спросил он. – Вас никто не принуждает?

– Никто.

– Мысли о самоубийстве?

– Я и думать об этом забыл, – тут я соврал – я по-прежнему не выкинул этого из головы, но мне очень уж хотелось посмотреть, чем тут все закончится. А если Вселенная навернется ко всем чертям, то я так или иначе погибну вместе с ней.

Я вдруг подумал, что, наверное, именно так и должен был бы отвечать человек, снова задумавший совершить самоубийство. По-видимому, эти мысли как-то отразились у меня на лице, потому что Джефферсон сказал:

– Я вижу, вас что-то угнетает.

– А вы хоть помните, когда в последний раз видели человека, которого совершенно ничего не волнует?

Тут вернулся Мендес с папкой под мышкой. Он вошел, и дверной замок защелкнулся у него за спиной.

– Вот что интересно, – проговорил Мендес, заказав в автоматическом баре чашку кофе и усаживаясь за стол, – оказывается, вы, доктор Джефферсон, взяли отпуск на целый месяц.

– Естественно. Я же переезжаю.

– А те люди, которые ожидают вашего возвращения, – они рассчитывают, что вы обернетесь за день-другой?

– Примерно так.

– И кто же, интересно, эти люди? Вы не женаты, живете один.

– Мои друзья. Коллеги по работе.

– Понятно, – Мендес протянул папку Джефферсону.

Джефферсон посмотрел на верхний листок, потом на следующий.

– Вы не можете этого сделать! Как вы можете это сделать?!

Я не мог прочитать, что там было написано на этих листках, но это явно были какие-то бланки служебных приказов.

– Очевидно, все же могу. А что касается того, как я сделаю, – Мендес пожал плечами. – Вера способна передвигать горы.

– Что это? Я временно переведен сюда для исполнения служебных обязанностей, на три недели. Отпуск отменен. Что за чертовщина здесь творится?!

– Мы должны были принять решение, пока вы еще находитесь здесь, в здании. Так что поздравляю вас, доктор Джефферсон, и приглашаю присоединиться к нашему небольшому проекту.

– Я отказываюсь от приглашения! – Джефферсон оттолкнул папку и встал. – Выпустите меня отсюда!

– Если бы у нас была возможность нормально поговорить, вы могли бы либо уйти, либо остаться – по собственному желанию, – Мендес открыл панель на столе и достал из встроенного ящичка два разъема – красный и зеленый. – Односторонняя связь.

– Ни-ка-кой связи! Вы не можете заставить меня подключаться с вами!

– В общем-то, вы правы, – Мендес многозначительно посмотрел на меня. – Я совершенно не способен на что-нибудь подобное.

– Зато я способен, – заявил я и вынул из кармана армейский нож. Нажал на кнопку – и пламенеющее лезвие с легким шорохом выскользнуло из ложи.

– Вы что, угрожаете мне оружием? Сержант!

– Нет, что вы, полковник! Как можно? – я поднес лезвие к своему горлу и посмотрел на часы. – Если вы через тридцать секунд не подключитесь, то своими глазами увидите, как я перережу себе глотку.

Джефферсон с трудом сглотнул.

– Вы блефуете.

– Нет. Ничего подобного, – моя рука чуть дрогнула. – Наверное, вам и раньше случалось терять своих пациентов?

– Да что же такого важного вы тут можете скрывать?!

– Подключитесь – и узнаете, – я не смотрел на него. – У вас осталось пятнадцать секунд.

– Вы же знаете, он это сделает, – сказал Мендес. – Я подключался с ним. И его смерть будет на вашей совести.

Джефферсон тряхнул головой и вернулся к столу.

– Я прямо не знаю, что и делать. Но вы, похоже, поймали меня в ловушку, – он сел и подсоединил разъем к своему имплантату.

Я отключил нож, лезвие померкло и убралось в рукоять. Все-таки на этот раз я действительно блефовал.

Наблюдать за людьми в подключении ничуть не интереснее, чем наблюдать за спящими. В комнате не было ничего почитать, зато здесь нашелся небольшой ноутбук, так что я сел писать письмо Амелии – решил вкратце рассказать ей, что у нас тут произошло. Примерно через десять минут Мендес и Джефферсон начали согласно кивать головами, так что я по быстрому закончил письмо, запечатал его и отослал.

Джефферсон отключил разъем и закрыл лицо руками. Мендес тоже отключился и пристально посмотрел на Джефферсона.

– Я рассказал вам так много, что, наверное, вам трудно сразу все воспринять, – сказал Мендес. – Но я просто не знал, когда следует остановиться.

– Вы поступили правильно, – глухо проронил Джефферсон. – Хорошо, что я узнал все сразу, – он откинулся в кресле и тяжело вздохнул. – Мне обязательно нужно будет подключиться теперь со всеми Двадцатью.

– Так вы на нашей стороне? – спросил я.

– Стороны… Не думаю, что у вас есть хоть какой-нибудь шанс. Но все же… Я хотел бы быть частью всего этого. Я с вами.

– Он даже более достоин доверия, чем вы, Джулиан, – сказал Мендес.

– Достойный доверия, но не такой убежденный, как я?

– Джулиан, – вздохнул Джефферсон, – при всем моем уважении к вам, несмотря на то что вы много лет проработали механиком, несмотря на все страдания, которые вы пережили из-за того, чему были свидетелем… и из-за того, что убили того мальчика… может статься, что я гораздо больше вашего знаю о войне и о тех ужасах, которые она несет. Хотя, конечно, эти знания и получены как бы через вторые руки – в подключении, – Джефферсон отер ладонью пот с лица. – Но я четырнадцать лет служил в армии и все эти годы только и делал, что старался сложить обратно разбитые солдатские жизни. После всего этого я сделался, наверное, самым подходящим новобранцем в вашу мирную армию.

Честно говоря, я не сильно этому удивился. Пациент обычно не слишком много улавливает по обратной связи от своего врача – это похоже на одностороннюю связь с несколькими строго контролируемыми мыслями и ощущениями, которые идут в обратном направлении. Но все равно я знал, как сильно Джефферсон ненавидит человекоубийство и то, что убийство делает с самими убийцами.

Амелия отключила свою машину на целый день и раскладывала бумаги, готовясь уйти домой. Она уже предвкушала, как примет ванну и ляжет вздремнуть, когда в дверь ее кабинета постучал невысокий, стриженный наголо мужчина.

– Профессор Хардинг, можно вас на минуточку?

– Чем могу быть полезна?

– Я рассчитываю на ваше содействие, – он протянул Амелии обычный незаклеенный конверт. – Меня зовут Гарольд Инграм, майор Гарольд Инграм. Я поверенный отдела технологического обеспечения армии.

Амелия вскрыла конверт, там было три исписанных листа хорошей бумаги.

– Вы не могли бы объяснить мне попросту, человеческим языком, чего вам от меня нужно?

– О, все очень просто. Статья, которую вы в соавторстве со своими коллегами направили в Астрофизический журнал, как выяснилось, содержит материалы, касающиеся новых разработок в области военных технологий.

– Погодите, как это? Наша статья не прошла редколлегию и не была опубликована. Откуда в вашем отделе о ней узнали?

– Честно говоря, я и сам не знаю. Я не занимаюсь такими вопросами.

Амелия внимательно прочитала все три листа.

– Приостановить и прекратить? Запрет цензуры?

– Да. Это означает, что нам нужны все ваши записи, относящиеся к этому исследованию, и еще вы должны поклясться, что уничтожите все имеющиеся копии и не станете продолжать работу над проектом без нашего разрешения.

Амелия посмотрела на Инграма, потом – на бумаги.

– Это что, шутка такая?

– Уверяю вас, это отнюдь не шутка.

– Майор… но ведь то, что мы исследовали – это же не какая-нибудь пушка. Это же абстракция.

– Мне ничего об этом не известно.

– Но каким же образом, ради всего святого, вы собираетесь запретить мне о чем-нибудь думать?

– Это уже не мое дело. Мне нужны только ваши записи и обещание.

– А вы получили их от моего соавтора? Я ведь на самом деле всего лишь помощница, меня попросили только проверить кое-какие данные, касающиеся практической физики.

– Насколько я понимаю, о вашем соавторе уже позаботились.

Амелия села и разложила перед собой все три листа.

– Вы пока можете идти. Я должна изучить это как следует и посоветоваться с руководителем моего отделения.

– С вашим руководством все уже согласовано.

– Не могу поверить! Профессор Хайес?

– Нет. Документы подписаны Дж. Мак-Дональдом Романом.

– Макро? Но ведь он не имеет к этому никакого отношения!

– Он нанимает и убирает с работы таких людей, как вы. И он готов выставить вас со службы, если вы не подпишете нужные бумаги, – коротышка-майор почти не двигался и даже не моргал. Такая уж у него была работа.

– Я должна поговорить с доктором Хайесом. Я должна знать, что думает по этому поводу мой непосредственный начальник.

– Лучше всего будет, если вы просто подпишете эти документы, – медленно, со значением произнес Инграм. – А завтра я вернусь за вашими записями.

– В моих записях чего только нет – от полной бессмыслицы до настоящих откровений, – сказала Амелия. – И что, по-вашему, скажет об этом мой соавтор?

– Понятия не имею. Этим занимается Карибское отделение.

– Он пропал. На Карибах. Вам не кажется, что сотрудники вашего Карибского отделения просто убили его?

– Что?

– Ах, простите. Наша армия не убивает мирных людей, – Амелия встала. – Вы можете идти, а если хотите – оставайтесь. Я хочу скопировать эти листы.

– Будет лучше, если вы не станете снимать с них копии.

– Будет настоящим безумием, если я этого не сделаю Он остался в ее кабинете – наверное, для того, чтобы чего-нибудь повынюхивать. Амелия прошла в комнату с копировальной установкой, потом спустилась на лифте на первый этаж. Сложила листы и сунула их в сумочку и заскочила в первое же свободное такси, которое ехало по улице.

– В аэропорт! – скомандовала она и перебрала в уме все имеющиеся возможности. А их было не так уж много.

Все полеты в округ Колумбия и обратно оплачивались из счета, специально открытого для нее Питером, так что у Амелии было достаточно денег на счету, чтобы купить билет до Северной Дакоты. Но разумно ли будет оставлять такой след, указывая прямо на Джулиана? Ему можно будет просто позвонить из аэропорта, с общественного телефона-автомата.

Стоп, сперва надо все как следует обдумать. Она не может просто сесть на самолет и улизнуть в Северную Дакоту. Ее фамилия попадет в списки пассажиров, и, когда она долетит до Северной Дакоты, ее уже будут ждать у трапа.

– Изменить направление! – сказала она. – На железнодорожную станцию! – механический голос такси на всякий случай переспросил о новом заказе, потом машина развернулась на сто восемьдесят градусов и поехала в другую сторону.

Не так уж много людей путешествует на дальние расстояния поездом. Обычно это те, кто опасается полетов или по своему характеру склонны все делать самым неудобным способом. А еще поездом путешествуют те, кто хочет уехать куда-то, не оставляя нигде своих паспортных данных. Билеты на поезд приобретаются в кассовых автоматах по тем же анонимным кредитным карточкам, которыми оплачиваются и поездки в такси. Бюрократы моралисты не раз выступали за то, чтобы заменить эти карточки именными пластиковыми кредитками, как было в старые добрые времена, но избирателям совсем не хотелось бы, чтобы правительство всегда знало, куда они ездят, когда и с кем. А кроме того, безличные транспортные кредитки гораздо проще накапливать или на что-нибудь обменивать.

Амелия успела очень удачно – она попала на шестичасовый экспресс до Далласа, который тронулся с места, как только она вошла в салон.

Она достала из кармана в спинке сиденья панель дорожного монитора и вызвала на экран карту. Если набрать названия двух городов, на экране появляется время отправления и прибытия поезда в эти точки. Амелия быстро набросала список: если ехать от Далласа до Оклахомы, потом до Канзасе-Сити, до Омахи, а потом – до Побережья, она доберется туда примерно за восемь часов.

– Удираешь от кого-то, милочка? – спросила пожилая женщина с седыми волосами, собранными в прическу с помощью коротких шпилек. – От какого-нибудь мужчины, наверное?

– Да, вы угадали, – ответила Амелия. – Редкостный ублюдок!

Пожилая дама кивнула и поджала губы.

– Надо бы тебе запастись нормальной едой, когда мы будем в Далласе. Не стоило рассчитывать только на ту гадость, которую они тут подают в вагоне-ресторане.

– Спасибо вам за совет. Обязательно так и сделаю, – старушка вернулась к чтению своей мыльной оперы, а Амелия взялась пролистывать журнал Американской Железнодорожной компании «Узри Америку своими глазами!». Нельзя сказать, чтобы Амелии так уж сильно хотелось ее «узреть».

За полчаса до Далласа она попробовала немного вздремнуть. Потом распрощалась с утыканной шпильками старушкой и влилась в толпу выходящих пассажиров. До поезда в Канзас-Сити оставалось еще больше часа, так что Амелия успела купить себе другую одежду – ковбойскую рубашку и свободные черные спортивные штаны, – а также несколько сандвичей в отдельных упаковках и бутылку вина. Потом она позвонила Джулиану в Северную Дакоту по номеру, который он ей оставил.

– Редколлегия переменила свое мнение? – спросил Джулиан.

– Нет, все гораздо интереснее, – и она рассказала ему о Гарольде Инграме и подозрительных бумагах, которые тот принес.

– А от Питера по-прежнему никаких известий?

– Никаких. Но Инграм знал, что Питер на Карибах. Поэтому я и решила, что надо бежать.

– Что ж, армейские меня тоже выследили. Погоди секундочку, – он отошел от экрана, потом вернулся. – Нет, это была личная инициатива доктора Джефферсона, никто не знает, что он сюда поехал. Он с радостью присоединился к нам, – на мониторе видеофона было видно, как Джулиан сел. – А этот Инграм хоть раз упоминал мое имя?

– Нет, и в этих бумагах твоей фамилии тоже нет.

– Ну что ж, это скорее всего просто вопрос времени. Если даже они не сообразят, что я имею какое-то отношение к проблеме, все равно всем известно, что мы живем вместе. И еще они скоро узнают, что я механик. Они, наверное, будут здесь уже через несколько часов. Ты можешь переменить маршрут, поехать куда-нибудь в другое место?

– Могу, – Амелия глянула на свой список. – Последняя пересадка у меня в Омахе. Я буду там около полуночи, в одиннадцать сорок шесть по местному времени.

– Хорошо. Я смогу доехать туда к этому времени.

– А что потом?

– Пока не знаю. Я посоветуюсь с Двадцатью.

– С какими «двадцатью»?

– Это те ребята, про которых рассказывал Марти. Потом все объясню.

Амелия пошла к кассовому автомату и после недолгих колебаний купила прямой билет до самой Омахи. Если за ней следят – ни к чему давать им возможность отследить, куда она отправится дальше.

Снова пришлось рискнуть: на двух телефонах остались важные сведения. Амелия выждала, пока поезд не подали на посадку, и за пару минут до отправления позвонила себе домой и перекачала копию статьи в Астрофизический журнал на свой карманный ноутбук. А потом велела домашнему автосекретарю разослать копии статьи по всем номерам с пометками «физ» и «астр», которые есть в ее телефонной книге. Таких людей было около полусотни, и каждый так или иначе был связан с проектом «Юпитер». Прочитает ли кто-нибудь из них двадцать страниц текста, состоящего в основном из математических псевдооперантных вычислений и не имеющего каких-либо пометок и комментариев?

Амелия вынуждена была признаться, что сама она только взглянула бы на первую строчку и бросила бы послание в мусорную корзину.

То, что Амелия могла почитать в поезде, было далеко не таким заумным, но и не таким уж интересным – поскольку она не хотела вводить свой идентификационный код, то не могла получить доступ к библиотекам. В поезде был собственный электронный журнал, подборка открыток «США сегодня» и еще несколько других журналов для путешественников, заполненных в основном всякими приложениями и рекламой. Амелия долго сидела, просто глядя в окно, на убегающие вдаль совершенно непривлекательные картины американских промышленных городов. Островки сельскохозяйственных районов, которые встречались между городами, выглядели гораздо приятнее, и Амелия потихоньку задремала Когда поезд подъезжал к Омахе, автоматическое кресло разбудило Амелию. Но на перроне ее встречал совсем не Джулиан.

На платформе с самодовольным видом стоял не кто иной, как Гарольд Инграм.

– Наша страна на военном положении, профессор Хардинг. Правительство вездесуще, как вы сами убедились.

– Вы что, прослушиваете все общественные телефоны?

– В этом нет необходимости. Но на всех вокзалах и автостанциях есть скрытые видеокамеры. И если вас разыскивают федеральные службы, камеры проследят, куда вы направились.

– Я не совершила никакого преступления.

– Когда я сказал «разыскивают», я вовсе не имел в виду, что вас разыскивают как преступницу. Просто вы нужны правительству. Вот оно вас и разыскало. А теперь пройдемте со мной.

Амелия осмотрелась по сторонам. Бежать не имело смысла – на вокзале дежурили роботы-охранники и по меньшей мере один полицейский человек.

Но зато Амелия заметила Джулиана в военной форме, который стоял под прикрытием колонны. Джулиан прикоснулся пальцем к губам, подавая знак молчать.

– Я пойду с вами, – сказала Амелия. – Но против своей воли, и знайте, я обязательно подам на вас в суд.

– Я очень на это рассчитываю, – откликнулся майор, ведя ее к выходу из вокзала. Они прошли мимо Джулиана, тот вышел из-за колонны и тихонько пристроился позади них.

Выйдя с территории вокзала, они направились к первому из стоявших возле станции такси.

– И куда дальше?

– На первый рейс до Хьюстона! – майор открыл дверцу и не очень-то вежливо затолкал Амелию в машину.

– Майор Инграм? – раздался голос Джулиана. Наполовину забравшись в такси, майор обернулся.

– Что вам надо, сержант?

– Ваш полет отменяется, – в руке у Джулиана был маленький черный пистолет. Он выстрелил почти неслышно, и, как только Инграм обмяк, Джулиан подхватил его и сделал вид, что помогает сесть в машину. Потом Джулиан тоже сел в такси, расплатился карточкой из бумажника Инграма, после этого сунул его себе в карман и назвал адрес: – Гранд-стрит, 1236. Окружной дорогой, пожалуйста.

– Здорово, что ты пришел, – сказала Амелия, стараясь говорить спокойно. – У нас есть знакомые в Омахе?

– У нас есть знакомые, которые ждут нас на Гранд-стрит.

Такси зигзагом виляло по городу, а Джулиан смотрел назад, проверяя, не следят ли за ними. Машин на улицах было немного, так что заметить слежку, если бы она была, не составило бы труда.

Когда такси свернуло на Гранд-стрит, Джулиан повернулся вперед.

– Черный «Линкольн» у следующего перекрестка. Остановись возле него, мы там выйдем.

– Если меня оштрафуют за парковку в неположенном месте, ответственность будет лежать на вас, майор Инграм, – сообщило такси.

– Ясное дело, – такси остановилось возле большого черного лимузина с тонированными стеклами и номерами священнослужителя Северной Дакоты. Джулиан вышел из такси и перетащил Инграма на заднее сидение «Линкольна». Со стороны это выглядело так, будто солдат помогает пьяному вдрызг офицеру.

Амелия последовала за ними. На переднем сиденье находились двое: водитель – довольно мрачного вида седой мужчина в белом воротничке священника и Mapти Ларрин.

– Марта!

– Спешу на помощь. Это тот самый парень, что притащил тебе те бумаги? – Амелия кивнула. Когда машина тронулась с места, Марти протянул руку к Джулиану. – Дай мне взглянуть на его документы.

Джулиан вынул из кармана приличных размеров бумажник.

– Блейз, познакомься, это отец Мендес, из ордена францисканцев и Рейфордской тюрьмы строгого режима, – Марти раскрыл бумажник и принялся исследовать его содержимое, подсвечивая себе маленьким фонариком, который отыскался на приборной доске автомобиля.

– Насколько я понимаю, вы – доктор Хардинг, – Мендес приподнял руку в приветственном жесте, другой рукой ведя машину – лимузин был на ручном управлении. Впереди послышался звон колоколов, и на следующем перекрестке Мендес повернул, остановил машину и сказал: – Мы приехали.

– Вот это да! – воскликнул Марти и включил освещение салона. – Проверьте его карманы, нет ли там копий его приказов, – он достал из бумажника фотографию мужчины с немецкой овчаркой. – Хорошая собачка. А семейных фотографий нет.

– Обручального кольца у него тоже нет, – заметила Амелия. – Это важно?

– Обычное дело. У него есть имплантат?

Амелия ощупала затылок Инграма, пока Джулиан проверял содержимое его карманов.

– Парик, – она приподняла край парика. Парик сдвинулся с противным резким скрипом. – Имплантат есть.

– Прекрасно. Что там в карманах?

– Приказов нет. Билеты на самолет – на него и троих спутников, «два заключенных и охрана».

– Куда и на какое время?

– Открытый билет на Вашингтон. Класс допуска – два ноля.

– Это очень много или очень мало? – поинтересовалась Амелия.

– Самый высший допуск. Я думаю, ты будешь не единственным нашим шпионом, Джулиан. Нам не помешает иметь своего человека в Вашингтоне.

– Ты имеешь в виду этого парня? – удивился Джулиан.

– Да, после того, как он пару недель проведет в подключении с Двадцатью. Как раз и проверим эффективность нашей методики.

Они еще не знали тогда, какой суровой окажется эта проверка.

* * *

Мы не брали с собой ни наручников, ни чего-нибудь в этом духе, так что когда Инграм на полпути до Дома Святого Бартоломью начал приходить в себя, я просто вкатил ему еще один транквилизирующий заряд. Обыскивая его карманы, я нашел «АК-101», маленький автоматический пистолет российского производства, любимое оружие наемных убийц во всем мире – в машинке не содержалось никаких нежелательных металлических Деталей. Так что мне совсем не хотелось находиться с ним рядом на заднем сиденье и вести беседы, несмотря на то что его пистолет был надежно спрятан в застегнутой кобуре. Этот парень наверняка знал кучу способов укокошить меня не то что голыми руками – одним носом.

Оказалось, что мои опасения были вовсе не напрасными. Когда мы доставили его в Дом Бартоломью, хорошенько привязали к стулу, ввели антидот, а потом Марта подключился с ним в одностороннем порядке – мы узнали, что этот парень был спецагентом военной разведки, временно прикомандированным к отделу Технологического обеспечения. Но, кроме этого, нам мало что удалось из него выудить – разве что воспоминания детства и юности, да еще энциклопедические познания в области нанесения всяческих увечий. Причем его не подвергали операции по селективной блокаде или замене памяти – той операции, которая понадобится мне самому, чтобы можно было внедрить меня в качестве шпиона. У Инграма была просто очень мощная гипнотическая установка – но она не слишком долго продержится после того, как Инграм подключится в двустороннем порядке с Двадцатью.

Но до тех пор все, что мы от него узнали – это номер кабинета в Пентагоне, куда он должен был посылать свои отчеты. Ему поручили найти Амелию и привезти ее обратно – или убить ее и себя самого, если ситуация выйдет из-под контроля. О ней он знал не так уж много – только то, что она и еще один ученый открыли новое оружие, настолько мощное, что позволило бы нгуми выиграть войну, если бы попало в руки врагов.

Да, странно все-таки они это восприняли. Сами мы обычно употребляли метафору «нажать красную кнопку» – но, естественно, для того, чтобы проект «Юпитер» вступил в конечную, необходимую стадию, понадобится целая команда ученых, которые в строгой последовательности выполнят нужные действия.

Теоретически процесс, конечно, можно сделать автоматическим, но все равно понадобится тщательная предварительная настройка. Но когда процесс будет запущен, не останется уже никого, кто мог бы сделать его автоматическим.

Так, значит, кто-то из редакторской коллегии Астрофизического журнала работает на милитаристские структуры… Что ж, ничего удивительного. Но знать бы еще, действительно ли редколлегия отказала в публикации нашей статьи только под нажимом военных или они нашли какую-то неточность в расчетах?

Мне хотелось бы думать, что если бы они на самом деле сумели опровергнуть нашу теорию, то вряд ли военные стали бы охотиться за Амелией или, предположим, за Питером. Но военные могли решить, что в любом случае благоразумнее будет избавиться от них, так или иначе. Что поделаешь – война, как говорят они.

Кроме двоих подключенных, в конференц-зале было только четверо – я с Амелией, Мендес и Меган Орр, врач, которая осматривала Инграма и вводила ему антидот. Было еще только три часа утра, но спать никому не хотелось.

Марти отключился сам, потом вынул разъем из имплантата Инграма.

– Итак? – проронил он.

– Трудно так сразу все это переварить, – откликнулся Инграм и посмотрел на свои стянутые ремнями руки. – Мне бы гораздо лучше думалось, если бы вы меня развязали.

– Это не опасно? – спросил я у Марти.

– Оружие у тебя наготове?

Я показал пистолет с транквилизирующими зарядами.

– Более или менее.

– Я думаю, можно его развязать. При определенных обстоятельствах он мог бы доставить нам неприятности, но не в запертой комнате, под наблюдением вооруженного охранника.

– А я даже и не знаю… – сказала Амелия. – Может, лучше подождать, пока он не пройдет это просветляющее лечение? По-моему, это очень опасный субъект.

– Мы с ним управимся, – ответил Мендес.

– Важно договориться с ним прямо сейчас, пока он только теоретически ознакомился с сутью предстоящей процедуры, – сказал Марти. – На эмоциональном уровне это его пока нисколько не затронуло.

– Могу себе представить, – фыркнула Амелия. Марти отвязал Инграма и сел в кресло.

– Спасибо, – сказал Инграм, растирая запястья.

– Вот что я хотел бы узнать прежде всего…

То, что случилось потом, произошло так быстро, что я не смог бы даже связно описать это, не просмотрев запись наблюдательной видеокамеры, которая была в комнате.

Начав говорить, Инграм чуть передвинул свой стул, словно бы для того, чтобы поудобнее развернуться к Марти. На самом же деле он только убрал препятствие с дороги и обеспечил себе опору.

Одним молниеносным движением, достойным олимпийского чемпиона по гимнастике, Инграм выбросил тело вверх и по ходу дела ударил Марти в подбородок носком ботинка, потом перекувырнулся через стол, в ту сторону, где сидел я – пистолет был у меня руках, но я не успел толком прицелиться. Все-таки я выстрелил один раз – куда попало, наудачу, – прежде чем Инграм обеими ногами врезал мне в грудь, сломав при этом пару ребер. Я выронил пистолет, а Инграм подхватил его прямо в воздухе, потом без помощи рук, плечом вперед перекатился через стол, пружинисто, как танцовщик, приземлился на ноги и сразу же плавным, точным движением провел удар ногой мне в голову. Этим ударом он собирался вышибить мне мозги, но не все и не всегда получается так, как нам хочется.

Лежа на полу, я видел не так уж много и услышал только, как Марти сказал: «Не сработало». Потом я потерял сознание.

Я пришел в себя, сидя в своем кресле. Доктор Меган Орр как раз выдергивала иголку шприца из моей руки. Человек, которого я узнал, но не смог сразу вспомнить его имя, то же самое делал с Амелией. Вспомнил я почти азу – это был Лобелл, Марк Лобелл, единственный из Двадцати, с которым я еще не подключался напрямую.

Казалось, мы вернулись на несколько минут назад во времени и можем снова попробовать сделать то, что не получилось. Каждый сидел на том же самом месте, что и раньше. Инграм снова был надежно прикручен к стулу. Но при каждом вдохе у меня сильно болело в груди, и я не знал, смогу ли сейчас разговаривать.

– Мег, – прохрипел я. – Доктор Орр! – она повернулась ко мне. – Можно будет зайти к вам, когда все это закончится? Кажется, у меня сломано ребро или даже два.

– Хотите, сейчас пойдем и посмотрим, что у вас там?

Я покачал головой. От этого движения в горле заболело еще сильнее.

– Нет, хочу послушать, что расскажет этот ублюдок. Марк стоял возле открытой двери.

– Мне нужно несколько минут, чтобы подготовиться.

– Хорошо, – Меган подошла к Инграму, единственному, кто был до сих пор без сознания, и остановилась у него за спиной.

– Там, за дверью – комната дежурного, туда поступают данные с наблюдательных камер, – пояснил Мендес. – Марк увидел, что тут у нас происходит, и мгновенно заполнил зал усыпляющим газом. Это необходимая предосторожность, когда имеешь дело с посторонними.

– Значит, вы действительно неспособны применять насилие? – спросила Амелия.

– Я способен, – ответил я. – Ничего, если я пну его несколько раз, пока он не пришел в себя?

– Вообще-то, мы можем защищаться. Но я не могу себе представить, чтобы кто-нибудь из нас на кого-нибудь напал, – Мендес кивнул в мою сторону. – Кстати, Джулиан заговорил об известном парадоксе – если бы он напал на этого человека, я мало чем мог бы ему помочь.

– А если бы напали на кого-нибудь из Двадцати? – спросил Марти.

– Ответ очевиден. Это была бы чистая самозащита – все равно, как если бы напали на меня самого.

– Можно мне продолжать? – спросила Меган. Мендес кивнул, и она ввела Инграму стимулятор.

Он быстро пришел в себя, непроизвольно дернулся, потом дернулся еще пару раз, проверяя крепость пут, и наконец затих.

– Что бы это ни было, действует оно забойно, – заметил он. Потом посмотрел на меня. – Знаешь, а ведь я должен был тебя убить!

– Вот говнюк! Ну не получилось – подумаешь! Не плачь, ты старался, как мог.

– Молись, чтобы никогда не узнать, на что я способен, когда стараюсь по-настоящему.

– Господа, господа, – вмешался Мендес, – мы все согласны с тем, что вы двое – самые опасные люди в этой комнате.

– А по большому счету, все остальные, кто есть в этом доме, – самые опасные люди во всем мире, – добавил Инграм. – А может быть, даже и во все времена.

– Мы примем во внимание вашу точку зрения, – заверил его Марти.

– Тогда примите во внимание и еще кое-что. Вы собираетесь устроить полное вырождение человеческой расы за какие-нибудь пару поколений. Вы чудовища. Вроде инопланетян, которые хотят уничтожить человечество.

Марти широко улыбнулся.

– Вы знаете, а это сравнение раньше как-то не приходило мне в голову. Но единственное, что мы хотим уничтожить – это способность человеческой расы к самоуничтожению.

– Если даже это сработает – в чем я далеко не уверен, – что хорошего в том, если мы превратимся в нечто иное, в каких-то нелюдей?

– Половину из нас и так нельзя назвать людьми в полном смысле этого слова, – спокойно возразил Марти.

– Вы поняли, что я имел в виду.

– А много ему известно о том, почему это надо сделать так спешно? – поинтересовался я.

– Только в общих чертах, без подробностей, – ответил Марти.

– Вы, наверное, толкуете об этом «абсолютном оружии», какое бы оно там ни было? Мы привыкли уживаться с «абсолютным оружием» аж с тысяча девятьсот сорок пятого года, – ухмыльнулся Инграм.

– Даже раньше, – вставил Мендес. – Аэропланы, танки, нервно-паралитический газ тоже когда-то считали абсолютным оружием. Но эта штука чуточку более опасна. И чуть более абсолютна.

– И это вы ее придумали! – воскликнул Инграм, глядя на Амелию со странным, благоговейным выражением на лице. – Но все другие люди, все эти «Двадцать» – они тоже знают о ней.

– Не знаю, как много им известно, – ответила Амелия. – Я с ними не подключалась.

– А вот вы подключитесь, и очень скоро, – пообещал ему Мендес. – Вот тогда вы сами все узнаете и все поймете.

– Это преступление – принуждать кого-то подключаться против его воли!

– Да, преступление. Но похищение человека и введение ему наркотиков – тоже преступления, которые вряд ли порадуют федеральные власти. Ах да, кроме того, мы еще связали вас и допрашивали.

– Вы можете меня развязать. Я уже понял, что физическим сопротивлением ничего не добьюсь.

– Не думаю, – сказал Марти. – Вы слишком быстро двигаетесь и вообще – слишком хороши в своей профессии.

– Я не буду отвечать ни на какие вопросы, если меня не развяжут!

– А я думаю – будете, так или иначе. Меган, у вас все готово?

Доктор Орр взяла шприц-пистолет и повернула рычажок на два деления. Механизм сухо щелкнул.

– Только скажи, Марти, – Мег улыбнулась и сказал Инграму: – Тазлит F-3.

– Это же запрещенное вещество!

– Боже ж ты мой! Ну подумаешь – наши трупы откопают и вздернут еще разок.

– Это не смешно, – голос Инграма заметно дрогнул.

– Он, наверное, в курсе насчет побочного действия, – сказала Меган. – Оно остается надолго. Слишком дорогая плата за то, чтобы похудеть, правда?

– Хорошо, я буду говорить.

– Он соврет, – предупредил я.

– Возможно, – согласился Марти. – Но мы узнаем об этом, когда подключимся с ним в следующий раз. Вот вы говорили, что мы – самые опасные люди во всем мире. Что мы собираемся привести человеческую расу к вымиранию. Вы не могли бы объясниться немного подробнее?

– Так будет, если вы преуспеете – в чем я сильно сомневаюсь. Вы обработаете множество людей, большую часть военной верхушки – а потом придут нгуми или кто-нибудь еще и поработят нас. Вот и все – коней эксперимента.

– Мы собираемся «обработать» и нгуми тоже.

– Не многих и недостаточно быстро. Их руководство слишком разрозненно. Если вы переделаете всех Д° единого латиноамериканских нгуми, сюда приедут африканские и сожрут их с потрохами.

«Какой расистский образ мыслей!» – подумал я, но решил придержать это мнение при своей каннибальской натуре.

– Но если нам все-таки удастся то, что мы задумали…Вы что же, считаете, что будет только хуже? – спросил Мендес.

– Ну конечно же! Проиграв войну, можно собраться с силами и снова вступить в бой. А потеряв способность сражаться…

– Но ведь сражаться будет не с кем! – заметил Мендес.

– Ерунда какая! Такие штуки годятся не для каждого. У вас рассчитано, что у одной десятой процента это не сработает – значит, они вооружатся и возьмут верх над остальными. А вы преподнесете им на блюдечке ключи от города и будете выполнять все, что они прикажут.

– Все не так просто, – сказал Мендес. – Мы можем защитить себя, никого при этом не убивая.

– Что? Точно так же, как вы защитились от меня? Траванете всех газом и посвязываете?

– Я уверен, что со временем мы сумеем выработать подходящую стратегию самозащиты. В конце концов среди нас будет достаточно таких опытных военных, как вы, например.

– Вот ты – настоящий солдат, – обратился Инграм ко мне. – Как ты мог ввязаться в эту глупость?

– Я не просил, чтобы из меня делали солдата. И я не могу представить большей глупости, чем та война, в которой мы все увязли.

Инграм покачал головой.

– Ну да, конечно, они ведь тебя уже обработали… Так что твое мнение не в счет.

– На самом деле он поддерживает нас совершенно сознательно, – возразил Марти. – Он не прошел процесса «обработки», как вы это называете. И я тоже не прошел.

– Значит, вы еще большие дураки, чем я думал. Раз вы сошли с дистанции, отказались от борьбы – какиеже вы после этого люди?

– Дух соревнования нам не чужд, – прервал его Мендес. – Даже в физическом плане. Элли и Меган например, играют в гандбол. Большинству из нас подвижные виды спорта недоступны из-за возраста, но мы соревнуемся мысленно – причем так, как вы себе даже представить не можете.

– Я подключался. И знаю, о чем вы – молниеносные шахматы на трехмерной доске и все такое… Но даже вы должны понимать, что мы говорим о совершенно разных вещах.

– Вот именно, это – далеко не то же самое. Вы, конечно, подключались, но не настолько долго, чтобы хотя бы понять правила, по которым играем мы.

– Я говорю о ставках в игре, а не о правилах! Война – ужасная и жестокая штука, но такова сама жизнь. Все остальные игры – это всего лишь игры. А война – это по-настоящему.

– Вы пещерный неандерталец, Инграм, – сказал я. – Вам бы в самый раз завернуться в шкуры, схватить каменный топор и пойти вышибать людям мозги.

– Я нормальный человек! А вот ты кто такой? По-моему, просто жалкий трус и предатель!

Не стану отпираться – он меня таки достал. Мне жутко захотелось остаться с ним наедине и измолотить его так, чтобы живого места не осталось. Не сомневаюсь, что ему тоже хотелось именно этого – уверен, этот чертяка исхитрился бы захватить мою ногу одними зубами и вставить ее мне в задницу, так, чтобы пятка высунулась изо рта.

– Прошу прощения, – сказал Марти и щелкнул пальцем по правому наушнику – он принимал какое-то сообщение. Спустя несколько секунд Марти покачал головой. – Его начальство сидит слишком высоко. Я не сумел выяснить, когда они ожидают его возвращения.

– Если я не вернусь через два…

– Заткнись! – Марти кивнул Мег. – Отруби его. Чем раньше мы его подключим, тем лучше.

– Вам вовсе не обязательно меня усыплять!

– Нам надо перейти в другое крыло здания. А я скорее соглашусь тебя нести, чем еще раз тебе поверю.

Меган переключила шприц-пистолет на другое лекарство и быстро всадила Инграму порцию снотворного. Он несколько секунд растерянно таращил глаза, потом как-то сразу обмяк. Марти потянулся было, чтобы развязать его, но Мег предостерегла:

– Выжди полминуты. Может, он притворяется.

– Разве это не то же вещество, что здесь? – спросил я, показывая свой пистолет.

– Нет, он и так уже получил приличную дозу такого транквилизатора, для одного дня этого многовато. То, что я ему ввела, действует не так быстро, зато и отрицательных последствий от него меньше, – Меган взяла Инграма за ухо и сильно крутнула. Тот никак не отреагировал. – Все, порядок!

Марти отвязал ему левую руку – и рука вяло дернулась к горлу Марти, но на полпути обмякла и упала. Губы Инграма болезненно изогнулись, а глаза он так и не открыл.

– Крепкий парень! – Марти подождал еще немного, потом отвязал правую руку и ноги.

Я хотел было помочь нести его, но не смог – в груди Резко заболело.

– А ты сиди на месте, – распорядилась Меган. – Не бери в руки даже карандаша, пока я не приду и не посмотрю, что там с твоими ребрами.

Все взялись за бесчувственного Инграма и поволокли его отсюда, оставив нас с Амелией одних.

– Дай-ка я взгляну, – сказала Амелия и начала расстегивать мне пуговицы на рубашке. У края реберной дуги налилось темно-красное пятно, которое уже начинало становиться синюшным. Амелия не стала до него дотрагиваться. – Он же мог тебя убить!

– И тебя тоже. Каково это – знать, что тебя разыскивают, что ты нужна им живой или мертвой?

– Отвратительное чувство. А ведь он наверняка не один такой.

– Я должен был это предвидеть, – сказал я. – Я должен был догадаться, в каком направлении заработают мозги военных – в конце концов я же сам был частью военной машины!

Амелия нежно погладила меня по руке.

– А нас волновало только то, как воспримут статью другие ученые… Теперь даже немного смешно, правда? Если бы я задумалась о реакции окружающих вообще, я бы сказала, что люди просто признают нашу правоту и будут благодарны нам за то, что мы вовремя обратили внимание на эту проблему.

– Наверное, большинство людей так бы и сделали, даже военные. Только вот не та служба первой прознала о нашем открытии…

– Шпионы чертовы! – Амелия скривилась. – Домашние стукачи, почитывающие журнальчики…

– Теперь, когда мы знаем, что они существуют, само их существование кажется нам естественным и неизбежным. И подумать только: все, что им нужно, это завести машину, которая регулярно просматривает на наличие ключевых слов и словосочетаний все новые публикации и статьи, поданные на разбор редколлегий вобласти физических наук и инженерных технологий. Если попадается что-нибудь, чему можно найти военное применение, они отслеживают такую статью и запрещают публикацию.

– А авторов убивают?

– Скорее всего, призывают на военную службу. Позволяют им выполнять ту же работу, но уже в военной форме В нашем случае – то есть в твоем случае – они решились на такие крайние меры потому, что оружие получалось слишком уж мощным. Настолько мощным, что его даже нельзя использовать.

– Выходит, они просто набрали нужный номер, позвонили кому надо и отдали приказ одному – убить меня а кому-то еще – убить Питера? – Амелия подозвала автоматический бар и заказала себе вина.

– Насколько я понял то, что Марти вытянул из этого Инграма, у него был первоначальный приказ забрать тебя и отвезти обратно. Может быть, Питер сейчас сидит в комнатке вроде этой, где-нибудь в Вашингтоне, накачанный по самые некуда тазлитом F-3, и рассказывает им все, чего они еще не знали.

– В таком случае они должны были узнать и о тебе. Не возникнут ли из-за этого новые проблемы? Я боюсь, вдруг ты теперь не сможешь просочиться в Портобелло в качестве шпиона?

Автомат выдал вино, мы с Амелией попробовали его, глядя друг на друга и думая об одном и том же: я буду в безопасности только в том случае, если Питер Умер до того, как рассказал им обо мне.

Вернулись Марти с Мендесом и сели возле нас. Марти потер лоб ладонями.

– Нам придется все делать быстро. Похоже, мы Должны начинать прямо сейчас. На каком этапе цикла находится твоя боевая группа?

– Они в подключении уже два дня. В солдатиках – один день, – я поразмыслил. – Скорее всего, они сейчас сидят в Портобелло, тренируются. Упражняются в Педровилле, привыкают к новому командиру группы.

– Хорошо. Первое, что я должен сделать, – это посмотреть, сможет ли мой приятель-генерал продлить им курс тренировок… Скажем, дней пять или шесть будет в самый раз. Эта телефонная линия точно никак не прослушивается? – спросил Марти.

– Она абсолютно надежна, – заверил его Мендес – Иначе мы все уже давно маршировали бы в униформах или сидели в учреждении вполне определенного сорта Кстати, и ты вместе с нами.

– Тогда получается, что у нас примерно две недели времени. Должно хватить. Так, за два или три дня я сделаю модификацию памяти Джулиану. И приготовлю для него приказ ожидать боевую группу в тридцать первом корпусе – попросту говоря, в генеральном штабе.

– Но ведь мы пока не уверены, стоит ли его туда отправлять, – вмешалась Амелия. – Если люди, которые послали Инграма за мной, поймали Питера и заставили его говорить – значит, они знают, что Джулиан помогал нам с расчетами. И как только он в следующий раз появится на дежурстве – они сразу же его схватят!

Я сжал ее руку.

– По-моему, я должен пойти на этот риск. А ты, Марти, постарайся сделать так, чтобы никто не мог узнать от меня об этом месте.

Марти кивнул, погруженный в свои мысли.

– Подчистить тебе память – в этом нет ничего сложного… Но тут мы попадаем в замкнутый круг… Понимаешь, чтобы отправить тебя обратно в Портобелло, нам придется убрать у тебя воспоминания о том, как ты работал над Проблемой. Но вдруг они схватят тебя – из-за Питера – и обнаружат дырку в воспоминаниях? Тогда они будут знать, что память-то тебе подчищали…

– А нельзя как-нибудь связать это с попыткой самоубийства? – спросил я. – Ведь Джефферсон действительно предлагал мне подчистить эти воспоминания. Ты смог бы сделать так, чтобы казалось, что все произошло как раз из-за этого?

– Возможно… Может, и смогу… А почему, собственно, я? – Марти плеснул немного вина в пластиковый стаканчик. – Предложил Мендесу, тот отказался. – Как жаль, что в этом процессе нельзя ничего добавить… Я могу убрать воспоминания, но не могу наложить другие, ложные, – Марти выпил вина. – Впрочем, кое-что мы все-таки можем сделать – ведь Джефферсон на нашей стороне. Будет нетрудно представить дело так, что он якобы стер слишком много – таким образом мы уберем ту самую неделю работы в Вашингтоне.

– Ваша затея кажется мне все более и более ненадежной, – сказала Амелия. – Я, конечно, почти ничего не знаю о подключении, но если эти силы – кто бы они ни были – доберутся до тебя, или Марти, или Мендеса, ведь тогда все, что вы задумали, наверняка провалится, разве нет?

– Все, что нам надо, – это таблетки, которыми я травился, – успокоил я ее. – А потом мы немного поговорим о самоубийствах.

– Я не смог бы просить кого-нибудь это сделать. И не знаю, смог бы я сам решиться на такое, – сказал Марти.

– Даже ради спасения Вселенной? – я хотел произнести это иронично, но никакой иронии не получилось.

Марти чуть побледнел.

– Ты прав, конечно. И я должен был предусмотреть это как одну из возможностей. Для всех нас. Тут заговорил Мендес:

– Все вовсе не так трагично, как вам кажется. Но мы предусмотрели самую очевидную возможность выиграть время – мы можем переехать отсюда. Две сотни миль на север – и мы окажемся в нейтральной стране. Эти ублюдки дважды подумают, прежде чем посылать наемных убийц за канадскую границу.

– Даже не знаю, – откликнулся Марти. – Канадскому правительству нет никакого резона нас защищать. Какое-нибудь агентство может выступить с требованием о выдаче преступников, и нас уже на следующий день отправят в Вашингтон, в наручниках.

– Мексика! Там бы таких проблем не возникло, – сказал я. – В Канаде плохо то, что тамошние службы недостаточно коррумпированы. Заберите с собой в Мексику нанофор – и вы получите любую защиту, какая потребуется.

– А ведь верно! – согласился Марти. – Кроме того в Мексике полно клиник, где можно вживлять имплантаты и делать операции по подчистке памяти.

– Но как вы предполагаете переправить туда нанофор? – спросил Мендес. – Он же весит больше тонны, не говоря уже обо всех канистрах, ящиках и мешках с расходными материалами, которые нужны для его работы.

– А пусть он сделает самоходную установку, – предложил я.

– Вряд ли это сработает. Наш нанофор может делать предметы размером не больше семидесяти девяти сантиметров в поперечнике. Теоретически мы можем, конечно, собрать вездеход из таких частей, но ведь их будет не одна сотня. И чтобы сложить их вместе, нам понадобится целая металлоремонтная мастерская и специалисты-механики.

– А почему бы вам не украсть готовый вездеход? – предложила Амелия. – В армии полно вездеходов. Ваш прикормленный генерал может подделывать официальные документы, продвигать людей по службе и давать им новые назначения. Он наверняка смог бы устроить так, чтобы подходящий вездеход направили туда, куда нам нужно.

– Боюсь, перемещать физические объекты несколько труднее, чем изменять информацию, – сказал Марти. – Но в любом случае стоит попробовать. Кто-нибудь из вас умеет водить вездеход?

Мы переглянулись.

– Четверо из Двадцати умеют водить машину, – заявил Мендес. – Сам я никогда не управлял вездеходом, но думаю, разница не большая.

– Мэгги Камерон был когда-то водителем, – вспомнил я то, что узнал о Двадцати, когда подключался с ними. – Он водил машины в Мексике. Рикки учился водить в армии и может водить армейские вездеходы.

Марти встал. Двигался он как-то замедленно.

– Эмилио, дайте мне ваш телефон, который не прослушивается. Посмотрим, что может сделать наш генерал.

Легонько скрипнула дверь, и в комнату тихо вошла Юнити Хэн.

– Вам надо это знать. Когда мы подключились с ним в полном контакте, мы обнаружили… Этот человек, Питер… Он мертв. Его убили – из-за того, что он знал.

Амелия прикусила губу и посмотрела на меня. По ее щеке скатилась одна-единственная слезинка.

– Доктор Хардинг… – Юнити не сразу решилась сказать. – Вас тоже должны были убить. Как только Инграм убедился бы, что все ваши записи уничтожены.

Марти покачал головой.

– Это не похоже на отдел технологических исследований.

– Это даже не военная разведка, – уточнила Юнити. – Инграм – член ячейки светопреставленцев. Их тысячи, их полным-полно во всех правительственных структурах.

– Господи боже мой! – вырвалось у меня. – И теперь они знают, что их пророчество истинно…

Как стало известно от Инграма, он лично знал только еще троих других членов секты «Молота Господня». Двое из них работали в отделе технологических исследований – один штатский, секретарь в чикагском отделении, к которому был приписан и сам Инграм, второй – его товарищ, офицер, который ездил на остров Сент-Томас и убил там Питера Бланкеншипа. Третьего он знал только под тайным именем Иезекиль. Этот Иезекиль появлялся только раз или два за год и приносил приказы. Именно он уверил Инграма, что последователей «Молота Господня» множество тысяч и они проникли повсюду в правительственные и коммерческие структуры, главным образом в армию и полицию.

Инграм убил уже четверых мужчин и двух женщин, все, кроме одного, были на военной службе (этот один был мужем женщины-ученого, которую Инграм пришел убивать). Все убийства он совершал далеко от Чикаго, и большинство преступлений остались нераскрытыми, прошли как смерти от естественных причин. В одном случае он изнасиловал жертву, а потом изуродовал ее тело определенным образом, как ему велели, так что ее смерть отнесли на счет маньяка – серийного убийцы.

Убивая, Инграм не испытывал ни малейших угрызений совести. Эти люди были для него опасными грешниками, которых он отправлял куда следовало – в ад. Но ему очень понравилось уродовать тела жертв – это придавало ощущениям необычайную остроту, – и Инграм надеялся, что Иезекиль снова поручит ему такое задание.

Имплантат ему вживили три года назад. Его собратья-светопреставленцы не одобряли этого, и сам он тоже не одобрял гедонистических удовольствий, для которых люди обычно использовали подключение. Сам Инграм подключался только во время коллективных молитв и иногда – при совершении ритуальных убийств, которые он тоже воспринимал как особое мистическое действо.

Один из тех, кого он убил, был отставным механиком, «стабилизатором» вроде Канди. Джулиан почему-то вспомнил вдруг о подонках, которые зверски изнасиловали Арли и бросили умирать. И о том светопреставление с ножом, который встретился ему возле магазина. Кто они были – просто сумасшедшие, или все это являлось частью продуманного плана? А может быть, и то, и другое сразу?

На следующее утро я на час подключился с этим ублюдком – пятьдесят девять минут из этого часа были явно лишними. По сравнению с этим мерзавцем Сковилл показался бы невинным ягненком.

Мне надо было немного проветриться. Мы с Амелией взяли купальные костюмы, сели на велосипеды и поехали на пляж. Двое парней в мужской раздевалке как-то странно на меня посмотрели. Наверное, им встречалось здесь не так уж много чернокожих. А возможно, велосипедистов.

Мы поплавали совсем немного – вода была слишком соленая, с противным металлическим привкусом и на удивление холодная. Она почему-то до странности напоминала копченый окорок. Мы вышли на берег, обтерлись, дрожа от холода, и пошли немного прогуляться по этому странному пляжу.

Белый, чистый песок, конечно же, был привозным. Мы проезжали на велосипедах по настоящей поверхности кратера, которая походила на спекшееся темно-янтарное стекло. Песок скользил под ногами и скрипел при каждом шаге.

Все здесь казалось странным и непривычным по сравнению с пляжами в Техасе, где мы обычно отдыхали – на острове Падре и в Матагорде. Здесь не было ни морских птиц, ни ракушек, ни крабов. Только большая круглая воронка, наполненная крепким раствором соли. Озеро, сотворенное каким-то глуповатым богом, как сказала Амелия.

– Мне кажется, я знаю, где он мог бы найти пару тысяч сторонников, – сказал я.

– Мне он приснился, – призналась Амелия. – Мне снилось, что он добрался до меня и разделался со мной так же, как с той женщиной, про которую ты рассказывал.

Я замялся.

– Хочешь, давай поговорим об этом? – Он вспорол той женщине живот – от паха до пупка, а потом сделал еще один крестообразный разрез посредине живота – для полноты картины, после того, как перерезал ей горло.

Амелия отмахнулась.

– Реальность гораздо страшнее любого сна. Если воспринимать все так, как этот Инграм.

– Да, – мы уже обсуждали возможность того, что их на самом деле всего несколько человек – может быть, всего только четверо заговорщиков-сектантов, склонных к самообману. Но у Инграма был слишком уж широкий доступ к самым разным ресурсам – к информации, деньгам, рационным картам, а также к оружию типа «АК-101». Марти собирался сегодня утром обсудить это со своим приятелем-генералом.

– Страшнее всего то, что они в совсем ином положении, чем мы. Мы можем выловить и допросить хоть тысячу таких, как Инграм, и не найти того, кто управляет всей их кодлой. А если они подключатся с кем-нибудь из вас, то сразу обо всем узнают.

Я кивнул.

– Значит, нам придется действовать быстро.

– Время, время… Если они отследили его или Джефферсона до этого места, нам конец, – Амелия остановилась. – Давай сядем здесь. Просто сядем и спокойно посидим несколько минут. Может быть, это наша последняя возможность побыть наедине.

Она села, скрестив ноги в позе лотоса. Я сел рядом с ней хоть и не так изящно. Мы взялись за руки и стали смотреть на утренний туман, клубящийся над безжизненными серыми водами.

* * *

Марти пересказал своему другу-генералу все, что мы узнали от Инграма о «Молоте Господнем». Тот заявил, что все это больше похоже на фантастический роман, но обещал осторожно разведать обстановку.

Еще генерал раздобыл для них два списанных транспорта, которые прибыли на место этим же утром: тяжелый вездеход с платформой и школьный автобус. Их сразу же перекрасили из подозрительного армейского защитного цвета в церковный пепельно-голубой и надписали на бортах обеих машин «Дом Святого Бартоломью».

Переноска нанофора была тем еще развлечением. Команда, которая когда-то устанавливала его здесь, имела в своем распоряжении два транспортера, автопогрузчик и лебедку для того, чтобы разместить нанофор в фундаменте здания. Они заказали машине подобия тех самых устройств, потом кое-как погрузили нанофор на транспортеры и, расширив проемы трех дверей, с трудом перетащили его в гараж. Работали не покладая рук. Все это было сделано за один день. А ночью нанофор с помощью лебедок погрузили на платформу вездехода.

Тем временем школьный автобус переоборудовали таким образом, чтобы Инграм и Джефферсон постоянно находились в подключении. Для этого пришлось выбросить из машины сиденья и разместить там кровати, вместе с оборудованием для подачи питания и воды и Для удаления экскрементов. Так они могли непрерывно находиться в подключении с любыми двумя из Двадцати или с Джулианом, которые постоянно сменяли друг Друга через каждые четыре часа.

Джулиан и Амелия выполняли разные неквалифицированные работы. Они вытащили из автобуса последние четыре ряда сидений и укрепили на их месте жесткие рамы для кроватей. Оба вспотели и постоянно били на себе москитов, летевших на свет. Тут в автобус забрался Мендес, на ходу закатывая рукава рубашки.

– Джулиан, я тебя подменю. Ты нужен Двадцати, они хотят подключиться с тобой.

– Хорошо, – Джулиан выпрямился и потянулся. Плечевые суставы хрустнули. – Что там стряслось? Надеюсь, у Инграма случился сердечный приступ?

– Нет, им нужна кое-какая практическая информация о Портобелло. Ради безопасности подключишься в одностороннем порядке.

Джулиан ушел, Амелия проводила его взглядом.

– Я боюсь за него.

– Я боюсь за всех нас, – Мендес достал из кармана маленькую баночку, вытряхнул оттуда какую-то капсулку и протянул Амелии. Рука его чуть дрожала.

Амелия с интересом посмотрела на серебристую горошину.

– Это яд. Марти говорит, он действует почти мгновенно и необратимо. Какой-то фермент, влияет непосредственно на мозг.

– На ощупь похоже на стекло.

– Какой-то пластик. Его надо будет раскусить.

– А если просто проглотить?

– Тогда подействует не сразу. Весь смысл в том…

– Я понимаю, в чем смысл, – Амелия опустила капсулу с ядом в карман и застегнула его на пуговицу. – Так что такого Двадцать хотят узнать о Портобелло?

– Собственно, даже не о самой базе, а о Панама-Сити. О лагере военнопленных и связях базы с ним, если таковые есть.

– И что они собираются делать с тысячами пленных врагов?

– Превратить их в союзников. Подключить их всех на две недели и гуманизировать.

– А потом отпустить?

– Да нет же, – Мендес улыбнулся и посмотрел через плечо на дом. – Они ведь все равно больше не будут узниками, даже за забором с колючей проволокой.

* * *

Я отключился и с минуту смотрел на анемоны, немного жалея, что контакт был только односторонним, и в то же время не жалея ни о чем. Потом я встал, чуть не споткнувшись, и пошел к Марти, который сидел в атриуме, за одним из столиков для пикника. Вот забавно – он нарезал лимоны! Рядом с ним стоял большой пластиковый пакет с лимонами, три кувшина и ручная соковыжималка.

– Ну и что ты об этом думаешь?

– Ты делаешь лимонад.

– Такая у меня работа, – в каждый из кувшинов было насыпано по порции сахара. Разрезав лимон напополам, Марти вынимал из середины тонкий ломтик и обмакивал в сахар, а потом выжимал сок из обеих половинок. Приходилось примерно по шесть больших лимонов на кувшин.

– Даже не знаю… – сказал я. – План совершенно самоубийственный. С парой пунктов я не согласен.

– Ладно.

– Не хочешь подключиться? – я кивком показал на столик с прибором для односторонней связи.

– Нет пока. Сперва расскажи в общих чертах. Так сказать, своими словами.

Я уселся напротив него, взял лимон и покатал между ладонями.

– Тысячи людей. Все – из чуждой нам культуры. Процесс работает, но ты опробовал его только на двадцати американцах. Причем на двадцати белых американцах.

– Не вижу причин ожидать, что здесь могут проявиться какие-нибудь национальные или расовые различия.

– Они тоже так считают. Но доказательств обратного просто не существует. Представь, что тебя подключат сразу с тремя тысячами буйных сумасшедших?

– Это вряд ли. Согласно науке общения, мы должны были бы сперва провести эксперимент с небольшой группой людей, но нам просто некогда этим заниматься. Мы сейчас делаем не науку, мы делаем политику.

– А кроме политики, как еще можно назвать то, что мы делаем? – спросил я.

– Не знаю. Может быть, социальное благоустройство?

Я принужденно засмеялся.

– Я не стал бы так говорить при социальных работниках. Сравнивать такое – все равно что ремонтировать телевизор с помощью лома и кувалды.

Марти делал вид, что полностью поглощен нарезкой лимонов.

– Но ты по-прежнему согласен, что сделать это надо?

– Что-то делать надо. Пару дней назад мы все еще прикидывали наши возможности. А сейчас мы как будто бежим по скользящей навстречу дорожке – и остановиться не можем, и вперед никак не продвинемся.

– Согласен, но вспомни, мы ведь вынуждены были так поступить. Джефферсон подтолкнул нас к краю дорожки, а Инграм запустил машинку на полные обороты.

– Ага. Моя мама говорила: «Делай хоть что-нибудь, даже если это неправильно». Наверное, мы сейчас как раз в такой ситуации.

Марти отложил нож и посмотрел на меня. – На самом деле все не так. Не совсем так. У нас есть еще одна возможность – сделать все достоянием гласности.

– О проекте «Юпитер»?

– Обо всем. По всей вероятности, правительство скоро прознает, чем мы тут занимаемся, и раздавит нас. Этого можно избежать, если мы успеем оповестить общественность.

Странно, что я даже не принял во внимание этот вариант.

– Но мы никак не можем рассчитывать на стопроцентный успех. Возможно, примерно половина людей и согласятся на такое. И окажутся в воплощении кошмарных грез Инграма – стадо овец, окруженное волками.

– Все даже хуже, чем ты думаешь, – признался Марти. – Кто, по-твоему, держит под контролем средства массовой информации? Не успеем мы завербовать первого добровольца, как правительство представит нас в таком свете, будто мы – чудовища, моральные уроды, которые добиваются мирового господства. Пытаются контролировать сознание людей. На нас объявят охоту, нас линчуют.

Марти покончил с лимонами и налил равные количества сока во все три кувшина.

– Понимаешь, я думал об этом целых двадцать лет. Эту головоломку невозможно распутать: для того, чтоб кого-нибудь гуманизировать, надо вживить ему имплантат. Но как только кто-нибудь из нас подключится в полном контакте, тайна сразу же будет раскрыта. Если bi у нас была прорва времени, можно было бы попробовать устроить это по типу сектантских ячеек, как у светопреставленцев. Поработать над модификацией па-яти всех наших последователей, кроме тех, кто окажется на самой верхушке пирамиды, так чтобы никто не знал ни про меня, ни про тебя. Правда, для модификации памяти необходимы специальные навыки, оборудование, время. И эта идея с гуманизацией военнопленных отчасти поможет предотвратить преследования со стороны федеральных служб, по крайней мере на время Мы могли бы представить нашу методику как новый способ удерживать пленных под контролем – а потом надо было бы подстроить так, чтобы средства массовой информации «случайно» узнали, что с этими пленными произошли некие гораздо более значительные изменения. Бессердечные убийцы обратились в святых.

– А тем временем мы проделаем ту же процедуру со всеми механиками. По одному циклу за раз.

– Точно, – подтвердил Марта. – Все за сорок пять дней. Если, конечно, у нас получится.

Арифметика была проще некуда. В армии имелось шесть тысяч солдатиков, каждую машину обслуживало три смены механиков – по десять дней дежурства, двадцать дней отгулов. Оставить каждую смену в подключении на пятнадцать дней подряд – и через сорок пять дней мы приобретем восемнадцать тысяч сторонников плюс тысяча или две тех, кто управляет летающими и плавучими боевыми машинами – их тоже надо будет пропустить через процедуру гуманизации.

Генерал, приятель Марта, должен был сделать – или попытаться сделать – следующее: повсеместно распространить приказ – якобы по инициативе разведывательного отдела – некоторым боевым группам оставаться на смене одну или даже несколько лишних недель.

Так мы получили бы добавочные пять дней на то, чтобы «обратить в свою веру» механиков. Но после этого их нельзя будет просто отпустить по домам. Перемены в поведении будут слишком заметны, и, как только первый же обращенный механик с кем-нибудь подключится, наш секрет сразу перестанет быть секретом. К счастью, уже во время первого длительного подключения механики осознают, что им необходимо пока держаться подальше от прочих людей, – а значит, у нас не будет никаких проблем с тем, чтобы удержать их на базе. Кроме обеспечения кормежки и размещения всего добавочного персонала, который генерал – приятель Марти – сумеет собрать на дополнительные учения. Но вряд ли солдатам будет в тягость пожить одну-две недели в походных условиях.

Тем не менее в средствах массовой информации сперва должны появиться сообщения о «чудесном перевоплощении» пленных повстанцев, чтобы подготовить общественность к восприятию следующего известия.

Самый удачный, совершенно бескровный вариант представлялся Марти так: пацифисты захватывают власть в армии, потом армия подчиняет себе правительство. А потом народ – какая радикальная идея, а? – возьмет на себя функции правительства.

– Марти, но все это зависит от одного-единственного человека, не знаю – мужчины или женщины, твоего таинственного генерала, – сказал я. – Который может перетасовать как угодно медицинские данные или дать новые назначения нескольким солдатам и офицерам. Или раздобыть по-быстрому нужные нам тягач и автобус. Ладно, все это еще куда ни шло. Но провести общеармейские учения механиков, да еще под эгидой разведывательного управления! Если он способен такое Устроить, значит, он уже захватил власть над всей армией.

Марти медленно кивнул.

– Ты не собираешься разбавить лимонад водой?

– Пока нет. Утром. Это секрет, – Марти сложил руки на груди. – А что касается другого секрета – личности моего генерала, – то ты его уже почти разгадал.

– Так кто это? Президент? – Марти рассмеялся. – Министр обороны? Начальник Генерального Штаба?

– Ты мог бы вычислить его, зная то, что ты знаешь, просто прикинув раскладку командных структур. И это для нас большая проблема. Сейчас мы слишком уязвимы – до тех пор, пока не подправим немного твою память.

Я пожал плечами.

– Двадцать рассказали мне насчет таблеток для самоубийства.

Марти осторожно откупорил коричневую бутылочку и вытряхнул мне на ладонь три тяжелые капсулки.

– Раскуси эту штуковину – и через несколько секунд твой мозг умрет. Нам с тобой надо держать эти капсулы в стеклянном зубе.

– В зубе?

– Это старая шпионская легенда. Но если они захватят тебя или меня живыми и заставят нас подключится – нашему генералу конец и всей затее тоже.

– Но ты же не можешь подключаться в полном контакте?

– Значит, в моем случае вместо подключения будут пытки. А вот с тобой… Ты знаешь о нем уже так много, что можно просто назвать тебе его имя.

– Кто это – сенатор Дайетс? Папа римский? Марти похлопал меня по плечу и повел обратно к автобусу.

– Это генерал Стентон Роузер, ответственный секретарь Командования Вооруженных Сил. Он один из Двадцати, из тех, которые считаются умершими, и у него теперь другое имя и внешность. Сейчас у него отсоединенный имплантат, но, несмотря на это, он все равно навсегда крепко-накрепко связан с остальными Двадцатью.

* * *

Переезд в Мексику был тем еще приключением. Горючее в тягаче заканчивалось так быстро, что приходилось останавливаться на дозаправку каждые два часа. Они не доехали еще и до границ Северной Дакоты, как шили остановиться и потратить полдня, но переделать систему питания тягача так, чтобы он мог потреблять энергию непосредственно от генератора нанофора. Потом у них поломался автобус – полетела коробка передач. А собственно, герметичный цилиндр из прессованного порошкового железа испортился от действия магнитных полей. Двое из Двадцати, Хановер и Лэмб, немного разбирались в устройстве автомобилей, и совместными усилиями они докопались до причины неисправности. Оказалось, что-то не ладилось с программой переключения скоростей. Когда вращающий момент достигал определенного порога, поле на мгновение отключалось, чтобы переключить машину на более низкую скорость, а когда вращающий момент доходил до следующего порога, оно должно было переключиться обратно. Но программное устройство разболталось, его чувствительность нарушилась – и оно пыталось переключать поля сотню раз за секунду, а цилиндр из порошкового железа не мог долго выдерживать такие нагрузки. Как только они выяснили, в чем проблема, дело пошло на лад – как оказалось, параметры переключения скоростей можно было устанавливать и вручную. Правда, пришлось все время следить за этим и заново менять всю настройку каждые десять-пятнадцать минут, потому что автобус не был рассчитан на такие перегрузки. Но тем не менее они продвигались на юг по тысяче миль за день и строили планы.

Перед тем, как въехать в Техас, Марти связался с Доктором Спенсером, у которого была своя клиника в Гвадалахаре, где делали операцию Амелии. У них состоялись некие таинственные переговоры. Марти не сказал, что у них есть собственный нанофор, но сообщил, то имеет ограниченный, но неконтролируемый доступ такой машине. И пообещал сделать доктору все, что дно – конечно, в пределах разумного, – что машина может сотворить, скажем, часов за шесть. В качестве доказательства он послал Спенсеру алмаз в две тысячи двести карат, который весил целый фунт. На одной из граней этого алмаза было выгравировано имя Спенсера В обмен на шесть часов работы нанофора доктор Спенсер пообещал на неделю предоставить в полное распоряжение Марти и его людям отдельное крыло своей клиники, предварительно удалив оттуда весь свой персонал и оборудование, и разрешил воспользоваться помощью нескольких технических работников. Подробности они должны были обсудить позже.

Марти вполне должно было хватить этой недели, чтобы подредактировать память Джулиана и закончить гуманизацию двоих пленников.

Мексиканскую границу они пересекли без особых проблем – просто некая сумма денег перешла из одних рук в другие. Вернуться обратно таким же способом у них бы не получилось. Пограничные охранники на американской стороне слишком добросовестные служаки и слишком медленно соображают, а подкупить их практически невозможно – и не удивительно, потому что это не люди, а роботы. Но возвращаться своим ходом никто и не собирался, разве в том случае, если вся их затея полностью провалится. Они планировали вернуться в Вашингтон на военном самолете – причем желательно не под стражей.

У них ушел еще день, чтобы доехать до Гвадалахары, и еще два часа они добирались до клиники по путанице извилистых городских улиц. Все дороги в городе либо были перекрыты на ремонт, либо выглядели так, словно вовсе не ремонтировались аж с самого двадцатого века. Наконец они отыскали клинику и оставили автобус и вездеход в ее подземном гараже, под охраной старенького мужичка с автоматической винтовкой. Марти остался в автобусе, чтобы приглядывать за охранником.

Спенсер приготовил все, как договаривались. Он даже забронировал ближайшую гостиницу «Ла Флорида» при которой имелась стоянка для автобусов. Он не задавал никаких вопросов, только уточнил, что именно нужно. Марти разместил подключенных Джефферсона и Инграма в клинике, вместе с двумя из Двадцати.

Расположившись в «Ла Флориде», они начали приводить в действие первый этап плана – тот, что касался Портобелло. Выяснив, что все местные телефонные линии прослушиваются, они, при содействии генерала Роузера, устроили себе спутниковую связь по военным каналам.

Оказалось довольно просто продвинуть Джулиана в Генеральный Штаб в качестве офицера-стажера, поскольку он перестал быть фактором в стратегических планах кампании. Но со второй половиной этой части плана возникли неожиданные затруднения: приказ оставить прежнюю боевую группу Джулиана в подключении на добавочную неделю для тренировок опротестовали на уровне батальонного командования, сопроводив отказ довольно резкими комментариями насчет того, что «ребята» и так получили слишком много стрессов за последние две смены.

Это была сущая правда. У них было три недели отгулов, чтобы прийти в себя после того кошмара в Либерии, но по возвращении на службу некоторые механики были все еще не в лучшей форме. А на этой смене их ожидало новое потрясение – тренировки с Эйлин Заким, которая заменила Джулиана. Группа на девять дней осталась в Портобелло и по множеству раз повторяла одни и те же маневры в «Педровиле», добиваясь такого же слаженного взаимодействия с Эйлин, какое у них было с Джулианом.

Это назначение оказалось для Эйлин приятной неожиданностью. Она ожидала, что группа возмутится из-за принятого в батальоне обычая присылать кого-то постороннего на должность нового командира группы, вместо того чтобы дать возможность другим ребятам из группы продвинуться по службе. А тут случилось совершенно необычное дело: все в группе прекрасно знали какую работу делает Джулиан, и никто не хотел взваливать на себя его обязанности.

На счастье – хотя этого и следовало ожидать, – тот полковник, который отказался продлить группе Джулиана срок подключения, как раз в это время сам получил новое назначение. Множество офицеров Генерального Штаба с радостью поменяли бы место службы на такое, где побольше настоящих боевых действий или, наоборот, поменьше. Этот полковник неожиданно получил приказ, согласно которому его отправляли в воинскую часть, расквартированную в тихой, спокойной Ботсване, где практически не было никаких боев и присутствие солдат Альянса было чисто номинальным.

Полковник, который заменил его на прежнем месте, в Портобелло, прибыл из самого Вашингтона, из того Отдела по вопросам Личного Состава и Техники, которым руководил генерал Стентон Роузер. По прибытии он в течение нескольких дней изучил обстановку и пересмотрел многие решения своего предшественника, в том числе и то, которое касалось прежней боевой группы Джулиана. Их оставили на дежурстве до двадцать пятого июля, в плане долгосрочного исследования, проводимого Отделом по вопросам Личного Состава и Техники. А двадцать пятого июля группу должны были перевести на обследование и тестирование.

Перевести в расположение Генерального Штаба. Роузер из своего Отдела не мог непосредственно повлиять на то, что касалось огромного лагеря военнопленных в Зоне Канала. Этим занималась небольшая группа армейской разведки, к которой была прикомандирована отдельная группа солдатиков.

И нужно было выполнить такую непростую задачу: каким-то образом подключить на две недели всех военнопленных из лагеря, да так, чтобы в это не вмешивались ни солдатики, ни разведка, хотя один из офицеров разведки наверняка тоже подключится – чтобы шпионить за пленными.

Ради такого дела пришлось срочно наколдовать полковничий чин для Гарольда Мак-Лохлина, единственного из Двадцати, у кого был и реальный боевой опыт, и хорошие познания в испанском. Он получил приказание отправиться в Зону Канала, чтобы руководить там экспериментом по подсознательному «умиротворению» военнопленных. Документы и полковничий мундир ждали его в Гвадалахаре.

За ту ночь, когда они проезжали Техас, Марти позвонил всем членам клуба «Ночного особого» и аккуратно, со всяческими предосторожностями, предложил каждому приехать на выходные в Гвадалахару, чтобы провести время с ним, Джулианом и Блейз: «Вы получите массу незабываемых впечатлений». Отчасти это было необходимо для того, чтобы узнать мнение каждого из них о задуманном эксперименте, отчасти – для того, чтобы вывезти всех их за границу, прежде чем до них доберутся не те люди, что нужно, и начнут задавать им всяческие вопросы. Все, кроме Белды, сказали, что смогут приехать, даже Рэй, который только что вернулся из этой самой Гвадалахары, где провел почти две недели в клинике, на операции по удалению с тела лишнего жира. Таким образом, они ожидали увидеть в «Ла Флориде» кого угодно, кроме Белды, но первой появилась именно она – вошла, прихрамывая и опираясь на тросточку, а следом тащился нагруженный ее багажом портье. Марти, который как раз был в холле гостиницы, первые несколько секунд не мог выговорить ни слова и только недоуменно таращился на это явление нежданной гостьи.

– Я хорошенько все обдумала и решила, что смогу Доехать поездом. Теперь ваша забота убедить меня, что я не совершила большущую глупость, – Белда кивком подозвала портье. – Покажите этому пареньку, куда положить мои вещи.

– Э-э-э… habitacion decioho[14]. Комната номер восемнадцать. На верхнем этаже. Вы говорите по-английски?

– Понимаю, – буркнул портье и поплелся наверх по лестнице, сгибаясь под тяжестью четырех дорожных сумок.

– Я знаю, Эшер должен приехать завтра утром, – сообщила Белда. Сейчас было около двенадцати ночи. – А как остальные? Как ты думаешь, Марти, я успею немного отдохнуть до того, как все начнется?

– Хорошо. Неплохая идея. Остальные должны приехать часов в шесть или семь. Завтрак подадут к восьми.

– Я выйду к завтраку. Тебе и самому не мешало бы немного поспать. Выглядишь просто кошмарно, – заявила Белда и заковыляла вверх по лестнице, опираясь на перила и свою тросточку.

Марти действительно выглядел так, как Белда сказала, поскольку провел массу времени в подключении с Мак-Лохлином, прорабатывая все вопросы и все непредвиденные осложнения, которые могут возникнуть во время операции с военнопленными – «кульбита», как ее называл Мак-Лохлин. Ему ведь большую часть времени придется действовать совершенно самостоятельно, на свой страх и риск.

Если точно следовать разработанным приказам, не должно было возникнуть никаких недоразумений, поскольку согласно этим приказам все военнопленные должны быть изолированы на две недели. Все равно большинство американцев и так не очень-то охотно подключались вместе с ними.

А через две недели, начиная с того дня, когда бывшую боевую группу Джулиана переведут в Генеральный Штаб Мак-Лохлин должен был пойти на прогулку и исчезнуть, оставив за собой тысячи гуманизированных военнопленных как непреложный факт. Потом они должны были связаться с Портобелло, и началась бы подготовка к следующей стадии операции.

Марти рухнул на неразобранную постель в своем маленьком гостиничном номере и уставился в потолок. Потолок был покрыт лепными узорами. В косых лучах света уличных фонарей, пробивающегося сквозь щели в ставнях, лепнина отбрасывала причудливые тени, сплетающиеся в фантастический узор. Свет отражался от ветровых стекол и блестящих крыш автомобилей, припаркованных вдоль улицы, и никто не подозревал, что всему старому миру очень скоро может прийти конец. Если все пойдет, как надо. Марти смотрел на игру теней и перебирал в уме все, что может этому помешать. И тогда весь мир действительно перестанет существовать.

Как же им все-таки сохранить свой план в тайне, невзирая ни на какие неожиданности? Если бы только для гуманизации не требовалось столько времени… Но с этим ничего нельзя поделать.

По крайней мере, он так думал.

* * *

Я с нетерпением ждал, когда здесь соберется вся компания из «Ночного особого», и, признаться, очень этому радовался – нам всем слишком надоела примитивная еда, которой приходилось питаться в дороге. Обеденный стол в «Ла Флориде» ломился от изысканных угощений: блюдо с целой горой сосисок, еще одно блюдо с жареными цыплятами, покрытыми ароматной хрустящей корочкой, огромная семга на длинном плоском блюде, рис трех цветов, горшочки с горячим картофелем, сладкой кукурузой и разнообразными бобами, тарелки с нарезанным хлебом и тортиллами – плоскими маисовыми лепешками, которые в Мексике едят вместо хлеба. Горшочки с соленьями, с маринованным перцем и гуакамоле. Когда я вошел в обеденный зал, Риза как раз наполнял свою тарелку. Мы поздоровались – ради шутки на ломаном испанском, как обычно говорят «гринго», и я последовал его примеру.

Только мы уселись в мягкие, глубокие кресла, держа в руках переполненные тарелки, как в столовую спустились остальные – они пришли все вместе, под предводительством Марти. Народу собралось немало – двенадцать из Двадцати и еще пятеро из нашей старой компании. Я уступил кресло Белде и пошел набирать в маленькую тарелочку вкусности, которые она больше всего любила, по пути здороваясь со всеми, и в углу комнаты наткнулся на Амелию и Ризу, который тоже уступил свое кресло седоволосой даме – Элли.

Риза налил нам всем по стакану красного вина из кувшина без этикетки.

– Дай-ка взглянуть на твои документики, солдат, – Риза покачал головой, отпил полстакана вина, наполнил его снова и сказал: – Решено – я эмигрирую в Мексику!

– Не забудь припасти побольше денег, – сказала Амелия. – Северянам не найти работы в Мексике.

– Ребята, у вас что, правда свой собственный нанофор?

– Эй, парень, это же страшная тайна! – предупредил я.

Риза пожал плечами.

– Я вроде бы слышал, как Марти рассказывал об этом Рэю. Сперли где-нибудь?

– Нет, это антиквариат, устаревшая модель, – я рассказал ему о происхождении нашего нанофора, сколько счел нужным. Это далось мне не так-то просто – ведь историю этого нанофора я сам узнал от Двадцати во время подключения и не мог тогда как следует обговорить и уточнить все подробности этого таинственного случая. Узнавать о чем-то в таком подключении – это все равно что прочитывать только названия глав огромного романа.

– Выходит, в буквальном смысле он не краденый. Но принадлежит лично вам.

– Да, конечно, наши законы запрещают гражданам иметь в частном владении устройства, работающие на ядерном топливе, в том числе и нанофоры. Но Дом Святого Бартоломью был основан как особое подразделение армии и получил привилегированный грант, который покрывает всяческие подобные полузаконные штуки. Как я понимаю, на эту машину даже есть документы, согласно которым она – не более чем подержанное старье, практически непригодное к использованию, и просто ожидает у нас своего часа, когда ее отправят на переплавку.

– Здорово сработано! – Риза впился зубами в половинку цыпленка. – Скажите, что я не прав, предполагая, что Марти собрал нас здесь ради того, чтоб выслушать наши мудрые советы?

– Он обязательно спросит у вас совета, – заверила его Амелия. – Меня он все время спрашивает, – она страдальчески закатила глаза.

Риза обмакнул куриную ножку в халапенос.

– Но главное, ради чего он нас сюда заманил, – чтобы прикрыть свои тылы, правда ведь?

– И для того, чтобы вас защитить, – добавил я. – Насколько нам известно, за Марти пока никто не охотится. Зато охотятся за Блейз – это точно. Из-за того абсолютного оружия, о котором ей все известно.

– Они убили Питера, – тихо проговорила Амелия.

Риза ошарашенно посмотрел на нее и резко покачал головой.

– Того парня, с которым ты работала. И кто это сделал?

– Человек, который пришел за мной, сказал, что он из отдела технологического обеспечения армии, – Амелия покачала головой. – Он сказал правду и при этом солгал.

– Шпион, что ли?

– Хуже! – сказал я и просветил Ризу насчет секты «Молота Господня».

– Так почему вы просто не опубликуете это? – спросил Риза. – Вы же и не собирались держать это открытие в тайне?

– Мы так и сделаем, – пообещал я. – Но только чуть позже. И чем позже, тем лучше. В идеале этого нельзя делать, пока мы не обратим всех до единого механиков. Не только в Портобелло, везде, где они есть.

– На это уйдет примерно полтора месяца, – сказала Амелия. – И то только если все пойдет по плану. Можно себе представить, насколько это маловероятно.

– Вам даже этого не сделать! – заявил Риза. – Ведь все эти люди умеют читать мысли, так? Готов поспорить на свой месячный алкогольный рацион, что эта затея провалится, как только вы начнете обрабатывать первую же боевую группу.

– Не надо спорить, – сказал я. – Тем более что твой месячный алкогольный рацион мне совершенно ни к чему. Единственный наш шанс – использовать эффект неожиданности и все время опережать на шаг наших противников. Мы постараемся заранее приготовиться к провалу, если таковой случится.

Рядом с нами присел какой-то незнакомый мужчина. Я не сразу сообразил, что это же Рэй, вернее, чуть больше половины прежнего Рэя – то, что осталось от него после косметической хирургии.

– Я подключался с Марти, – Рэй рассмеялся. – Господи, что за сумасбродная затея! Подумать только – пройдет пара недель, и все превратятся в сумасшедших.

– Некоторые рождаются сумасшедшими, – возразила Амелия. – А некоторые становятся. Мы же хотим избавить людей от безумия.

– Уверен, все это нам даром не пройдет, – буркнул Рэй и принялся за морковный салат. У него на тарелке были только сырые овощи. – И это правильно, по-моему Один человек уже погиб, и сколько еще из нас могут погибнуть? И все это ради сомнительной задачи усовершенствовать человеческую природу.

– Если ты не хочешь в это ввязываться, то лучше уйти прямо сейчас, – предложил я.

Рэй отставил тарелку и налил себе немного вина.

– Не выйдет. Я работал над имплантатами столько же, сколько Марти. Мы с ним носимся с этой идеей с тех пор, когда вы, ребята, даже за девчонками еще не бегали, – он бросил взгляд на Амелию, улыбнулся и стал внимательно разглядывать содержимое своей тарелки.

Марти выручил его, постучав ложечкой о стакан с водой.

– Сейчас в этой комнате собрались вместе люди с огромным практическим опытом и огромными знаниями Такое бывает чрезвычайно редко. Я полагаю, сейчас, в первую нашу встречу, будет правильнее всего ограничиться расписанием графика работы и разбором прочей информации – того, что люди с имплантатами знают во всех подробностях, а остальные – лишь отдельными частями.

– Давайте начнем с конца, – предложил Рэй. – Мы собираемся завоевать мир. А что перед этим?

Марти вздернул подбородок.

– Перед этим будет Первое Сентября.

– День трудящихся?

– А также день Вооруженных Сил. Единственный день в году, когда тысячи боевых машин будут мирно маршировать на параде по улицам Вашингтона. Невооруженные.

– И один из тех редких дней, когда в Вашингтоне соберется большинство политических деятелей. И при мерно в одном месте – на параде.

– И еще очень многое случится раньше, а как раз перед этим мы попадем на первые полосы всех газет Мы подарим прессе настоящую сенсацию.

– За две недели до парада мы закончим гуманизацию целого лагеря военнопленных, расположенного возле Панама-Сити. Это будет истинное чудо – все эти озлобленные, неуправляемые, враждебно настроенные пленные партизаны превратятся в покладистых, готовых к сотрудничеству людей, которые с радостью воспользуются новообретенной внутренней гармонией для прекращения войны.

– Я понял, к чему ты клонишь, – сказал Риза. – Боюсь, этот номер не пройдет.

– Хорошо, так к чему я, по-твоему, клоню? – спросил Марти.

– Все будут в восторге от того, что злобные нгуми вдруг превратились в мирных ангелочков, и тут ты делаешь магический пасс руками и – оп-ля! – сообщаешь, что проделал точно такую же штуку с нашими собственными солдатами! Таким образом, Вашингтон оказывается у нас в руках.

– Ты угадал, но не совсем, – Марти завернул в тортиллу странную смесь из фасоли, тертого сыра и оливок. – К тому времени, когда все об этом узнают, дела должны обстоять примерно так: «Таким образом, мы захватили Конгресс и Пентагон. Не вздумайте становиться нам поперек дороги, пока мы не закончим то, что начали!» – и Марти куснул свою фаршированную тортиллу, не обращая никакого внимания на Ризу.

– На все это нам отпущено всего шесть недель, – заметил Риза.

– Шесть недель, до отказа заполненных событиями, – сказала Амелия. – Как раз перед тем, как уехать из Техаса, я отправила расчеты, касающиеся катастрофического окончания проекта «Юпитер», примерно пятидесяти ученым – всем физикам и астрономам, которые значились в моей телефонной книге.

– Очень мило, – проворчал Эшер. – А мне ты ничего не прислала, потому что я в твоей телефонной книге значился не как физик, а как математик или просто как старый знакомый. Но тогда хоть кто-нибудь из твоих коллег наверняка уже упомянул бы об этом. Давно это было?

– В понедельник, – ответила Амелия.

– Четыре дня назад, – Эшер налил чашку кофе, добавил туда сливок. – Ты связывалась с кем-нибудь из них после этого?

– Нет, конечно. Я не решалась кому-то звонить или писать письма.

– В новостях тоже ничего такого не появлялось, – сказал Риза. – Разве никто из твоих пятидесяти ученых не жаждет известности?

– Передачу могли перехватить, – предположил я.

Амелия покачала головой.

– Я звонила с общественного телефона на железнодорожной станции в Далласе. Задержка сигнала должна быть не больше микросекунды.

– Тогда почему никто из них никак не отреагировал на твое послание? – спросил Риза.

Амелия все качала головой.

– Мы все время были так заняты, мы так спешили… И Должна была… – она отставила тарелку и принялась рыться в сумочке, искать свой комм.

– Ты ведь не станешь… – начал Марти.

– Я никому не буду звонить, – Амелия набрала ряд цифр на панели комма. – Но я вдруг вспомнила, что так ни разу и не посмотрела на отклик того звонка. Я просто решила, что каждый из них получил… О, черт! – она развернула экранчик комма так, чтобы всем было видно. На экране светилась беспорядочная путаница букв и цифр. – Этот ублюдок добрался до моей базы данных распотрошил ее ко всем чертям! Он успел это сотворит за те сорок пять минут, пока я добралась до Далласа и позвонила себе домой.

– Все еще хуже, чем ты думаешь. Я начинаю бояться, – сказал Марти. – Я же подключался с ним на целый час, вскоре после этого. Он этого не делал. Он об этом даже не думал.

– Господи… – проронил я в повисшей тишине. – Неужели это кто-то из нашего отделения? Кто же это сумел расшифровать твои файлы и превратить их в бессмысленный набор знаков? – Амелия продолжала просматривать то, что осталось от текста.

– Вы только посмотрите! – на экране была только беспорядочная смесь букв и цифр, а в самом конце несколько слов:

«НА ВСЕ ВОЛЯ БОЖЬЯ!»

* * *

На то, чтобы информация просочилась и распространилась по сотовой системе, требовалось время. С момента, когда Амелия обнаружила, что сектанты из «Молота Господня» взломали ее файлы, оставался всего один день до того, как высшие руководители секты узнают, что господь даровал и путь к их вожделенному Последнему Дню. Все, что от них теперь требовалось, это предотвратить любые вмешательства в работу проекта «Юпитер».

Светопреставленцы были люди не глупые и тоже понимали толк в сенсациях и в том, как средства массовой информации формируют общественное мнение. Они подбросили в печать кое-какие сообщения о группе полусумасшедших фанатиков, которые взялись доказать, что проект «Юпитер» – не что иное, как орудие Сатаны, и продолжение работы над проектом повлечет за собой гибель всего мира. Более того – гибель целой Вселенной! Попросту говоря – Конец Света. Разве можно представить себе что-нибудь более нелепое и смешное? Совершенно безобидный научный проект, давно запушенный в действие, который к тому же никому ничего не стоит, зато может дать достоверные сведения о том как зарождалась наша Вселенная. Неудивительно, что какие-то тупоголовые религиозные фанатики стремятся этому помешать! Ведь Проект убедительно докажет, что никакого бога не существует!

Что он докажет на самом деле, думали они, – это, конечно, то, что бог существует и призывает нас к себе. Светопреставленец, который взломал и расшифровал файлы Амелии, был не кто иной, как сам Макро, номинальный начальник всего проекта. И он был несказанно счастлив тем, что его личный вклад в божественный план становится все более весомым.

Участие Макро во всем этом помогло и другому плану – только на этот раз не божьему, а Марти оно помогло отвлечь внимание от внезапного необъяснимого исчезновения Амелии и Джулиана. Макро послал Инграма, чтобы тот избавился от Амелии, и решил, что его посланец воспользовался удобным случаем и заодно позаботился о ее черномазом приятеле – прекрасный конец для этой сладкой парочки. Макро подделал письма с просьбой об увольнении от них обоих, на тот случай, если кто-нибудь вдруг этим заинтересуется. А их занятия он перераспределил между другими преподавателями, слишком вежливыми, чтобы проявлять ненужное любопытство. А поскольку о них и так ходили всякие слухи, Макро даже не стал утруждать себя придумываем какой-нибудь истории для прикрытия. Молодой чернокожий мужчина и стареющая белая женщина. Что тут непонятного? Да они, скорее всего, просто собрали манатки и смотались куда-нибудь в Мексику!

* * *

К счастью, у меня в ноутбуке сохранилась черновая версия нашей статьи. Мы с Амелией подредактировал ее и послали на радио и телевидение с тем расчетом чтобы статья вышла в свет только после того, как мы уедем из Гвадалахары. Элли Морган, которая была журналисткой до того, как совершила убийство, вызвалась написать упрощенную версию статьи, доступную пониманию среднего читателя, и еще одну, включающую все кроме уравнений, для научно-популярных журналов. Статьи должны были получиться короткие и понятные. Гостиничная обслуга унесла все тарелки, пустые и заполненные горками костей, и принесла вместо них другие, с пирожными и фруктами. Мне не хотелось поглощать лишние калории, а вот Риза с удовольствием отдал должное и сладостям, и фруктам.

– Поскольку у Ризы рот сейчас занят, давайте я пока поработаю адвокатом дьявола, – предложил Эшер. – Представьте на минутку, что того же эффекта гуманизации можно было бы добиться, всего лишь приняв соответствующую таблетку. Правительство разъяснило бы всем, какой прекрасной будет жизнь каждого человека после приема такой таблетки, или даже наоборот – рассказало бы, что мир погибнет, если все люди не пройдут гуманизацию. А потом снабдило бы население достаточным количеством таблеток. И издало бы закон, карающий пожизненным заключением за отказ от приема гуманизирующей таблетки. Как вы думаете, много ли людей все равно тем или иным способом уклонились бы от гуманизации?

– Миллионы! – ответил Марти. – Кто же в наше время доверяет правительству?

– А вы вместо обычной таблетки ведете речь о сложной хирургической операции, которая успешна лишь в девяноста с чем-то процентах, а остальные несколько процентов неудачников либо погибают, либо становятся идиотами. Да люди разбегутся от вас, словно от чумы!

– Мы справимся с этим, – упорствовал Марти.

– Я понимаю. Но когда мы подключались, мне пришел на ум один довод… Вы не предлагаете сделать это добровольно – вы собираетесь делать это с людьми насильно, не спрашивая их согласия, и обещаете за это определенное положение в обществе и расширение личных возможностей человека. Как вы думаете, много светопреставленцев пойдут на такое? И как быть с теми людьми, у которых и так есть власть и солидное положение в обществе? Разве они не скажут: «О, господи, как же это так – неужели теперь все будут такими же, как я?» – Все дело в том, – возразил ему Мендес, – что это действительно увеличивает реальные возможности человека. Когда я соединен с Двадцатью, я понимаю пять языков, у меня двенадцать разных образований и больше тысячи лет жизненного опыта.

– А положение в обществе – это по большей части пропагандистская уловка, – добавил Марти. – Но когда люди оглядятся вокруг и увидят, что практически все самое интересное доступно только прошедшим гуманизацию, я думаю, нам не придется особенно рекламировать эту идею.

– Меня беспокоит «Молот Господен», – сказала Амелия. – Вряд ли нам удастся обратить в свою веру слишком уж многих из этих светопреставленцев. А кое-кто из них будет только рад послужить господу, уничтожая проклятых безбожников. Я согласился:

– Если даже мы обратим нескольких таких, как Инграм, ячеечная система их организации предотвратит Распространение нашей идеи среди сектантов.

– Тем более что они крайне неодобрительно воспринимают сами имплантаты, – добавил Эшер. – Я имею светопреставленцев вообще. И их не проймешь никакими доводами насчет общественного положения и широких возможностей.

– Их могут убедить духовные аргументы, – сказала Элли Морган. Она и внешне выглядела, как христианская святая – вся в белом, с длинными, развевающимися седыми волосами. – Те из нас, кто искренне верует в господа, познали, что вера наша упрочилась, стала глубже.

Я обдумал это. Да, я чувствовал ее веру, когда подключался с ними, и меня очень впечатлило то душевное спокойствие и умиротворенность, которые Элли черпает в своей вере. Однако она восприняла мой атеизм просто как иную разновидность веры, а я что-то не слышал ни о чем подобном ни от кого из известных мне светопреставленцев. В течение всего того часа, что я провел в подключении с Инграмом и двумя из Двадцати, Инграм непрерывно пытался показать нам воображаемые картины ада, который, по его мнению, нам уготован – в основном там шла речь об изнасиловании через задний проход и медленном расчленении еще живых жертв.

Даже интересно будет подключиться с ним после того, как он полностью пройдет гуманизацию, и прокрутить ему эти адские видения, только с его участием. Наверное, тогда он простит себе эти грехи.

– Нам надо бы получше рассмотреть этот аспект, – заметил Марта. – Использование религии. Не такой веры, как ваша, Элли, а религиозных организаций. На нашей стороне автоматически оказываются кибер-баптисты и омнианцы. Но если нам удастся привлечь к себе последователей основных религиозных течений, мы сразу получим огромную массу сторонников, которые смогут не только проповедовать наши взгляды, но и наглядно продемонстрировать их действенность, – Марти взял с блюда пирожное и осмотрел его со всех сторон. – Я слишком увлекся исключительно военными сторонами проблемы и незаслуженно пренебрег прочими средоточиями власти. Религией, образованием. Белда постучала тросточкой по полу.

– Не думаю, что деканам и профессорам понравится если люди смогут получать образование как-то иначе, а не в их учебных заведениях. Господин Мендес, вот вы, когда подключаетесь со своими товарищами, умеете говорить на пяти языках. Я говорю только на четырех, и то не слишком хорошо. И для того, чтобы выучить три из этих четырех, мне в юности пришлось немало потрудиться – я сидела и заучивала каждое слово. Преподаватели возмутятся, узнав, что они зря потратили столько времени, приобретая знания. А вы предлагаете все эти знания сразу, за просто так, на блюдечке с голубой каемочкой.

– Вы не совсем правильно меня поняли, – с жаром возразил Мендес. – Я понимаю по-японски или по-каталонски, только когда подключен вместе с теми, кто знает эти языки. Эти знания не остаются со мной навсегда.

– То же самое было, когда мы подключались с Джулианом, – добавила Элли. – Двадцать никогда раньше не сталкивались настолько близко с физикой. Когда он был подключен с нами, мы почувствовали, как он любит эту науку, и любой из нас мог тогда непосредственно применять все его познания – но все равно только в том случае, если наших собственных знаний хватало на то, чтобы задавать правильные вопросы. Мы не стали вдруг, ни с того ни с сего, гениальными физиками. Точно так же мы мало что понимаем в японской грамматике, даже когда подключаемся вместе с By.

Меган кивнула.

– Мы только разделяем знания, но не передаем их друг другу. Вот я – врач, и, хотя для моей профессии не нужно обладать супермощным интеллектом, зато она требует многих лет учебы и практики. И когда все мы в контакте и кто-то жалуется на недомогание, то каждый из нас может проследить ход моих умозаключений в плане диагностики и лечения – непосредственно когда я это делаю. Но никто из нас, кроме меня, не способен справиться с этими задачами самостоятельно, несмотря на то что мы целых двадцать лет постоянно подключаемся вместе.

– Такой опыт может разве что вдохновить кого-нибудь на изучение физики или, скажем, медицины, – добавил Марти. – И, конечно же, студентам будет от этого немалая польза – постоянно поддерживать мысленную связь с практикующим врачом или ученым-физиком. Но для того, чтобы получить настоящие знания, все равно придется отключиться и засесть за учебники.

– Или вообще никогда не отключаться, – хмыкнула Белда. – Разве только для того, чтобы поесть и поспать или сходить в туалет. Премиленькая картинка, правда? Миллиарды зомби, на время ставших экспертами по физике, медицине или японскому языку. На все так называемое «время бодрствования».

– Это можно как-то отрегулировать, – сказал я. – К примеру, так, как это делается сейчас. Люди будут проводить по паре недель в подключении, чтобы пройти гуманизацию. А уже потом…

Входная дверь резко распахнулась, так что створки с треском ударились о стены, и в обеденный зал вошли трое здоровенных полицейских, вооруженных автоматическими винтовками. Следом за ними вошел еще один полицейский, небольшого росточка и невооруженный.

– У меня ордер на арест доктора Марти Ларрина! – заявил он на испанском.

– А за что вы собираетесь его арестовывать? – спросил я, тоже по-испански. – В чем его обвиняют?

– Мне платят не за то, чтобы я отвечал всяким негритосам! Кто из вас доктор Ларрин?

– Это я, – сказал я, уже по-английски. – Можете мне ответить.

Он посмотрел на меня таким взглядом, какого я не видел уже не помню сколько лет, так на меня не смотрели даже в Техасе.

– Заткни пасть, негритос! Доктор Ларрин – один из этих белых людей.

– Так что за обвинение указано в вашем ордере? – по-английски спросил Марти.

– Это вы – профессор Ларрин?

– Да, я, и у меня есть определенные права. О которых вы прекрасно знаете.

– Вы не имеете права похищать людей.

– Значит, меня обвиняют в том, что я якобы похитил кого-то из граждан Мексики?

– Вы же знаете, что он никакой не мексиканец! Он – представитель федеральных властей Соединенных Штатов!

Марти рассмеялся.

– Так что, получается, вы служите федеральным властям Соединенных Штатов? – и он повернулся спиной к вооруженным охранникам. – Где, по-вашему, мы находимся?

– Мексиканские законы запрещают похищать людей, – маленький полицейский побагровел, совсем как копы в мультфильмах. – И не важно, кто и кого похищает.

Марти достал комм и повернулся к нему.

– Это внутреннее дело двух разных отделений правительства Соединенных Штатов, – он навис над коротышкой-полицейским, держа комм, словно оружие, и перешел на испанский: – Вы – букашка, которая влезает в щель между двумя скалами. Мне достаточно сделать один телефонный звонок, и эти скалы вас раздавят. Вам это нужно?

Коп было немного растерялся, но потом снова обрел твердую почву под ногами.

– Мне наплевать на ваши угрозы, – заявил он по-английски. – Ордер на арест – это пустая формальность. Вы просто пойдете со мной, и все!

– Вот говнюк! – Марти набрал какой-то номер, вытащил из бокового гнезда комма разъем для подключения и подсоединил его к своему имплантату.

– Немедленно сообщите, с кем это вы связываетесь! – разошелся полицейский. Марти ничего не ответил, взгляд его сделался немного отрешенным. – Cabo[15]! – коротышка взмахнул рукой, и один из полицейских приставил ствол винтовки к подбородку Марти.

Марти не спеша поднял руку и отсоединил разъем от имплантата. Не обращая ни малейшего внимания на винтовку, он наклонился над коротышкой-полицейским и посмотрел ему в глаза. Голос у него чуть дрожал от напряжения, но звучал весьма внушительно:

– Через две минуты вы должны позвонить своему начальнику, Хулио Кастенаде. Он подробно разъяснит вам, какую чудовищную ошибку вы едва не совершили, хотя и несознательно. А еще лучше вам просто вернуться в свои казармы. И больше не доставлять неприятностей команданте Кастенаде.

Несколько секунд они в упор смотрели друг на друга. Потом коп дернул подбородком в сторону, и его подручный убрал оружие от Марти. Не говоря больше ни слова, все четверо полицейских убрались из зала.

Марти закрыл за ними дверь.

– Это обошлось нам недешево, – сказал он. – Я связался с доктором Спенсером, а тот подключился с какой-то шишкой в полиции. Мы заплатили этому Кастенаде три тысячи долларов за то, чтобы отменить ордер на арест.

– По большому счету деньги ничего не значат, мы ведь можем изготовить что угодно, а потом продать это.

Но здесь и сейчас у нас нет этого «большого счета». Есть только одни срочные нужды.

– Если вдруг кто-то прознает, что у вас тут имеется нанофор, тогда несколькими копами с доисторическими пукалками дело не обойдется, – заметил Риза.

– Прошу заметить, эти люди узнали наш адрес не по телефонному справочнику, – сказал Эшер. – Значит, это стучит кто-то из людей твоего доктора Спенсера.

– Ты, конечно, прав, – согласился Марти. – Следовательно, они очень скоро узнают, что у нас есть доступ к нанофору. Но Спенсер думает, что это какие-то правительственные каналы, о которых я не могу ему рассказать. То же самое он скажет и полицейским.

– Это дурно пахнет, Марти, – вздохнул я. – И рано или поздно они подкатят к нашей двери на танке и начнут приставать со всякими требованиями. Долго мы еще будем здесь сидеть?

Марти открыл свой ноутбук и нажал на кнопку.

– Собственно, все зависит от Инграма. Его гуманизация должна закончиться через шесть-восемь дней. Соответственно, нам с тобой надо быть в Портобелло к Двадцать второму числу.

Значит, через семь дней.

– Но у нас нет никакого плана на случай непредвиденных обстоятельств – на тот случай, если правительство или мафия сумеют сложить два и два.

– Наш «план на случай непредвиденных обстоятельств» прост – брать ноги в руки и мотать отсюда. И чем скорее, тем лучше.

– В крайнем случае, нам надо рассредоточиться, – предложил Эшер. – То, что мы все собрались в одном месте, сильно облегчает им задачу.

Амелия положила ладонь мне на руку.

– Разделиться на пары и рассредоточиться. Причем в каждой паре должен быть человек, знающий испанский.

– И сделать это надо прямо сейчас, – сказала Белда. – Потому что у того, кто прислал этих ребят с винтовками, наверняка тоже есть план на случай непредвиденных обстоятельств.

Марти медленно кивнул.

– Я останусь здесь. А вы все позвоните мне, когда найдете, где устроиться. Кто знает испанский настолько, чтобы договориться о комнатах и еде? – Таких было больше половины. Мы за несколько минут разбились на пары. Марти раскрыл толстый бумажник и выложил на стол пачку денег. – Так, у каждого должно быть по меньшей мере по пять тысяч песо.

– По возможности желательно уезжать на подземке, – сказал я. – А то если вызвать сразу много такси – это слишком подозрительно, и отследить их будет проще простого.

Мы с Амелией забрали свои сумки, которые до сих пор не успели распаковать, и первыми ушли из гостиницы. Станция метро находилась примерно в километре отсюда. Я предложил Амелии понести ее сумку, но она не дала – сказала, что это будет выглядеть подозрительно, слишком не по-мексикански. Вместо этого она сама взяла мою сумку и пошла в двух шагах позади меня.

– Ну, по крайней мере у нас появится немного свободного времени, чтобы поработать над бумагами. А то вся эта суматоха не будет иметь никакого смысла, если до четырнадцатого сентября проект «Юпитер» не остановить.

– Утром я чуточку поработала, – сказала Амелия и вздохнула. – Жаль, что с нами нет Питера.

– Никогда не думал, что скажу это… Но мне тоже жаль.

* * *

Они вскоре узнали – как, впрочем, узнал и весь остальной мир, – что Питер все еще жив. Но в своем нынешнем состоянии он ничем не мог помочь им в работе с бумагами.

Полиция острова Сент-Томас арестовала мужчину средних лет, который ночью бесцельно бродил по рынку. Он был грязный, небритый, одетый только в нижнее белье, и сперва полицейские решили, что мужчина просто пьян. Но когда дежурный сержант стал его допрашивать, выяснилось, что тот не пьян, но совершенно дезориентирован в окружающем. Да еще как дезориентирован! Этот человек считал, что сейчас две тысячи четвертый год, а ему самому двадцать лет от роду.

На затылке у него был недавно вживленный имплантат – операцию сделали, может быть, несколько дней назад, потому что края раны еще не успели зажить. Кто-то пробрался в его сознание и похитил память о последних сорока годах жизни.

Среди того, что исчезло из его памяти, был, конечно, и текст статьи. И в несколько дней восхитительная истина стала известна всему высшему руководству «Молота Господня»: благодаря богопротивным действиям ученых божественный план близится к своему логичному завершению. И только несколько человек знали о великолепном Конце и Начале, которые бог должен даровать миру четырнадцатого сентября.

С одним из авторов статьи было покончено, большую часть его воспоминаний упрятали в черный ящик, запертый в надежном тайнике. Обо всех академиках, членах редколлегии Астрофизического журнала, которые просматривали содержание статьи, тоже позаботились – каждому из них по-быстрому устроили скоропостижную смерть от несчастного случая или какой-нибудь болезни. А второй автор статьи, женщина, куда-то необъяснимым образом исчезла, вместе с агентом, которого посылали ее убить.

Предполагалось, что они оба погибли, поскольку эта женщина никак себя не проявила, не попыталась предупредить мировую общественность о надвигающейся катастрофе. Смущало одно: авторы статьи были не совсем уверены относительно точных сроков, когда процесс станет необратимым.

Наиболее могущественным членом секты «Молот Господен» был генерал Марк Блайсделл, заместитель секретаря Агентства Перспективных Исследований Оборонного Значения. Поэтому неудивительно, что он был знаком со своим главным противником, другом Марти – генералом Стентоном Роузером. Они даже обедали в Пентагоне в одном и том же месте – в так называемой «офицерской столовой», если только можно применить это название к обеденному залу, обшитому панелями красного дерева, с официантами в белых фраках, по одному на каждых двух «столующихся».

Блайсделл и Роузер не любили друг друга, но оба достаточно хорошо скрывали свои чувства и даже иногда вместе играли в теннис или в бильярд. Когда Роузер как-то пригласил Блайсделла на игру в покер, тот холодно отказался, заявив, что не любит играть в карты.

Во что он действительно любил играть, так это в господа бога.

Хотя и через посредство трех или четырех своих помощников Блайсделл лично руководил большинством убийств и издевательств над людьми, которые считал необходимыми для ускорения божественных планов. В его распоряжении была нелегальная клиника на Кубе, в которой работали с имплантатами. Именно там Питеру сделали операцию и подчистили память. Именно Блайсделл неохотно решил оставить Питера в живых, и именно он обрек пятерых ученых из редколлегии журнала на смерть от «несчастных случаев» и «болезни». Эти пятеро академиков жили в самых разных местах по ему миру, и никто бы сразу не заподозрил логической вязи между их смертями и болезнями – двое ученых находились в коматозном состоянии и должны были проспать до самого конца света. А вот если бы еще и Питера Бланкеншипа нашли мертвым, тогда могли бы возникнуть проблемы. Он был довольно известным ученым, и в мире нашлось бы несколько десятков людей, которые знали также имена пятерых членов редколлегии и то, что они отказали в публикации его статьи. Расследование этого дела могло бы привлечь ненужное внимание к содержанию самой статьи, могло получить огласку и то, что именно агентство Блайсделла подстроило ее замалчивание. Все это вместе затруднило бы работу Блайсделла в других направлениях.

Блайсделл старался держать в тайне свои религиозные убеждения, но он знал, что некоторым людям известно о его крайне консервативных взглядах, и они могут заподозрить, что он – светопреставленец. Кое-кто об этом даже поговаривал – не зная, правда это или всего лишь слухи. Конечно, Блайсделла не понизили бы за это в звании, но вполне могли бы понизить в должности – сделать каким-нибудь мальчиком на побегушках, хоть и в генеральских погонах.

А если прознают про то, что он состоит в секте «Молот Господен», то его просто расстреляют за государственную измену. Он лично, конечно же, предпочел бы скорее расстрел, чем понижение в должности. Но его тайна оставалась нераскрытой уже многие годы, и о ней могли бы узнать от кого угодно, но не от него. Не только У группы Марти были заготовлены на всякий случай капсулы с ядом.

Блайсделл вернулся из Пентагона домой, переоделся в спортивный костюм и отправился в Александрию на вечерний футбольный матч. Стоя в очереди за хот-догами, он заговорил с женщиной, которая встала за ним, и пока они вместе шли к трибунам стадиона, Блайсделл сказал ей, что агент Инграм вечером одиннадцатого июля отправился на железнодорожную станцию Омаха чтобы перехватить и уничтожить женщину-ученого, Блейз Хардинг. Агент и женщина-профессор ушли со станции вместе, но потом оба исчезли. Необходимо их разыскать и убить Хардинг. Инграма тоже следует убить, если он скажет или сделает что-нибудь, позволяющее заподозрить, что он переметнулся на сторону врага.

Блайсделл вернулся на свое место на трибуне, а женщина отправилась в туалет, выбросила там свой хот-дог и поехала домой за оружием.

Первым делом она вооружилась запрещенным фэбээровским инфосканером, с помощью которого можно было незаметно вскрывать файлы государственных учреждений и извлекать любые сведения из муниципальной информационной сети. Так она узнала, что в одном такси с агентом и его предполагаемой жертвой уехал кто-то третий. Они остановили такси на Гранд-стрит, без какого-нибудь конкретного адреса. Первоначальный заказ был – Гранд-стрит, дом 1236, но пассажиры вышли раньше, отменив прежнее указание.

Она просмотрела записи наблюдательных камер и выяснила, что на вокзале следом за агентом и его жертвой шел какой-то высокий, крепкий негр в военной форме. Женщина-агент ничего не знала о любовной связи профессора Хардинг с чернокожим механиком. Она решила, что негр в военной форме был подручным Инграма. Правда, Блайсделл ничего о нем не сказал, но, возможно, Инграм взял этого негра в помощники по личной инициативе.

Значит, скорее всего, у Инграма была приготовлена машина, на которой он собирался вывезти свою жертву за город и там убить.

Дальше оставалось положиться на удачу. Система «Радуга», которая обеспечивала телефонную связь по всему земному шару с помощью целой армады летающих по низким орбитам спутников, уже давно – с самого начала войны с нгуми – работала на правительственные структуры. Все спутники связи были переоборудованы так, что могли исполнять сразу несколько функций: они по-прежнему поддерживали телефонную связь, но теперь каждый спутник постоянно отслеживал и записывал все, что происходит на том участке территории, над которым он пролетает. Пролетал ли какой-нибудь спутник над Гранд-стрит, что в Омахе, около полуночи одиннадцатого июля?

Женщина-агент не состояла на военной службе, но через контору Блайсделла у нее был свободный доступ к записям системы «Радуга». Покопавшись несколько минут в записях, она получила четкое изображение такси на Гранд-стрит, из которого вышел чернокожий механик и тут же перебрался на заднее сиденье черного лимузина. На следующем кадре, под более низким углом, она увидела номерную табличку лимузина с надписью: «Духовенство Северной Дакоты, 101». Ей понадобилось меньше минуты, чтобы проследить весь путь лимузина до самого Дома Святого Бартоломью.

Это показалось ей довольно странным, но она знала, что идет по верному следу. У нее всегда была наготове собранная дорожная сумка, в которой лежал деловой костюм, легкое платье, две смены белья, а также нож и пистолет, сделанные целиком из пластиковых деталей. Еще там была пластиковая бутылочка из-под витаминов с таким количеством яда, что его хватило бы, чтобы отравить население небольшого городка. Меньше чем через час уже летела в самолете, направляясь к городку Побережье, расположенному у самого озера-кратера, возле которого находился и этот таинственный монастырь Святого Бартоломью. Как оказалось, этот монастырь имел какое-то отношение к армейским структурам, но у генерала Блайсделла был недостаточно высокий доступ к секретной информации, чтобы выяснить во всех подробностях, в чем тут дело. Поэтому дама-агент заподозрила, что может случайно ввязаться в историю, которая окажется ей не по зубам. Она помолилась прося наставить ее на путь истинный в этом затруднении, и бог ответил в своей обычной суровой отеческой манере, что она поступает правильно. Держись выбранного пути и не бойся умереть. Смерть – это возвращение домой.

Она была знакома с Инграмом – он был третьим членом ее ячейки. И она хорошо знала, насколько он искуснее ее в ремесле убийцы. Сама она убила во славу господа более двадцати грешников, но всегда убивала либо с дальнего расстояния, либо при безопасно близком контакте. Господь наделил ее очень привлекательной, сексуальной внешностью, и она использовала этот божий дар как оружие, позволяя грешникам увлечься тем, что у нее между ног, пока она достанет из-под подушки кристаллический нож. Мужчины, которые не закрывали глаз, извергая семя в ее нутро, закрывали глаза секундой позже – и уже навсегда. Обычно она лежала на спине, мужчина – сверху, на ней, и тогда она доставала нож, обнимала свою жертву и вонзала ей нож в спину. Мужчина изгибался от боли, откидывался назад, его пенис словно пытался извергнуть семя еще раз – и тут она отработанным движением перерезала жалкому грешнику удобно подставленное горло. А когда его тело бессильно обвисало, она на всякий случай еще раз проверяла, что обе сонные артерии надежно перерезаны.

Сидя в самолете, она сдвинула колени и плотно их сжала, вспоминая ощущения от этих последних предсмертных толчков. Наверное, этим грешникам даже не было особенно больно, ведь все заканчивалось так быстро, а им так или иначе были уготованы вечные муки. Она бы никогда не проделывала такого с теми, кто искренне принял Иисуса как своего Спасителя. А эти… Вместо того, чтобы омыться невинной кровью Искупителя, они утопали в своей собственной крови. Безбожники и неверные мужья, они заслуживали даже худшего.

Однажды грешнику почти удалось ускользнуть от нее – этот извращенец пожелал совокупиться с нею сзади. Ей пришлось наполовину обернуться и ударить его ножом в сердце. Но из такого положения она не могла бить в полную силу, недоставало и навыка, поэтому кончик ножа скользнул в сторону и обломился о грудинную кость грешника. Она выронила нож, а грешник бросился к двери – хотел удрать! И он бы выскочил в коридор гостиницы, совершенно голый, залитый кровью, – но она предусмотрительно заперла дверь на два замка. И пока проклятый грешник дергал за ручку двери и возился с замками, она подобрала нож, подскочила к грешнику и вспорола ему живот. Этот грешник был здоровенным толстяком, и из его распоротого живота вывалилось наружу невообразимое, отвратительное месиво. Умирая, он сильно шумел, а она в это время блевала, беспомощно свесившись над унитазом. Но комнаты в той гостинице оказались удивительно хорошо звукоизолированными. Она вылезла через окно и спустилась вниз по пожарной лестнице, а наутро в газетах появились сообщения, что этот человек, известный и уважаемый член городского Правления, тихо скончался во сне, у себя дома. Его жена и дети глубоко скорбели об утрате. Поганая, богопротивная толстая свинья, которая не в состоянии совокупиться с женщиной нормально! Он даже предлагал помолиться перед соитием, заметив у нее на шее крестик с распятым Христом, – а потом потребовал, чтобы она взяла его член в рот, поскольку без этого он никак не мог возбудиться. Исполняя эту прихоть богопротивного толстяка, она представляла себе, как вспарывает ему брюхо. Но при всей своей ненависти на не была готова увидеть отвратительное, разноцветное, склизкое месиво его потрохов.

Ничего, на этот раз все пройдет чисто. Она уже дважды убивала женщин, оба раза – из пистолета, милосердным выстрелом в голову. Она надеялась, что не придется убивать еще и Инграма, сурового, но приятного мужчину, который никогда не бросал на нее похотливых взглядов. Но мужчина остается мужчиной, и вполне вероятно, что эта рыжеволосая профессорша ухитрилась вскружить ему голову.

Она добралась до Побережья уже после полуночи. Снялакомнату в гостинице неподалеку от Дома Святого Бартоломью – всего в каком-нибудь километре от этого таинственного монастыря – и отправилась на разведку. В доме не светилось ни одно окно, и по всей усадьбе было очень тихо. Она не удивилась – в монастыре все так и должно быть. Поэтому она просто вернулась обратно в гостиницу и решила несколько часов поспать.

В восемь часов одну минуту она позвонила в монастырь и попала на автоответчик. В восемь тридцать – то же самое.

Ровно в девять она взяла оружие, прошлась до монастыря и позвонила в дверь. Никто не вышел. Она обошла дом со всех сторон и не обнаружила никаких признаков жизни. К тому же лужайка перед домом сильно заросла травой, ее давно следовало подстричь.

Она приметила несколько мест, через которые потом, ночью, можно будет пробраться внутрь, и вернулась обратно в гостиницу, чтобы произвести кое-какое электронное расследование.

В базе данных религиозных организаций она не нашла почти никаких сведений о Доме Святого Бартоломью, кроме упоминания о том, что таковой существует, и адреса. Монастырь был основан на следующий год после того, как произошла катастрофа с нанофором, в результате которой образовалось Внутреннее море.

Несомненно, на самом деле это была какая-то тайная организация, каким-то образом связанная с армией. Агент послала запрос в Вашингтон, прикрываясь именем Блайсделла, и получила такой ответ: для доступа ко всем документам, касающимся Дома Бартоломью, необходимо разрешение Командования Вооруженных Сил. Это было крайне подозрительно, поскольку Блайсделл имел полный доступ ко всем секретным документам в любом армейском подразделении.

Значит, те, кто скрывался в этом монастыре, были либо очень могущественными людьми, либо совсем незначительными пешками. А возможно, и тем и другим сразу. И Инграм, очевидно, как-то с ними связан.

Самым логичным было бы предположить, что они – тоже члены организации «Молот Господен». Но тогда Блайсделл обязательно знал бы об их деятельности.

А почему это он обязательно должен знать все и обо всех? «Молот Господен» – огромная, очень разветвленная организация, с такой сложной и так хорошо защищенной системой связей, что даже один из верховных руководителей вполне мог не знать о деятельности какой-либо ее части. Значит, нужно быть готовой либо стрелять, либо по-быстрому уносить ноги. Господь не оставит ее и направит, куда нужно.

Несколько часов она изучала снимки спутниковой системы, полученные после одиннадцатого июля, на которые попал Дом Бартоломью. Черный лимузин больше нигде не фигурировал, и это неудивительно, поскольку при монастыре был большой гараж, и никакие машины снаружи не оставались.

Потом она увидела, как возле Дома Бартоломью появились армейский вездеход и автобус, которые вскоре превратились в голубые церковные машины и куда-то Уехали.

Чтобы проследить их дальнейший путь по снимкам системы «Радуга», потребуется много времени и еще больше везения. К счастью, машины пепельно-голубого цвета встречаются довольно редко. Но прежде чем засесть за эту тяжелую, кропотливую работу, агент решила сходить в монастырь и поискать там какие-нибудь улики.

Она надела деловой костюм, спрятала на себе оружие, взяла документы, удостоверяющие ее принадлежность к Вашингтонскому отделению Федерального бюро расследований и прицепила на карман соответствующую нашивку. Документы были фальшивые, и это легко могли бы обнаружить при тщательной проверке со сканированием рисунка сетчатки в любом полицейском участке. Но агент не собиралась попадать живой ни в какой полицейский участок.

На звонок в дверь снова никто не ответил. Агент за пару секунд отыскала дверной замок, но он был запечатан намертво и никак не открывался. Агент достала пистолет, одним точным выстрелом разнесла замок – и дверь распахнулась.

С криком «Фэ-Бэ-Эр!» она прыгнула внутрь, выставив перед собой пистолет, и оказалась в пустой, запыленной прихожей. Агент прошла в глубь дома по длинному коридору и начала торопливо обыскивать комнаты, надеясь, что успеет разузнать все, что нужно, и уйти до приезда полиции. Она предположила – и совершенно справедливо, – что люди из монастыря Святого Бартоломью не ставили себе сигнализацию против грабителей, поскольку не хотели, чтобы к ним внезапно приезжала полиция. Но на это не стоило особенно рассчитывать.

Агент была разочарована – кроме коридора, в доме было только две гостиные и ряд небольших индивидуальных жилых комнат, или келий.

Зато в атриуме она остановилась, удивленная – там росли живые деревья, между которыми струился настоящий ручей. В мусорном баке оказалось шесть пустых бутылок из-под шампанского «Дом Периньон». За атриумом обнаружился большой округлый конференц-зал, в центре которого стоял мощный голографический проектор. Агент отыскала приборную панель и включила селектор. Вспыхнула заставка – мирный лесной пейзаж.

С первого взгляда агент не распознала электронные устройства у каждого сиденья, но внезапно на нее снизошло понимание. Она находилась в месте, где две дюжины грешников могли подключаться одновременно!

Она никогда не слышала ни о чем подобном – такое могло быть только в каких-нибудь военных структурах. Впрочем, возможно, это и было какое-то сверхсекретное военное подразделение, где проводились новые эксперименты над солдатиками. И за всем этим действительно могло стоять Командование Вооруженных Сил.

Агент начала сомневаться, стоит ли прямо сейчас продолжать обследование дома? Блайсделл был ее духовным наставником и одновременно руководителем ее ячейки, и обычно она без раздумий следовала всем его указаниям. Но теперь она все больше убеждалась, что он даже не подозревает о том, с чем ей пришлось здесь столкнуться. Поэтому она решила вернуться обратно в гостиницу и переговорить с ним по секретному каналу связи. Агент выключила голограмму и собралась выйти в атриум. Но дверь была заперта. В комнате зазвучал голос:

– Ваше присутствие здесь противозаконно. Потрудитесь объяснить, почему вы здесь находитесь? – голос принадлежал Мендесу, он говорил из Гвадалахары, наблюдая за агентом через передающую видеокамеру.

– Я – агент Одри Симон из Федерального бюро Расследований. Мы имеем основания предполагать…

– У вас есть ордер на обыск этого строения?

– Он находится у местных властей, в электронном виде.

– Однако, вламываясь в опечатанное помещение, вы забыли прихватить с собой отпечатанную копию.

– Я не обязана перед вами отчитываться! Покажитесь! И откройте эту дверь.

– Нет. Я полагаю, вам лучше назвать имя вашего начальника и место расположения отделения, где вы служите. И после того, как я удостоверюсь, что вы действительно та, за кого себя выдаете, мы сможем обсудить, как так случилось, что вы забыли ордер на обыск.

Левой рукой она достала бумажник и развернула его показывая свое удостоверение.

– Будет намного проще, если вы… – она замолкла на полуслове, услышав смех человека, которого не видела.

– Спрячьте свое поддельное удостоверение обратно и выбирайтесь наружу своими силами. Полиция, наверное, уже приехала. Так что им и будете рассказывать о том, где и как вы потеряли свой ордер.

Ей пришлось разбить выстрелами из пистолета два завеса и три задвижки на одной только этой двери. Она перепрыгнула через ручей и обнаружила, что дверь на выходе из атриума тоже заперта. Она перезарядила оружие, не забыв пересчитать оставшиеся запасные обоймы, и попробовала открыть эту дверь всего с трех выстрелов. В результате у нее ушло на это целых семь зарядов.

* * *

Я следил за ней через монитор, стоя за спиной У Мендеса. В конце концов ей пришлось высаживать двери плечом. Мендес щелкнул парой клавиш и переключился на наблюдательную камеру, расположенную в коридоре. Девица сломя голову бежала по коридору, выставив вперед пистолет, который держала обеими руками.

– Разве так агенты ФБР должны выходить на улицу, чтобы разобраться с местной полицией?

– Возможно, тебе действительно стоило их вызвать. Мендес покачал головой.

– Зачем? Ненужное кровопролитие… Ты ее не узнал?

– Боюсь, что нет, – Мендес позвал меня, еще когда она расстреляла замок на входной двери, на тот случай, если я вдруг ее узнаю – мы могли встречаться с ней в Портобелло.

Прежде чем выйти через наружную дверь, она спрятала пистолет в потайную кобуру и застегнула пиджак только на верхнюю пуговицу, чтобы одежда прикрывала кобуру, но не мешала при необходимости быстро выхватить оружие. Только после этого она осторожно, с оглядкой, вышла на улицу.

– Симпатичная мордашка, – сказал я. – Скорее всего, она никакой не агент ФБР. Наверное, ее просто кто-то нанял.

– А может быть, она – шпион «Молота Господня». Они проследили Блейз до самой железнодорожной станции в Омахе, – Мендес переключил монитор на наружную камеру.

– Инграм занимал довольно высокий пост в федеральной службе и при этом был шпионом «Молота». С ней, может быть, та же история.

– Я уверен, что правительственные службы потеряли след Амелии еще в Омахе. А если бы кто-то сумел проследить за нашим лимузином, непрошеные гости пожаловали бы в Дом Бартоломью гораздо раньше.

Она вышла на улицу и с совершенно невозмутимым выражением лица огляделась по сторонам, потом спокойно зашагала по пешеходной дорожке в сторону города. Она держалась очень естественно, совсем как туристка на утренней прогулке – шла не спеша, но и не слишком медлила. На наблюдательной камере стоял широкоформатный объектив, так что девица очень скоро исчезла из поля зрения.

– Ну, что, будем проверять гостиницы, чтобы выяснить, кто она такая? – спросил я.

– Нужно ли это? Даже если мы узнаем ее имя, какой нам от этого прок? Кроме того, для нас не желательно чтобы кто-то узнал о связи между Домом Святого Бартоломью и Гвадалахарой.

Я показал на монитор.

– Так что, значит, никто не сможет проследить досюда этот сигнал?

– А это не линейная связь. Это система «Радуга». Я пассивно считываю сигналы со всего земного шара, – Мендес выключил монитор. – Ты пойдешь на открытие? – как раз сегодня процесс гуманизации Инграма и Джефферсона должен был подойти к концу.

– Даже не знаю. Блейз не уверена, что меня стоит туда пускать. Мое отношение к Инграму осталось таким же неандертальским, как раньше.

– Интересно, почему? Он ведь всего лишь хотел убить твою подругу, а потом и тебя.

– Не говоря уже о том, что он уязвил мое мужское достоинство и стремился уничтожить Вселенную. Но мне так или иначе придется сегодня идти в клинику – они будут ковыряться в моей памяти. Вот и посмотрю заодно, что вышло из нашего чудо-парня.

– Расскажешь мне потом. Я останусь здесь, прослежу за монитором еще денек-другой, на случай, если «агент Одри Симон» вдруг вздумает вернуться.

Конечно, я не смогу ни о чем ему рассказать, потому что все, что касается Инграма, напрямую связано с тем участком памяти, который мне должны были подчистить. По крайней мере, как я это понимал. Ведь я не могу вспомнить о том, что он преследовал Амелию, не вспоминая при этом, из-за чего он это делал.

– Ну, все, пока! Желаю удачи. Надо бы тебе связаться с Марти – его генерал наверняка имеет доступ к спискам агентов ФБР.

– Мысль здравая, – Мендес встал. – Выпьешь со мной кофе?

– Нет спасибо. Хочу подольше побыть с Блейз. Мы ведь не знаем каким я стану завтра.

– Устрашающая перспектива. Но Марти клянется, что эта операция полностью обратима.

– И я ему верю.

Но Марти решился исполнить свой план, невзирая на то что при этом больше миллиарда людей может погибнуть или сойти с ума. Так что вряд ли для него имеет большое значение, сохранятся или потеряются навсегда мои воспоминания…

Женщина, которая назвалась Одри Симон – единоверцы из «Молота Господня» звали ее Гаврилой, – больше не вернулась в монастырь Святого Бартоломью. Одного раза ей вполне хватило – она узнала все, что нужно.

Больше суток она разбиралась в мозаике снимков, полученных по системе «Радуга», на которых мелькали голубые вездеход и автобус, – и наконец сумела проследить весь их путь от Северной Дакоты до Гвадалахары. Слава господу, последний снимок оказался самым удачным: на нем не было вездехода, зато голубой автобус мигал сигнальными фонарями, поворачивая налево, ко въезду в подземный гараж. Гаврила воспользовалась инфосканером, отыскала нужный адрес – и ничуть не Удивилась, когда оказалось, что по этому адресу находится частная клиника, где делают операции по вживлению имплантатов. Поистине, все сущее зло коренится в этих богомерзких штуках!

Генерал Блайсделл устроил для нее поездку в Гвадалахару, но Гавриле пришлось прождать целых шесть часов до прибытия экспресса. В Северной Дакоте не было подходящего спортивного магазина, где она могла бы пополнить запас зарядов, растраченных на вышибание дверей, – особых патронов дум-дум для «магнума», на которые не реагируют детекторы в аэропортах. А Гавриле не хотелось ехать в Гвадалахару с пустыми обоймами – возможно, ей придется силой пробивать себе дорогу к рыжеволосой профессорше. А может, и к Инграму.

* * *

Инграм и Джефферсон сидели рядом, одетые в голубые больничные пижамы. Сидели они на массивных стульях с прямыми высокими спинками, сделанных из дорогого темного тиса или красного дерева. Впрочем, сперва я даже не заметил, что эти стулья такие необычные. Первым делом мне бросилось в глаза безмятежное, умиротворенное выражение на лице Джефферсона, такое же, как, наверное, было у меня самого после подключения с Двадцатью. Лицо Инграма практически ничего не выражало, и обе его руки были пристегнуты наручниками к подлокотникам стула.

Комната была просторная, светлая, с голыми белыми стенами. Здесь стояло полукругом еще двадцать стульев, лицом к Джефферсону и Инграму. На самом деле это была операционная, и в стенах скрывались мониторы для проецирования рентгеновских снимков и позитронных томограмм.

Мы с Амелией заняли последние свободные стулья.

– Что это с Инграмом? – спросил я. – Неужели не сработало?

– Он просто отстранился, ушел в себя, – ответил Джефферсон. – Когда Инграм понял, что не сможет противостоять процессу, он впал в некую разновидность кататонии. И не вышел из этого состояния, даже когда мы его отключили.

– Возможно, он притворяется, – предупредила Амелия. Наверное, вспомнила происшествие в монастыре. – Выжидает, когда подвернется случай напасть.

– Поэтому мы и надели на него наручники, – откликнулся Марта. – Сейчас наш Инграм – очень темная лошадка.

– Он сейчас совсем в другом месте, – предположил Джефферсон. – Я в своей жизни подключался с большим количеством людей, чем все здесь собравшиеся, вместе взятые, и никогда раньше не сталкивался с подобным явлением. Человек не может мысленным усилием отключить разъем от имплантата, но с Инграмом произошло как раз нечто подобное. Он очень сильно поверил в то, что имплантат отключен.

– Значит, у гуманизации есть свои ограничения? – спросил я у Марти. – Процесс действует на всех, кроме законченных психопатов?

– Меня тоже когда-то так называли, – проронила Элли, спокойная и безмятежная, как всегда. – И эти люди были правы. – Она убила своего мужа и детей – облила бензином и подожгла. – Но на меня гуманизация подействовала, и я по-прежнему остаюсь такой, хотя прошло уже много лет. Без этого я просто сошла бы с ума. Вернее, осталась бы сумасшедшей.

– «Психопат» – слишком широкое определение, этим термином обозначают очень много самых разных состояний, – сказал доктор Джефферсон. – Инграм по-своему глубоко моральный человек, хотя неоднократно совершал поступки, которые любой из нас счел бы аморальными и даже вопиюще жестокими.

– Когда я с ним подключался, он отвечал на мое возмущение каким-то странным невозмутимым снисхождением, – заметил я. – В его понимании я – безнадежно пропащий человек, который просто не в состоянии постичь правильность того, что он, Инграм, творил. Это было еще в первый день.

– За следующие пару дней мы его немного поослабили, – сказал Джефферсон. – Мы не спорили с ним, а наоборот, попытались его понять.

– Как можно понять человека, который по чьему-то приказанию изнасиловал женщину, а потом изувечил ее особым образом? Он связал ее, заткнул ей кляпом рот и оставил ее, истекающую кровью, медленно умирать Да разве можно его вообще считать человеком после такого?

– И все же он – человек, – возразил Джефферсон. – И каким бы странным ни было его поведение это человеческое поведение. По-моему, именно это и сбило его с толку – мы воспринимали его не как некого карающего ангела, а просто как тяжелобольного человека, которому мы старались помочь. Он выслушал бы твои проклятия и только посмеялся над ними. Но он не смог вынести искреннего христианского участия и доброжелательности Элли. Или, с другой стороны, моего профессионального отношения к нему как к больному.

– Он не ест и не пьет уже три дня, – вздохнула доктор Орр. – И если бы мы не вводили ему внутривенно питательные растворы, он мог бы уже умереть.

– Недостаток глюкозы, – кивнул я.

– Тебе лучше знать, – Марти помахал рукой перед лицом Инграма – тот даже не моргнул. – Теперь мы должны выяснить, почему это произошло и насколько распространенными могут быть подобные осложнения.

– Вряд ли такое будет случаться часто, – предположил Мендес. – У Инграма это бывало и раньше, причем не раз, и это останется с ним после того, как он вернется оттуда, где сейчас пребывает его сознание. Сначала это было похоже на контакт с каким-то иным разумом или с животным.

– Мне приходилось с таким сталкиваться, – сказал я.

– И тем не менее его мозг напряженно работает, анализирует, – заметил Джефферсон. – Он с самого начала активно изучает нас.

– Он изучает в основном то, насколько много нам известно о подключении, – сказала Элли. – Его совсем не интересовали мы сами, как личности. Но раньше он подключался только ради дела, и очень ненадолго, поэму теперь так жадно впитывал наш опыт подключений.

Джефферсон кивнул.

– У Инграма имеется одна очень живая фантазия, которую породило его воображение, когда он думал о возможностях подключения. Ему хотелось бы подключиться с кем-нибудь и убить его.

– Или ее, – вставила Амелия. – Например, меня или ту несчастную, которую он изнасиловал и зарезал.

– Обычно в этих его фантазиях фигурирует мужчина, – сказала Элли. – Женщин он не считает достойными противниками. У него вообще очень слабо развито половое влечение – когда он насиловал ту женщину, то считал свой пенис просто еще одним оружием.

– Продолжением своей сущности – так же, как все прочее оружие, которым он пользовался, – добавил Джефферсон. – Должен сказать, у этого Инграма тяга к оружию выражена сильнее, чем у любого солдата из тех, с которыми я подключался.

– Бедняжка не знает о своем истинном призвании. У меня есть несколько знакомых ребят, с которыми он бы очень быстро подружился, – заметил я.

– Я в этом и не сомневался, – сказал Марти. – Именно поэтому для нас крайне важно изучить этот случай. Очень многие механики в группах охотников и Убийц отличаются такими же личностными особенностями. И мы должны выяснить, как избежать повторения подобного в будущем.

Вот так номер, нечего сказать!

– Так, значит, ты завтра со мной не поедешь? Останешься здесь?

– Нет, я все равно поеду в Портобелло. С Инграмом будет работать доктор Джефферсон. Посмотрим, сможет ли он вытащить Инграма из этого состояния с по мощью своих лекарств и психотерапии.

– Не знаю, стоит ли желать вам удачи. Лично я пред, почел бы, чтобы он остался таким, как есть, – может это была просто игра моего воображения, но мне показалось, что при этих словах на лице Инграма промелькнула легкая тень гримасы. Может, лучше было бы, чтобы в Портобелло поехал один Марти, а я задержался здесь и вывел этого ублюдка из кататонии своими способами?

* * *

Джулиан и Марти всего на несколько минут разминулись в аэропорту Гвадалахары с женщиной, которая прилетела, чтобы убить Амелию. Они уже летели на военном самолете к Портобелло, когда она взяла такси и отправилась в гостиницу, расположенную как раз напротив клиники – на другой стороне улицы. Так получилось, что в той же гостинице остановились доктор Джефферсон и двое из Двадцати – Элли и старый солдат Камерон.

Джефферсон и Камерон вдумчиво поглощали завтрак в кафе при гостинице, когда она зашла туда заказать кофе себе в номер.

Оба непроизвольно повернули головы и посмотрели на нее, как мужчины обычно смотрят на прекрасных женщин, возникающих на пороге комнаты. Но Камерон задержал на ней взгляд немного дольше.

Джефферсон заметил это и рассмеялся, вспомнив похожую сценку из популярной комедии:

– Джим, если ты не перестанешь на нее пялиться, она, наверное, подойдет и подобьет тебе глаз! – Джефферсон и Камерон за это время успели сдружиться, тем более что карьера обоих начиналась в одних и тех же бедных негритянских кварталах Лос-Анджелеса.

Камерон повернулся с озабоченным выражением лица и тихо сказал:

– Зам, она может не просто подбить мне глаз. Скорее, она убьет меня, просто чтобы не терять навыка.

– Что?!

– Уверен, она убила за свою жизнь гораздо больше людей, чем я. У нее особенный снайперский взгляд – на смотрит на всех, словно через оптический прицел.

– Да, она держится, как солдат, – Джефферсон снова взглянул на девицу, потом на Камерона. – Или как определенная разновидность моих пациентов. С обсессивно-компульсивными расстройствами.

– Давай лучше не будем приглашать ее присоединиться к нам…

– Совершенно с тобой согласен.

Но когда они несколькими минутами позже выходили из кафе, то снова наткнулись на эту женщину. Она безуспешно пыталась объясниться с одной из горничных, забитой девчонкой-подростком, которая не особенно хорошо понимала английский. Но Гаврила разбиралась в испанском еще хуже.

Джефферсон решил их выручить.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь? – поинтересовался он по-испански.

– Вы ведь американец, да? – спросила Гаврила. – Вы не спросите у нее, не встречала ли она эту женщину? – и показала фотографию Блейз Хардинг.

– Ты поняла, что она от тебя хочет? – спросил он у горничной на испанском.

– Si, claro[16], – девушка развела руками. – Да, я видела эту женщину, она несколько раз заходила в наше кафе пообедать. Но она остановилась не в этой гостинице.

– Девушка говорит, что точно не знает, – перевел Джеферсон. – Ей кажется, что все американские женщины так похожи друг на друга, что не различишь.

– А вам она не встречалась? – спросила Гаврила.

Джефферсон внимательно изучил фотографию.

– Честно говоря, что-то не припомню. Эй, Джим, может, ты посмотришь? – Камерон подошел поближе. – Ты случаем не видел этой женщины?

– Да вроде нет. Знаете, тут столько американцев то приезжают, то уезжают.

– А вы приехали в здешнюю клинику?

– На консультацию, – уже сказав это, Джефферсон понял, что слишком долго раздумывал, прежде чем ответить. – А эта женщина – пациентка клиники?

– Не знаю. Я знаю только, что она здесь.

– А зачем она вам нужна?

– Я должна задать ей несколько вопросов. Государственная служба, понимаете ли.

– Хорошо, мы будем посматривать – вдруг увидим ее? А вы?

– Франсина Гейне, комната 126. Буду очень благодарна за любую помощь, которую вы сможете оказать.

– Конечно, конечно. – Гаврила ушла. Джефферсон и Камерон проводили ее взглядом. Камерон прошептал: – Интересно, насколько мы увязли в дерьме – по макушку или только по уши?

– Мы должны ее сфотографировать и послать снимок генералу Марти, – сказал Джефферсон. – Если Блейз разыскивают армейские, то генерал, наверное, мог бы это уладить.

– Но ты ведь не думаешь, что эта мадам – из армии. – А ты?

Камерон на мгновение задумался.

– Даже не знаю. Когда она глянула на тебя, а потом, на меня, то сперва посмотрела в центр корпуса, а потом между глаз. Посмотрела, будто прицеливаясь. Я не решился бы делать при ней никаких резких движений.

– Если она из армии, то служит в группе охотников и убийц.

– Когда я служил в армии, у нас не было такого разделения по профилям. Но я разбираюсь в таких штуках, и можешь мне поверить – она убила немало людей на своем веку.

– Инграм в юбке?

– Она даже опаснее Инграма. Тот, по крайней мере, и выглядит соответственно. А она выглядит, как…

– Это точно… – Джефферсон посмотрел на двери лифта, который она только что почтила своим присутствием, и покачал головой. – Давай ее сфотографируем и отнесем снимок в клинику, покажем Мендесу, когда он вернется. – Мендес уехал в Мехико, добывать разное сырье для нанофора. – Там какая-то сумасшедшая дамочка вламывалась в Дом Бартоломью.

– Эта совсем не похожа на ту стерву, – сказал Камерон. – Ты была некрасивая, со взбитыми рыжими кудряшками.

На самом деле Гаврила тогда надевала парик и маску из пластикожи.

* * *

Мы проникли в Здание 31 – Генеральный Штаб – без особого труда. По сведениям здешнего компьютера Марти значился как бригадный генерал, который большую часть своей служебной карьеры посвятил научной работе. А я был в некотором смысле самим собой.

И все же я был уже другим человеком. Я никак не ощущал того что мою память изменили, но если бы меня подключили вместе с моей прежней боевой группой (а это должны были сделать из соображении безопасности, но почему-то не сделали – нам просто повезло) – они бы сразу заметили, что со мной что-то не так. Я стал слишком здоровым. Вся группа знала о моих проблемах, все они мне сочувствовали и помогали с этим справляться – так, что я даже не могу описать это словами. Они помогали мне проживать один день за другим. И они мгновенно заметили бы, что я переменился – это все равно как если бы ваш старый друг, который всю жизнь прихрамывал на одну ногу, вдруг стал ходить нормально.

У лейтенанта Ньютона Трумэна, которому поручили подыскать для меня подходящую работу, была необычная судьба. Он начал службу в армии механиком, но постепенно у Трумэна выработалась своеобразная аллергия на подключения: в подключении у него начинала дико болеть голова, так что ни ему самому не было в этом никакого удовольствия, ни тем, кто подключался вместе с ним. Я задумался было, почему его перевели на службу в Генеральный Штаб, вместо того чтобы просто демобилизовать из армии? Но, очевидно, для него самого это было такой же загадкой. Его прикомандировали к Генеральному Штабу всего несколько недель назад. Как потом оказалось, перевод сюда Трумэна был частью всеобщего плана. И большой ошибкой.

При Генеральном Штабе числились в основном высокопоставленные военные: восемь генералов, двенадцать полковников, двадцать майоров и двадцать четыре лейтенанта. У всех этих шестидесяти четырех офицеров были в подчинении всего пятьдесят солдат и нижних чинов, из которых десятеро были в группе охраны и как бы выпадали из цепочки субординации, кроме тех случаев, когда происходило какое-нибудь ЧП.

У меня сохранились весьма смутные и расплывчатые воспоминания о тех четырех днях, когда еще не восстановилась моя настоящая личность. Меня определили на несложную, но трудоемкую работу. Я должен был проверять компьютерные сводки о распределении ресурсов – сколько яиц или патронов и куда нужно отправить. Как ни странно, ни одной ошибки я не обнаружил.

Среди прочих необременительных обязанностей, которые я выполнял в это время, была одна, для которой как выяснилось, все остальные мои занятия были лишь прикрытием. Я регулярно заполнял графу «текущий отчет охраны» в общем бланке текущих отчетов. Каждый час я подключался к механикам охраны и запрашивал «текущий отчет» – «ТО». У меня был специальный бланк с разграфленными клеточками, одну из которых я и отмечал каждый час – ту, которая соответствовала содержанию «текущего отчета». Пока мне приходилось отмечать только клеточку «ничего не случилось».

Это была типичная никому не нужная бюрократическая процедура – если бы что-то действительно случилось, на панели передо мной сразу вспыхнула бы красная лампочка, указывая, что я должен немедленно подключиться к механикам охраны. Вот тогда и надо было бы заполнять этот бланк.

Но мне даже в голову не приходило, зачем на самом деле нужны эти ежечасные подключения: для того, чтобы все время сверять личности механиков, управляющих охранными солдатиками.

Я сидел там уже четвертый день, до очередной сверки оставалось около минуты, и тут вдруг у меня на панели замигала красная лампочка. Сердце мое забилось чаше. Я подключился к охране.

И оказалось, что это вовсе не сержант Сайке, как обычно. Это была Карин и еще четверо из моей прежней группы.

«Что за черт?» Карин послала мне мгновенный мысленный образ: «Доверься нам! Тебе подправили память, чтобы мы могли тайком пробраться сюда, как в Троянском коне», – а потом она передала мне в общих чертах весь наш план и то, чем должен был закончиться проект «Юпитер».

Я впал в странное оцепенение, осознавая то, что только что узнал, и, как всегда, отметил клеточку «ничего не случилось».

Неудивительно, что я так растерялся. Запищал видеофон, я поднял трубку.

Это был Марти, в зеленом больничном костюме, с самым обычным выражением лица.

– Ты мне нужен, я должен сделать тебе небольшую операцию на мозге, в четырнадцать ноль-ноль. Сможешь прийти сюда и подготовиться, когда сдашь дежурство?

– Лучше было бы сделать это, когда у меня выходной на весь день.

Это был не просто бескровный удар – он был тихим и совершенно незаметным. Связь между механиком и его или ее солдатиком – это всего лишь поток электронных импульсов, и есть специальные предохранительные механизмы, позволяющие мгновенно оборвать эту связь. После бойни в Портобелло, когда все механики вышли из строя, понадобилось всего несколько минут на то, чтобы переключить на их солдатиков другую группу, которая находилась в совершенно другом месте, в нескольких сотнях или даже тысячах миль от Портобелло. Реальный предел был три с половиной тысячи миль, на более дальних расстояниях скорость света становилась ограничивающим фактором, вызывая задержки в передаче импульсов.

Марти подстроил все так, что всех пятерых механиков из группы охраны Генерального Штаба одновременно отключили от управления солдатиками, и сразу же контроль за машинами был переключен на пятерых механиков из прежней группы Джулиана. А сам Джулиан оказался единственным человеком во всем Генеральном Штабе, который это заметил.

Самое большое проявление агрессии, к которому им пришлось прибегнуть, состояло в том, что пятерым охранникам-«бутсам» передали приказ якобы от начальника охраны, капитана Перри, немедленно всем явиться в комнату номер 2-Г на прививки. Они пришли и расселись по местам, а потом появилась симпатичная медсестра и сделала каждому укол. После которого они почти сразу заснули.

Комнаты с 1-Г по 6-Г относились к госпитальному отделению, и работа там скоро должна была закипеть вовсю.

Во-первых, Марти и Меган Орр должны были сделать всем операции по вживлению имплантатов. Единственного внепланового пациента – лейтенанта с острым бронхитом – сразу же перевели в базовый госпиталь, как только поступил приказ об изоляции Здания 31. Врачу, который обычно приходил сюда каждое утро, тоже отменили допуск в Здание.

Зато здесь появилось два новых доктора – в тот же день, утром которого произошла подмена охранной группы. Это были Таня Сиджвик и Чарльз Дайер из Панамы, бригада врачей, у которых операции проходили успешно в девяноста восьми процентах случаев. Их заинтриговал неожиданный приказ явиться в Портобелло, но оба с радостью ему подчинились, рассчитывая на небольшой отпуск – в Панаме у них был очень загруженный рабочий график, приходилось делать по десять-двенадцать операций в день, а это слишком много, чтобы потом еще и как следует отдыхать.

Как только Таня с Чарльзом обустроились в своих новых апартаментах, они пошли в госпитальное отделение узнать, что там происходит. Марти расположил обоих на удобных кроватях и сказал, что им необходимо подключиться с пациентом. А потом он подключил их с Двадцатью, и Таня с Чарльзом сразу поняли, какого рода отпуск им предстоит.

Но всего через несколько минут глубокого контакта в подключении с Двадцатью оба врача искренне приняли их сторону – Таня и Чарльз оказались даже более заинтересованными в успехе плана, чем многие из тех, кто этот план создавал. Это упростило задачу, поскольку Сиджвик и Дайера не обязательно было гуманизировать для того, чтобы они гармонично вписались в команду.

Им предстояло обработать шестьдесят четыре человека, и только у двадцати восьми из них уже были имплантаты, причем всего у двух генералов из восьми. Имплантаты были также у двадцати солдат и сержантов.

Первым делом надо было разместить тех, у кого уже были имплантаты, в кроватях и подключить с Двадцатью. Пятнадцать дополнительных кроватей перенесли в госпитальное крыло из общежития для одиноких офицеров. Таким образом, в госпитале было теперь сорок мест. Оставшимся девяти решили провести устройства для подключения прямо в их личные комнаты.

А Марти и Меган Орр первым делом должны были восстановить память Джулиана. Или, по крайней мере, попытаться это сделать.

Эта операция была совсем несложной. Как только Джулиан попадал на операционный стол, вся дальнейшая процедура должны была пройти автоматически и завершиться за каких-нибудь сорок пять минут. Операция была совершенно безопасной для физического и душевного здоровья пациента. Джулиан все это знал.

Он не знал лишь того, что эта процедура бывает успешной только в семидесяти пяти процентах случаев. А у одного пациента из четырех воспоминания восстанавливаются не полностью.

Джулиан лег на операционный стол, и сознание его померкло.

* * *

Я проснулся после операции посвежевшим, в прекрасном расположении духа. Я вспомнил, каким расплывчатым и нечетким казалось мне окружающее последние четыре дня, вспомнил и все те подробности, которые были изъяты из моей памяти. Странно, наверное, так радоваться, вспомнив о попытке самоубийства и неминуемой катастрофе, угрожающей всему миру, – но в моем случае это были реальные причины, объяснявшие душевную тревогу, которая последнее время не давала мне покоя.

Я сидел на краю койки, смотрел на глупое расписание Нормана Роквела – когда и кто из солдат отчитывался о дежурстве, и лихорадочно все вспоминал. Тут вошел Марти мрачнее тучи.

– Что-то не так? – спросил я.

Марти кивнул. Не говоря ни слова, он достал из черной коробочки у кровати два разъема для подключения и протянул один мне.

Мы подключились, я полностью открылся – и ничего не почувствовал. Я проверил разъем – тот был цел и невредим.

– У тебя что-то испортилось?

– Нет. И мой имплантат в полном порядке, – Марти отсоединил свой разъем и уложил его обратно в ящичек, потом – мой.

– Тогда в чем дело?

– Иногда люди после такой операции, как у тебя, навсегда утрачивают изъятые воспоминания…

– Но я снова все помню! Абсолютно все!

– …А иногда они утрачивают способность к подключению.

Я мгновенно покрылся холодным потом.

– Это потом пройдет?

– Нет. Это точно так же, как у Блейз. То же самое случилось и с генералом Роузером.

– Ты знал… – горькое чувство огромной потери сменилось гневом. Я встал и угрожающе навис над Марти.

– Я предупреждал, что ты можешь кое-что утратить…

– Но ты тогда говорил о воспоминаниях! И я был согласен остаться без воспоминаний!

– В этом и заключается преимущество одностороннего подключения, Джулиан. При полном контакте я не смог бы солгать, сказав не всю правду. Если бы ты прямо спросил: «Могу ли я потерять способность к подключению?», мне пришлось бы честно тебе ответить. Но, к счастью, ты не спросил.

– Ты же врач, Марти! Ты давал врачебную присягу. Что там идет в самом начале?

– «Не причинять вреда». Но я уже натворил много дел, еще до того, как получил этот клочок бумаги – медицинский диплом. И еще больше я натворил после.

– Наверное, тебе лучше убраться отсюда побыстрее, а то если ты еще начнешь объясняться…

Марти упорно гнул свое:

– Ты же солдат, Джулиан, и мы на войне. Ты пострадал. Но та часть тебя, которую ты утратил – всего лишь часть! – ты потерял ее во имя того, чтобы защитить своих соратников. Ты обеспечил другим надежное прикрытие.

Чтобы не ударить его, я сел на кровать. Я был вне себя от ярости.

– Ты говоришь, как какой-нибудь поганый «боевичок»! «Боевичок», который фанатеет по миру.

– Возможно. Я думаю, ты должен знать, как отвратительно я себя чувствую после этого. Я знаю – я тебя предал, воспользовался твоим доверием.

– Да, а каково мне-то после всего этого, ты подумал? Слушай, почему бы тебе не уйти, а?

– Лучше я останусь и поговорю с тобой.

– Думаю, я и сам как-нибудь с этим совладаю. Иди отсюда, Марти. Тебе еще оперировать не один десяток людей. Пока еще есть хоть какой-нибудь шанс спасти мир.

– Я рад, что ты по-прежнему в это веришь.

– Мне некогда было об этом подумать, но – да, если то, что ты вставил обратно в мою голову про проект «Юпитер» – правда, и если «Молот Господен» действительно существует, то надо что-то делать. И ты делаешь.

– Значит, насчет этого все в порядке?

– Точно так же «в порядке», как если бы я потерял руку. Нормально! Научусь как-нибудь бриться другой рукой.

– Я не хочу оставлять тебя в таком состоянии.

– В каком это «таком» состоянии? Иди, я могу обдумать это и без твоей помощи.

Марти посмотрел на часы.

– Они действительно меня ждут. Я как раз делаю операцию полковнику Оуэнсу.

Я махнул рукой, гоня его прочь.

– Так иди же, делай свою операцию. Все будет нормально.

Марти пристально посмотрел на меня, потом повернулся и ушел, не сказав ни слова.

Я пошарил в нагрудном кармане рубашки. Капсула с ядом все еще была там.

* * *

А в Гвадалахаре этим же утром Джефферсон предупредил Блейз, что ей надо скрыться. С этим не должно было возникнуть никаких проблем: Амелия нашла квартирку в нескольких кварталах от клиники и засела там с Элли Морган, разрабатывая разные версии статьи, которая должна была предупредить мир о надвигающейся вселенской катастрофе из-за проекта «Юпитер».

Потом Джефферсон с Камероном пристроились на несколько часов в гостиничном кафе, положив на столик между собой миниатюрную фотокамеру, нацеленную на двери лифта.

Они едва не упустили ее. Когда она наконец вышла, ее шелковистые белокурые волосы были скрыты под черным кудрявым париком. Она оделась в простое неброское платье и наложила на открытые участки кожи темный тональный крем типичного для местных жителей оливкового оттенка. Но ее крепкая, ладная фигура и особая походка остались при ней.

Джефферсон замер на полуслове и осторожно повернул камеру пальцем.

Потом оба с совершенно незаинтересованным видом проводили взглядом женщину, выходившую из лифта.

– Ну, что? – прошептал Камерон.

– Это она! Покрасилась под мексиканку.

Камерон повернул голову – и успел заметить, как любительница маскарада выскользнула наружу через центральный вход.

– Господи боже, ты прав!

Джефферсон взял камеру, поднялся наверх и позвонил Рэю, который вместе с Мендесом руководил здесь делами в отсутствие Марти.

Рэй был в клинике. Он проявил фотоснимки и внимательно изучил изображение.

– Ладно, без проблем! Мы будем за ней присматривать.

А всего через минуту она уже входила в клинику. Детекторы металлоискателей на входе не обнаружили ничего из ее оружия.

Здесь Гаврила уже не стала показывать всем фотографию Амелии и расспрашивать о ней. Она и так знала, что Амелия бывала в клинике – а значит, это здание можно считать вражеской территорией.

Гаврила сказала регистратору, что хочет побеседовать об операции вживления имплантата, но не станет разговаривать ни с кем, кроме «самого главного здесь начальника».

– Доктор Спенсер сейчас в операционной, – объяснила ей регистратор. – И выйдет только часа через два или три, а то и позже. Вы можете поговорить с каким-нибудь другим врачом, их у нас…

– Нет, я подожду, – и Гаврила села на диванчик в приемной, так, чтобы хорошо видеть входную дверь.

А в другой комнате доктор Спенсер разговаривал с Рэем, который рассматривал изображение Гаврилы, не спускавшей глаз со входной двери.

– Они считают, что эта женщина опасна, – говорил Рэй. – Она что-то вроде шпионки или наемного убийцы.

Она ищет Блейз.

– Мне не нужны никакие неприятности с вашим правительством.

– При чем здесь правительство? Если бы она была послана официально, у нее были бы соответствующие рекомендательные бумаги.

– Не обязательно – если она наемный убийца.

– Правительство не станет посылать наемных убийц!

– Да, да, конечно. Может быть, вы еще и в Санта-Клауса верите?

– Я имел в виду другое. Существует некая секта религиозных фанатиков, которая ополчилась на Марти и его ребят. И эта дамочка – либо одна из них, либо это они ее наняли, – и Рэй в подробностях пересказал о ее подозрительном поведении в гостинице.

Спенсер внимательно рассмотрел ее изображение на мониторе.

– Я думаю, вы правы. Мне приходилось видеть тысячи разных лиц. Она никакая не мексиканка, у нее лицо скандинавского типа. Она, скорее всего, перекрасила свои белокурые волосы – даже нет, спрятала под париком. Но что вы хотите, чтобы я с ней сделал?

– Вряд ли вы согласитесь запереть ее где-нибудь и выбросить ключ…

– Прошу вас… Это же не Соединенные Штаты.

– Ну тогда… Я хотел бы с ней переговорить. Но предупреждаю – она действительно может быть опасной.

– У нее нет ни ножа, ни пистолета. Их бы обнаружили, когда она проходила через двери.

– Хм-м-м… Вы не против, если во время нашего разговора за ней будет присматривать вооруженный охранник?

– Я же сказал…

– Что здесь не Соединенные Штаты. Да. А как насчет того парня с винтовкой, что стережет машины в гараже?

– Он работает не на меня. Он служит в гараже. Не понимаю, чем она может быть так опасна, если при ней нет оружия?

– Она в любом случае опаснее, чем я. В моем образовании досадный пробел по части самообороны и нанесения увечий. Может быть, вы хотя бы дадите мне комнату, где я мог бы с ней поговорить, так, чтобы во время беседы за нами кто-нибудь следил – на тот случай, если она вдруг решит свернуть мне шею или избить до смерти?

– Это пожалуйста. Проводите ее в комнату номер один, – Спенсер щелкнул переключателем, и на мониторе появилась комната для беседы с пациентами. – Это специальная комната с seguridad[17]! Идите туда, я за вами понаблюдаю. А через десять-пятнадцать минут попрошу, чтобы посмотрел кто-нибудь другой. Кстати, эта религиозная секта – вы имели в виду не ultimo-diadores – вы, кажется, называете их «светопреставленцами»?

– Что-то вроде того.

– Но ведь они совершенно безвредны. Глупые, смешные богохульники. Но они никому не причиняют никакого вреда – разве что своей собственной бессмертной душе.

– Эти фанатики несколько иного сорта. Если бы мы могли подключиться, вы бы почувствовали, доктор Спенсер, насколько я ее боюсь, – ради безопасности Спенсера никто из посвященных во все подробности плана Марти не подключался с ним в полном контакте. Сам Спенсер воспринимал эти условности как проявление типично американской паранойи.

– У меня есть один санитар, очень толстый… нет, скорее – очень крупный мужчина. Так вот, у него – черный пояс по карате. Я скажу, пусть он тоже присмотрит за вами, вместе со мной.

– Нет. Пока он сбежит вниз по ступенькам, она, если захочет, уже успеет меня убить.

Спенсер кивнул и задумался.

– Хорошо. Я скажу, чтобы он посидел в комнате, смежной с вашей. И дам ему пульт дистанционного управления, – он взял пульт и нажал на кнопку. – Вот такой. Это я его вызвал.

Рэй извинился и пошел в ванную, только затем, чтобы проверить, каким оружием он располагает: оказалось, у него было только кольцо с ключами и шведский армейский нож. Когда Рэй вернулся в комнату наблюдения, там уже был Дало, парень, у которого руки были толще бедра Рэя. Дало не понимал по-английски и двигался с преувеличенной осторожностью человека, который знает, что легко может что-нибудь опрокинуть. Рэй вместе с Дало спустился вниз. Дало вошел в комнату номер два, а Рэй прошел дальше, в приемное отделение.

– Мадам? – она повернулась и посмотрела на него своим обычным взглядом, словно через прицел. – Я доктор Спенсер. Как ваше имя?

– Джейн Смит. Могу я с вами переговорить?

Рэй провел ее в комнату номер один, которая оказалась просторнее, чем выглядела на мониторе следящей камеры. Там Рэй предложил ей присесть на кушетку, а сам сел на стул, повернув его спинкой вперед, чтобы стул служил хоть какой-то преградой между ними.

– Чем могу быть вам полезен?

– У вас есть пациентка Блейз Хардинг. Профессор Блейз Хардинг. Я настоятельно требую разговора с ней лично.

– Во-первых, мы никому не открываем имена наших клиентов – это врачебная тайна. А во-вторых, наши клиенты обычно регистрируются под вымышленными именами, мисс Смит.

– И кто вы такой на самом деле?

– Что вы имеете в виду?

– Мне известно, что доктор Спенсер – мексиканец. Я что-то ни разу не встречала мексиканцев с бостонским выговором.

– Уверяю вас, я…

– Нет, – она быстро сунула руку в поясную сумочку и выхватила пистолет, сделанный как будто целиком из стекла. – Мне некогда тратить на вас время, – ее лицо сделалось мрачным и решительным, взгляд стал совершенно безумным. – Сейчас ты тихо и спокойно пойдешь со мной, мы будем проверять комнату за комнатой, пока не найдем профессора Хардинг.

Рэй помолчал секунду, потом спросил:

– А если мы ее не найдем?

– Тогда мы поедем в спокойное местечко, и я буду отрезать тебе палец за пальцем, пока ты не скажешь, где она.

Лало рывком распахнул дверь и ввалился в комнату, наводя на девицу большой черный пистолет. Она бросила на Лало раздосадованный взгляд и выстрелила, целясь ему в глаз. Стеклянный пистолет стрелял практически бесшумно.

Лало выронил свой пистолет и упал на одно колено, обеими руками закрывая лицо. Он начал было тоненько, жалобно скулить, и тут она вторым выстрелом снесла ему верхушку черепа. Лало безмолвно упал лицом перед, заливая пол кровью, кусками мозгов и цереброспинальной жидкостью.

Голос Гаврилы не дрогнул, остался таким же яростно-спокойным:

– Вот видишь, у тебя единственный шанс остаться в живых до вечера – делать все, что я скажу.

Рэй в оцепенении уставился на мертвое тело.

– Вставай! Пошли.

– Не… Не думаю, что мы найдем ее здесь…

– Тогда где? – она не договорила, ее прервал скрежет металлических решеток, опускающихся на окна и двери.

Рэй услышал тихий свистящий звук и вспомнил, как Марти рассказывал о происшествии в Доме Бартоломью, во время допроса Инграма. Может, здесь тоже предусмотрено что-то подобное?

Женщина как будто не услышала этих звуков – наверное, сотни часов, проведенных на стрельбище, сказались на ее слухе, – но она быстро огляделась по сторонам и только сейчас заметила следящую телекамеру, нацеленную на них из верхнего угла комнаты. Гаврила схватила Рэя, развернула его лицом к камере и приставила пистолет к его виску.

– У вас три секунды на то, чтобы открыть эту чертову дверь, или я вышибу ему мозги! Две секунды!

– Сеньора Смит! – голос зазвучал сразу отовсюду. – Чтобы открыть эту дверь, потребуется э-э-э… el gato… подключиться. Для этого нужно как минимум две минуты или даже три.

– У вас две минуты! – она сверилась со своими часами. – Время пошло!

Рэй внезапно обмяк и упал, перевернувшись на спину. Его голова с громким стуком ударилась о пол. Женщина раздраженно фыркнула. – Презренный трус! Но еще через несколько секунд она и сама почувствовала слабость и головокружение и медленно, тяжело осела на пол. Почти теряя сознание, она подняла пистолет обеими руками и четыре раза выстрелила Рэю в спину.

Мои апартаменты в общежитии для неженатых офицеров состояли из двух комнат – спальни и «кабинета», маленького серого чуланчика, в котором помещались только кондиционер, два жестких стула и крохотный столик с простым коммом.

На столе был стакан вина и серебристая капсула – моя последняя пища. У меня был желтый служебный блокнот и ручка, но я не мог придумать, что бы туда записать – все и так казалось совершенно очевидным.

Зазвонил телефон. Я выждал, пока он прозвонит три раза, и поднял трубку.

Это был Джефферсон – мой неотвязный доктор-психиатр, который спешил на помощь в одиннадцать часов ночи. В то мгновение, как он позвонил, я принял окончательное решение – проглотить капсулу с ядом.

Но Джефферсон почему-то был совсем серый, не черный, а серый – как моя комната, как эта капсула с ядом. Я никогда не видел настолько серых негров с тех пор, как мама подозвала меня и сказала, что тетя Франси умерла.

– Что случилось? – спросил я.

– Рэй погиб. Его убила женщина, которую они послали за Блейз.

– Кто это «они»? «Молот Господен»? – мерцающая серебристая полоска вверху экрана показывала, что глушилка работает нормально и можно говорить все, что угодно.

– Мы решили, что она – одна из них. Сейчас Спенсер как раз вставляет ей имплантат.

– А откуда вы узнали, что ее послали убить Амелию?

– У нее была фотография Блейз, она выспрашивала о Блейз в гостинице – Джулиан, она убила Рэя просто так ни за что, а перед этим убила еще одного человека! Она беспрепятственно прошла через сканеры клиники с ножом и пистолетом, сделанными из одного только пластика. Мы до чертиков напуганы – вдруг она здесь не одна такая?

– О, господи! Значит, они проследили нас до самой Мексики?

– Джулиан, ты можешь приехать? Ты нужен Блейз, только ты можешь ее защитить. Ты нужен нам всем! У меня буквально отпала челюсть от удивления.

– Вы что, хотите, чтобы я приехал туда и сделался солдатом?

Черт бы побрал всех этих профессиональных снайперов и осужденных убийц…

* * *

Спенсер отключил свой разъем и отошел к окну. Поднял солнцезащитные шторы. Прищурился, посмотрел на восходящее солнце. Зевнул. Потом повернулся к женщине, зафиксированной в кресле на колесиках надежными ремнями, и сказал:

– Сеньора, да вы сумасшедшая!

– Таково же и мое профессиональное заключение, как врача-психиатра, – согласился с ним Джефферсон, который отключился минутой раньше.

– То, что вы сделали, абсолютно аморально и противозаконно! – воскликнула она. – Вы надругались над человеческой душой!

– Гаврила, – возразил Джефферсон. – Может, у вас и есть душа, но я ее не нашел.

Она напрягла мышцы, дернулась в ремнях, и кресло повернулось к Джефферсону.

– Однако кое в чем она права, – сказал он Спенсеру. – Теперь мы не можем сдать ее полиции.

– Я имею полное право – как это у вас, американцев, говорится – удерживать ее под наблюдением до полного излечения, как больную, опасную для общества. Когда она выздоровеет, я ее отпущу на все четыре стороны, – Спенсер почесал щетину, пробивающуюся на подбородке. – Но до середины сентября я ее точно никуда не выпущу. А вы тоже в это верите?

– Я не силен в расчетах. Но Джулиан и Блейз делали математический анализ, и они абсолютно в этом уверены.

– Это грядет Молот Господен! – вещала Гаврила. – Вы ничего не сможете сделать, чтобы остановить руку божию!

– Да заткнись ты! Можно куда-нибудь ее определить?

– У меня есть подходящая палата, с мягкими стенами. Ни один сумасшедший оттуда еще не убегал, – Спенсер подошел к интеркому и вызвал человека по имени Луис, который должен был отправить Гаврилу в спецпалату.

Потом Спенсер сел и еще раз посмотрел на Гаврилу.

– Бедный Лало, бедный Рэй. Они даже не догадывались, что ты за чудовище.

– Еще бы! Мужчины обычно рассматривают меня как предмет своей гнусной похоти. С чего бы им бояться простой подстилки?

– Скоро ты узнаешь об этом очень много нового, – пообещал Джефферсон.

– Давайте, начинайте! Мучьте меня, терзайте! Я не боюсь вас, вонючие насильники!

– Это гораздо лучше, чем изнасилование. Мы собираемся познакомить тебя с некоторыми своими друзьями. Если у тебя действительно где-то есть душа, они обязательно ее отыщут.

Гаврила промолчала. Она знала, что имеет в виду Джефферсон – она узнала о Двадцати, когда подключалась вместе с ним. В первый раз на ее лице промелькнуло что-то, похожее на испуг.

В дверь постучали, но это был не Луис.

– А, Джулиан, – сказал Джефферсон и показал на Гаврилу. – Вот, это она.

Джулиан присмотрелся к Гавриле.

– И это та же женщина, которую мы видели на мониторе в Доме Бартоломью? Верится с трудом, – Гаврила уставилась на него, на ее лице появилось какое-то странное выражение. – В чем дело?

– Она тебя узнала, – сказал Джефферсон. – Когда Инграм пытался похитить Блейз, ты шел за ними. И она решила, что ты помогал Инграму.

Джулиан подошел к ней.

– Рассмотри меня получше. Я хочу являться тебе в кошмарах.

– Ой, как я испугалась! – фыркнула Гаврила.

– Ты собиралась убить женщину, которую я люблю, и убила моего друга. И еще одного человека. Говорят, ты убивала, даже не моргнув глазом, – Джулиан медленно протянул к ней руку. Гаврила отшатнулась, но Джулиан все равно схватил ее за горло.

– Джулиан!..

– Ничего, все в порядке, – он заклинил стопорами колесики кресла и чуть сдавил Гавриле горло. Она дернулась назад, кресло отклонилось, но Джулиан, держа Гаврилу за горло, не дал ей упасть. – Они все здесь тебе очень понравятся. Они такие добрые и милые, и каждый хочет тебе помочь, – Джулиан разжал руку – кресло опрокинулось и задребезжало, ударившись о пол. Гаврила вскрикнула.

– А я не такой, – он опустился на колени, оперся руками о пол, так, что его лицо оказалось как раз над лицом Гаврилы. – Я не такой добренький, и я не хочу тебе помочь.

– Не надо, Джулиан. Бесполезно. С ней этот номер не пройдет.

– А я делаю это не ради нее. Это нужно мне самому. – Гаврила попыталась плюнуть в него, но промахнулась. Джулиан подошел, аккуратно поднял кресло и поставил его, как стояло.

– Это на тебя не похоже…

– Я теперь не такой, каким был раньше. Марти не сказал, что я могу потерять способность подключаться!

– Ты не знал, что такое случается при манипуляциях с памятью?

– Не знал. Потому что не спросил.

Джефферсон кивнул.

– Поэтому нас тогда с тобой и не соединяли. Ты мог бы узнать об этом от меня.

Пришел Луис, и, пока Спенсер давал ему указания относительно Гаврилы, Джефферсон и Джулиан молчали. Потом Луис увез Гаврилу.

– Я думал, все гораздо проще. Думал, Марти просто понадобился механик, солдат, который еще не прошел гуманизацию. – Он кивнул на Спенсера. – Я правильно понял, он уже все знает?

– В основном – да.

– Я думал, что нужен Марти именно таким на случай, если возникнет необходимость применить насилие. Точно так же, как вы – ведь вы это имели в виду, когда позвали меня защищать Блейз?

– Ну да, это так…

– Так вот, я как раз тот парень, который вам нужен! Я сейчас так зол, что действительно способен кого-нибудь убить. Разве это не безумие?

– Джулиан…

– Ну да, ты бы не стал называть это «безумием»… Но это чертовски странно, правда? Я как будто вернулся к тому, с чего начинал.

– Может быть, это тоже когда-нибудь пройдет. И у тебя есть все основания злиться.

Джулиан сел и сцепил пальцы, словно пытаясь сдержать свое раздражение.

– Ну, так что вы от нее узнали? Есть в городе другие убийцы, которые охотятся за нами?

– Единственный, кого она еще знала, это Инграм. Зато мы узнали имя ее руководителя, который очень близок к высшим кругам их секты. Это генерал Блайсделл. Это именно он устроил так, что вашу статью не пустили в публикацию, и это он приказал убить соавтора Блейз.

– Он в Вашингтоне?

– В Пентагоне. Он заместитель секретаря Агентства Перспективных Исследований Оборонного Значения – АПИОЗ.

Джулиан чуть не рассмеялся.

– АПИОЗ постоянно губит на корню все новые исследования и разработки. Но раньше я не слыхал, чтобы они убивали самих исследователей.

– Блайсделл знает только то, что она отправилась в Гвадалахару, в клинику, где вживляют имплантаты.

– А сколько здесь таких клиник?

– Сто тридцать восемь, – ответил Спенсер. – И когда профессор Хардинг делала здесь операцию, ее настоящее имя попало только в мои личные файлы, да еще… как там называлась та бумага, что вы тогда подписывали?

– Доверенность.

– Да, именно так. Но она погрязла где-то в файлах маленькой адвокатской конторы – и все равно там не было никаких сведений, касающихся моей клиники.

– Я бы на вашем месте не был таким благодушным, – сказал Джулиан. – Если Блайсделл захочет нас найти – он найдет нас, хотя бы тем же способом, как это сделала она. Мы оставили за собой четкий след. Мексиканская полиция запросто может отыскать нас в Гвадалахаре. Она может выйти и на эту клинику – а мы все прекрасно знаем, как легко их подкупить, здесь так охотно берут взятки… Прошу прощения, доктор Спенсер. Спенсер пожал плечами.

– Это правда.

– Значит, они вполне могут пойти этим путем. А что с Амелией, где она сейчас?

– Примерно в четверти мили отсюда, – сказал Джефферсон. – Я отведу тебя к ней.

– Нет. Они могут выслеживать любого из нас. Не надо давать им лишний шанс. Просто напиши мне ее адрес. Я возьму два такси.

– Ты хочешь явиться к ней без предупреждения?

– Что ты имеешь в виду? Она что, там не одна?

– Нет, нет! Вообще-то – да, она не одна, но это совсем другое. Она с Элли Морган. Не волнуйся.

– Это кто тут волнуется?! Я просто спросил.

– Я имел в виду только одно – надо ли мне звонить и говорить ей, что ты придешь?

– Прости. Я немного не в себе. Давай, позвони ей и скажи… Нет, погоди. Телефон могут прослушивать.

– Это исключено, – заверил его Спенсер.

– Вы что, взялись меня разыгрывать? – Джулиан посмотрел на адрес, который написал Джефферсон. – Хорошо. Я доеду на такси до mercad[18]! Затеряюсь в толпе, а дальше поеду на подземке.

– Ваша предусмотрительность уже граничит с паранойей, – заметил Спенсер.

– Граничит? Я давно уже перешел всякие границы. А вы не стали бы параноиком, если бы один из ваших лучших друзей взял и украл у вас половину жизни, а какой-то пентагоновский генерал стал подсылать к вашей любимой наемных убийц?

– Это просто так говорят, – примирительно сказал Джефферсон. – Если у тебя мания преследования – это еще вовсе не означает, что за тобой действительно кто-то охотится.

* * *

Я сказал, что поеду до рынка, но на самом деле взял такси и отправился в пригород, а уже оттуда вернулся в центр на подземке. В таких обстоятельствах никакая предосторожность не покажется излишней.

Через боковую улочку я просочился во внутренний двор мотеля, где остановилась Амелия. Дверь мне открыла Элли Морган.

– Она спит, – шепотом предупредила Элли. – Но не станет возражать, если ее разбудят.

Они занимали смежные комнаты. Я прошел к Амелии, и Элли закрыла за мной дверь.

Амелия была теплой и мягкой после сна, от нее тонко пахло лавандой – она любила лавандовую ароматическую соль для ванн.

– Марти рассказал мне, что произошло, – сказала она, – Наверное, это ужасно – ты как будто потерял один из органов чувств…

Я не смог ей ответить. Просто крепко прижал к себе.

– Ты уже знаешь о той женщине и… – Амелия запнулась. – И о Рэе?

– Я был там. Говорил с ней.

– Доктор собирался подключить ей имплантат.

– Они уже все сделали. Быстрое вживление. Рискованная операция. Она из «Молота Господня», из той же ячейки, что и Инграм, – и я вкратце рассказал Амелии о генерале из Пентагона. – Я не думаю, что здесь ты в безопасности. Тебе надо вообще выбираться из Гвадалахары. Эта стерва проследила за нами от Дома Бартоломью до самых дверей клиники по снимкам с низкоорбитальных следящих спутников.

– В нашей стране правительство использует спутники, чтобы следить за своими собственными гражданами?

– Эти спутники летают вокруг всего земного шара. Правительство просто избавило себя от лишних хлопот и не стало отключать их, когда те пролетают над Соединенными Штатами. – В комнате обнаружилась встроенная в стену кофеварка. Не отвлекаясь от разговора, я подошел и включил ее. – Я не думаю, что этому Блайсделлу известно, где именно мы сейчас находимся. Иначе он послал бы целую команду наемников вместо одного убийцы или, по крайней мере, направлял сюда боевиков вызволить ее и привезти обратно.

– А с этих спутников было видно каждого из нас или только автобус?

– Автобус и вездеход.

– Тогда я могу спокойно уйти отсюда, сесть на поезд и просто уехать в какую-нибудь другую часть Мексики.

– Не знаю… У этой женщины была твоя фотография. Значит, Блайсделл даст твое фото и следующему убийце. Они могут подкупить кого надо, и тогда каждый полицейский в Мексике будет разыскивать тебя.

– Приятно чувствовать, что ты кому-то нужна.

– Может, тебе стоит поехать вместе со мной в Портобелло? Мы спрячемся в Здании 31 и пересидим, пока все не закончится. Марти наверняка сможет выписать для тебя пропуск на базу.

– Хорошо, – Амелия потянулась и зевнула. – Я несколько часов проверяла расчеты. Хорошо бы еще и ты все перепроверил, а потом мы сможем отослать это по общественному комму из аэропорта, перед самым вылетом.

– Хорошо, я проверю. Удивительно, как приятно для разнообразия немного позаниматься физикой!

Амелия написала очень хорошую, краткую и понятную статью. Я добавил только одно примечание, где обосновывал возможность применения псевдооперантной теории в таких расчетах.

Я прочитал и статьи, которые написала Элли, для научно-популярных журналов. Мне они показались неубедительными – там не было никаких расчетов, – но я решил, что лучше держать рот на замке и положиться на опыт Элли в вопросах журналистики. Однако Элли все равно почувствовала мое недовольство и сказала, что писать о математике, не приводя никаких расчетов, – это, конечно, все равно что писать о религии, не упоминая бога, но абсолютно все издатели уверены, что девяносто процентов читателей отложат журнал, наткнувшись на первое же уравнение.

Мне пришлось позвонить Марти. Он был в операционной, но его помощник скоро перезвонил мне и сказал, что Марти приготовит все нужные бумаги, они будут ждать Амелию на въезде в Портобелло. Он также вскользь упомянул, что лейтенант Трумэн не попал в число тех, кто сейчас проходит гуманизацию – что ж, ничего удивительного. Мы, конечно, надеялись, что подключение в мирной, спокойной обстановке вместе с уже гуманизированной моей прежней боевой группой снимет стрессовую реакцию, которая вызывала у Трумэна такие головные боли. Но оказалось, что головные боли никуда не делись. Они начинались чуть позже и были даже сильнее, чем обычно. Так же, как мне, ему пришлось с этим смириться. Но в отличие от меня Трумэн сейчас находился под домашним арестом, потому что за время, проведенное в подключении, он слишком много успел узнать.

Я собирался поговорить с ним по душам, поскольку больше нас не разделяли никакие бюрократические или служебные границы. Ведь у нас с ним вдруг оказалось так много общего – мы оба были когда-то механиками и перестали ими быть из-за превратностей судьбы.

У меня вдруг оказалось очень много общего и с Амелией. Если и была хоть какая-то польза от того, что я не мог больше подключаться, то только одна – нас с Амелией больше ничего не разделяло. Мы оба были искалечены – как мне казалось, – но зато мы были вместе, невзирая ни на что.

Мне было так хорошо работать вместе с Амелией, даже просто находиться с ней в одной комнате, и я с трудом мог поверить, что еще вчера готов был принять капсулу с ядом.

Впрочем, я больше не был самим собой – тем, кем был раньше. Но я решил пока отложить выяснение того, кем же я стал, до четырнадцатого сентября. А тогда, возможно, это уже будет несущественно. Возможно, я сам тогда перестану существовать. Превращусь в раскаленную плазму.

Пока Амелия собирала свою маленькую дорожную сумку, я позвонил в аэропорт и заказал два места на ближайший рейс, не забыв проверить, по каким каналам оплачивается телефонный разговор – как выяснилось, по расположенным совсем в другом месте, далеко отсюда, коммуникационным линиям. Потом я вдруг сообразил, что если в Портобелло на Амелию уже заготовлены нужные бумаги, мы можем полететь на любом военном транспорте. Я сверился по автоматическому справочнику списков военнослужащих и выяснил, что Амелия и в самом деле там значится – как «капитан Блейз Хардинг». Через полтора часа был подходящий военный транспорт – грузовой летун, в котором было полно места, если только мы согласимся сидеть на простых лавках.

– Даже не знаю… – сказала Амелия. – Поскольку я старше тебя по званию, я, наверное, имею право сидеть у тебя на коленях…

Такси подоспело вовремя. Амелия сделала двенадцать копий своей статьи, снабдив каждую персональным обращением к одному из доверенных друзей, и разослала письма по общедоступной компьютерной сети, выставив их на сайт, которым обычно пользовались физики и математики. Статьи Элли она послала в научно-популярный раздел и в раздел новостей, а потом мы сели в летуна и улетели.

Возможно, Джулиан и Амелия остались в живых только потому, что улетели на военном самолете, а не стали дожидаться в мотеле ближайшего гражданского рейса.

Всего через полчаса после их отъезда из мотеля в смежную с комнатой Амелии дверь постучали. Элли посмотрела в глазок – на пороге стояла симпатичная мексиканская девушка с длинными кудрявыми черными волосами, в переднике и с метлой в руках.

Элли открыла дверь.

– Я не понимаю по-испански… – Девица резко ткнула рукояткой метлы ей в солнечное сплетение, и Элли упала на пол, корчась от боли.

– Я тоже, сатанинское отродье! – девушка легко подняла Элли с пола и усадила на стул. – Ни звука или я тебя прикончу! – она выудила из кармана фартука моток клейкой ленты, обмотала запястья Элли, потом дважды обернула ленту вокруг ее туловища и примотала женщину к спинке стула. Затем оторвала небольшой кусок ленты и залепила Элли рот.

Девица сдернула с себя фартук. Элли шумно вдохнула через нос, увидев, что девушка одета в голубую больничную пижаму, запятнанную кровью.

– Так, одежда! – девушка быстро сняла измазанную в крови пижаму и осталась совершенно голой. Девушка была стройная и мускулистая, с роскошными чувственными формами и великолепной фигурой. Она заметалась по комнате, пока не увидела через открытую дверь сумку с вещами Элли. – Ага!

Она вышла и вскоре вернулась, с джинсами и хлопковой рубашкой.

– Немного поношенное, но пока сойдет, – девушка аккуратно положила одежду на край кровати и отлепила часть клейкой ленты со рта Элли, так, чтобы та могла говорить.

– Ты не одеваешься, чтобы не запачкать кровью одежду? – спросила Элли. – Мою одежду – моей же кровью?

– А может, я просто хочу тебе понравиться? Ты же наверняка лесбиянка, раз обустроилась здесь с Блейз Хардинг!

– Конечно.

– Где она?

– Не знаю.

– Знаешь, еще как знаешь! Ты хочешь, чтобы я силой заставила тебя говорить?

– Я ничего тебе не скажу, – голос Элли дрогнул, она сглотнула. – Ведь ты все равно меня убьешь, так или иначе.

– С чего это ты взяла?

– Я тебя узнала.

Девушка покровительственно улыбнулась.

– Я только что убила двоих охранников и удрала из тюремного отделения вашей клиники. Тысячи полицейских знают, как я выгляжу. Я вполне могу подарить тебе жизнь, – она наклонилась к полу с гибкостью настоящей гимнастки и достала из кармана фартука блестящий скальпель.

– Знаешь, что это за штука? Элли кивнула и сглотнула еще раз.

– Так вот, я торжественно клянусь, что не убью тебя, если ты правдиво ответишь на все мои вопросы.

– Клянешься перед господом?

– Нет, это было бы богохульством, – девица взвесила скальпель в руке и посмотрела на него. – Вообще-то я не собираюсь тебя убивать, даже если ты мне соврешь. Я просто причиню тебе такую боль, что ты сама будешь умолять меня о смерти. Но я тебя не убью. И перед тем, как уйти, я отрежу тебе язык, чтобы ты никому не смогла обо мне рассказать. И отрежу тебе обе руки, чтобы ты не могла писать. Не бойся, я, конечно же, перетяну их вот этой лентой, чтобы ты не истекла кровью. Я хочу, чтобы ты жила еще долго, жила и мучилась раскаянием.

На пол полилась моча, Элли начала всхлипывать.

Гаврила разгладила клейкую ленту у нее на губах.

– Тебе что, мамочка никогда не говорила: «Ну разве есть из-за чего плакать?» – сказала она и резко вонзила скальпель в левую руку Элли, пригвоздив ее к спинке стула.

Элли разом перестала всхлипывать и тупо уставилась на рукоятку скальпеля и струйку крови, сбегающую по руке.

Гаврила немного расшатала скальпель и выдернула лезвие из тела Элли. Кровь полила сильнее, но Гаврила аккуратно прикрыла рану бумажным носовым платком и прилепила сверху кусок клейкой ленты.

– А теперь, если я разрешу тебе говорить, ты будешь отвечать на мои вопросы? Не будешь орать, звать на помощь? – Элли послушно кивнула головой, и Гаврила наполовину отлепила ленту от ее рта.

– Они уехали в аэропорт.

– Они? Хардинг и ее черномазый приятель?

Они решили вернуться обратно в Техас, в Хьюстон.

– По-моему, ты врешь, – Гаврила приставила острие скальпеля ко второй руке Элли и занесла кулак, как молоток.

– Панама! – хрипло выкрикнула Элли. – Портобелло. Нет… Не делай этого, умоляю!..

– Номер рейса?

– Я не знаю. Я видела, как он записывал номер… – Элли глазами показала на телефонный аппарат. – После того, как заказал билеты.

Гаврила подошла туда и взяла листок бумаги с телефонного столика.

– Так, «Аэромексико», рейс 249. Они, наверное, сильно спешили, если забыли здесь эту бумажку.

– Да, они спешили. Гаврила кивнула.

– Мне, наверное, тоже следует поспешить, – она вернулась обратно и задумчиво посмотрела на свою жертву. – Я не стану делать с тобой всех этих ужасных штук, хотя ты мне и наврала.

Она снова разгладила ленту на губах Элли, потом оторвала от мотка еще один небольшой кусок и залепила им нос несчастной женщины. Элли принялась дико брыкаться, замотала головой из стороны в сторону, но Гаврила ухитрилась еще дважды обмотать ее лентой, прикрутив голову к спинке стула и перекрыв жертве любой доступ воздуха. Во время борьбы Элли опрокинула стул на пол. Гаврила одним сильным движением, совсем не напрягаясь, подняла стул и поставила его на место, точно так же, как это сделал Джулиан пару часов назад. Потом она начала неторопливо одеваться, глядя в глаза умирающей безбожницы.

* * *

Когда мы с Амелией пришли в мою комнату в холостяцком общежитии, на экране видеофона нас ожидало послание: Гаврила расправилась со своими охранниками и сбежала.

Ну что ж, она никак не сможет до нас добраться – она не сможет даже проникнуть на территорию базы, а не то что в Здание 31, запечатанное приказом из Пентагона. Амелия забеспокоилась – вдруг этой ужасной женщине удалось узнать, где она жила? Поэтому она сразу же перезвонила Элли. Никто не ответил. Амелия оставила сообщение на автоответчик, предупреждая о Гавриле и советуя поскорее переехать куда-нибудь в другую часть города.

Марти по расписанию должен был сейчас находиться в операционной и освобождался только в девятнадцать ноль-ноль, то есть через пять часов. У меня в холодильнике нашлось немного сыра и несколько банок пива. Мы с Амелией неторопливо перекусили и завалились в кровать. Кровать была узковата для двоих, но мы настолько устали, что нас устроила бы любая горизонтальная поверхность. Амелия заснула, положив голову мне на плечо – в первый раз за много-много дней.

Я проснулся от пищания видеофона. Амелия спала так крепко, что даже не услышала звонков, но я все равно ее разбудил, неловко пытаясь выбраться из кровати. Я отлежал левую руку, она висела, как чужая, похожая на холодное бревно. А еще я во сне очень романтично пустил слюни на щеку Амелии.

Амелия потерла лицо и чуть приоткрыла глаза.

– Звонят?

– Спи дальше. Если что – я тебе скажу, – и я поплелся из спальни в кабинет, похлопывая себя по боку одеревеневшей левой рукой. По дороге я достал из холодильника банку имбирного пива – лучшее, что там осталось после нашего набега, – и присел за комм.

«Марти будет ждать вас в девятнадцать пятнадцать в столовой. Изучите это», – дальше шла длинная таблица.

Список фамилий был до боли знакомый, на моей прежней работе я видел его ежедневно, сотни раз за день. Это был перечень всех военнослужащих, приписанных к Зданию 31, – кроме меня.

А вот порядок расположения фамилий был необычным, поскольку не имел никакого отношения к служебным обязанностям – я-то всегда видел эти фамилии в расписании дежурств. Уже в следующую минуту я сообразил, в чем тут дело. Первые пять фамилий в списке принадлежали механикам, чьих солдатиков забрали себе ребята из моей прежней боевой группы. Потом шел список офицеров, у которых уже были имплантаты и которых, наверное, подключили всех вместе еще двадцать шестого июля – но, наверное, не всех одной большой группой, а двумя группами по несколько человек.

Соответственно, в конце списка значились солдаты и сержанты с имплантатами – за исключением механиков охраны, – которых тоже подключили двадцать шестого, то есть позавчера. Предполагалось, что к девятому августа они полностью излечатся от чрезмерной воинственности и их можно будет отключить.

Между этими двумя группами шел список из шестидесяти с чем-то фамилий людей, которые прожили всю свою жизнь, вплоть до вчерашнего дня, считаясь вполне нормальными. А со вчерашнего дня четверо врачей принялись за дело. Насколько я понял, одна бригада врачей делала по пять операций в сутки, а вторая – наверное, это были гости из Зоны Канала – по восемь.

Я услышал, что Амелия возится в спальне – наверное, переодевается из того, в чем спала, в свежую одежду. Она вошла в кабинет, на ходу укладывая волосы и разглаживая складки на платье – красно-черном, в мексиканском стиле, которого я никогда раньше не видел.

– А я и не знал, что ты носишь платья.

– Это мне подарил доктор Спенсер. Он купил для жены, но ей оно не подошло.

– Славненькая история. Амелия заглянула мне через плечо.

– Какая прорва народу…

– Они обрабатывают по двенадцать человек вдень, двумя бригадами. Не знаю, когда они успевают спать при таком графике.

– По крайней мере, когда-то же они едят, – Амелия посмотрела на часы. – Далеко отсюда эта столовая?

– Пару минут идти.

– Почему бы тебе не переменить рубашку и не побриться?

– Ради Марти?

– Ради меня, – Амелия погладила меня по плечу. – Черт… Я хочу еще раз позвонить Элли.

Я быстренько поскреб подбородок бритвой и нашел рубашку, которую надевал только один раз.

– Она опять не отвечает, – сказала Амелия из другой комнаты. – На коммутаторе мотеля тоже никто не берет трубку.

– Не хочешь связаться с клиникой? Или лучше позвони Джефферсону в гостиницу.

Амелия покачала головой и отключила комм.

– Потом, после обеда. Наверное, она просто куда-то ушла. – Из принтера выехала распечатка списка. Амелия взяла ее, сложила и спрятала в свою сумочку. – Пойдем к Марти.

Столовая оказалась маленькой, но, к удивлению Амелии, не полностью автоматизированной. Там, конечно, стояли порционные автоматы с кое-какими стандартными блюдами, но была и настоящая свежая еда, и настоящий живой повар. Джулиан сразу его узнал.

– Лейтенант Трумэн?

– Джулиан! У меня все равно ничего не получается с подключением, так что я вызвался пока заменить сержанта Даффи. Но не спешите распускать слюнки, я умею готовить всего четыре или пять блюд, – он взглянул на Амелию. – А вы, наверное… Амелия?

– Блейз, – поправил Джулиан и представил их друг другу. – Ты с ними подключался хоть на сколько-нибудь?

– Если ты имеешь в виду – «в курсе ли я насчет плана?» – то да, в общих чертах я его теперь знаю. Это вы делали вычисления? – спросил он у Амелии.

– Нет, я только помогала Питеру и Джулиану, а все расчеты делали они.

Трумэн начал накладывать в две тарелки салат – для Амелии и Джулиана.

– Питер – это тот парень, что занимался космологией? – спросил он. – Я смотрел передачу про него во вчерашней программе новостей.

– Во вчерашней? – удивился Джулиан.

– Вы что, еще не слышали? Его нашли на каком-то острове, он бродил там, как потерянный, – и Трумэн пересказал все, что помнил из передачи о Питере.

– Так, значит, он ничего не помнит о статье… – сказала Амелия.

– Наверное, ничего – он же думает, что сейчас двухтысячный год. Как вы думаете, может он снова все вспомнить?

– Только в том случае, если те, кто изъял его воспоминания, потрудились их сохранить, – ответил Джулиан. – А я сильно в этом сомневаюсь. По-моему, над ним слишком грубо поработали.

– По крайней мере, он хоть жив остался, – заметила Амелия.

– Но нам от этого не легче, – сказал Джулиан. Амелия укоризненно посмотрела на него. – Прости. Ты права.

Трумэн подал им салаты и принялся делать пару гамбургеров. В столовую вошел Марти и заказал себе то же самое.

Они расселись в конце длинного, больше никем не занятого стола. Марти мешком рухнул на стул и отлепил из-за уха пластырек ускорителя.

– Надо бы поспать хоть пару часов.

– Давно ты вообще не спал? Марти мельком взглянул на часы.

– Не знаю и не хочу знать. Мы только закончили обрабатывать полковников. Ребята из другой бригады поспали немного, только что проснулись. Сейчас они трудятся над Томи и этим, как его? Старшим сержантом из охраны…

– Ты, наверное, про Джилпатрика? – спросил Джулиан. – Да, вот уж кому точно не мешало бы добавить немножко гуманизма.

Трумэн принес салат для Марти. Тот сказал:

– В Гвадалахаре неприятности. Я узнал от Джефферсона как раз перед тем, как отключился от Двадцати.

Связь между Гвадалахарой и Портобелло поддерживалась в основном через подключение, а не по обычному видеофону. Во-первых, так за меньшее время можно было сообщить больше информации, а во-вторых, таким образом последние новости рано или поздно узнавали все подключенные.

– Недопустимая небрежность, – сказал Джулиан. – Им следовало быть более осторожными с этой женщиной.

– Это точно, – поддакнул Трумэн и пошел за бутербродами для Марти. Никто из них не подозревал, что речь идет о двух разных инцидентах. Трумэна дважды пробовали подключить, и он как раз был в контакте, когда пришло сообщение о смертоносном визите неистовой Гаврилы, который закончился убийством Элли.

– С какой женщиной? – на миг оторвавшись от бутерброда, спросил Марти.

Джулиан с Амелией переглянулись.

– Значит, ты ничего не знаешь про Гаврилу? Про Рэя?

– Абсолютно ничего. У Рэя неприятности?

Джулиан собрался с духом и сказал:

– Он мертв, Марти.

Марти выронил вилку.

– Рэй?!

– Гаврила – наемная убийца из «Молота Господня», ее послали убить Блейз. Она пронесла пистолет в комнату для собеседований и застрелила Рэя.

– Рэя? – повторил Марти. Они с Рэем дружили еще со школы. Марти замер и побледнел. – Что же я скажу его жене? – он покачал головой. – Я был его лучшим другом…

– Не знаю, что ты ей скажешь, – вздохнул Джулиан. – Например, «он отдал жизнь за мир во всем мире». И это будет правдой, в каком-то смысле.

– Но правда и то, что я вытащил Рэя из его тихого, безопасного кабинета и затащил туда, где бродят сумасшедшие убийцы.

Амелия взяла его за руку.

– Не надо сейчас об этом думать. Все равно ты уже ничего не сможешь изменить.

Марти тупо уставился на нее.

– Она все равно ждет его домой не раньше четырнадцатого сентября. И может случиться, что это станет совершенно бессмысленным – если Вселенная полетит ко всем чертям.

– А скорее всего, – добавил Джулиан, – Рэй станет просто еще одним в длинном списке погибших при несчастных случаях. Ты мог бы подождать и сообщить ей обо всем после того, как эта дерьмовая бескровная революция закончится.

Трумэн тихо подошел и поставил на стол их бутерброды. Он услышал достаточно, чтобы понять, что они еще не знают о смерти Элли и о том, что Гаврила снова на свободе.

Он решил ничего им не рассказывать. Все равно они сами скоро все узнают. А за время этой задержки он, может быть, успеет что-нибудь придумать.

Потому что лейтенант Трумэн не собирался сидеть сложа руки и смотреть, как эти сумасшедшие уничтожают армию. Он должен был их остановить – и теперь он, по крайней мере, знал, где искать помощи.

Через невыносимую головную боль, которая помешала ему соединиться с этими безумными идеалистами, в сознание Трумэна все же просочились обрывки жизненно важных сведений. Например, Трумэн узнал о том, кто такой генерал Блайсделл и какой властью тот обладает.

Да Блайсделл мог одним телефонным звонком разрушить заговор в Здании 31! Трумэн решил, что должен связаться с Блайсделлом, и как можно скорее. А имя Гаврила будет вместо пароля.

Когда мы вернулись в наше скромное обиталище, на мониторе светилось сообщение, адресованное Амелии, не мне. Ее просили немедленно перезвонить Джефферсону по защищенному каналу. Джефферсон был в своем гостиничном номере в Гвадалахаре и как раз обедал. На нем была удобная нагрудная кобура с пистолетом, который заряжался транквилизирующими стрелками.

Джефферсон посмотрел на нас с экрана и сказал:

– Сядь, Блейз.

Амелия медленно присела на стул возле комма.

– Я не знаю, насколько безопасно находиться в Здании 31. Надеюсь, что достаточно безопасно, – он многозначительно помолчал. – Гаврила сбежала. Она убила двух человек в клинике и у одного из них под жестокими пытками выспросила твой, адрес.

– Нет… Ох, нет! Джефферсон кивнул.

– Она явилась туда сразу же после того, как вы уехали. И мы не знаем, что рассказала ей Элли перед смертью.

Меня эта страшная новость поразила, наверное, даже сильнее, чем Амелию. Амелия жила с Элли в одной квартире, но я ведь когда-то жил внутри ее.

Амелия смертельно побледнела и спросила, почти не шевеля губами:

– Она ее пытала?..

– Да. А потом отправилась прямиком в аэропорт и первым же рейсом улетела в Портобелло. Сейчас она наверняка где-то в городе. Приходится признать, что она наверняка точно знает, где вы находитесь.

– Она не сможет сюда пробраться, – сказал я.

– Не надо самообманываться, Джулиан. Отсюда она тоже никак не могла выбраться.

– Да, конечно. Ты можешь сейчас подключиться? Джефферсон посмотрел на него внимательным профессиональным взглядом.

– С тобой?

– Нет, конечно. С моей боевой группой. Они охраняют наше здание и должны иметь полное представление об этой сволочи.

– О, прости. Конечно.

– Ты расскажешь им все, что знаешь о ней, а потом мы пойдем и поговорим с Канди.

– Хорошо… Только имей в виду – я подключался с Гаврилой в полном контакте…

– Что? Ну вы и учудили, ребята!

– Мы думали, она надолго останется в смирительной рубашке. И это был единственный способ выудить из нее информацию. Мы действительно очень много узнали. Но ты прав – она многое узнала и от нас со Спенсером.

– Она не узнала моего адреса, – заметила Амелия. Джефферсон покачал головой.

– А я его и не знал. И Спенсер тоже. Главное, что Гавриле теперь известны основные направления нашего плана.

– Чер-рт! Она наверняка обо всем проболтается…

– Да, но не сразу. У нее есть шеф в Вашингтоне, но она не станет пока с ним связываться. Он для Гаврилы нечто вроде живого божества, это сильно переплетается с ее религиозным фанатизмом… Не думаю, что она позвонит ему раньше, чем сможет сказать: «Миссия выполнена!»

– Значит, мы не будем от нее прятаться. Мы отловим ее и сделаем так, что она не станет болтать.

– Упрячьте ее в клетку понадежнее.

– А еще лучше – сразу в ящик, – сказал я. Джефферсон кивнул и прервал связь.

– Ты думаешь, ее надо убить? – спросила Амелия.

– Не обязательно. Достаточно просто сдать ее нашим медикам, и пусть спит до самого судного дня.

Возможно, скоро получится так, что во всем Здании 31 останется только два человека, физически способных кого-то убить, – мы с Амелией.

От того, что рассказала им Канди, волосы вставали дыбом. И дело было даже не в том, что Гаврила была закоренелой убийцей, хорошо обученной и неустрашимой, убийцей, которую толкала на преступления любовь и страх перед богом и его земным воплощением – генералом Блайсделлом. Оказалось, ей гораздо проще проникнуть в Здание 31, чем Джулиан мог себе представить. Защитные укрепления Здания 31 были рассчитаны на то, чтобы устоять против атаки воинского подразделения или нападения разъяренной толпы. Но в нем не было даже обычной сигнализации против взлома.

Конечно, сперва Гавриле надо было пробраться на саму базу. Они разослали ее описания двум группам охранников, о которых знали, и копии ее отпечатков пальцев и рисунка сетчатки – на пропускной пункт у ворот базы, сопроводив приказ о задержании пометкой «вооружена и очень опасна».

Аэропорт в Гвадалахаре не был оборудован наблюдательными видеокамерами, зато в Портобелло их было более чем достаточно. Ни на одном из шести рейсовых самолетов, прибывших в Портобелло из Мексики за сегодняшний день, не было пассажирки, похожей по описанию на Гаврилу. Это могло означать только одно – она снова сменила имидж. Среди пассажиров было несколько женщин такого же роста и телосложения, как Гаврила. Их описания тоже были переданы охранникам и на пропускной пункт у ворот базы.

На самом же деле – и Джефферсон мог бы об этом догадаться – Гаврила, одолеваемая манией преследования, купила билет до Портобелло, но не воспользовалась им. Вместо этого она полетела совсем другим рейсом до Зоны Канала, предварительно переодевшись мужчиной. Там она прошлась по побережью, отыскала подвыпившего солдата, внешне немного похожего на себя, убила его и забрала его военную форму и документы. Большую часть тела бедного парня Гаврила оставила в гостинице, а голову и руки отрубила, хорошенько запаковала и отослала по самому дешевому тарифу куда-то в Боливию, по вымышленному адресу. После чего переоделась в военную форму, доехала монорельсом до Портобелло и пробралась на территорию базы за час до того, как ее начали разыскивать.

У Гаврилы, конечно, уже не было при себе ни пластикового ножа, ни пистолета. Остался только скальпель, которым она мучила Элли. На базе было полным-полно всякого оружия, но все оно находилось под замком и строго охранялось – кроме автоматов у караульных и нескольких пистолетов у военных полицейских. Но убийство военного полицейского ради того, чтоб добыть оружие, показалось Гавриле не лучшим выходом из положения. Она подошла поближе к складам и выждала какое-то время, внимательно их изучая и делая вид, что читает листки на доске объявлений. Постояв там немного, Гаврила быстро пошла обратно, как будто о чем-то вспомнив.

Она зашла за угол здания и пробралась внутрь через заднюю дверь. Она успела выучить план внутреннего расположения помещений и направилась прямиком к комнате технического обслуживания. Там дежурил часовой. Гаврила позвонила ему из соседней комнаты и сказала, что его срочно требует к себе майор Фиддман. Охранник оставил комнату незапертой, и Гаврила незаметно проскользнула внутрь.

У нее было на все про все примерно полторы минуты. На то, чтобы найти какое-нибудь смертоносное орудие, с виду исправное и такое, которого хватились бы не сразу.

Она сразу заприметила кипу винтовок «М-31», заляпанных грязью, но как будто в хорошем состоянии. Наверное, их использовали для тренировочных стрельб, и скорее всего офицеры, от которых не требовалось сразу чистить после себя оружие. Гаврила вытащила одну из винтовок и завернула в кусок валявшейся здесь же маскировочной ткани, вместе со штыком и обоймой разрывных зарядов. Отравляющие стрелки, конечно, подошли бы лучше – они действуют практически бесшумно, – но в открытых ящиках таких не нашлось.

Вооружившись, Гаврила выскользнула обратно. Ее пока никто не заметил. На этой базе не так уж часто попадались вооруженные солдаты, поэтому Гаврила несла свою «М-31» завернутой в ткань. Штык в ножнах она спрятала за пояс, прикрыв сверху рубашкой, чтобы было не заметно.

Повязка, сдавливающая груди, доставляла немало неудобств, но Гаврила решила ее пока оставить – на всякий случай. Она рассчитывала, что, когда будет снимать повязку, может выиграть пару лишних секунд за счет эффекта неожиданности. Форма была ей немного великовата, и Гаврила выглядела как невысокий полноватый мужчина с бочкообразной грудной клеткой. Двигалась она очень осторожно.

Здание 31 с виду почти ничем не отличалось от других, разве что невысокой электрифицированной оградой и караульной будкой. Уже стемнело, и Гаврила тихонько прокралась мимо караульной будки, борясь с желанием убить часового-«бутса» и просто ворваться внутрь. Она могла натворить немало бед, имея в запасе сороказарядную обойму с разрывными пулями, но Гаврила знала – от Джефферсона, – что здание охраняют не только «бутсы», а еще и группа солдатиков. Группа того чернокожего парня, Джулиана. Джулиана Класса.

К сожалению, доктору Джефферсону ничего не было известно о внутренней планировке Здания 31, а Гавриле сейчас позарез нужен был такой план. Если бы она знала, где именно в здании находится Хардинг, она бы сумела наделать достаточно шума, чтобы отвлечь солдатиков, а потом быстро пробраться туда, куда нужно. Но здание было слишком большим, чтобы отправляться туда без подготовки, надеясь, что Хардинг случайно встретится ей на пути за те несколько минут, пока солдатики будут заняты.

Тем более что они наверняка уже ждут ее. Проходя мимо Здания 31, Гаврила на него даже не взглянула. Они, конечно же, успели узнать о том, каким мучениям она подвергала свои жертвы перед тем, как убить. Может быть, этим можно как-то воспользоваться? Запугать их, заставить расслабиться, потерять осторожность.

Какие бы действия она ни предприняла, это должно было случиться внутри Здания. Иначе с этим начнет разбираться наружная охрана, а солдатики будут по-прежнему охранять Хардинг.

Вдруг Гаврила остановилась как вкопанная, потом заставила себя идти дальше. Вот оно! Это именно то, что надо. Она должна устроить какую-то диверсию снаружи, но оказаться уже внутри здания, когда они об этом узнают. А она сможет выследить свою жертву, наблюдая за солдатиками.

В этом деле ей не обойтись без божьей помощи. Солдатики движутся очень быстро, даже притом, что сейчас они, наверное, очень мирные – если у них действительно получилась эта богопротивная «гуманизация». Она должна убить Хардинг до того, как солдатики сумеют помешать этому.

Гаврила верила, что все удастся. Господь довел ее уже так далеко, он не оставит ее и сейчас. У этой женщины даже имя – Блейз – какое-то демоническое, не говоря уже о ее миссии! Все сходится, один к одному.

Гаврила повернула за угол и вознесла молчаливую молитву господу. Возле дорожки играл чей-то ребенок. Поистине дар божий!

* * *

Мы лежали на кровати и разговаривали, когда вспыхнул экран видеофона. Это был Марти. Выглядел он уставшим, но улыбался.

– Меня прогнали из операционной, – сказал он. – И еще – у нас хорошие новости из Вашингтона. Сегодня вечером в «Часе Гарольда Бурли» шел разговор о вашей теории.

– В положительном смысле? – спросила Амелия.

– Очевидно, да. Я смотрел всего минуту, потом вернулся к работе. Передачу уже должны были переписать на ваш комм. Посмотрите, – он отсоединился, и мы сразу же отыскали нужную программу.

Она начиналась с весьма впечатляющей картины взрыва Галактики, со всякими звуковыми эффектами и подходящей музыкальной темой – очень драматично. Потом появился профиль Бурли, серьезного, как всегда, который смотрел на картину разразившегося катаклизма.

– Может ли такое примерно через месяц случиться с нашей собственной Галактикой? Жаркие споры на эту тему сотрясают все высшие научные круги. Но вопросы задают не только ученые. Полиция – тоже.

Появилась фотография Питера, грязного, несчастного, одетого только в потрепанные кальсоны, с номерком в руках – это был снимок из полицейских архивов.

– Это Питер Бланкеншип, который последние два десятилетия был одним из наиболее уважаемых космологов в мире. А теперь он не может даже правильно назвать количество планет в Солнечной системе. Он уверен, что живет в две тысячи четвертом году, и очень растерян, чувствуя себя двадцатилетним юношей в теле шестидесятичетырехлетнего старика. Кто-то подключил Питеру имплантат и похитил все его воспоминания вплоть до нынешнего времени. Почему так случилось? Что такого важного знал Питер Бланкеншип? Давайте послушаем, что скажет об этом Симона Мэллот, глава Отделения судебной неврологии Федерального бюро расследований.

Появилось изображение женщины в белом халате на фоне сверкающей никелем медицинской аппаратуры.

– Доктор Мэллот, как вы оцениваете уровень хирургической техники, которую применили к этому человеку?

– Того, кто это сделал, следует упрятать за решетку, – сказала Мэллот. – В этой операции использовалось – не по назначению! – очень тонкое хирургическое оборудование. Специальное микроскопическое исследование показало, что вначале они пытались уничтожить специфические воспоминания, скорее всего недавние. Они пробовали несколько раз, но ничего не получалось, и они уничтожили огромный блок воспоминаний целиком. В результате личность пациента была полностью разрушена, и, как мы теперь знаем, мир потерял одного из выдающихся мыслителей нашего времени.

Амелия у меня за спиной тяжело вздохнула, почти всхлипнула, потом подалась вперед, внимательно вглядываясь в экран.

Бурли смотрел прямо в глаза зрителям. – Питер Бланкеншип знал что-то важное – или, по крайней мере, верил в нечто, что глубоко и непосредственно касается нашего с вами будущего. Он был убежден, что, если мы ничего не предпримем, чтобы этому помешать, то четырнадцатого сентября этого года наш мир погибнет – настанет Конец Света.

На заставке появилось изображение сетки зеркальных отражателей многоканальной антенны, расположенной на темной стороне Луны. Огромные зеркальные пластины вращались в своем собственном ритме, следя за космосом. Потом это вращение сменилось вращением Юпитера. Снова зазвучал голос Бурли:

– Проект «Юпитер», самый грандиозный и самый сложный научный эксперимент изо всех, какие только проводились за всю историю человечества. Питер Бланкеншип произвел расчеты, результат которых однозначно показал: проект «Юпитер» должен быть остановлен. Потом Бланкеншип исчез – и снова появился, но уже в таком состоянии, что не может говорить ни на какие научные темы. Зато его помощница, профессор Блейз Хардинг, – на заставке появился отрывок одного из выступлений Амелии перед студентами, – успела заподозрить неладное и скрылась. Из тайного убежища в Мексике она разослала ученым всего мира десятки копий теории Бланкеншипа, подкрепленной убедительными математическими расчетами. Сейчас они выскажут свое мнение об этой теории.

Бурли повернулся к двум мужчинам, сидевшим в студии. Одного из них мы с Амелией сразу узнали.

– О господи, только не Макро! – вырвалось у Амелии.

– Сегодня со мной в студии профессора Ллойд Догерти и Мак Роман. Доктор Догерти хорошо знал Питера Бланкеншипа и долго работал вместе с ним. Доктор Роман – декан университета в Техасе, где работала и обучала студентов профессор Хардинг.

– А что, преподавание – не работа? – спросил я. Амелия на меня шикнула.

Лицо у Макро, как всегда, кривилось в недовольной гримасе.

– Профессор Хардинг в последнее время была сильно занята, в основном любовными интрижками – с одним из своих студентов и одновременно с Питером Бланкеншипом.

– Мы пришли сюда говорить о науке, Макро, – попытался урезонить его Догерти. – Вы читали статью. Что вы о ней думаете?

– Ну, это… Это полный бред. Даже смешно.

– Это почему же? Объясните.

– Ллойд, наши слушатели все равно ничего не поймут в математических расчетах. Но даже сама идея совершенно абсурдна. Как можно предполагать, что физическое явление, происходящее в настолько малом объеме, по сравнению с первичным Большим Взрывом, приведет к гибели Вселенной?

– Когда-то люди считали абсурдным, что человека могут убить мельчайшие, не видимые глазом бактерии.

– Такая аналогия неправомерна, – красноватое лицо Макро потемнело.

– Нет, это очень точное сравнение. Но я согласен с вами – Вселенная не погибнет.

Макро кивнул и повел рукой, словно призывая в свидетели Бурли и зрителей.

– Вот видите! Догерти продолжал:

– Будет уничтожена только Солнечная система, возможно – и наша Галактика. Это относительно небольшая часть Вселенной.

– Но Земля все же будет уничтожена, – сказал Бурли.

– Да, менее чем за час, – камера показала профессора Догерти крупным планом. – В этом не может быть никаких сомнений.

– Сомнения есть! – заявил Макро, не попавший в поле зрения камеры.

Догерти устало посмотрел в его сторону.

– Если бы даже ваши сомнения были обоснованы – чего о них нельзя сказать, – то какие у нас шансы, как вы считаете? Пятьдесят на пятьдесят? Десять процентов? Один шанс из сотни, что все человечество погибнет?

– Наука не занимается такими вещами. Истина не может быть верной на десять процентов.

– И люди тоже не бывают на десять процентов мертвыми, – Догерти повернулся к Бурли. – Проблема, которую я обнаружил, заключается не в первых минутах или даже тысячелетиях, предсказанных теорией Бланкеншипа. Я считаю, что они ошиблись только в одном – в экстраполяции этих изменений на межгалактическое пространство.

– Как это? – спросил Бурли.

– В конечном счете получится вдвое больше материи и вдвое больше галактик… Почему нет? Места хватит! Только вот нас там уже не будет.

– Если одна часть теории неверна… – начал Макро.

– Более того! – продолжал Догерти. – Очевидно, такое уже случалось, и не однажды – в других галактиках. Теория Бланкеншипа очень хорошо объясняет некоторые аномалии, встречающиеся в структуре галактик.

– Давайте все-таки вернемся к нашей Земле, – предложил Бурли. – Или хотя бы к Солнечной системе. Насколько это трудоемкий процесс – остановка проекта «Юпитер»? Ведь это самый крупный научный эксперимент за всю историю человечества.

– С научной точки зрения не потребуется практически никаких усилий. Достаточно будет одного только радиосигнала из лаборатории, регулирующей работу Проекта Согласен, не просто приказать людям подать сигнал, который разом покончит с их научной карьерой. Но если этого не сделать, то четырнадцатого сентября закончится карьера всех людей Земли.

– Это возмутительный нонсенс, – буркнул Макро. – Не наука, а какой-то сенсуализм!

– Мак, у вас примерно десять дней на то, чтобы это доказать. От этого зависит слишком многое.

Камера показала крупным планом Бурли, который качал головой.

– По-моему, чем скорее отменят этот проект, тем лучше. Здесь никакая спешка не покажется излишней.

Экран погас.

Мы рассмеялись и на радостях выпили по банке имбирного пива. Но тут экран вдруг вспыхнул снова, сам по себе – я не нажимал кнопку включения.

На мониторе появилось лицо Эйлин Заким, нового командира моей прежней боевой группы.

– Джулиан, у нас неприятности. Ты вооружен?

– Нет… Вообще-то, да. У меня есть пистолет, – сердце у меня сжалось, я разом позабыл и про имбирное пиво, и про все остальное. Я даже не знал, заряжен ли мой пистолет. – Что случилось, Эйлин?

– Эта сумасшедшая сучка Гаврила уже здесь. Возможно – внутри здания. Она убила маленькую девочку возле Здания, чтобы отвлечь внимание внешней охраны, «бутсов».

– Господи боже! У нас что, не было снаружи солдатиков?

– Были, но Гаврила следила за ними. Выждала, пока все солдатики окажутся с противоположной стороны здания. Насколько мы смогли восстановить события, она зарезала девочку и бросила ее, умирающую, прямо перед дверью будки караульного. Когда «бутс» открыл дверь, эта чертовка Гаврила перерезала ему глотку, потом протащила через все караульное помещение и с помощью отпечатка его ладони открыла внутреннюю дверь. Я нашел пистолет, закрыл дверь на замок и на задвижку.

– Ты говоришь – «восстановили события»? Значит, вы точно не знаете, как все было?

– Узнать просто неоткуда. У внутренней двери нет камер слежения. Но она точно затащила его в караулку, и если даже она не военнослужащая, то наверняка знает, как работают замки с сенсорными панелями – те, что реагируют на отпечаток ладони.

Я проверил магазин своего пистолета. Восемь обойм с разрывными зарядами. В каждой – по сто сорок четыре заряда. Эти заряды представляли собой спрессованные кусочки металла с зазубринами, разлетающиеся при выстреле на сто сорок четыре бритвенно-острых осколка. Они вылетали из ствола с такой силой, что при попадании запросто могли оторвать человеку руку или ногу.

– Теперь, когда она пробралась внутрь здания…

– Мы пока не знаем этого наверняка.

– Но если она все же здесь – сколько еще в здании замков с сенсорными панелями? Сколько контролируемых входов?

– Камеры слежения – только на главном входе. Сенсорных замков больше нет – только механические. Мои люди следят за каждой дверью.

Я почувствовал легкий укол ревности, услышав «мои люди».

– Хорошо. Будем считать, что мы здесь в безопасности. Охраняйте нас хорошенько!

– Что мы и делаем. Экран погас.

Мы с Амелией разом посмотрели на дверь.

– Может, у нее и нет ничего из оружия, чтобы пробраться сюда, – сказала Амелия. – Она убила девочку и часового ножом.

Я покачал головой.

– Мне кажется, она сделала так только ради собственного удовольствия.

* * *

Гаврила затаилась и выжидала, втиснувшись в шкафчик под раковиной в прачечной. В руках у нее была готовая к бою «М-31», а винтовка убитого охранника висела на ремне, перекинутом через плечо, и больно упиралась Гавриле в ребра. В прачечную убийца проникла через служебный вход – дверь была открыта настежь, чтобы проветрить помещение. Гаврила аккуратно закрыла ее за собой.

Убийца сидела не шевелясь и ждала, наблюдая через щелочку в дверце шкафа. Ее терпение и предусмотрительность были достойно вознаграждены – мимо бесшумно проскользнул солдатик, проверил замок на двери служебного хода и так же бесшумно удалился.

Подождав еще минуту, Гаврила выбралась из шкафчика и размяла затекшие мышцы. Теперь ей надо было либо найти, где прячется эта Хардинг, либо придумать, каким образом уничтожить все здание. И все это надо было сделать быстро. Противник превосходил ее численно, а, воспользовавшись случаем для расправы над безбожниками, Гаврила утратила эффект внезапности.

В прачечной был встроенный в стену комм с раздолбанной панелью управления, из серой превратившейся в белую из-за осевшей на ней какой-то мыльной пленки. Гаврила подошла и нажала случайную клавишу. Монитор засветился. Она набрала слово «директория» и была вознаграждена списком персонала Здания. Здесь были и Блейз Хардинг, и Джулиан Класс – под номером 8–1841. Это больше походило на номер телефона, а не номер комнаты.

Раздумывая, что бы еще сделать, Гаврила поставила стрелку указателя напротив фамилии Джулиана. Высветился номер 241. Уже лучше. Здание было двухэтажное. Внезапно в прачечной раздался низкий вибрирующий звук. Гаврила мгновенно развернулась, выставив вперед обе винтовки, но это оказалась автоматическая стиральная машина, которая просто стояла на паузе, пока Гаврила пряталась под мойкой.

Гаврила даже не взглянула на грузовой лифт, а толкнула плечом тяжелую дверь с надписью «Пожарный выход», которая открылась на запыленную лестничную площадку. Похоже, здесь не было никаких наблюдательных камер. Гаврила быстро и бесшумно взобралась на второй этаж.

Немного подумав, она оставила на полу за дверью одну из винтовок. Для того, чтобы убить, ей хватит и «М-31». Зато, если вдруг придется быстро отступать, у нее будет кое-что в запасе. Они наверняка знали о том, что у нее – винтовка убитого охранника, но про «М-31», скорее всего, даже не подозревали.

Приоткрыв дверь, Гаврила увидела вокруг множество необычно пронумерованных дверей, номера увеличивались слева направо. Она закрыла глаза, чтобы сосредоточиться и вознести безмолвную молитву, а потом ворвалась в коридор и сломя голову побежала направо, предполагая, что здесь ее уже поджидают солдатики и следящие камеры.

Но ни того ни другого на этаже не оказалось. Она остановилась напротив комнаты номер 241, за долю секунды прочитала табличку с фамилией Класса, подняла винтовку и одним выстрелом разбила замок.

Но дверь не открылась. Гаврила прицелилась на шесть Дюймов выше и на этот раз попала в задвижку. Дверь приоткрылась на пару дюймов, и Гаврила высадила ее пинком.

Там, в темной комнате, ее уже ждал Джулиан с пистолетом, нацеленным на дверь. Когда Джулиан выстрелил, Гаврила инстинктивно рванулась в сторону, и град бритвенно-острых осколков, который должен был снести ей голову, всего лишь немного поранил плечо. Она дважды выстрелила в темноту, моля господа направить пули не в чернокожего сержанта, а в его белую подружку, которую Гаврила должна была уничтожить, – и сразу же бросилась вбок, уходя от второго выстрела Джулиана. Потом Гаврила повернулась и со всех ног кинулась обратно в коридор. Она едва успела проскочить через дверь пожарного выхода, когда третий выстрел Джулиана осветил комнату красноватыми отблесками.

А на лестничной площадке ее уже поджидал солдатик, массивная громадина, застывшая на верхних ступеньках лестницы. Гаврила знала после экскурсии по сознанию Джефферсона, что механику, контролирующему этого солдатика, скорее всего, уже промыли мозги и убивать он не способен. Она выпустила остаток обоймы, целясь между глаз бронированного чудовища.

Чернокожий сержант крикнул, чтобы она бросила оружие и подняла руки вверх. Прекрасно! Значит, он – единственная преграда между ней и Хардинг.

Гаврила пинком распахнула дверь, не обращая внимания на ослепшего солдатика, который беспорядочно махал руками у нее за спиной, и выбросила в коридор ненужную больше винтовку убитого часового.

– А теперь медленно выходи! – скомандовал Джулиан.

Гаврила мгновенно прикинула в уме свои следующие действия, одновременно снимая «М-31» с предохранителя. Так, перекатиться через плечо по коридору и выпустить длинную очередь в направлении сержанта-нефа. Она бросилась вперед.

Что-то сразу пошло не так. Не успела она упасть на пол, как он уже в нее попал. В животе вспыхнула невообразимая боль. Гаврила увидела свою скорую смерть – фонтан из кровавых брызг и кусков внутренностей – еще до того, как плечо ее коснулось пола. Она попыталась завершить перекат, но тело бессильно обмякло. Гаврила сумела последним усилием воли привстать на колени и локти, и что-то скользкое и горячее вывалилось из ее изувеченного тела. Она упала лицом к Джулиану и, уже теряя сознание, нацелила на него винтовку. Он что-то сказал, и мир померк.

* * *

Я крикнул:

– Брось это! – но она не подчинилась, и следующим выстрелом я разворотил ей голову и плечи. Я инстинктивно нажал на курок еще раз, выстрелом отшвырнув в сторону «М-31» вместе с рукой, которая ее сжимала, и грудная клетка Гаврилы превратилась в безобразное кровавое месиво. Амелия позади меня вскрикнула и побежала в ванную блевать.

Я должен был это видеть. Выше пояса Гаврила даже не была теперь похожа на человека – сплошное месиво иссеченного мяса и костей. Остальная часть тела осталась целой. Сам не зная зачем, я вздумал остановить льющуюся из этих останков кровь и даже немного испугался, заметив, что ноги Гаврилы раскинулись во фривольной, устрашающе-соблазнительной позе.

Солдатик медленно приоткрыл дверь. Вся его сенсорная аппаратура превратилась в бесполезное крошево.

– Джулиан? – произнес солдатик голосом Канди. – Я ничего не вижу. С тобой все в порядке?

– Да, Канди, я в порядке. Кажется, все закончилось.

Тебя сменяют?

– Клод. Он уже на лестнице.

– Я буду у себя в комнате.

К себе я вернулся словно на автопилоте. Наверное, именно это я и имел в виду, когда говорил, что со мной все в порядке. Только что я превратил живого человека в груду остывающего мяса – да уж, славно я сегодня потрудился!

Умыв лицо, Амелия оставила воду невыключенной. Она не успела добежать до туалета и теперь пыталась полотенцем очистить ванну. Я спрятал пистолет, подошел к Амелии и поднял ее с колен.

– Тебе лучше полежать, сердце мое. Я сам тут приберу.

По лицу Амелии текли слезы. Она тихонько кивнула и позволила мне довести ее до кровати.

Вычистив ванную и выбросив грязные полотенца в утилизатор, я присел на край кровати и попытался обдумать то, что случилось. Но из головы у меня не шла ужасающая картина – тело женщины, развороченное тремя выстрелами – столькими, сколько раз я нажимал на курок.

Когда Гаврила молча выбросила винтовку в коридор, я почему-то понял, что она выскочит, стреляя на ходу. Я так хорошо себе это представил, что заранее наполовину выжал спусковой крючок – еще до того, как эта мерзавка кувыркнулась в коридор.

Я слышал резкий треск на пожарной лестнице – это, наверное, стреляла ее винтовка с глушителем, ослепляя Канди. А потом, когда Гаврила выбросила винтовку в коридор, я скорее всего решил, что она полностью разряжена и у Гаврилы есть какое-то другое оружие.

Но вот то, что я ощущал, наполовину надавив на курок и ожидая, когда она выпрыгнет… Такого я никогда не чувствовал, будучи в солдатике. Готовность.

Я по-настоящему хотел, чтобы она выпрыгнула, стреляя, и умерла. Я действительно хотел ее убить.

Неужели я так сильно изменился за последние несколько недель? И вообще, изменился ли я на самом деле? Тот мальчик – это ведь и правда был только «несчастный случай на производстве», в котором я и не был по-настоящему виноват. Если бы я мог вернуть его обратно, я бы сделал это.

А вот Гаврилу я если и вернул бы обратно – то только затем, чтобы снова ее убить.

Не знаю, почему, но мне вдруг вспомнилась моя мать – она так разъярилась, когда убили президента Бреннера. Мне было тогда четыре года. Как я потом узнал, мама совсем не любила Бреннера, и от этого ей было только хуже – как будто она тоже была отчасти виновата в том, что он погиб. Как будто его гибель каким-то образом стала воплощением и ее желаний.

Но моя ненависть к Гавриле была совсем другого сорта – начать с того, что это существо едва ли можно было считать человеком. Для меня она была чем-то вроде вампира, который упорно преследует мою любимую женщину.

Амелия притихла.

– Мне жаль, что ты это видела. Кошмарное зрелище. Она кивнула, не поднимая лица от подушки.

– По крайней мере, уже все закончилось. Эта часть закончилась, – тихо сказала она.

Я погладил ее по спине и что-то пробормотал, соглашаясь. Мы тогда еще не знали, что Гаврила – как настоящий вампир – восстанет из могилы, чтобы убивать снова и снова.

В аэропорту Гвадалахары Гаврила написала коротенькое письмо генералу Блайсделлу и вложила в конверт, на котором надписала его домашний адрес. Этот конверт она вложила в другой и отослала своему брату с просьбой отправить письмо, не читая, если она не перезвонит брату завтра утром.

Вот что было в письме Блайсделлу: «Если вы до сих пор не получили от меня вестей, значит, я мертва. В моей смерти виновен тот, кто помогает убившим меня, – генерал Стентон Роузер, самый опасный человек в Америке. Глаз за глаз?» И подпись – «Гаврила».

Отослав письмо, она подумала, что этого будет недостаточно, и уже в самолете исписала еще две страницы, стараясь пересказать все, что успела узнать за те минуты, когда ей открылось сознание Джефферсона. Гаврила отправила эти листы по почте из Зоны Канала. Но письмо автоматически попало на просмотр армейской разведывательной службе. Озабоченный сержант-техник, который его проверял, прочел только до середины и бросил листы в утилизатор, решив, что это просто бред какой-то сумасшедшей.

Но из противников плана знала о нем не только Гаврила. Лейтенанту Трумэну стало известно о ее гибели через несколько минут после того, как это произошло, и, поразмыслив немного, он переоделся в чистый мундир и выскользнул в ночь. Караульный пост он прошел без проблем. «Бутс», которого определили сюда взамен убитого Гаврилой, находился в состоянии отупения. Он пропустил Трумэна, ни о чем не спросив, только отсалютовал ему, как полагалось.

У Трумэна не было денег на коммерческий самолет, поэтому ему пришлось лететь на военном. Если бы кто-нибудь случайно потребовал его документы или Трумэну пришлось бы пройти проверку со сканированием сетчатки – на том бы его путешествие и закончилось. Он попал бы под трибунал не только за самоволку, но еще и за уклонение от административного предписания.

Однако лейтенанту повезло – он удачно обошел все преграды и покинул базу на грузовом вертолете, возвращавшемся в Зону Канала. Трумэн знал, что в Зоне Канала уже несколько месяцев царит бюрократическая неразбериха – с тех самых пор, когда эта Зона вышла из владений Панамы и стала территорией Соединенных Штатов. Территория, на которой располагалась база военно-воздушных сил США, уже не была чужестранной, но пока еще не стала окончательно штатовской. Трумэн записался на рейс до Вашингтона, немного неправильно произнеся свое имя, а еще через час быстро показал контролеру удостоверение – так, чтобы тот не успел как следует его рассмотреть – и поднялся на борт самолета.

На рассвете лейтенант Трумэн прилетел на базу военно-воздушных сил «Эндрюс», съел плотный бесплатный обед в офицерской столовой и до половины десятого бродил по базе. А потом позвонил генералу Блайсделлу.

С лейтенантскими нашивками не так-то просто дозвониться кому нужно в Пентагон. Трумэн объяснял по очереди двум штатским, двум сержантам и такому же лейтенанту, как он сам, что у него срочное личное послание к генералу Блайсделлу. В конце концов его соединили с дамой в чине полковника, которая оказалась администратором Отдела Блайсделла.

Женщина была довольно привлекательная, всего на несколько лет старше Трумэна. Она смерила его подозрительным взглядом и сказала:

– Вы звоните с базы «Эндрюс», но, по моим данным, приписаны вы к Портобелло.

– Все верно. Я в увольнении по семейным обстоятельствам.

– Предъявите ваши документы об увольнении.

– Их нет при мне, – Трумэн пожал плечами. – Мой багаж куда-то подевался.

– Вы что, положили документы в багаж?!

– По ошибке.

– Эта ошибка дорого вам обойдется, лейтенант. Что за послание у вас к генералу?

– Прошу прощения, полковник, но это очень личное послание.

– Если оно такое личное, то лучше запечатайте его в конверт и отошлите генералу домой. Я занимаюсь всеми бумагами, которые проходят через его Отдел.

– Прошу вас, скажите ему только, что это от его сестры…

– У генерала нет сестры.

– От его сестры Гаврилы, – Трумэн сделал ударение на последнем слове. – У нее неприятности.

Администратор вдруг резко вскинула голову и заговорила с кем-то, не видимым на экране.

– Да, сэр. Сию же минуту, – она нажала какую-то кнопку, и ее изображение сменилось заставкой с эмблемой АПИОЗ на зеленом фоне. Потом вверху экрана замерцала полоска защиты от прослушивания, и вместо эмблемы появилось лицо генерала. С виду он казался добрым стареньким дедушкой.

– Вы говорите с защищенного комма, лейтенант?

– Нет, сэр. С обычного общественного аппарата. Но вокруг никого нет.

Генерал кивнул.

– Вы говорили с Гаврилой?

– Не напрямую, сэр, – лейтенант огляделся по сторонам. – Ее захватили в плен и поставили ей имплантат. Я ненадолго подключался с теми, кто это сделал. Она погибла, сэр.

Лицо генерала не дрогнуло.

– Она завершила свою миссию?

– Если вы имеете в виду устранение той женщины-профессора, то нет, сэр. Ее убили как раз при исполнении.

Во время разговора генерал сделал рукой два почти незаметных жеста – опознавательные условные сигналы, принятые у «светопреставленцев» и у сектантов «Молота Господня». Естественно, Трумэн не понял ни одного из них.

– Сэр, это огромный заговор…

– Я знаю, сынок. Давай-ка лучше продолжим наш разговор с глазу на глаз. Я пошлю за тобой свою личную машину. Когда она прибудет, тебя вызовут.

– Да, сэр, – сказал Трумэн, глядя в погасший экран. Трумэн больше часа просидел в кафе, уставившись в газету, но не читая ее. Потом его действительно вызвали и сказали, что на автостоянке его ожидает генеральский лимузин.

Он пошел на стоянку и с удивлением обнаружил, что в лимузине сидит живой водитель – невысокая молоденькая девушка в зеленой форме сержанта-техника. Она услужливо открыла перед Трумэном заднюю дверь. Окна в автомобиле были из темного, тонированного стекла.

Глубокие и мягкие сиденья покрывал неприятный на ощупь пластик. Девушка-водитель не сказала Трумэну ни слова, зато включила какую-то легкую музыку, вроде джаза. Она и не вела машину в полном смысле слова – только нажала на нужную кнопку. А потом углубилась в чтение старинной бумажной Библии, не обращая никакого внимания на серые громадины модулей Гроссмана, в каждом из которых жило, наверное, тысяч по сто людей. А Трумэна эти многоэтажные великаны просто зачаровали. Кто бы согласился добровольно жить в таких условиях? Наверняка большая часть жильцов – временные служащие правительственных организаций, которые считают дни до того счастливого мгновения, когда их служба закончится.

Лимузин проехал вдоль набережной, потом по зеленой полосе лесонасаждений и, наконец, выехал по спиралевидной дорожке наверх, на широкую трассу, которая вела к Пентагону. Там, собственно, было сейчас даже Два Пентагона – одно, маленькое старинное пятиугольное здание, и другое, расположенное вокруг него, в котором и делалась сейчас вся настоящая работа. Трумэн любовался этим великолепием всего несколько секунд, а потом машина нырнула под длинную железобетонную арку и отправилась к своему дому.

Лимузин остановился на открытой стоянке, помеченной только желтой надписью БЛКРДЕ-21. Водительница отложила свою Библию, вышла и открыла перед Трумэном дверь.

– Пожалуйста, следуйте за мной, сэр.

Они прошли через автоматические двери сразу в лифт, стены которого были сплошь покрыты зеркалами. Водительница приложила ладонь к сенсорной панели и сказала:

– Генерал Блайсделл.

Лифт примерно с минуту ехал наверх. Трумэн смотрел, как миллионы отраженных Трумэнов исчезают вдали со всех четырех сторон, и старался не рассматривать завлекательные формы своей симпатичной сопровождающей. Святоша, вечно бубнит библейские тексты – нет, она определенно не в его вкусе. А впрочем, попка у нее что надо.

Двери лифта открылись в тихую и пустынную приемную. Сержант-водитель подошла к переговорному устройству, включила его и сказала:

– Передайте генералу Блайсделлу, что лейтенант Трумэн прибыл, – в ответ раздался негромкий шепот, девушка кивнула и сказала Трумэну: – Идите за мной, сэр.

Следующая комната уже больше походила на генеральский кабинет. Стены обшиты деревянными панелями, монитор во всю стену, с видом на гору Килиманджаро. Целая стена увешана наградными листами и голографическими снимками генерала с четырьмя президентами.

Пожилой генерал поднялся из-за стола. Несмотря на преклонный возраст, у него была спортивная, подтянутая фигура, в глазах светился озорной огонек.

– Лейтенант, прошу вас, присаживайтесь сюда, – он указал на один из двух простых стульев, обтянутых кожаными чехлами. Потом взглянул на сержанта. – И пригласите господина Карева.

Трумэн присел на краешек стула.

– Сэр, я не уверен, что это стоит знать многим людям…

– О, господин Карев – не военный, но мы можем полностью ему доверять. Он специалист в области информации. Вы подключитесь с ним, так мы сбережем массу времени.

Трумэн чуть поморщился, сразу вспомнив о головной боли, которую вызывало у него подключение.

– Сэр, вы думаете, это так необходимо?.. Подключение…

– Да, да, конечно. Свидетельства человека в подключении соответствуют любым требованиям федеральной судебной системы. Господин Карев – чудо, настоящее чудо.

Чудо вошло молча. Оно походило на восковую скульптуру с самого себя. В строгом костюме с полосатым галстуком.

– Он? – спросил Карев. Генерал кивнул. Карев сел на другой стул и достал из ящичка, встроенного в стол, два разъема для подключения – себе и Трумэну.

Трумэн открыл было рот, чтобы объяснить насчет своих головных болей, но потом просто взял и подсоединил разъем. Карев подключился вместе с ним.

Трумэн напрягся, глаза его закатились. Карев с интересом посмотрел на него, потом задышал тяжелее, у него на лбу выступили капельки пота.

Через несколько минут он отключился, а Трумэн обмяк на стуле, почти теряя сознание.

– С ним это было тяжко, – сказал Карев. – Но я узнал очень много важного.

– Все, что нужно? – спросил генерал.

– Даже больше.

Трумэн закашлялся, но постепенно заставил себя выпрямиться. Он положил одну руку на лоб, второй принялся растирать виски.

– Сэр… Можно мне принять таблетку обезболивающего?

– Это вам необходимо?.. Сержант! – девушка вышла и вскоре вернулась со стаканом воды и таблеткой.

Трумэн с благодарностью принял обезболивающее.

– А теперь… Сэр, что мы будем делать дальше?

– Первым делом, сынок, тебе надо немного отдохнуть. Сержант отвезет тебя в гостиницу.

– Сэр, но у меня нет с собой ни рационной карты, ни денег. Все это осталось там, в Портобелло. Я в самоволке…

– Не волнуйся, сынок. Мы обо всем позаботимся.

– Спасибо вам, сэр, – головная боль начала понемногу отступать, но Трумэну пришлось закрыть глаза, пока они с девушкой-сержантом спускались в зеркальном лифте – иначе он бы увидел тысячи отражений себя блюющего.

Лимузин стоял на прежнем месте. Трумэн, довольный жизнью, уселся на мягкое пластиковое сиденье. Водительница закрыла за ним дверь и села впереди.

– Эта гостиница находится в городе? – спросил Трумэн.

– Нет, – ответила сержант и запустила двигатель. – В Арлингтоне.

Потом она повернулась к Трумэну, вынула автоматический пистолет двадцать второго калибра с глушителем и выстрелила ему в левый глаз. Трумэн обмяк, привалился к двери. Сержант перегнулась через переднее сиденье, приставила ствол к виску Трумэна и выстрелила еще раз, до неузнаваемости изуродовав ему лицо. После чего нажала нужную кнопку на панели управления, и машина отправилась на кладбище.

* * *

Марти поразил нас – он вышел к завтраку не один, а с другом. Когда они вошли в столовую, мы как раз ели то, что удалось добыть из пищевых автоматов. Я сперва не узнал парня, пришедшего вместе с Марти. Но он улыбнулся – и я его вспомнил, по алмазной вставке в переднем зубе.

– Рядовой Бенио? – это был один из механиков группы охраны, которую сменили ребята из моей прежней группы.

– Он самый, сержант, – Бенио представился, поздоровался с Амелией за руку и налил себе чашечку кофе.

– Ну, в чем дело? Рассказывайте, – предложил я. – Что, не получилось?

– А вот и нет, – Бенио снова улыбнулся. – Просто для этого понадобилось меньше двух недель.

– Да ну?!

– Да, двух недель не понадобилось, – подтвердил Марти. – Бенио гуманизирован, и все остальные – тоже.

– Просто не могу поверить.

– Стабилизатор из твоей группы, Канди, подключалась вместе с ними. Поэтому так и получилось! Вся процедура занимает только два дня, если подключаться с тем, кто уже прошел гуманизацию.

– Но тогда… Тогда почему Джефферсону понадобилось целых две недели?

Марти рассмеялся.

– В том-то и дело, что не понадобилось! Он стал одним из них уже через пару дней, но, поскольку он был первым, мы просто этого сразу не поняли – тем более что он и так был на девять десятых наш, еще до гуманизации. Все, включая самого Джефферсона, тогда сосредоточились не на нем, а на Инграме.

– Но когда стали обрабатывать парня вроде меня, – сказал Бенио, – который с самого начала ненавидел саму эту идею и, вообще-то, был человеком не особо приятным – черт возьми, да все сразу заметили, когда я изменился!

– А вы действительно изменились? – спросила Амелия. Бенио серьезно посмотрел на нее и кивнул. – И вам не жаль, что вы перестали быть таким, как раньше?

– Это трудно объяснить словами… Сейчас я такой, каким должен был быть. Я сейчас – больше я, чем был раньше, понимаете? – он беспомощно развел руками. – Я имею в виду вот что – я никогда в жизни, хоть даже за миллион лет, не понял бы, каков я на самом деле – хотя это всегда было внутри меня. Нужно было, чтобы другие мне это показали.

Амелия улыбнулась и покачала головой.

– Это похоже на обращение в новую веру.

– В каком-то смысле это так и есть, – сказал я. – С Элли это действительно так и было, – не стоило мне этого говорить. Амелия помрачнела. Я погладил ее по руке.

С минуту все молчали. Потом Амелия спросила:

– Ну, так что теперь у нас получается с графиком?

– Если бы мы знали это раньше, до того, как начать, сроки операции значительно сократились бы. И, конечно, по большому счету все теперь пройдет гораздо быстрее – когда мы начнем изменять мир. Но прямо сейчас у нас есть ограничивающий фактор – расписание хирургических операций. Мы планируем провести последнюю имплантацию где-то тридцать первого июля. Значит, к третьему августа у нас здесь все будут гуманизированы – от солдата до генерала.

– А что с военнопленными? – спросил я. – Сможет ли Мак-Лохлин гуманизировать их всех за два дня?

– Опять же, если б мы только знали… Он не подключается с ними больше чем по два часа подряд. Хорошо бы еще знать, сработает ли это сразу со многими тысячами людей?

– Откуда вам знать, так оно сработает или иначе? – спросила Амелия. – Две недели – если все они изначально обычные, нормальные люди, и два дня – если с ними постоянно подключен уже гуманизированный человек. Обо всех промежуточных вариантах вам ничего пока не известно.

– Да, верно, – Марти потер глаза и скривился. – А на эксперименты у нас нет времени. Какая же это замечательная наука – та, которой мы занимаемся… Однако, как уже было сказано в Доме Бартоломью, мы занимаемся не совсем наукой, – тут запищал его наручный комм. – Минуточку…

Марти включил наушник, выслушал, что ему сказали, и нахмурился.

– Да, хорошо… Сейчас иду к вам. Да, – он покачал головой.

– Неприятности? – спросил я.

– Может быть – так, ерунда. А может – настоящая катастрофа. Наш повар пропал.

Я не сразу сообразил, в чем дело.

– Трумэн ушел в самоволку?

– Ну да. Вчера ночью он вышел мимо охранника, сразу после того, как ты… После того, как погибла Гаврила.

– Куда бы он мог отправиться?

– Да куда угодно! В любую точку земного шара. А может, просто сидит где-нибудь в нижнем городе. Ты подключался с ним, Бенио?

– Не-а. Зато Монес подключался, а я все время вместе с Монесом. Так что я немножко про него знаю. Но точно не так уж много, все из-за этих его головных болей.

– И что ты о нем думаешь, об этом Трумэне?

– Да обычный парень, – Бенио потер подбородок. – По-моему, он немного помешан на армии, по сравнению с другими. То есть ему вроде как нравится сама идея армии.

– Значит, наша идея ему вряд ли понравилась.

– Кто его знает? Наверное, не понравилась. Марти посмотрел на часы.

– Через двадцать минут я должен быть в операционной. Буду вставлять имплантаты до часу. Джулиан, ты не хочешь выследить Трумэна?

– Сделаю все, что смогу.

– Бенио, а ты подключись с Монесом и с другими, которые подключались с Трумэном. Мы должны выяснить, насколько много он знает.

– Да, конечно, – Бенио встал. – По-моему, он сейчас торчит где-нибудь в игорном доме.

Бенио вышел, мы посмотрели ему вслед.

– По крайней мере, он не знает, кто наш генерал.

– Только не Роузер, – сказал Марти. – Однако Трумэн мог узнать имя Гаврилиного шефа, Блайсделла, от кого-нибудь из Гвадалахары. Вот это я хотел бы выяснить, – он снова посмотрел на часы. – Примерно через часик позвоните Бенио, расспросите его. И проверьте все авиарейсы до Вашингтона.

– Сделаю, что смогу, Марти. Но если он выбрался из Портобелло… Черт, есть тысячи способов попасть в Вашингтон.

– Да, ты прав. Возможно, нам следует просто подождать новостей от Блайсделла.

Примерно так и получилось.

Блайсделл несколько минут разговаривал с Каревым. Вообще-то на полное изложение всех сведений, полученных от Трумэна при подключении, потребовалось бы несколько часов напряженной работы под гипнозом с записывающим устройством. Но Блайсделл уже знал, что несколько дней остались неучтенными – между тем днем, когда Гаврила подключалась в Гвадалахаре, и ее смертью – более чем в тысяче миль от Мексики. Что она такого узнала, что заставило ее отправиться в Портобелло?

Генерал Блайсделл оставался в своем кабинете до тех пор, пока не получил кодированное сообщение от сержанта-водителя о том, что задание выполнено. А потом сам поехал домой – эксцентричная привычка, которая иногда может оказаться полезной.

Он жил один в большом особняке на реке Потомак, меньше чем в получасе езды от Пентагона. В доме были только слуги-роботы, а охранялся он группой солдатиков. Старинный особняк восемнадцатого века, обшитый настоящим деревом, с потемневшими от времени деревянными полами, – этот дом соответствовал представлению генерала о самом себе как о человеке, судьба которого была предначертана с самого рождения, необычайного рождения. Именно такой человек должен был изменить ход мировой истории.

И сейчас его предназначение было в том, чтобы эту историю завершить.

Блайсделл налил в хрустальный бокал ежедневную порцию виски и сел разбирать почту. Как только он включил комм, вместо обычного меню сразу появилось сообщение о том, что его ждет письмо в конверте, пришедшее по почте.

Странно. Блайсделл велел слуге-роботу принести письмо. Письмо было одно, без обратного адреса, отправленное сегодня утром из Канзас-Сити. Любопытно, что, невзирая на некоторые особенные стороны их отношений, Блайсделл не узнал почерка Гаврилы на конверте.

Он дважды прочел коротенькое послание, а затем сжег его. Стентон Роузер – самый опасный человек в Америке? Весьма маловероятно, и все же – какое совпадение! У них с Роузером на эту субботу была назначена игра в гольф в клубе Бетезда. Наверное, гольф – очень опасная игра.

Блайсделл отложил на время просмотр остальной почты и переключил компьютер в рабочий режим.

– Добрый вечер, генерал, – раздался в динамиках хорошо отмодулированный бесполый голос.

– Отбери мне все проекты с грифом «секретно» и выше, начатые за последний месяц – нет, за последние восемь недель – Отделом по вопросам Личного Состава и Техники. За исключением тех, которые не имеют отношения к генералу Стентону Роузеру.

В списке оказалось всего три проекта. Блайсделл даже удивился – как мало из сделанного Роузером попало в каталог! Один из этих «проектов» представлял собой список разнообразнейших акций, из двухсот сорока восьми пунктов. Его Блайсделл отложил на потом и занялся остальными двумя, тем более что они были отмечены грифом «сверхсверхсекретно».

Казалось бы, между этими двумя проектами не было ничего общего, за исключением того, что начаты они были в один и тот же день, и – ага! – оба проводились на территории Панамы. Один проект – эксперимент по умиротворению военнопленных, содержащихся в лагере в Зоне Канала. Другой – исследование состояния персонала в Форт Хоуэлле, Портобелло.

Ну почему Гаврила не написала подробнее? Черт бы побрал эту женскую склонность к театральным эффектам!

Когда она отправилась в Панаму? Впрочем, выяснить это довольно просто.

– Покажи мне все счета на оплату авиабилетов, поступившие в АПИОЗ за последние два дня.

Интересно… Гаврила купила один билет до Портобелло, на выдуманное женское имя, и один билет до Зоны Канала, на мужское имя. Так куда же она полетела на самом деле? Запрос в компанию «Аэромексико» ничего не дал: на обоих рейсах выкупленные Гаврилой места были заняты.

Так, тогда надо посмотреть – в каком обличье Гаврила выступала в Гвадалахаре, в мужском или женском? Компьютер сообщил, что за последние две недели ни одно из этих двух имен ни разу не упоминалось в городских статистических сводках. На основании этого можно предположить, что, выслеживая ту женщину-профессора, Гаврила не утруждала себя неудобствами переодевания в мужчину. А следовательно, она, скорее всего, переоделась мужчиной перед тем, как сесть в самолет – чтобы ее не опознали.

Но почему – Панама? Почему – Зона Канала? И при чем тут этот тихий, как мышка, старина Стентон? И почему, черт возьми, Гаврила просто не вернулась в Штаты после того, как об этой проклятой теории Бланкеншипа и Хардинг насчет проекта «Юпитер» уже раструбили во всех новостях?

Ну, по крайней мере, ответ на последний вопрос он знал. Гаврила так редко смотрела новости, что, наверное, не знала даже, как зовут нынешнего президента. Как будто в наши дни у страны – настоящий президент!

Возможно, конечно, что перелет в Зону Канала был всего лишь уловкой. Оттуда совсем близко до Портобелло – лететь считанные минуты. Но вот только почему она решила добираться туда окружным путем?

Разгадка кроется в Роузере. Это Роузер прикрывает профессора Хардинг, пряча ее на одной из этих двух баз. – Дай мне список смертей американских военнослужащих в Панаме, в небоевой обстановке, за последние двадцать четыре часа.

Прекрасно! Двое убитых в Форт Хоуэлле. Один мужчина, рядовой – погиб при исполнении служебных обязанностей; и неопознанная женщина – убийство. Подробности обоих случаев изложены в базе данных Отдела по вопросам Личного Состава и Техники – что ж, неудивительно.

Генерал Блайсделл запросил подробности о погибшем при исполнении обязанностей рядовом и узнал, что тот был убит, когда стоял на карауле возле центрального административного здания. Это наверняка работа Гаврилы.

Комм тихо пискнул, и в уголке экрана появилось изображение Карева – человека, который допрашивал лейтенанта Трумэна. Генерал дотронулся до картинки, и на экран выплыл подробный доклад в сотню тысяч слов гипертекста. Блайсделл вздохнул и плеснул себе вторую порцию виски, в кофе.

* * *

В Здании 31 стало немного тесновато. Наши друзья в Гвадалахаре были слишком уязвимы, слишком беззащитны. А кто знал, сколько еще сумасшедших убийц, вроде Гаврилы, под командой у этого чертова Блайсделла? Так что для нашего административного эксперимента внезапно понадобилось присутствие пары десятков гражданских консультантов – всех членов клуба «Ночного особого» и Двадцати. Альварес остался в Гвадалахаре, при нанофоре, а все остальные убрались оттуда в течение двадцати четырех часов.

Мне эта идея не казалась особенно удачной – в конце концов Гаврила убила здесь почти столько же людей, сколько в Гвадалахаре. Но сейчас охранники охраняли нас уже по-настоящему, вместо одного солдатика в патрулировании теперь было трое.

Благодаря этому мы смогли ускорить процесс гуманизации. Пока что мы подключали всех Двадцатерых сразу, по защищенной телефонной линии, соединяющей Здание 31 непосредственно с клиникой в Гвадалахаре. Теперь же, когда все Двадцать оказались здесь, в Здании, можно было подключать их по очереди, по четверо за раз.

Я не так сильно жаждал снова увидеть Двадцатерых, как всех остальных – моих старых друзей, которые, как теперь я сам, не имели возможности проникать в чужое сознание. Все, кто мог подключаться, были полностью поглощены этим грандиозным проектом, в котором нам с Амелией достались роли неуклюжих помощников, неквалифицированных подсобных рабочих. Хорошо, когда рядом будут другие люди с обычными, не такими вселенскими проблемами. Люди, у которых найдется время, чтобы помочь мне разобраться с моими собственными заурядными проблемами. Например, такими: я во второй раз совершил убийство. И не важно, что эта женщина более чем заслуживала смерти и сама навлекла ее на себя. Все равно, это мой палец нажал на курок, и в моей голове запечатлелись неизгладимые воспоминания о ее последних минутах.

Мне не хотелось говорить об этом с Амелией. По крайней мере, не сейчас. А может быть, я еще долго не смогу говорить с ней об этом.

Мы с Ризой сидели ночью на лужайке и старались разглядеть на небе звезды, скрытые туманной дымкой и сиянием огней близкого города.

– Это не должно бы волновать тебя сильнее, чем смерть того мальчишки, – сказал Риза. – Если кого и следовало убить, так это ее.

– Вот черт, – я откупорил вторую бутылку пива. – Понимаешь, на подсознательном уровне абсолютно все равно, кем были те, кого ты убил, и что они натворили. У мальчишки просто вспыхнуло красное пятно на груди – и он упад мертвым. А Гаврила… Я разметал по всему коридору ее мозги и потроха, и эти ее гребаные руки…

– И ты все время об этом думаешь.

– Ничего не могу с собой поделать. – Пиво было до сих пор прохладное. – Всякий раз, когда у меня заурчит в животе или кольнет где-то внутри, я словно наяву вижу, как эту стерву разносит в клочья моими зарядами. Как будто это происходит со мной.

– Вроде бы ты никогда раньше такого не видел!

– Я никогда раньше такого не делал. Это две большие разницы.

Было очень тихо. Слышался только легкий шорох – Риза водил пальцем по кромке винного стакана.

– Так ты что, снова собираешься это сделать?

Я чуть не спросил: «Что снова сделать?», но Риза знал меня лучше меня самого.

– Вообще-то, вряд ли. Но кто знает? Пока ты не умер от какой-нибудь другой причины, у тебя всегда остается возможность убить себя.

– Нет уж, спасибо! Лично мне такие мысли никогда не приходили в голову.

– Но тебе ведь когда-нибудь нужно было, чтобы тебя утешили?

– Ну да, было дело, – Риза лизнул палец и снова провел им по стакану – с тем же результатом. – Эй, это что, обычный стакан военного образца? Ребята, не понимаю – как вы собираетесь побеждать, если у вас нет даже приличных стаканов?

– Мы научились как-то обходиться и этими.

– Так ты принимаешь лекарства?

– Антидепрессанты? Принимаю. Нет, я не собираюсь снова этого делать.

Я только сейчас сообразил, что за весь день ни разу не подумал о самоубийстве – пока Риза не затронул эту тему.

– Должно же все измениться к лучшему.

Я упал на землю, расплескав свое пиво. Потом Риза услышал звук выстрелов из автомата и упал рядом со мной.

Агентство Перспективных Исследований Оборонного Значения не имело в своем распоряжении ни одной боевой группы. Но Блайсделл все-таки был генералом армии, и одним из его тайных единоверцев был Филипп Крамер, вице-президент Соединенных Штатов.

Влияние Крамера в Совете Национальной Безопасности, особенно в свете полного отсутствия контроля со стороны самого безответственного президента со времен Эндрю Джонсона, позволило ему в законном порядке разрешить Блайсделлу две совершенно возмутительные акции. Первая – временная военная оккупация Лаборатории по контролю за силовыми установками в Пасадене. Цель акции – не допустить, чтобы кто-нибудь нажал на кнопку, прекращающую проект «Юпитер». А вторая – военная «экспедиция» под руководством лично Блайсделла в Панаму, страну, с которой Соединенные Штаты официально войны не вели. Пока сенаторы и чиновники возмущались и сыпали пустыми угрозами по поводу этих двух вопиюще противозаконных акций, солдаты, назначенные в экспедиционные отряды, уже собрались, снарядились и отправились исполнять приказание.

Акция в Лаборатории проекта «Юпитер» прошла до смешного легко. Солдаты выставили из Лаборатории троих членов-корреспондентов Академии наук, повыгоняли из помещения всех подсобных рабочих, закрыли здание и расставили вокруг охрану. Законники возрадовались, так же, как антимилитаристское меньшинство, поддерживающее нынешнего президента. Некоторые ученые все же полагали, что эта радость несколько преждевременна. Если солдаты останутся в Лаборатории на пару недель, конституционными мерами их уже оттуда не выдворишь.

Нападение на действующую военную базу прошло не так гладко. Бригадный генерал отдал приказ оказать вооруженное сопротивление, но всего через несколько секунд погиб, а его заместителем сразу назначили генерала Блайсделла. Была послана группа охотников и убийц с группой поддержки, коротким прыжком из Колона в Портобелло, предположительно для того, чтобы подавить мятеж предателей – американских же военнослужащих. Из соображений безопасности им, конечно же, запретили заранее связываться с базой в Портобелло и сообщили только, что мятежники расположились в центральном административном здании. Боевые группы должны были захватить Здание 31 и ждать дальнейших указаний.

Дежурный майор отослал обратно запрос – почему, если мятеж настолько локализован, не поручить операцию боевым группам с самой базы Портобелло? Ответа он не получил, поскольку бригадный генерал к тому времени уже погиб, так что майор решил, что мятежники, возможно, захватили всю базу. Взглянув на карту, он обнаружил, что Здание 31 находится довольно близко от воды, и принял решение провести «атаку амфибий». Солдатики должны были войти в воду на пустынном участке побережья к северу от базы и пройти несколько миль под водой.

Двигаясь под водой на таком близком расстоянии от берега, атакующие группы не получали прикрытия со стороны подводных лодок – на этот недостаток плана майор сам указал в окончательном рапорте об операции.

* * *

Я не мог поверить тому, что видел: солдатики стреляли в солдатиков. Две боевые машины вышли из воды и зашагали по пляжу, открыв огонь по двум солдатикам охраны. Третий охранный солдатик патрулировал противоположную сторону здания, готовый в любую минуту присоединиться к остальным.

Так получилось, что нас с Ризой никто не заметил. Я потряс Ризу за плечо, привлекая его внимание – он был полностью поглощен пиротехническими эффектами небывалого поединка – и прошептал: – Не поднимайся! Следуй за мной! Мы ползком добрались до линии кустарников, потом побежали, пригнувшись, к главному входу в здание. Нас заметил охранник-«бутс», стороживший ворота, и дал предупредительный выстрел в воздух – почти не целясь; пули просвистели у нас над головами. Я выкрикнул сегодняшний пароль: «Наконечник!», и, очевидно, пароль сработал. Он вообще не должен был смотреть в нашем направлении, но мне придется отчитать его по этому поводу как-нибудь в другой раз.

Мы проскочили через узкую дверь вместе, как двое актеров в дешевой комедии, и наткнулись на солдатика с поломанной сенсорной системой – того самого, которого повредила Гаврила. Мы не стали отсылать его в ремонт, чтобы не пришлось отвечать на ненужные вопросы, тем более что оставшихся четырех солдатиков нам и так вполне хватало. Хватало – пока мы не оказались в самом центре боевых действий. Кто-то крикнул:

– Пароль! Я ответил:

– Наконечник! – а Риза поспешил добавить:

– Наконечник стрелы! – признаться, про эту часть я как-то позабыл. Впрочем, не так уж сильно я и ошибся. Женщина, которая пряталась за конторкой на проходной и служила ослепленному солдатику вместо глаз, махнула нам рукой, чтобы проходили.

Мы присели за конторкой, рядом с ней. Женщина была в гражданской одежде.

– Я – сержант Класс. Кто сейчас в смене?

– Господи, да я толком и не знаю. Наверное, Сьюттон. Это она велела мне идти сюда и смотреть вместо этой штуки, – с тыльной стороны здания раздалось два взрыва. – Вы в курсе, что там такое творится?

– На нас напали свои – вот и все, что я знаю. Или разве что у нгуми наконец тоже появились солдатики.

Что бы там ни случилось, я понимал, что нападающим надо действовать быстро. Если бы даже на базе вообще не было других солдатиков, в любую минуту нам на выручку должны были подоспеть летуны.

Женщина, как видно, подумала то же самое.

– Где же летуны? Они должны бы уже вступить в бой.

Так и должно было быть – летуны дежурили непрерывно, боевая смена постоянно была в подключении. Могло ли случиться, что их как-то перехватили? Или отдали им приказ не вмешиваться?

В Здании 31 не было ничего похожего на командный пульт, поскольку отсюда никогда не руководили сражениями непосредственно. Сержант сказала нам, что лейтенант Сьюттон, скорее всего, сейчас в столовой – и мы поспешили туда. Столовая располагалась в цокольном этаже, окон в ней не было – но если атакующие солдатики примутся взрывать здание, здесь будет ничуть не безопаснее, чем в каком-то другом месте.

Сьюттон сидела за столом вместе с полковником Лиманом и лейтенантом Фаном, которые были в подключении. Марти и генерал Пэйджел, тоже подключенные, сидели за другим столом вместе со старшим группы охраны, сержантом Джилпатриком, который явно очень волновался. Еще в столовой толпилось с пару дюжин «бутсов» и не подключенных механиков. У всех было оружие. Они чего-то ждали. Я заметил Амелию в группе одетых в гражданское людей, спрятавшихся под тяжелым металлическим раздаточным столом, и махнул ей рукой.

Пэйджел отсоединил разъем и передал его Джилпатрику, который подключился вместо него.

– Что происходит, сэр? – спросил я.

Как ни странно, он меня узнал.

– Нам известно не так уж много, сержант Класс. Мы знаем только, что это солдаты Альянса, но связаться с ними мы не можем. Такое впечатление, будто они свалились на нас с Марса. И у нас нет связи ни с батальонным, ни с бригадным командованием. Доктор Ларрин, Марти, пытается дотянуться до их командования – так, как он делал это раньше, через Вашингтон. У нас наготове десять механиков, в подключении, но не через «скорлупки».

– Значит, они в принципе могут управлять солдатиками, но не способны на какие-то радикальные действия?

– Они способны ходить вокруг, применять простейшие виды оружия. Возможно, все, что они могут сделать – это заставить солдатиков куда-нибудь стать или лечь. Но не атаковать. Связь с летунами и «морячками» тоже прервана – скорее всего, обрезаны все связи от нашего здания, – генерал показал на соседний стол. – Лейтенант Фан пытается прорваться через блокировку.

Раздался еще один взрыв, настолько мощный, что задребезжали тарелки на кухне.

– Вы рассчитываете, что кто-то в конце концов обратит внимание на то, что здесь творится?

– Ну, все на базе знают, что Здание 31 закрыто для каких-то сверхсекретных учений. Могут решить, что весь этот шум – часть эксперимента, особые тренировочные упражнения.

– Пока они нас на самом деле не уничтожат, – сказал я.

– Если бы они действительно собирались разрушить здание, они могли бы сделать это в первые же секунды атаки.

Сержант Джилпатрик отключился.

– Твою мать! Простите, сэр. – По лестнице загрохотали тяжелые подошвы. – Мы – пушечное мясо. Четыре солдатика против десяти – у нас все равно не было никаких шансов.

– Не было? – спросил я.

Тут отключился Марти.

– Они сделали всех четверых. Они уже внутри здания.

В двери столовой вломился блестящий черный солдатик, со всех сторон ощетинившийся оружием. Он мог бы перестрелять нас всех за считанные секунды. Я не шевельнул ни единым мускулом, только веко непроизвольно дернулось.

Низкое контральто солдатика загремело так, что все вздрогнули:

– Если вы будете четко исполнять приказания, никто не причинит вам вреда! Все, у кого есть оружие, пусть положат его на пол! Потом все пусть отойдут к противоположной от меня стене, держа руки на виду!

Я поднял руки вверх и попятился в дальней стене.

Генерал вскочил с места слишком поспешно, и тотчас же стволы автоматов и лазерных пушек солдатика нацелились на него.

– Я – бригадный генерал Пэйджел, я здесь старший по званию…

– Да. Ваша личность идентифицирована.

– Вы знаете, что вас отдадут за такое под трибунал? И вы проведете остаток дней…

– Сэр, прошу прощения, но у меня строгий приказ не обращать внимание на чины любого, кто находится в этом здании. Этот приказ я получил от бригадного генерала, который, как я понимаю, сам скоро сюда прибудет. И я очень прошу вас оставить препирательства и обсудить все с ним лично.

– Значит ли это, что вы застрелите меня, если я не подниму руки и не подойду к той стене?

– Нет, сэр. Я заполню комнату рвотным газом и не буду никого убивать, если никто не будет хвататься за оружие.

Джилпатрик смертельно побледнел.

– Сэр…

– Все нормально, Джил. Я сам должен был это попробовать, – генерал спокойно пошел к дальней стене, держа руки в карманах.

В комнату вошло еще два солдатика, приведя с собой пару дюжин людей с других этажей. Снаружи послышался негромкий стрекот грузового вертолета и сопровождавшего его летуна. Оба приземлились на крыше здания, и снова стало тихо.

– Это ваш генерал? – спросил Пэйджел.

– Не знаю, сэр, – минуту спустя в комнату ввалилась толпа «бутсов» – десять, а потом еще двенадцать. Они были одеты в камуфляжные костюмы с черными масками поверх лица, без каких-либо знаков различия и нашивок с названием подразделения. Тут было от чего заволноваться. Солдаты в камуфляже оставили свое оружие в коридоре и стали собирать то, что было сложено на полу.

Один из них откинул с лица маску и снял камуфляжный комбинезон. Это был почти совсем облысевший пожилой человек с несколькими редкими прядями седых волос на лбу. Он казался довольно добродушным, несмотря на генеральский мундир.

Лысый генерал подошел к генералу Пэйджелу, они откозыряли друг другу.

– Я желаю говорить с доктором Марти Ларрином!

– А вы, наверное, генерал Блайсделл? – спросил Марти.

Тот подошел к Марти и улыбнулся.

– Нам с вами непременно надо переговорить.

– Да, конечно. Может быть, нам удастся обратить в свою веру еще одного человека?

Блайсделл обвел взглядом собравшихся и заметил меня.

– А вы – тот чернокожий физик. Убийца. – Я кивнул. Тогда Блайсделл указал на Амелию. – А вот и доктор Хардинг! Вы все должны пойти со мной.

Выходя, он хлопнул по плечу одного из солдатиков и, улыбаясь, произнес:

– Иди с нами, будешь меня охранять. Давайте пройдем в кабинет доктора Хардинг.

– У меня здесь нет кабинета, – сказала Амелия. – Только жилая комната, – Амелия изо всех сил старалась не смотреть на меня. – Комната номер 241.

Там у меня было припрятано оружие. Неужели Амелия думает, что я сумею обхитрить солдатика? «Прошу прощения, генерал, позвольте мне открыть вот этот ящичек – и увидите, что я оттуда достану!» И – оп-ля! Джулиан поджарен.

Но, возможно, это был единственный наш шанс до него добраться.

Солдатик был слишком громоздким, чтобы мы вместе с ним могли поместиться даже в грузовом лифте, поэтому мы пошли наверх по лестнице. Блайсделл вел нас, быстро шагая впереди. Марти даже немного запыхался.

Генерал явно не ожидал, что в комнате 241 не окажется ни классных досок, ни стеллажей с пробирками. Ему пришлось утешиться имбирным пивом из холодильника.

– Полагаю, вы сгораете от любопытства по поводу моего плана?

– Не особенно, – сказал Марти. – Все равно это только ваша фантазия. Невозможно предотвратить неизбежное.

Блайсделл рассмеялся – смех был нормальный, веселый, совсем не похожий на зловещий хохот безумца.

– Я захватил Лабораторию проекта «Юпитер»!

– И флаг вам в руки.

– Это правда. Указ президента. С нынешней ночи в Лаборатории нет ни единого ученого. Только верные мне солдаты.

– Все из «Молота Господня»? – поинтересовался я.

– Все, кто ими командует! – отчеканил Блайсделл. – А остальные – просто прикрытие, чтобы удерживать скопище безбожников подальше от Лаборатории.

– А с виду вы совсем нормальный человек, – процедила сквозь зубы Амелия. – Почему вы так хотите, чтобы весь этот прекрасный мир исчез?

– Вы ведь на самом деле не считаете меня нормальным, доктор Хардинг, – но вы ошибаетесь. Вы, безбожники, закоснели в своих башнях из слоновой кости. Вы не имеете ни малейшего представления о том, что предчувствуют настоящие люди, истинно верующие. Вы не знаете, как все это правильно.

– Убийство всего живого? – спросил я.

– А вы! Вы гораздо хуже ее. Это не смерть, это – возрождение. Господь бог использовал вас, ученых, как свои инструменты. Посредством вас он расчистит место и начнет все заново.

Вот как, оказывается, думают сумасшедшие.

– Вы безумцы, – сказал я. Солдатик повернул голову ко мне.

– Джулиан! – позвал он знакомым низким голосом. – Это Клод.

Движения солдатика были немного неуверенными, из чего я заключил, что механик, управляющий машиной, находится не в «скорлупке» одушевления, а подключился к солдатику через обычный разъем.

– Что происходит? – забеспокоился Блайсделл.

– Сработал алгоритм переключения, – пояснил Марти. – Ваши люди больше не имеют доступа к солдатикам. Солдатики теперь наши.

– Я знаю, такое невозможно, – сказал генерал. – Предохранители…

Марти рассмеялся.

– Это уж точно! Предохранители против переключения контроля и вправду очень сложные и надежные. Кому это знать, как не мне? Я ведь сам их проектировал и вставлял в систему.

Блайсделл повернулся к солдатику и скомандовал:

– Солдат! Выйди из комнаты!

– Не уходи, Клод, – сказал Марти. – Ты можешь нам пригодиться.

Солдатик остался на месте, только чуть качнулся.

– Это прямое неподчинение приказу генерала! – заявил Блайсделл.

– Я знаю, кто вы такой, сэр, – сказал Клод. Блайсделл на удивление быстро метнулся к двери и даже успел выскочить в коридор. Но солдатик перехватил его – поймал за руку, повалил на пол и втащил обратно в комнату.

Блайсделл медленно поднялся и отряхнулся.

– Значит, ты – один из этих гуманизированных?

– Совершенно верно, сэр.

– И ты считаешь, что это дает тебе право не подчиняться приказам старших по званию?

– Нет, сэр. Но мне было приказано вам помогать, а приказы психически больного человека не могут считаться действительными.

– Но я все равно могу тебя за это расстрелять!

– Да, сэр, наверное, можете – если сумеете меня найти.

– Я прекрасно знаю, где вы, ребята, находитесь! «Скорлупки» механиков из охраны этого здания расположены в подвальном этаже, в северо-восточном углу, – Блайсделл щелкнул по кнопке своего передатчика. – Майор Лехеюн! Прием! – он снова постучал по кнопке. – Прием!

– Из этой комнаты нельзя ни с кем связаться по рации, сэр. Свободна только моя частота.

– Клод, почему бы тебе просто не убить его? – спросил я.

– Ты же знаешь, Джулиан, я не могу этого сделать.

– Ты можешь убить его при самозащите.

– Да, но его угрозы отыскать мою «скорлупку» ничем не обоснованы. Собственно, на самом деле я ведь сейчас совсем в другом месте.

– Но послушай, Клод, он же собирается убить не только тебя лично, а всех людей в мире, во всей Вселенной!

– Заткнись, сержант! – рявкнул Блайсделл.

Солдатик долго молчал и не двигался. Потом медленно поднял лазер, нацелил его на Блайсделла, но вдруг снова убрал оружие.

– Нет, я не могу, Джулиан. Даже при том, что я прекрасно тебя понимаю и совершенно с тобой согласен. Я не могу вот так хладнокровно его пристрелить.

– Представь, что я попросил бы тебя выйти из комнаты и постоять в коридоре, – сказал я. – Ты бы это сделал?

– Да, конечно, – солдатик вышел в коридор, снеся плечом часть дверной рамы.

– Амелия… Марти… Пожалуйста, выйдите тоже. – Я открыл верхний ящик стола. В моем пистолете еще осталось две полные обоймы. Я вынул оружие из ящика.

Амелия увидела пистолет и начала что-то говорить, сильно заикаясь.

– Давай просто выйдем и подождем снаружи, – Марти обнял ее за плечи и вместе с ней неуклюже, боком отступил за дверь.

Блайсделл выпрямился.

– Ага… Я так понял, ты не один из них? Значит, тебя не гуманизировали?

– Гуманизировали – частично. По крайней мере, я их понимаю.

– И теперь ты собираешься убить человека за его религиозные убеждения?

– Я убил бы и свою любимую собаку, если бы она взбесилась, – я снял пистолет с предохранителя.

– Да что ты за дьявол такой?

Красное пятнышко лазерного прицела заплясало в центре его грудной клетки.

– Как раз это я и выясняю, – сказал я и нажал курок.

Солдатик не стал вмешиваться, когда Джулиан выстрелил и почти буквально разорвал Блайсделла на две части. Одну половину тела подбросило в воздух, она на лету сбила люстру, и в комнате стало темно – ее освещали теперь только отблески света из коридора. Джулиан стоял, замерев, и слушал, как ошметки тела Блайсделла с влажным чавканьем падают на пол.

Солдатик тихо проскользнул внутрь комнаты.

– Отдай мне пистолет, Джулиан.

– Нет. Тебе он все равно ни к чему.

– Я боюсь за тебя, дружище. Отдай оружие. Джулиан обернулся к нему в полутьме.

– А, понял! – он спрятал пистолет в кобуру. – Не волнуйся, Клод. Со мной все будет в порядке. Я выбросил эту ерунду из головы.

– Точно?

– Точно, точно. Таблетки – это еще куда ни шло. Но не пистолет.

Он обошел солдатика и вышел в коридор.

– Марти! Сколько у нас людей, которые не прошли гуманизацию?

Марти не сразу сообразил, о чем Джулиан его спрашивает.

– Ну, большая часть прошли обработку только наполовину… Все, кто оправился после операции, либо уже гуманизированы, либо в процессе.

– А скольких вы еще не прооперировали? Сколько в этом здании людей, способных сражаться?

– Может, человек двадцать пять – тридцать. Большинство из них в крыле Е. Кроме тех, кто сейчас внизу, под стражей.

– Тогда пошли туда. И надо найти все оружие, какое есть.

В коридор вышел Клод.

– У нас было полно НСС в прежних солдатиках. Большая часть, наверное, осталась нетронутой, – сказал он. «НСС» – «не смертельные средства», специальные, мирные виды оружия для усмирения разбушевавшейся толпы.

– Значит, надо их забрать. Встретимся в крыле Е.

– Давайте спустимся по пожарной лестнице, – предложила Амелия. – Так мы доберемся до крыла Е, не проходя через вестибюль.

– Хорошо. Сколько солдатиков – наши? Они направились к пожарному выходу.

– Четыре. Но остальные шесть безопасны, иммобилизированы.

– Вражеские «бутсы» уже знают об этом?

– Пока еще нет.

– Здорово. На этом можно сыграть Где Эйлин?

– Внизу, в столовой. Она придумывает, как разоружить вражеских солдат, никому не причиняя вреда.

– А, всего ей хорошего, – Джулиан открыл окно и осторожно выглянул. Снаружи никого не было. Но внизу, в холле, вдруг заработал лифт.

– Все отвернитесь и закройте уши, – сказал Клод. Когда двери лифта открылись, Клод бросил в холл акустическую гранату.

Вспышка и взрыв ослепили и оглушили вражеских солдат, посланных проверить, как там Блайсделл. Они открыли беспорядочную пальбу. Клод своим солдатиком загородил окно.

– Уходите поскорее, – поторопил он их, но это напоминание было явно излишним. Джулиан совсем не по-джентльменски протолкнул Амелию через окно, а Марти чуть ли не ползком пролез туда же прямо по их головам.

Люди в крыле Е уже успели вооружиться, чем смогли – в этом крыле оказался небольшой склад с шестью «М-31» и ящиком гранат – и даже соорудили в дальнем конце главного коридора нечто вроде защитного укрепления, сложив полукольцом баррикаду из матрацев высотой по плечо человека. Их часовой, к счастью, узнал Джулиана, поэтому, когда они ворвались в крыло Е, их не изрешетили пулями совершенно не гуманизированные и до чертиков напуганные люди, спрятавшиеся за матрацами.

Джулиан вкратце разъяснил им ситуацию. Клод сказал, что двое солдатиков пошли наружу, проверить то, что осталось от солдатиков охраны, и забрать из них НСС. Механики нынешних солдатиков были все гуманизированные, но, согласитесь, не так-то просто выражать свой гуманизм с помощью гранатометов и лазерных пушек. Слезоточивый и рвотный газы, конечно, не смертельны, но ведь гораздо проще и безопаснее усыпить людей и потом собрать их оружие.

Пока вражеские солдаты находились внутри здания, такая возможность еще была. Но, к сожалению, Здание 31 было спроектировано не так, как клиника в Гвадалахаре или Дом Святого Бартоломью, – здесь нельзя было завести людей в специально оборудованную комнату, а потом закрыть двери, нажать на нужную кнопку и всех отключить. Однако два солдатика охраны были оснащены емкостями со «Сладкими Грезами», смесью усыпляющего и веселящего газов, которая применяется для усмирения толпы – вы усыпляете их, а потом они просыпаются, радостно хохоча.

Правда, обе машины со «Сладкими Грезами» валялись, совершенно раздолбанные, на побережье, примерно в сотне метров от здания. Двое посланных на поиски солдатиков покопались в грудах металлолома, оставшихся от их прежних машин, и вернулись обратно с тремя целыми газовыми емкостями. Но все газовые емкости маркировались совершенно одинаково, независимо от содержимого, и нельзя было заранее определить, что будет с врагами от газа из этих канистр – заснут они, заплачут или станут блевать. При нормальном подключении из одушевляющих «скорлупок» механики могли просто выпустить немножко газа и понюхать его, но при подключении через аварийные разъемы проделать такое было невозможно.

Времени на то, чтобы как-то иначе решить эту проблему, у них тоже не было, Блайсделл хорошо заметал следы, поэтому они так и не смогли дозвониться до Пентагона. Зато на самой базе в Портобелло происходящее вокруг Здания 31 вызывало немалое любопытство. Для тренировочных упражнений все, что там происходило, выглядело слишком уж реалистично. Двое гражданских лиц уже получили ранения случайно отлетевшими осколками. Почти все население города попряталось в подвалы. Четыре машины с дежурными отрядами полиции стояли у ворот базы и сигналили, требуя их впустить, а восемь разъяренных офицеров полиции прятались за машинами и кричали, по-английски и по-испански, на солдатика, охраняющего ворота. Солдатик ничего не отвечал – но ведь полицейские не знали, что он пустой!

– Вернусь через пару минут, – солдатик, которым управлял Клод, застыл на месте, пока его оператор по очереди подключался к шести бесхозным боевым машинам, проверяя, что происходит вокруг них. Когда Клод подключился к солдатику, охранявшему ворота, и увидел, что там творится, он несколько раз выстрелил из лазерной пушки по колесам полицейских машин. Покрышки лопнули – получилось несколько чудненьких взрывов.

Он на несколько минут занял одного из солдатиков в столовой, пока Эйлин решала проблему неопознанных емкостей с газом по принципу «женщины с тиграми». Эйлин отобрала троих пленников (из офицеров, о которых она не особенно заботилась) и отвела их на берег.

Оказалось, что у них по одной емкости каждой разновидности газа: один полковник сразу заснул, едва понюхав газ, другой залился слезами. А генерал продемонстрировал поистине реактивную рвотную технику.

Когда солдатик Эйлин вернулся в столовую с газовой канистрой под мышкой, Клод снова переключился на солдатика в крыле Е.

– Кажется, мы почти справились с этим инцидентом, – сказал он. – Кто-нибудь знает, где можно найти несколько сотен метров хорошей крепкой веревки?

Я знал, где у нас есть веревка – в прачечной. Ее хранили, чтобы развешивать на ней белье, сушиться – наверное, на тот случай, если все автоматические сушилки одновременно выйдут из строя. Благодаря моему прежнему высокому положению в Здании 31 я был единственным, кто знал, где раздобыть веревку или, скажем, три пропыленные канистры с прогорклым ореховым маслом двенадцатилетней давности.

Мы с полчаса подождали, пока угомонятся развеселившиеся после «Сладких Грез», потом прошли в столовую и принялись сортировать народ – отделять своих от чужих и связывать солдат Блайсделла бельевыми веревками. Как выяснилось, среди них не было ни одной женщины, все были крепкие, накачанные здоровяки с бычьими шеями, телосложением похожие на защитников из команды регбистов.

В столовой еще витали остатки «Сладких Грез», так что все мы были как будто немного навеселе, такие бодренькие и раскрепощенные. Мы посвязывали солдат Блайсделла парами, лицом друг к другу, надеясь, что при пробуждении их охватит приступ панической гомофобии. Дело в том, что один из побочных эффектов «Сладких Грез» у мужчин – стойкая и выраженная эрекция.

У одного из «бутсов» нашелся целый патронташ с зарядами для такого пистолета, как мой. Я забрал его, вышел на улицу и присел на ступеньку. Пока я перезаряжал пистолет, пары веселящего газа немного повыветрились у меня из головы. Небо на востоке начало розоветь. Скоро должно было взойти солнце. Начинался самый интересный день в моей жизни. Возможно, последний.

Амелия вышла и, ни слова не говоря, присела рядом со мной.

– Ну, как ты? – спросил я.

– Я вообще-то «сова», утро – не мое время суток, – она взяла мою руку и поцеловала ее. – Для тебя это, наверное, был сущий ад…

– Я принимаю свои пилюли, – я вставил в обойму последний заряд и защелкнул магазин на место. – Я хладнокровно пристрелил генерал-майора. Теперь меня отдадут под трибунал и повесят.

– Это была самозащита, – возразила Амелия. – Ты же сам объяснял Клоду! Ты защищал весь мир. Этот человек был наихудшим предателем человечества, какого только можно вообразить.

– Расскажешь это в суде. – Амелия прислонилась ко мне и тихо заплакала. Я отложил оружие и обнял ее. – Я не знаю, что за чертовщина теперь начнется. И, по-моему, Марти тоже не знает.

Тут к нам подбежал какой-то незнакомый солдат, с поднятыми вверх руками. Я поднял оружие и повернул ствол в его сторону.

– Эта зона закрыта для всех, кто не имеет особого допуска!

Он остановился примерно в двадцати шагах от нас, не опуская рук.

– Я – сержант Билли Рейтц, сэр, из мотопехоты. Скажите, ради бога, что происходит?

– Как вы сюда попали?

– Я просто пробежал мимо солдатика – и ничего не случилось. Объясните мне, что это за безумие?!

– Как я уже сказал…

– Да нет, сэр, я не про то, что здесь у вас, – он махнул рукой куда-то в сторону. – Вон там – что происходит?!

Мы с Амелией посмотрели за ограждение базы. И увидели в предрассветной мгле тысячи безмолвных людей, совершенно обнаженных.

Люди, входившие в состав Двадцати, могли решать сложные и интересные вопросы с помощью объединенного жизненного опыта и интеллекта. Причем они получили эти исключительные возможности сразу же после того, как стали гуманизированными.

Тысячи военнопленных в Зоне Канала составляли гораздо большее единое сообщество, а решить им надо было всего два вопроса: «Как нам выбраться отсюда?» и «Что делать дальше?».

Выбраться из лагеря оказалось таким простым делом, что над этим даже не пришлось особо задумываться. Большую часть работ в лагере выполняли военнопленные. Все вместе они знали о том, что и как тут на самом деле происходит, лучше, чем солдаты и компьютеры, которые всем руководили. Совладать с компьютерами оказалось проще простого – военнопленные просто симулировали несчастный случай, требующий срочной медицинской помощи, а потом попросили одну женщину (зная, что у нее доброе сердце и она не откажет в просьбе) уступить в нужную минуту свой комм.

Это случилось в два часа ночи. В два тридцать все солдаты-охранники были подняты по тревоге и отправились в лучше всего охраняемое огороженное место. Они сдались сразу, не сделав ни единого выстрела, потому что там их встретили тысячи вооруженных и явно разъяренных военнопленных. Солдаты не знали, что «злобные» военнопленные только делали вид, что разъярены, а на самом деле были физически не способны в кого-то стрелять.

Никто из военнопленных не имел представления, как управлять солдатиками, но они смогли отключить их через пульт командного контроля и оставили боевые машины пустыми и неподвижными, а механиков вынули из «скорлупок» и отправили в тюрьму к остальным солдатам. Военнопленные оставили им достаточное количество тюремной пищи и воды и приступили к выполнению очередного этапа операции.

Они могли, конечно, просто сбежать и рассеяться в разных направлениях. Но тогда война все равно продолжалась бы – война, которая превратила их в абсолютно мирные создания, а их процветающую страну – в опустошенное поле сражения.

Они должны были пойти к своим врагам. И предложить им себя.

Между Зоной Канала и Портобелло по монорельсовой дороге регулярно ходили грузовые составы. Военнопленные оставили в лагере оружие и нескольких человек, которые хорошо говорили по-английски, совсем как коренные американцы – для того, чтобы в течение хотя бы нескольких часов создавать иллюзию нормально действующего лагеря военнопленных, – а потом загрузились в несколько товарных вагонов. В документах значилось, что эти вагоны везли свежие фрукты и овощи.

Когда поезд подошел к городской станции в Портобелло, все военнопленные разделись догола – чтобы показать, что они не вооружены и беззащитны и чтобы немного смутить американцев, у которых были какие-то странные предрассудки относительно обнаженного тела.

Несколько человек сразу отправились из Портобелло к военной базе, так что, когда двери вагонов распахнулись и тысячи обнаженных людей разом выступили на освещенный прожекторами перрон, они уже знали, куда идти.

К Зданию 31.

Я видел, как солдатик, охранявший ворота, вздрогнул и замер в нерешительности, осознав грандиозность представшего перед ним необычайного зрелища.

– Что за чертовщина тут происходит? – загремел голос Клода. – Que pasa[19]?

Старик с морщинистым лицом выступил вперед, держа в протянутых руках портативный аппарат с разъемами для подключения. К нему тут же подскочил солдат-«бутс» и размахнулся своей «М-31», собираясь ударить старика прикладом.

– Прекратить! – скомандовал Клод, но опоздал. Приклад винтовки с глухим треском ударился о голову старика, и бедняга – оглушенный или мертвый – упал наземь, к ногам солдатика.

Эту картину на следующий день увидел весь мир. И никакая инсценировка, которую мог бы придумать Марти, не произвела бы такого впечатления.

Военнопленные, все как один, повернулись и посмотрели на «бутса» с искренней жалостью и всепрощением. Громадный солдатик наклонился и бережно поднял на руки хрупкое тело старика, потом повернул голову к «бутсу» и тихо произнес:

– Господи, ведь это просто старик!

Тогда из толпы военнопленных вышла девочка лет двенадцати, подняла выпавший из рук старика аппарат для подключения, вынула оттуда один шнур с разъемом и, ни слова не говоря, протянула его солдатику. Солдатик медленно опустился на одно колено, взял разъем и неуклюже подсоединил его к имплантату, стараясь не выронить тело старика. Девочка подключила второй разъем себе.

В Портобелло рассвет всегда наступал быстро, и за те несколько минут, пока продолжалось мысленное общение между одним солдатиком и тысячами бывших военнопленных, небо посветлело и стало золотистым, потом – золотисто-розовым.

Пришли двое «бутсов» в белых халатах, с носилками.

Клод отключился и осторожно предоставил тело старика их заботам.

– Это Хуан Хосе де Кордова, – сказал он по-испански. – Запомните его имя. Он первый невинно пострадавший в последней войне.

Потом Клод взял маленькую девочку за руку, и они вместе прошли в ворота базы.

Потом эту войну назвали Последней Войной – может быть, слишком оптимистично, – и были еще десятки тысяч таких же несчастных случаев. Но Марти предусмотрел подобную возможность и довольно хорошо сумел с этим справиться.

Бывшие военнопленные, которые называли свое сообщество «Los Liberados», то есть «Свободные», вобрали в себя Марти и его группу и начали прокладывать дорогу ко всеобщему миру.

Первым шагом на этой дороге стала весьма впечатляющая демонстрация возможностей объединенного разума. «Свободные» логически высчитали природу сигнала, который должен быть послан, чтобы прекратить проект «Юпитер», и послали такой сигнал с маленького радиотелескопа в Коста-Рике. Так они спасли мир и положили начало опасному предприятию, которое походило и на игру, и на войну. Игру, цель которой – выяснить правила самой игры.

За последующие два года произошло много такого, что нам, простым, обычным людям, понять очень трудно. В каком-то смысле создалось почти дарвиновское противоречие – в одной экологической нише вдруг оказалось сразу два разных биологических вида. Собственно, мы были только подвидами – homo sapiens sapiens и homo sapiens pacificans, потому что возможность скрещивания сохранилась. И уже ни у кого не возникало сомнений, что в ходе эволюции pacificans взяли бы над нами, остальными, верх.

Потом нас, «нормальных» людей, которые уже в следующем поколении будут считаться немного неполноценными, начали переселять в изолированные места. И тогда Марти попросил меня стать главным посредником, представлять интересы тех американцев, которые будут жить на Кубе, в Пуэрто-Рико и в Британской Колумбии. Я сперва отказался, но потом все же польстился на это предложение. Во всем мире было только двадцать три «нормальных», которые когда-либо подключались с гуманизированными людьми. Так что мы должны были приобрести очень большую значимость для других «нормальных», которые расселились на Тасмании, в Тайване, Шри-Ланке, Занзибаре и прочих подобных островах.

За эти два года хаоса постепенно установился новый порядок. Он начал обрисовываться уже в тот первый день, когда Клод провел двенадцатилетнюю девочку на базу, чтобы она подключилась напрямую со своими братьями и сестрами в Здании 31.

Время близилось к полудню. Мы с Амелией устали, как собаки, но не хотели, просто не могли спать. А я вообще не собирался больше спать в той комнате, хотя ко мне подходил дневальный и сообщил, что там все «прибрано». Отмыто, отчищено и мусор вынесен – пара мешков с человечиной.

К нам подошла женщина с корзинами, в которых лежали ломти хлеба и сваренные вкрутую яйца. Мы расстелили на ступеньках кусок газеты и перекусили, размазав яйца по хлебу.

Тут подошла еще одна женщина, средних лет, с радостной улыбкой на лице. Я сперва ее не узнал.

– Вы – сержант Класс? Джулиан?

– Buenos dias[20], – поздоровался я.

– Я обязана вам всем, что у меня есть, – проговорила она дрожащим от волнения голосом.

И тут я вспомнил – это лицо и этот голос.

– Мэр Мадеро?

Она кивнула.

– Несколько месяцев назад, когда мы летели на вертолете, вы не дали мне себя убить. Я попала в la Zona и была conectada[21], и вот теперь я жива, и более чем жива. Только благодаря вашему состраданию и внимательности. Все время, пока я изменялась, в эти последние две недели, я надеялась, что вы еще живы и мы когда-нибудь сможем – как вы это называете – «подключиться» вместе, – Мадеро улыбнулась. – Какой у вас забавный язык!

А потом я пришла сюда и узнала, что вы живы, но утратили эту возможность. Но я была с теми, кто знал вас и любил вас, когда вы тоже могли чувствовать сердца других.

Она взяла меня за руку, потом посмотрела на Амелию и протянула ей вторую руку.

– Амелия… Наши с вами сердца тоже соприкасались, хоть и на одно мгновение.

Мы втроем молча взялись за руки, соединившись в замкнутое кольцо. Трое людей, которые едва не расстались с жизнью – из-за любви, из-за гнева, из-за скорби.

– Вы… Вы… No hay palabras[22], – выдохнула из себя Мадеро. – Я не в силах выразить это словами! – она высвободила свои руки и пошла к берегу, плача от счастья.

Мы сели и какое-то время смотрели ей вслед, крепко держась за руки, а наш хлеб с яйцами засыхал на солнце.

Одни, но вместе. И так будет всегда.

Времена года

ТРАНСКРИПТ, ИЗДАННЫЙ ПО ЗАПИСЯМ ПРОШЕДШИХ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ

МАРИЯ

Сорок один год — слишком рано для смерти. Меня никогда не учили быть солдатом. Меня учили выживать, это правда, но не убивать и не быть убитой.

Конечно, это не лучший способ начинать, но все же позвольте мне начать именно так.

Если мои расчеты хотя бы приблизительно соответствуют истине, то у нас сейчас середина ноября, АС238. Я Мария Рубера, старший ксенолог Второй экспедиции Конфедерации на Санхрист-4. В настоящий момент я стою на вахте у входа в пещеру, пока пятеро моих товарищей пытаются заснуть. Все мое вооружение — каменный топор, копье с кремневым наконечником и куча камней, которые можно бросать. Идет мелкий холодный дождь, а на мне только жесткий кильт и жилет из насквозь промокшей толстой шкуры. Я промерзла до мозга костей, но мы не осмеливаемся развести костер. У плати хороший нюх.

Я наговариваю эту запись почти беззвучно в один из этих искусственных коренных зубов, которые есть у каждого из нас; единственный артефакт более поздних эпох в этой пещере каменного века. Этот маленький рекордер может остаться целым даже в том случае, если этого не случится со мной, что очень вероятно. Хотя, может быть, он тоже не выживет. Плати имеют обыкновение сначала съедать головы животных; они перемалывают зубами череп и мозг, пока обезглавленное тело бьется и извивается у их ног, и они считают, что это очень смешно. Невинный, но ужасный юмор. Я почти люблю их. Что вовсе не значит, что я их понимаю.

Позвольте мне попытаться оформить этот документ по возможности более подробно. Это меня волнует. Я уверена, что у вас есть машина, которая отфильтрует стук моих зубов. Некоторое время приемы дзэн[23] помогали мне сдерживать его, но сейчас слишком холодно. К тому же, совершенно ясно, что я умру, и поэтому мне очень страшно.

Моя специальность — ксенология, но я имею еще докторскую степень по историко-культурной антропологии, которую мне присудили за изучение мертвых культур с помощью записей мертвых же антропологов. В девятнадцатом и двадцатом веках по старому летоисчислению были десятки изолированных культур, существовавших без обработки металлов и даже без письменности; в некоторых случаях даже без земледелия и какой-либо социальной структуры, которая выходила бы за пределы семьи. Ни одна из этих культур не просуществовала после соприкосновения с цивилизацией дольше нескольких поколений; но тогда цивилизация могла себе позволить такую роскошь в науке. Поэтому-то у нас и есть относительно полные записи. Эти записи очаровательны; не только из-за содержащейся в них информации о примитивных, но и из-за исправления неосознанных предубеждений, которые постоянно вкрадываются в исследования чуждых культур. Моей специальностью были племена маори и эскимосов и (из-за неясных ассоциаций) европейские и американские культуры, которые их изучали и тем самым разрушили.

Я постараюсь не отклоняться от темы. Этот вид тренировок и определил мое назначение руководителем этой банды холодных, полуголых и, вероятно, приговоренных к смерти псевдопримитивных ученых. Мы не повторяем ошибок наших предшественников. Мы приходим теперь к первобытным в такие же условия, чтобы не служить в их обычном образе жизни примером цивилизаторского превосходства. Мы практикуем не больше превосходства, чем это возможно. Конечно, большинство из нас не откусывает головы живым животным и не обмениваются приветствиями, пробуя на вкус кал другого.

Слова и мысли об этом опять вынуждают меня спуститься с холма. Мы назначили себе в качестве отхожего места скалу, возвышающуюся в нескольких сотнях метров отсюда и видимую от входа в пещеру. Мы стараемся не делать к ней приметной тропинки, чтобы по крайней мере пока не создавать следа запаха. По дороге я буду молчать, ведь у них очень тонкий слух.

Я вернулась. Я хожу слишком часто и со слишком незначительным успехом. Наша диета состоит главным образом из мизерных количеств сырого мяса. Единственное теплое место на моем теле — горячий и зудящий задний проход. В каменном веке нет никакой возможности для достаточной гигиены. В лучшем случае найдешь гладкий камень. Я прямо ощущаю кишение червей и бацилл в моем пищеварительном аппарате. Но пока ничего опасного — крови нет. У Карла Флеминга началось кровотечение, а два дня спустя что-то в нем лопнуло, и он умер от горлового кровотечения. Мы заложили его тело камнями. Земля промерзла и была чересчур твердой, чтобы выкопать могилу. Вероятно, его выкопали и съели.

Но причина не в питании. На Земле я тратила много денег на сырое мясо и сырую рыбу и никогда от этого не болела, кроме как от переполнения живота. Боюсь, это вирус. Мы предсказывали все будущие события по исследованию стула, и потому молча переносим эту копроманию.[24] Есть кровь в твоем кале — значит, тебе отмерено короткое будущее.

Может быть, причиной смерти Карла был стресс. Мы все в чрезвычайном стрессе. Но я опять отвлеклась.

На компетентную комиссию особое впечатление произвело мое изучение эскимосов. Эскимосы были дружелюбным народом, жившим маленькими общинами в полярных областях Северной Америки. Как и плати, они питались мясом, не знали земледелия, устраивали охоты на стада крупных животных и при случае рыбачили. У плати не было потребности в рыболовном искусстве эскимосов, так как море здесь буквально кишело съедобными и глупыми тварями. Но они предпочитали есть кровавое мясо, разгрызать кости, жевать печень и высасывать содержимое кишок и теплый мозг из черепов. Они достойны любви, но неприхотливы. И непредсказуемы, как мы узнали к своему сожалению.

Как и эскимосы, плати любили холод и в теплое время года становились довольно ленивыми и сонными. Санхрист-4 не имеет наклона оси вращения и поэтому не знает времен года в земном смысле, но его орбита очень вытянута, так что в течение более двух третей года (три с половиной земных года) на нем царит холод. Мы определили шесть четко различимых времен года: весна, лето, осень, зима, мертвая зима и таяние снега. Кроткое море к середине осени затягивается тонким слоем льда.

Каждый не совсем полный невежда в науке знает, что Санхрист одна из чрезвычайно редких планет, на которой не только царят близкие к земным условия, но также возникли формы жизни, копирующие наш ДНК-код. Есть различные теории, объясняющие эту случайность, которая не может быть случайностью, но их можно прочесть и в другом месте. А в отношении нашей ксенологической деятельности это означало то, что мы могли хорошо действовать с минимальными экологическими затратами и жить дарами земли. А также мясом, кровью и костным мозгом, но это требовало тренировки для десенсибилизации организма. (Для меня в меньшей степени, чем для остальных, так как я, как уже упоминалось, всегда отдавала атавистическое предпочтение таким блюдам, как мясо по-татарски и суши.

Наблюдения со спутников выявили 119 общин или семей плати и никакого признака других человекоподобных рас. Они все жили на островах южного субтропического моря — по крайней мере, на Земле оно было бы субтропическим — мелкие воды, что в мертвую зиму промерзают до дна, и их с поздней осени и до начала таяния снегов можно было преодолеть пешком. В теплые месяцы — если они, конечно, в самом деле соберут свои старые кости, чтобы перебраться в другое место — плати переталкивались на плотах от острова к острову. Во время отлива они могли бы весь путь пройти пешком.

Мы устроили базу в тропиках, на порядочном расстоянии по другую сторону экватора от предпочитаемой ими области, и поздним летом сделали вылет на юг. В нашем месячном путешествии мы встречались с отдельными персонами и маленькими группами, но не встретили ни одной семьи, пока не достигли южных гор.

Плати в летние месяцы не особенно легки на подъем, кроме как в короткий период спаривания. Они большей частью болтаются вокруг, двигаются не более, чем это необходимо, и питаются копченым мясом животных, которое хранят в закрытых ямах, заполненных к сезон таяния снегов. Если мясо становится слишком старым или его запасы кончаются, они довольствуются рыбой, что требует небольших трудов. Приливы летом и осенью довольно высокие, и рыбакам не нужно делать ничего, кроме как забросить в подходящее место свои сети. Отступая при отливе, море оставляет в них копошащееся серебристое изобилие. Но они ворчат и насмехаются над вкусом рыбы.

Они восприняли наше появление без лишнего шума и, как будто это само собой разумелось, поделились с нами пищей и кровом, как сделали бы это для любого путешествующего члена другого туземного племени. Хотя они ни в коем случае не могли принять нас за туземцев. Самый маленький юноша-плати весил вдвое больше, чем самый тяжелый член нашей группы. Они были около двух с половиной метров ростом, а ширина плеч достигала полутора метров. Головы скорее конусовидные, чем прямоугольные, чрезвычайно мощные челюсти и рот почти от уха до уха. Глаза сидят глубоко, и вместо наших выступающих вперед носов и ушей щели со слизистой мембраной. Тела покрыты тонким шелковистым мехом, более густым на голове, плечах, подмышками и в паху (у мужчин еще и на спине). У самок видны четыре соска, расположенные по углам прямоугольной поверхности жировой, продуцирующей молоко ткани. Отверстие на теле, которое мы называем влагалищем, находится почти на спине, в то время как отверстия для выделения расположены спереди. Мужские половые органы расположены на животе и преимущественно спрятаны под меховым передником. (Нам долго пришлось разыгрывать детективов, прежде чем узнали это; оба пола носят «целомудренный» кожаный лоскут, кроме, разве что, теплого сезона и периода течки.)

Мы наблюдали их примерно три недели, когда самки вдруг впали в горячку — все зрелые самки и все в один день. Их половое влечение было почти фантастическим.

Все сбросили свои фартуки и предались недельной и какой-то принужденной сексуальной активности. Нет никакой параллели ни в одной духовно высокостоящей расе — и среди животных тоже! — которые я когда-либо изучала. Но было бы ошибочно говорить об оргии; по-моему, это было бы к тому же клеветой на плати. Стимулирующие феромоны, продуцируемые ими, скорее пробуждают тропизм, который мы знаем у растений, но никак ни один из регулярных животных или человеческих инстинктов. Просто они шесть дней делают только одно — совокупляются.

В нашей семье было 82 взрослых самца и 19 самок (ужасная причина такого неравенства должна стать очевидной в одном из более поздних циклов), поэтому самки были заняты без всяких пауз. С ними спаривались даже тогда, когда они спали. Пока совокуплялся один, двое-трое других ждали своей очереди; беспокойно бегали взад и вперед или мастурбировали; иногда они удовлетворяли себя с помощью партнера того же пола. («Удовлетворяли» — не совсем подходящее выражение. Мы не нашли ни малейших признаков того, что они получали удовольствие от своей сексуальной деятельности; это скорее походило на временное облегчение ужасного влечения, которое быстро нарастало снова.) Они пытались спариться с подростками и с членами нашей экспедиции. Но, к счастью, при всей их физической силе у них относительно медленная реакция, и несмотря на гнет, вызывающий в них потребность в нас, нам легко удавалось обороняться. Сильного пинка под колено было достаточно, чтобы заставить их заковылять в направлении другой «жертвы».

Все эти шесть дней ни один взрослый плати ничего не ест. Они более или менее спят к концу этого периода; самцы время от времени впадают в сон даже во время совокупления. (С другой стороны, мы во многих случаях наблюдали у них непроизвольную эрекцию во сне, заканчивавшуюся семяизвержением.) Когда все это, наконец, закончилось, плати некоторое время оцепенело сидели кругом; затем самки отправились к ямам с запасами и вернулись с полными охапками вяленого и копченого мяса и рыбы. Каждый съел гору всего этого, а потом впал в глубокий коматозный сон.

Можно было наблюдать показательную синхронность. В другие времена года такая продолжительная уязвимость означала бы искоренение семьи или всего вида, так как совокуплялись одновременно все взрослые плати. Но крупные хищники с севера в это время года не плавали в южном направлении. И ко времени рождения детенышей — примерно пятьсот дней спустя — еще не заканчивалось время самой легкой добычи, когда стада мелких животных тянулись на север, к теплу.

Конечно, у нас никогда не было удобного случая вскрывать плати. Было бы очень важно изучить внутреннее строение плати — ведь именно оно было ответственно за причудливое сексуальное поведение этого вида. А внешнее исследование могло создать лишь слабое впечатление об этой странности. Вульва — маленькое отверстие, менее сантиметра в диаметре — постоянно закрыта, кроме как в период течки у самки. Пенис самца — в нормальном состоянии едва заметный вырост — вытягивается в пурпурного червяка с удивительной длиной до двадцати сантиметров. Наружной мошонки нет; мы предположили наличие внутреннего (и довольно большого) резервуара для семенной жидкости.

Анатомические особенности беременности и родов еще более странные. Самки вообще почти больше не двигаются и набирают в весе около пятидесяти процентов. Перед родами скелет будущей матери соответственно деформируется; похоже на то, как наши змеи растягивают нижнюю челюсть, когда им удается заглотить большую добычу. Этот процесс, совершенно очевидно, болезненный. Вульва (или каким бы названием ни обложить это отверстие) не участвует в образовании родового канала, вместо этого вдоль всей области живота возникает почти полуметровая щель, закрытая молочно-белой мембраной. Самка разрывает эту мембрану когтями и серией очень резких конвульсий выдавливает из себя детеныша. Затем она выпрямляет свои тазовые кости с ужасным звуком, напоминающим звук вращающихся мельничных жерновов. Несколько дней она неподвижна и бесчувственна и лишь кормит грудью детеныша. Самцы в этот период приносят самкам пищу и чистят их.

Среди записей первой экспедиции мы не нашли ничего, что подготовило бы нас к подобным вещам. Члены той экспедиции прибыли мертвой зимой и находились здесь один (земной) год, а потому не видели периода родов. Они заметили, что очевидно существует строгое табу на упоминание чего бы то ни было, касающегося сексуальных вещей и родов. Но я считаю «табу» все же ошибочным обозначением. Дело вовсе не в том, что плати связывают с упомянутыми процессами чувство вины или стыда. Нам кажется более верным, что в тот период, когда у самок течка или сезон родов, они просто впадают в другое состояние сознания; в состояние, которое, очевидно, гасит их речевой интеллект. Они так же мало могли сказать о сексуальности, как и мы рассуждать о том, что в настоящее время поделывает наша слюнная железа.

Я вспоминаю забавный и одновременно поучительный эпизод, который произошел, когда мы были в семье уже несколько месяцев. Я с некоторого времени хорошо сошлась с Тибру, старой самкой с необыкновенными лингвистическими способностями. Она была потрясена тем, что ей рассказал один из подростков.

У плати нет чувства личного; они свободно заходят в любую маффа (юртоподобная палатка, служащая им жилищем) и в любое время дня и ночи. И, конечно, нельзя было избежать того, что они однажды стали свидетелями человеческого варианта секса. Подросток — девочка — довольно точно описала, что она видела. Я уже до того пыталась объяснить Тибру человеческую сексуальность, чтобы как-то мотивировать разговор об этой же стороне их жизни. Она во время всего моего сообщения криво улыбалась и к тому же кивала — жест, который действует на нервы и которым они обычно одаривают своих детей, когда те говорят глупости.

Увидев такую возможность, я решила действовать совершенно открыто и без стеснений. Я открыла дверной клапан маффа, чтобы внутри стало светлее, потом подняла свой кильт и вскарабкалась на стол. Там я улеглась на спину и попыталась простыми словами и жестами объяснить, что к чему, кто и что с кем делает, и что может произойти или не произойти спустя девять месяцев.

На этот раз она была более склонна воспринимать меня всерьез. (Ребенку, который наблюдал совокупление, было четыре года — уже подросток — то есть, достаточно много, чтобы научиться сдерживать свою фантазию.) По окончании моих объяснений она исследовала меня сама, что было не особенно приятно, так как ее четырехпалая рука была больше человеческой ступни и, кроме того, достаточно грязной и вооруженной опасными когтями.

Тибру, казалось, правильно поняла только назначение грудей, так как припоминала, что в конце периода, который она провела в бессознательном состоянии и который на языке женщин называется «большие боли в бедрах», ее сосал ребенок. (Ее выражение для другого бессознательного состояния звучит буквально: «Боль-в-заднице».) Она деловито и к месту осведомилась, не могу ли я притащить самца и показать ей все это.

Ну, я считаю себя в достаточно степени исследователем, чтобы согласиться на ее предложение — если бы мне удалось найти мужчину, который тоже был бы способен на это и захотел бы воспользоваться случаем. Если бы это было в конце нашего пребывания здесь, я бы, вероятно, пошла на это. Но руководство экспедицией — дело щекотливое; даже тогда, когда руководишь десятком высокообразованных и свободных по должности людей; а впереди у нас было еще три года.

Я объяснила, что старейшины избегают подобных действий с мужчинами, которыми они руководят; и Тибру приняла это объяснение. Они хоть и не помешаны на дисциплине, но имеют понятие о вежливости и социальных правилах. Она сказала, что попросит об этом других человеческих самок.

Возможно, я сама должна была бы выполнить эту просьбу, но ей я этого не сказала. Я с облегчением восприняла то, что сорвалась, наконец, с крючка, но мне было очень любопытно узнать, как отреагируют на это наши люди.

Парочка, согласившаяся на это, оказалась той самой, от которой я меньше всего этого ожидала. Оба они были робкими, стеснительными, во всяком случае, по отношению к своим. Хорошие исследователи, но не того сорта, в чьем обществе можно было бы расслабиться от условностей. Я полагаю, у них лучшая «антропологическая перспектива», чем у остальных, если брать в расчет их собственное поведение.

Во всяком случае, они вошли в маффа, которая, как правило, принадлежала Тибру, и Тибру испустила крик, означающий «Все свободные самки, сюда!» Я спрашивала себя, была ли наша парочка на самом деле в состоянии дать представление в этой маленькой, укрепленной на колышках юрте, заполненной потеющими и задающими вопросы на чужом языке гигантами.

Все созванные женщины устремились в палатку и через несколько минут начали издавать странные звуки. Сначала эти звуки меня удивили, но потом я узнала их смех! Я слышала индивидуальный смех плати — своего рода хрип, как при втягивании воздуха… но девятнадцать одновременно смеющихся плати издавали совершенно неземной шум.

Эти двое продержались там долго, но я так никогда и не узнала, действительно ли они закончили свою демонстрацию. Когда они вышли из маффа, лица их были кроваво-красными, они смотрели в пол, а позади них несся нестихающий громкий смех. Я никогда не говорила с этими двумя об этом, а когда спрашивала об этом Тибру или какую-нибудь другую самку, ответом был лишь полузадушенный смех, поэтому я почти поверила, что мы стали здесь виновниками непристойной шутки. (С другой стороны, я уверена, что сексуальность плати, наконец, найдет свое место в непристойном лексическом фонде каждой человеческой культуры.)

Но позвольте мне вернуться к началу.

Мы пришли на Санхрист-4 с ничтожным словарным запасом и массой ошибочной информации. Я не хочу сказать этим ничего унизительного о способностях и поступках моих коллег. Экспедиция Гарсии просто пришла сюда не в то время и находилась тут недостаточно долго.

Большая часть их опыта в отношении плати была собрана ими глубокой зимой, что соответствует самому оживленному и цивилизованному времени года. Они проводят свое время дома, создавая тонко обработанные скульптуры, которыми десять лет назад был так поражен мир искусства, и исполняя музыкальные произведения и танцы, вызывающие своей диковинностью содрогание. Вне жилища они услаждали себя сложными играми и показательной спортивной борьбой. Кладовые полны, время родов и вскармливания детенышей давно прошло, и семья излучает довольство до самого наступления времени таяния снегов. Мы и сами познакомились с этим приподнятым настроением. Я не могу осуждать людей Гарсии за их восторженные сообщения.

Но мы до сих пор не знаем, что произошло. Или почему это произошло. Возможно, если эти записи сохранятся, следующие исследователи…

Но я в этом сомневаюсь.

ГАБРИЭЛЬ

Мне снился странный сон, о еде — о настоящей, вареной пище — как вдруг в нем появилась Мария, потянула меня за рукав, оттаскивая от стола. «Габ, проснись!» — и я проснулся; промерзший, наполненный болью и голодный.

— Что?.. — Но она легко прикрыла мне рот ладонью.

— Кто-то снаружи. Думаю, это Милаб.

Милабу этой зимой исполнилось три года, и он получил имя. Мы вместе с Марией подползли к выходу из пещеры, оба вскочили — и моя лодыжка резко хрустнула.

Это был Милаб, верно; обычно светлый у остальных мех был над одним его ухом почти белым. Я обрадовался, что не взрослый. Он был лишь на голову выше меня. Но, конечно, сильнее и упитаннее.

Под защитой темного входа в пещеру мы увидели, как он исследовал нашу отхожую скалу; он обошел ее, обнюхивая и облизывая.

— Может, это разведка для предстоящей охоты, — прошептал я. — На нас.

— Думаю, он слишком молод для этого. — Она протянула мне каменный топор. — Надеюсь, нам не придется его убивать.

Как бы в ответ на эту реплику плати отвернулся от скалы и, принюхиваясь, поднял нос. Его голова задумчиво покачалась взад-вперед, как будто он занимался тригонометрическими расчетами. Потом он побродил полукругом, остановился и поглядел в нашу сторону.

— Не шевелись!

— Здесь, в тени, он нас не увидит.

— Будем надеяться, что ты прав.

Днем зрение плати лучше нашего, но ночью они слепы.

Тут позади нас кто-то проснулся и чихнул. Милаб насторожился и затрусил прямо к нашей пещере.

— Проклятье! — прошептала Мария. Она поднялась и села на корточки сбоку от входа в пещеру. — Перейди туда!

Я занял пост на противоположной стороне, которая благодаря скальному выступу была защищена намного лучше.

В нескольких метрах от входа Милаб замедлил свои шаги и начал приближаться осторожно, принюхиваясь и напряженно щуря глаза. Мария еще плотнее прижалась к камню и обеими руками обхватила свое копье, готовая ударить.

Все продолжалось несколько минут, но в моей памяти вспыхивала последовательность замедленных изображений: Он увидел Марию — или почуял ее — и неуверенно пошел прямо на нас, рыча и растопырив когти.

Она два раза ударила его копьем в грудь, пока не подскочил я и обеими руками не ударил его топором по голове.

Такой удар раскроил бы череп человека до самого подбородка. Но топор отскочил от толстой теменной кости плати и ударил ему в плечо; потом он вырвался из моих рук.

Милаб затряс головой, повернулся кругом и протянул ко мне свою длинную руку. Я быстро отскочил назад и почти ушел из пределов его досягаемости; только один коготь разодрал мне щеку и кончик носа. Кровь из обоих ран на его груди била фонтаном. Он двинулся вперед, чтобы покончить со мной, и Мария ударила его копьем в затылок. Кремневый наконечник с фонтаном крови вышел из его горла под подбородком.

Некоторое время он, качаясь, стоял между нами, пытаясь схватить древко копья позади своей головы. Из пещеры вылетели два камня; один пролетел мимо, другой с треском ударил его в висок. Милаб повернулся и неверными шагами начал спускаться по склону. Копье гротескно покачивалось в его шее.

Из пещеры вышли шестеро остальных и присоединились к нам. Бренда, наш врач, осмотрела мою рану и выразила свое сожаление по поводу нашего скудного снаряжения. Я с ней согласился.

— Надо идти за ним, — сказал Дерек. — И убить его.

Мария покачала головой. — Он еще опасен. Если мы подождем несколько минут, то сможем идти по кровавому следу.

— Он мертв, — сказала Бренда. — Просто его тело еще не знает об этом.

— Может, ты права, — согласилась Мария. Ее плечи обессиленно повисли. — И все же нам нельзя оставаться здесь. Ненавижу быть днем снаружи, но другого выхода нет.

— Мы не единственные, кто может пойти по кровавому следу, — заставил задуматься всех Херб. У него был особый талант высказывать очевидное.

Мы собрали свое скудное оружие, пузыри с водой и узлы с запасами еды, к которым добавили ровно пять маленьких животных, похожих на летучих мышей и состоящих главным образом из шкуры и костей. В настоящий момент мы не чувствовали такого голода, чтобы заставить себя есть их.

След был легко заметен; на каждом метре пути было множество ярко-красных брызг. Милаб прошел почти триста метров, пока не свалился.

Мы нашли его за скалой во все увеличивающейся луже крови; копье круто вздымалось вверх. Когда я его выдернул, раздался ужасный булькающий звук. Бренда проверила, действительно ли он мертв.

Мария казалась очень возбужденной; она кусала губы и, как мне показалось, старалась сдержать слезы. Странная женщина. Суровая и чувствительная одновременно. Она обращалась с плати, как по учебнику и, несмотря на это, казалось, питала к ним сентиментальные чувства. Я тоже в известном смысле любил их, но считаю, что ни одного из них не взял бы с собой домой.

Бренда тоже была возбуждена; теперь она начала давиться, сдерживая рвоту. Это я виноват, я должен был предложить ей уступить мне работу с ножом. Но она не попросила меня об этом.

Лучше я припомню о необходимом. Теперь я заканчиваю записи. Нужно сосредоточиться на том, чтобы не оказаться захваченными врасплох.

МАРИЯ

Назад, к началу. Мы высадились в полночь на тропический материк; было довольно жарко. Работали мы быстро и без света (что бы я сейчас отдала за очки ночного видения!), чтобы соорудить купол нашей базы.

В некотором смысле выражение «база» неверно, так как мы покинули ее уже следующей ночью, чтобы не возвращаться три с половиной года. Так, во всяком случае, мы думали. В самом деле, эта база была не более чем оговоренным местом встречи; местом, где мы собирались ждать, чтобы нас забрали, когда закончится наша миссия. Мы, конечно, не предусматривали, что будем вынуждены бежать к ней, чтобы укрыться от плати.

Площадка была замаскирована кое-как; база выглядела как скальный купол, возвышающийся среди джунглеподобной местности, где никаких других скальных возвышенностей не было. Согласно тогдашним нашим знаниям, ни один плати не забредал так далеко на север, так что наши заботы о неприметности базы объяснялись скорее обычаями, чем действительно имеющейся или предполагавшейся необходимостью. Между тем, мы знали, что некоторые плати в их ритуальных странствиях заходили так далеко. И оказалось благословением, что мы не довольствовались просто установкой силового поля.

Думаю, лучшим примером на Земле были бы джунгли бассейна Амазонки. Кроме того, тут много вулканов, делающих пребывание здесь немного горячее и напряженнее. Настоящая парная с примесью двуокиси серы, дополняющей запах свежей растительности. На полянах аромат тропических цветов, досадным образом напоминающий у большинства видов запах гниющего мяса.

На начальном этапе экспедиции в нашем распоряжении было современное энергетическое оружие, скрытое внутри вполне настоящих копий и топоров. Конечно, спортивнее было бы выступить навстречу мезозойской фауне с более примитивным оружием, но у нас не было большой тяги к подобного рода приключениям. Мы часто неожиданно оказывались лицом к лицу с созданиями, напоминавшими динонихусов нашего мелового периода — ростом примерно с человека, но невероятно проворных и состоящих только из когтей и зубов. Они передвигаются стаями, очевидно, охотясь на мирных растительноядных. Мы никогда не видели группы менее чем в шесть экземпляров, а однажды подверглись нападению стаи из двадцати таких зверей. Пришлось убить всех; наши лучевые ружья беззвучно разрывали их на дымящиеся куски мяса. Ни одну из этих тварей ни в малейшей степени не заботила судьба соседа; они просто продолжали наступать, пригибаясь к земле и рыча.

Их мясо напоминало по вкусу курятину, но было очень жестким.

Чтобы достичь побережья, нам понадобилось девять дней пути вдоль реки. (Упоминала ли я, что сутки здесь длятся двадцать восемь часов? Наш ритм жизни соответственно перестроился, но были другие психологические факторы, и большинство из них утомляло.) Мы нашли подходящее скалистое образование и зарыли все наше современное оружие в ста шагах севернее его, Затем еще в ста шагах на север мы зарыли энергетические батареи наших ружей и оставили только один гразер для защиты нашей группы, который выбросили перед тем как добрались до первого острова; и в нашем распоряжении не осталось ничего, кроме кремней и обломков скал; и коренные зубы со счастливыми воспоминаниями.

Во время наших тренировок на Сельве мы строили много лодок из подобных материалов, но тут все оказалось совсем иначе. Длинный день и отсутствие удобной постели, на которой можно было бы выспаться, заставили нас повозиться. Ни палатки, которая бы защищала от летающих насекомых, ни чистой и удобной одежды, которую можно было бы одеть утром; ни того, ни этого. Да еще ужасная жара и вездесущий запах гниения; несмотря на все наши антиаллергены, которыми пичкала нас наша модифицированная система внутренней секреции, все это заставило нас попыхтеть.

Нам удалось разжечь огонь, подаривший чувство безопасности и поджаренное мясо и существенно облегчивший строительство лодок. Мы свалили два могучих дерева, выжгли сердцевину и тем самым изготовили долбленые каноэ такого вида, какой использовали маори для заселения южной части Тихого океана. Но мы не могли себе позволить поставить парус, так как плати не знали этой техники. Правда, парус все равно мало чем помог бы, так как летом тут большей частью царит мертвый штиль. Мы, конечно, не слишком жаждали плыть по такой жаре на веслах двести пятьдесят километров, но понемногу сделали бы и это.

Херб был вполне приличным гончаром, поэтому я освободила его от строительства лодок и заставила изготовить несколько десятков кувшинов для воды и обжечь их. Вода была самой большой проблемой для нас, так как вряд ли можно было рассчитывать на дождь в течение тех недель, что мы проведем в море. Питание же, напротив, не представляло проблемы; мы могли копьями бить рыбу и, как предполагалось, птиц (хотя есть сырых птиц — не самое любимое мое занятие). Кроме того, у нас был некоторый запас копченого мяса динозавров.

Я заставила построить лодки такими, чтобы каждая из двух могла вместить все двенадцать человек, на случай, если вдруг с какой-то из них случится несчастье. В качестве дополнительной меры безопасности мы предприняли пробный заплыв, гребли день и ночь и встали на якорь близ реки. Потом приняли последнюю ванну в пресной воде, наполнили кувшины, перетащили все на борт и на закате солнца вышли в море.

Мы намеревались грести всю ночь с десятиминутными передышками через каждый час и после восхода солнца продолжать путь еще несколько часов, пока по солнцу можно надежно определять направление. Затем хотели вставать на якорь (глубина моря нигде не превышала десяти-двенадцати метров) и весь день прятаться от солнца под матерчатым навесом; рыбачить, спать и посвящать себя возвышенным разговорам и беседам. Продолжать движение мы собирались только при достаточно низко опустившемся солнце, по которому можно было бы ориентироваться.

Много дней все шло по плану, а потом изменилась погода.

Появилась лишь легкая дымка, но и ее было достаточно, чтобы полностью связать нас. У нас не было никаких навигационных приборов, и мы полностью зависели от треугольника из слабо видимых звезд, обозначающего южный полюс неба. Нет звезд — нет движения.

Это как раз и оказалось той ситуацией, в которой я поняла, что хорошо подобрала людей. Когда две ночи спустя небо снова прояснилось, никто не выразил желания вернуться, хотя каждый был в состоянии сосчитать кувшины и прикинуть, на какое время хватит воды. Еще несколько дней безветрия — и возникла бы серьезная опасность умереть от жажды, так как земли нигде не было видно.

Я рассчитала, что за ночь мы преодолевали около двадцати пяти километров. Мы гребли все яростнее и сократили перерывы на отдых до пяти минут; кроме того, мы гребли час после восхода солнца, рискуя сбиться с курса.

Дни проходили в невеселом молчании. Кто не спал, убивал время ловлей рыбы тем самым способом, о котором я уже рассказала. Это был метод эскимосов, хотя мы сидели не у проруби: поднимешь руку с копьем и направляешь взгляд на точку прямо под поверхностью воды; как только рыба появляется в пределах досягаемости по ту сторону этой точки, бросаешь копье. Ни один эскимос не предавался этому занятию с большим вниманием; и ни один из них не бил рыбу не столько ради мяса, сколько ради воды.

За эти дни, проведенные в море, мы научились различать, какие виды рыб имеют достаточно сочное мясо, чтобы его можно было бы высосать, а каких из-за солоноватой крови, пропитывающей их ткани, следует избегать.

Вода распределялась очень строго, и такими маленькими порциями, что ее хватило бы даже в том случае, если бы каждая третья ночь была туманной.

Но, как оказалось, туманных ночей больше не было, и когда мы, наконец, увидели землю, воды оставалось еще почти на четыре дня. Мы преодолели искушение выпить все, празднуя показавшуюся землю; ведь сначала еще нужно было найти реку.

Я твердо запомнила карты и фотографии со спутников, но ландшафт в натуре выглядит совсем иначе, поэтому нам пришлось несколько часов грести вдоль берега, прежде чем я смогла определить, где мы находимся. Счастливым образом приметой оказался широкий ровный поток.

Прежде чем выбросить гразер и его энергетические заряды, мы воспользовались им, чтобы разжечь огонь. Когда плати путешествуют, они носят с собой тлеющие угли от костра прошедшей ночи, присыпанные пеплом в сосуде из толстых растительных волокон. Мы намеревались делать так же; это было намного лучше, чем каждый день тратить час и тереть друг о друга два куска сухого дерева.

Мы вытащили наши каноэ на берег и утащили их на несколько сотен метров вглубь суши, в кусты, где и оставили, предварительно замаскировав. Шанс, что мы спустя год снова будем здесь, был невелик, но это все же было лучше, чем оставить их на виду.

Мы прошли вглубь суши, пока в воде илистой реки не перестала ощущаться соль, и начали плескаться в реке, как школьники. Потом мы с Брендой разожгли костер, а остальные занялись поисками пищи.

Вблизи реки дичи было более чем достаточно, но мы оказались не слишком ловкими охотниками. Невозможно было идти бесшумно по жесткой, высотой до плеч траве. И так получилось, что больше всего повезло тем охотникам, что на цыпочках прокрались по склону берега. Они вернулись с пятью крупными змеями. Мы сняли с них кожу, выпотрошили и, наколов на палки, поджарили над костром.

После двух недель сырого, сочащегося кровью мяса жирное змеиное мясо показалось деликатесом, хотя у большинства из нас оно комом вставало в горле.

Мы приготовили постели из мягкой травы, и большая часть хорошо выспалась; ко мне, правда, это не относится. Комбинация забот и трудностей с пищеварением едва позволила мне заснуть. Я была достаточно бодрствующей, чтобы заметить, что многие парочки воспользовались возможностью удалиться от берега; я завидовала и мучилась от чувства отверженности. Я немного поиграла с идеей потребовать этого от кого-нибудь, но вместо этого просто ждала, чтобы кто-нибудь сам обратился ко мне, и это кончилось тем, что я полночи прислушивалась к сладострастному сопению остальных.

Теперь личное замечание; если этот зуб выживет, его перед публикацией записей нужно стереть. Оно касается Габриэля. Мы, женщины, в эти последние две недели имели достаточно возможностей видеть его обнаженное тело — что как пропорциями, так и оснащением было вполне привлекательным — и я полагаю, что женщины помоложе меня строили в его отношении куда дальше идущие планы, чем я. Поэтому я была несколько растеряна, когда он вдруг собрался на берег реки с мужчиной — со своим другом еще по Сельве Маркусом. Я тогда еще не знала, что их поколение на Сельве очень просто относится к таким делам; но и без того я должна была чувствовать себя в достаточной степени антропологом, чтобы быть объективнее в этом вопросе. Ведь я и сама не была совершенно свободной от моих собственных цивилизаторских проявлений моды; это касается также (может быть, даже в большей степени) и земных мужчин нашего общества. Как ученый, я могу понять факт, что гомосексуальность распространена повсюду и естественна, а меняется лишь ее оценка. Земля в настоящее время еще не совсем свободна от предубеждений к другим типам поведения; я решила предупредить утром каждого отдельно. (Оба они не исключительно гомосексуальны, как оказалось; в ту же ночь, только позднее, оба покидали свои ложа и уходили с женщинами; Габриэль даже по меньшей мере дважды.)

Перед тем, как улечься отдыхать, мы положили в костер два больших и относительно сухих бревна — и расположили их так, чтобы легкий ветерок раздувал огонь — и он весело горел всю ночь без всякого присмотра.

Это обстоятельство, вероятно, и спасло нам жизнь. Когда мы следующим утром покинули лагерь и отправились на юг, с подветренной стороны мы нашли сотни следов — отпечатков лап больших кошачьих. Какой же идиоткой я была, что не назначила никакой охраны! Остальные тоже хорошие бараны, так как не подумали об этом. Однотонные будни и суровое напряжение последних двух недель убаюкали нас; но теперь мы были будто наэлектризованы страхом. Мы внезапно поняли, что несмотря на все тренировки на выживаемость у нас все еще инстинкты городских жителей, а эти инстинкты были годны только для того, чтобы погубить нас.

Остров был почти круглым, около ста километров в диаметре, с центральным кратерным озером. Мы решили идти вдоль этой реки до озера, затем обойти его против часовой стрелки до третьей реки и по ней идти к южному берегу острова. Затем — от островка к островку — мы перепрыгнем архипелаг шириной около восьмидесяти километров и выйдем к большому острову, который и был нашей целью.

Кустарник прибрежной низменности скоро уступил место непроходимому лесу, деревья в котором напоминали главным образом баньян — толстый центральный ствол, поддерживаемый десятками или сотнями боковых стволов в его задаче держать широкий балдахин из ветвей. Невозможно было определить, где кончается территория одного дерева и начинается территория другого, но некоторые самые большие претендовали на площадь в один-два акра. Кора была пепельно-бледной, белизна прерывалась цветными пятнами лишайников. Сквозь листву не падал ни один прямой солнечный луч, сквозь истлевший гумус пробивались лишь немногие и редкие тонкие кустики с бледно-желтыми листьями. Кто бы или что бы ни пыталось подкрасться к нам по земле — ему вряд ли это удалось бы, но мы слышали движение живых существ над нашими головами. Я спрашивала себя, достаточно ли прочны ветви, чтобы выдержать тех зверей, что подстерегали нас прошлой ночью, и повсюду ощущала невидимые кошачьи глаза.

Мы сделали привал на обворожительной поляне, чтобы поесть. Что-то уронило одно из гигантских деревьев; его сгнивший пень царил над всей поляной, а останки более тонких боковых стволов стояли вокруг, как призрачные стражи; большая часть их отмерла, но некоторые начали одеваться зеленью. Я предполагаю, что один из них в конце концов займет это место.

Насладившись холодным змеиным мясом, мы потренировались в метании копий, использовав в качестве мишени трухлявый старый пень. Я была верховным третейским судьей как в отношении дальности, так и точности метания; как это бывало и на Сельве. В детстве я не проявляла склонности к спорту, кроме как побеситься и поиграть в доктора.

И тут неожиданно развезся ад. Позади нас с лесного балдахина спрыгнули три кошачьих зверюги и кровожадно помчались к нам.

Я бросила свое копье и поразила одну из них в плечо, но от сильного броска не удержалась на ногах сама. Бренда прикончила беснующееся животное хорошо нацеленным броском. Две остальные зверюги умерили свой пыл и осторожно крались по кругу на должном расстоянии. Они уклонялись от наших копий, и я крикнула остальным, чтобы они были поэкономнее с копьями.

Мы с Брендой вытащили свои копья и вместе с Габриэлем и Мартином напали на зверей и прижали их копьями к земле. За несколько мгновений мы все двенадцать образовали вокруг зверей круг, и мне вдруг вспомнилась старая английская поговорка, где речь шла о тигре, которого схватили за хвост. Звери были вдвое меньше человека, но состояли, казалось, только из мышц и зубов. Они рычали, пытались цапнуть, мотая головами туда-сюда, а из пастей текла слюна.

— Давай, Габ! — рявкнула я. Он был лучшим метателем и бросил свое копье в ближайшую кошку. Копье глубоко вошло в ее бок, она опрокинулась, жалобно взвизгивая и суча лапами в воздухе. Другой зверь увидел свой шанс и прыгнул прямо на Габа, который инстинктивно пригнулся. Зверь прыгнул ему на спину, а потом в безопасность густого лиственного покрова деревьев. Шесть или семь копий без всякого результата с треском воткнулись в землю позади него.

Под каждой лопаткой Габриэля остались по четыре раны от кошачьих когтей. Бренда тщательно их промыла, но отказалась от какой-либо импровизированной повязки из листьев и волокон. Просто держать в чистоте это всегда было хорошим советом.

Мы содрали с обоих кошек шкуры, выпотрошили туши и для пробы нарезали мясо на длинные и узкие полосы, чтобы подвялить. Старый пень давал для этого хороший огонь.

Когда стемнело, мы разожгли рядом новый, яркий костер.

Я составила список ночных вахт, каждая вахта была из трех человек и длилась три часа, пока остальные спали, но все равно никто из нас не спал слишком спокойно. Я почти уверена, что сквозь треск костра слышала, как что-то беспокойно бродило по лесу. Если кошки еще находились поблизости, то им, очевидно, не хватало храбрости напасть на нас.

Во время моей вахты на краю поляны показалась стая животных размером с собаку, с большими глазами, и начала лакомиться кошачьими потрохами. Мы бросали в них палки, но они только поглядывали на нас и исчезли не раньше, чем насытились.

Что же касается моих оценок, то нам нужно преодолеть еще около тридцати километров дремучего леса, прежде чем местность перейдет в волнообразный холмистый луг. Все были за то, чтобы попытаться проделать весь этот путь за один переход. Не было никакой уверенности, что нам еще раз попадется поляна, и никто не хотел провести ночь под крышей из листьев.

Итак, мы завернули завяленное мясо в затвердевшую кошачью шкуру и двинулись на юг.

По мере того, как мы двигались вдоль реки, менялся облик деревьев; баньян уступил место, наконец, различным видам более мелких деревьев… проклятье!

Двое этих!

БРЕНДА

Я была не очень внимательна; я все еще горевала о Милабе… на самом деле я горевала о себе, так как совершила убийство. В моей жизни уже случалось, что умирали мои пациенты; но то чувство даже отдаленно несравнимо с этим. Его глаза, когда я тянула кремень через его горло… они посветлели от боли, а потом резко замутились.

Прошло около часа после того, как мы покинули пещеру; наш путь шел вниз по северному склону, когда Мария, шедшая впереди, вдруг упала на землю и жестами приказала нам сделать то же. Мы продолжили свой путь на четвереньках.

Впереди нас на тропе сидели двое взрослых плати — спиной к нам — и спокойно беседовали за едой. Они были вооружены копьями, топорами с широкими лезвиями и ножами. Я сомневаюсь, что мы вшестером смогли бы устоять в открытом бою хотя бы с одним из них.

Мария пристально смотрела на них и, вероятно, подозревала засаду; потом она жестами приказала нам отойти назад. Я много раз оглядывалась через плечо, и каждый тихий шорох разбухал в моем сознании и воображении до ужасной громкости, и я каждое мгновение ожидала, что эти два гигантских звероподобных создания нападут на нас сзади. Но звуки, производимые ими во время еды, должно быть, перекрывали ничтожный шум нашего отступления.

Мы, крадучись, вернулись назад на несколько сот метров, к развилке тропы, и двинулись вперед по другой, почти параллельной тропе, стараясь как можно меньше шуметь.

Легкий бриз дул нам в спину; мы намеревались миновать плати — пока ветер с их стороны — до того, как они закончат есть. Мы прошли мимо них так близко, что слышали их разговор; но самих не видели.

Примерно через километр тропа исчезла, и нам пришлось ощупью спускаться по крутому склону; при этом невозможно было совершенно избежать шума — из-под нас обрывались камни, выраставшие в небольшие грохочущие лавины. Мы едва успели удалиться на несколько метров от начала крутой стены, как над нашими головами появились оба плати.

Они коротко и в полный голос обсудили ситуацию — причем пользовались охотничьими идиомами, выучить которые ни одному из нас не было позволено потом отложили в сторону свое оружие и взяли в руки камни.

Когда я увидела это, то прокатилась последний отрезок пути до долины, готовая скорее унести несколько ссадин, чем стать слишком соблазнительной целью. Остальные в основном поступали так же.

Один из камней скользнул по голове Херба, и он свалился, как срубленное дерево. Я подбежала к нему, боясь, что он без сознания. Но Габ успел раньше; он сурово поднял Херба на ноги, и я увидела, что тот оглушен, но в сознании. Мы схватили его под руки и быстро потащили прочь; наш маршрут получился зигзагообразным, так как Габ постоянно шипел: «влево» или «вправо», чтобы в нас труднее было попасть. Я все же получила прямое попадание в ягодицу, и меня сбило с ног. Некоторое время мне трудно было сидеть, но в настоящий момент это было незначительной мелочью.

На наше счастье плати не взяли с собой веревок, как обычно делают во время охоты в горах. Они очень неуклюжие скалолазы (хотя благодаря своим длинным рукам могли очень быстро подниматься по крутым склонам). Один из них попытался спуститься вслед за нами по скальной стене, но после того, как поскользнулся почти роковым образом, оставил свое намерение и снова влез наверх.

Мы были очень рады нашему неожиданному преимуществу. Теперь, чтобы преследовать нас, плати пришлось бы сделать крюк в несколько километров, а мы могли быстрее спускаться с гор. Можно было предполагать, что они решат вернуться к главной группе, чтобы проинформировать ее о нашем местонахождении и всем вместе накрыть нас в кустарниках. На ровном месте они легко нас догонят, как только учуют.

Мария, ксенолог до мозга костей, заметила, какой удачей мы должны считать то, что они не знали способа передачи сообщений барабанным боем. Весьма странно, так как они использовали множество ударных инструментов в музыке и танцах.

И что это была за музыка, что за танцы! Они казались такими человеческими.

Единственный шанс выжить, казалось, был в попытке запутать их, разделив нашу группу. Мария, задыхаясь, изложила нам этот план во время поспешного спуска по склону. Как только мы доберемся до долины и сориентируемся по реке, вдоль которой шли сюда, мы пойдем по шести различным направлениям, чтобы тремя днями позже снова встретиться там, где река впадает в озеро, а оттуда — при наступлении ночи и сколько бы нас к тому времени там ни собралось — должны будем перебраться на ближайший остров. Даже при высоком уровне воды большую часть расстояния можно будет покрыть вброд.

Я сказала, что лучше образовать три пары, чем отправить всех шестерых поодиночке, но Мария авторитетно заявила, что даже вдвоем у нас очень мало шансов выстоять против одного вооруженного плати, не больше, чем у одного — в обоих случаях единственным способом убить его была только хитрость. То есть, убийство. Я дала ей понять, что неспособна на это, но она только кивнула. Вероятно, она подумала, что еще несколько дней назад могла бы сказать то же самое и о себе.

Мы передохнули на плато несколько минут, чтобы оглядеть местность, и Мария показала направления, куда должен был отправиться каждый из нас, если мы примем ее предложение. Херб и Дерек должны были взять самые прямые маршруты, более или менее в северном направлении, почти параллельно друг другу, но взаимопересекающиеся, чтобы запутать следы. Габ, самый быстрый из нас, должен был обойти гору, а потом по широкой дуге отправиться на север. Сама она намеревалась проделать половину пути точно в северо-восточном направлении, а потом повернуть, а Мартин должен был сделать то же самое, но с другой стороны. Я должна была держать путь на запад, прямо к реке, затем вниз по ней — вброд и по берегу. Мы все должны будем «оставить запах» в тех местах, где наш маршрут больше всего отклонялся от северного направления.

Компас — это было бы прекрасно. Ночью у нас не будет трудностей, если небо снова не закроется облаками, но днем мы вынуждены будем прокладывать свой путь сквозь высокую траву лишь по чутью. Я была рада, что получила самый простой маршрут.

Но он оказался не таким простым, как представлялся. Три пузыря с водой были отданы, конечно, тем, кому придется больше всех удалиться от реки, а это значило, что добрую половину пути мне придется обходиться без воды. Разумеется, если я не заблужусь.

Мы расстались и разошлись по шести направлениям.

МАРИЯ

Где я? Идя сюда, мы обошли кратерное озеро без особых затруднений, но спуск к берегу был более трудным, чем мне казалось раньше. Он был не особенно крутым, но густые заросли кустарника и вьющихся растений не давали никакого прохода. Через два дня мы добрались до берега, все в шрамах и ссадинах. Хорошо, что хоть не встретили крупных хищников.

Между тем я ощущала самую горячую симпатию к тому меньшинству лентяев в Комитете Планирования, которые добивались, чтобы мы отбросили чрезмерную осторожность и не располагали базу так далеко от острова плати. Они предлагали устроить ее на острове, отделенном от нашей цели всего лишь восьмьюдесятью километрами мелководного озера. Я же, напротив, в согласии с большинством, предложила северный континент; частью из-за моей дурацкой тяги к приключениям.

То, что теперь нам открылось, было цепью из шести маленьких островков и множества песчаных отмелей в состоящем из луж море, которое было едва ли где глубже метра. Мы знали по сообщениям Гарсии, что лодка здесь бесполезна, поэтому смастерили из прутьев и веток плот, чтобы транспортировать оружие и продовольствие, наполнили водой пузыри и захлюпали по воде на юг.

Это было очень утомительно. Песок под нашими ногами был твердым, но идти по мелководью было тяжело — к лодыжкам будто подвесили груз. Несмотря на это, мы ходко продвигались вперед; единственный остров, о котором точно было известно, что там есть питьевая вода, был примерно в сорока километрах к югу.

В первый день мы преодолели добрых двадцать пять километров и выволокли наши усталые кости на остров, который действительно был покрыт деревьями. Маркус и Габ занялись поисками воды, но ничего не нашли; остальные тем временем собирали топливо для костра или пытались без особого увлечения рыбачить. Нэнси наколола страшного вида штуку, но никто — в том числе и она сама — не проявил желания взять ее в руки; больше никто ничего не поймал.

Сьюзен и Бренда потом все же добыли две блюдоподобные рыбины, которые оказались столь предупредительными, что лопнули при жарке. На вкус они напоминали улиток под соусом.

Устраиваясь на ночь, мы увидели нашего первого плати. Самку. Она молча подошла к костру, как будто встретить дюжину существ с другой планеты было самым обычным делом на свете. Она была молода, лишь немного выше меня (между тем нам, конечно, было ясно, что она находилась в Великом Путешествии на север). Когда я встала и сказала на женском наречии: — Наш привет тебе, сестра, — она вскрикнула и убежала. Мы еще некоторое время слышали плеск воды под ее ногами.

Следующий день был труднее, хотя нам не нужно было идти так далеко. Какой-то геологический гремлин нарыл поперек нашего пути канав; формация, о которой экспедиция Гарсии ничего не сообщала; и нам много раз приходилось преодолевать вплавь по двести метров, прежде чем опять появлялась возможность идти вброд. (Слава богам, что они создали Габа, который в поисках твердого дна был готов плыть до горизонта, и Маркуса, который так хорошо плавал, что мог пользоваться только одной рукой, а второй тянуть за собой плот.)

Стемнело раньше, чем мы добрались до острова с питьевой водой, а одна неплановая волна загасила наши тлевшие угли. Мы замерзли и были совершенно не в духе, но с такой иссушенной соленой водой кожей, что плясали как сумасшедшие, пока лихорадочно искали артезианский источник, который должен был находиться здесь согласно записям Гарсии. Наконец, Иоанна нашла его; бросилась в него с головой и, кашляя и хохоча, нырнула снова. Мы все попадали в воду и досыта напились.

В моем случае облегчение от нужды преобладало над облегчением во рту, в горле и желудке. На закате солнца я присела на корточки на мелководье и выдавила из себя темную от крови мочу. Это привело меня в ужас. Но свежая вода заметно ее осветлила.

Следующие два дня прыжков от острова к острову не готовили для нас неожиданностей, кроме приятной, так как мы нашли еще один источник воды. Мы так и не смогли больше раздобыть достаточно сухого дерева, чтобы добыть огонь, но в ту ночь было не так уж холодно.

К вечеру второго дня мы забрели в трясину на северной оконечности острова плати. Доминирующей формой жизни здесь был вид змей с желчно-желтыми пятнами, неуклюже уплывавшими при нашем приближении. У нас кончились припасы, но мы не стали на них охотиться.

Перед самым наступлением ночи болото уступило место довольно влажному лугу; но мы нашли сухие дрова в виде отмерших веток и разожгли огонь, потом накопали клубней, которые экипаж Гарсии описывал как съедобные, и поджарили их. А потом, несмотря на шумы в темноте, попытались уснуть.

При первом свете дня мы быстро замаршировали вперед, зная, что примерно через тридцать километров лес уступит место широким лугам.

Переход леса в вельд был резким. Мы были так рады покинуть мрак деревьев — странно, что в теперешнем положении у меня прямо противоположные чувства. Я кажусь себе беззащитной и спешу в густые заросли, обещающие безопасность, и в укрытие тесно стоящих стволов могучих деревьев. Я чувствую себя такой беззащитной, такой уязвимой. Возможно, я не найду никакой воды, пока не доберусь туда. Я на некоторое время отключу этот зуб и попытаюсь не кричать.

Ну, хорошо. Смотрим дальше. По дороге к плати мы два дня шли по лугу. Пищи было достаточно; замри похожи на наших кроликов, только медлительнее. По неясной причине они очень любят собираться вокруг кустов экиврели колючее, дурно пахнущее растение — и все, что нам нужно было сделать, чтобы собрать в мешок побольше экземпляров — это образовать вокруг куста редкое кольцо, и постепенно сужать его и убивать животных дубинками, когда они пытаются убежать. Я была бы счастлива, будь у меня сейчас замри. У них такая сладкая кровь.

У плати есть песня:

Сим гарлиш а сим гарлиш фарла тоб-!ка

Соо пан ду майрли гарлиш езда тоб-!ка

Ое вайрли тем се гарлиш низга мер-!ка

Гарлиш.!ка. Тем се гарлиш.!ка

В переводе на мой язык это звучит не очень хорошо:

Sacar sangre y sacar sangre para vivir-si

En sangre damos muerte y sacamos vida-si

Alabamos la sangre de vida que Usted nos da-si

Sangre-si-sangre de vida si.

Херб, лингвист, подготовил более точный перевод:

«Возьми кровь и возьми кровь для жизни — да

В крови мы даем смерть и берем жизнь — да

Мы уважаем кровь жизни, что даешь нам ты — да

Кровь — да — кровь жизни — да!»

Но вообще-то точного перевода не может быть. Кроме как в любви к сладкой крови.

Я стала совсем, как они. Мой человеческий инстинкт подсказывает мне убегать или, если я не смогу больше бежать — прятаться. Но во мне и сильное чувство плати, которое говорит: «Оставайся на поляне и зови их к себе… Пусть они пройдут над тобой… Отдайся смерти в ужасном экстазе разрываемого мяса и ломающихся костей… Пусть они высосут твои мягкие кишки, чтобы ты могла жить в них…»

О, Боже! Нужно кончать. Вы примете меня за сумасшедшую. Может быть, я доберусь до места встречи. Ну почему же нет дождя?

ГАБРИЭЛЬ

Сидя у воды и успокаиваясь, я включил свой зуб. Мария хочет, чтобы мы записывали как можно больше, если вдруг что-то случится. Но только если что-то случится.

Зачем я, черт побери, вызвался в эту экспедицию? Я же хотел покончить с ксенологией и учиться хозяйствованию. А потом в университетский городок пришли они, чтобы вербовать людей; и с ними были все эти экзотические женщины. Они не отличались от женщин из любых других мест — какая неожиданность. Только она была исключением. Она действительно неземная. Слушай как следует, мой зуб: я желаю ее. Это какая-то мистерия. Возможно, я наберусь храбрости обратиться к ней с этим, если нам удастся выпутаться из живыми. Я ее промеряю, так сказать, заинтересую собой, так сказать, чтобы посмотреть, что за вывеской.

И как в такой ситуации я еще могу думать о сексе? С женщиной, что вдвое старше меня. Если кто-нибудь из будущей экспедиции найдет этот зуб в куче окаменевшего дерьма плати, пусть простит меня за это отступление. Если же я выживу и у меня этот зуб вытащат и прокрутят запись, я не думаю, что это серьезно повредит моей репутации ученого. А если это все же случится, я начну писать стихи и буду работать секретарем в экспортной фирме моего отца.

Я обежал вокруг горы. Однажды я свалился и проспал… даже не знаю, сколько я проспал. Потом я поднялся и побежал к реке. Слишком много воды я выпил. Теперь вот сижу с полным брюхом и не в силах двигаться. Найди меня сейчас плати, я был бы для него легкой добычей.

Я действительно уже начинал любить их, а они повернулись против нас. Они казались такими ленивыми и мирными, пока не начало холодать. И тогда они вдруг будто превратились в другую форму жизни. После этого уже не было большой неожиданностью, когда они изменились снова. Или что они способны на такую дикость. Мы были убаюканы их кротостью и дружелюбностью меж собой и к нам; нас околдовало нежное, загадочное обаяние их танцев, музыки и скульптур. Нам следовало быть осторожнее; надо было учесть два другие изменения: превращение за одну ночь в исключительно сексуально ориентированные существа и медленное развитие тупоумных первобытных в одаренных художников, как только начал падать снег.

Изменение после первого снегопада, покрывшего землю почти полуметровым слоем, было огромным. Плати неожиданно начали петь и смеяться. Они скатили свои маффа, стащили их в пещеру и начали играть в снежки — по крайней мере, это выглядело игрой, так беззаботно и по-детски они занимались этим. Но на самом деле они строили из снега город.

Все здания — лакулы — были однообразными куполами, построенными из ледяных блоков. Мария назвала их иглу по их подобию обычной форме строений у некоторых примитивных племен на Земле; это название за ними и закрепилось. Даже некоторые плати использовали его.

Они построили двадцать девять куполов, расположив их по кругу и соединив друг с другом туннелями, когда снежный покров стал выше. Площадь внутри круга очищалась; свежий снег всегда немедленно отгребался в пространство между куполами. Результатом стал высокий круговой вал, защищавший от ветра. Позднее мы на собственном опыте узнали, что он был пригоден и для того, чтобы держать внутри людей.

Большую часть времени внутри круга поддерживался огонь, служивший центром их дневной активности. Они проводили время в музыке, танцах, катаниях, спортивных состязаниях, а также рассказывали истории (что касается этих историй, то тут речь идет об обучении посредством фантастически украшенных историй, насыщенных моральными примерами.)

Температура давно уже даже при наивысшем подъеме солнца едва ли превышала точку замерзания; но плати самым настоящим образом расцвели в эти холода. Они часами сидели на льду, одетые только в кильты, и смотрели выступления. На нас были рукавицы и сапоги, куртки и шапки. Плати же одевали дополнительную одежду, если только выходили ночью (что они делали часто по причине, которую мы не смогли или не захотели выяснить), и если температура падала до сорока или даже до пятидесяти градусов ниже нуля.

Я сам по ночам много раз выходил наружу, но далеко не уходил. Очень легко было заблудиться. Если ночь была ясной, можно было видеть стеклянно поблескивающий в свете звезд круг из иглу, но в пасмурную погоду не было видно даже ладони перед глазами.

Внутри иглу оказалось неожиданно тепло, хотя единственными источниками тепла были одна-две масляные лампы и, конечно, обмен веществ в наших телах. Этот обмен веществ был причиной того, что все вокруг пропиталось странным запахом пота плати, напоминавшим запах гнилого апельсина. Наш купол был наполнен прелестным ароматом давно немытых людей; и если к нам заходил плати, он редко задерживался более чем на одну-две минуты.

Мне казалось необъяснимым, почему плати не продолжали некоторые виды своей деятельности — как, например, музицирование или рассказывание историй — длинными ночами. Некоторые посвящали ночное время обычно легкой домашней работе вроде уборки, другие занимались скульптурой. Скульпторы, казалось, впадали в своеобразный транс и в таком состоянии зубами и когтями терпеливо обрабатывали каменные блоки или куски дерева. Я никогда не видел, чтобы они использовали инструменты, хотя при изготовлении обычных предметов обихода резали и строгали. Однажды я наблюдал за одним из старых самцов в течение всего процесса. Он перебрал целые кучи камней и кусков дерева, пока не нашел камень, показавшийся ему подходящим. Потом он уселся и начал рассматривать его со всех сторон; он пялился на него больше часа, прежде чем начал. Потом он закрыл глаза и принялся грызть и царапать его. Мне кажется, он не открывал глаз, пока не закончил работу. Когда я позднее спросил его об этом, он ответил: «Конечно, нет».

Он возился с камнем добрых шестьдесят часов, разделив их на шесть ночей. Когда он закончил, получилась нежная, почти филигранная абстрактная скульптура. Остальные плати один за другим подходили к нему и поздравляли с удачей в работе — те, что постарше, позволяли себе мягкую критику — а после того, как все высказали свое мнение, он выбросил ее, чтобы с ней могли играть дети.

Я спас скульптуру и взял себе; скульптор счел это смешным. Его творение выполнило свою задачу; точно так же, как он выполнил свою: он нашел свою душу (свое «внутреннее лицо») и освободил ее.

Я не должен говорить о скульптуре, это сфера деятельности Херба. Мария дала мне задачу записать принципы атлетических состязаний. (Я был в школе активным атлетом и дважды завоевывал для своего района Hombre de Hierre.) Об этом не стоит слишком много говорить. Как высоко ты можешь прыгнуть, как быстро бегать, как далеко плюнуть. Это было интересное состязание. Плати очень мощно плюют. Другим чрезвычайно увлекательным видом было поедание дерева. Двое соперников получают по одинаковому куску дерева — сосновые поленья в несколько сантиметров толщиной и около полуметра длиной — и начинают грызть напролом, пока один из них не изгрызет весь кусок. Так как второму после этого уже нет необходимости продолжать, то трудно @дитель. Увидев впервые это состязание, я решил, что им, должно быть, доставляет большое удовольствие есть дерево, но когда я спросил об этом одного из участников, он ответил: «Вкус ужасный и болит в обоих дырках». Я очень живо себе это представил.

Другой неприятный вид спорта — удары. Отличие от бокса в том, что это никак не связано с агрессией; в этом отношении это ненастоящая борьба. Один участник бьет другого дубинкой по туловищу или по голове. Потом он (или она) передает дубинку противнику, который отвечает точно таким же ударом. Соревнование заканчивается, как только один из них падает наземь, но может длиться очень долго.

Когда их спрашивали, почему они это делают, большинство плати не понимали вопроса — «почему» очень проблематичное понятие в их языке; для этого даже нет слова — но если получали ответ, то он звучал примерно так: «Это часть жизни». Это высказывание хоть и не содержит информационной ценности, но все же не совсем чуждо для человека. Зачем люди поднимают тяжести или бегают до упаду, или колотят друг друга на ринге до потери сознания?

О, Боже! Приближается один из них.

МАРИЯ

Наконец-то вода! Я хотела бы иметь возможность перемотать назад запись этого зуба и отредактировать ее. Должно быть, какое-то время я бредила — до того, как в нескольких километрах отсюда потеряла сознание. Я проснулась от того, что какой-то любопытный замри облизывал мое лицо. Я свернула ему шею, разорвала горло и начала пить большими глотками. Это и дало мне силы дойти сюда. Я досыта напилась, а потом тысячу шагов шла вниз по реке в холодной воде, и вот сейчас я сижу здесь, скрываясь за кустами, и грызу кусочки убитого замри. Мне кажется, если я вернусь на Землю, я стану вегетарианкой.

Это место совсем недалеко от того, где мы впервые встретили коллективного плати. Собственно, их было трое, относительно молодых; двое убежали, увидев нас, но третий прохлопал приветствие, и когда мы тоже захлопали, он, помедлив, присоединился к нам. Мы беседовали с ним целый час, пока двое остальных наблюдали за нами, прячась за деревьями.

К счастью, они были из семьи Тумлил; той самой, что приютила экспедицию Гарсии. Самец, что разговаривал с нами, был слишком молод, чтобы лично помнить о людях, но он слышал рассказы о них.

Он объяснил нам Великое Путешествие на Север. На третьем или четвертом году жизни каждый плати отправляется один и забредает на север так далеко, что приходит туда, где «все совсем другое». Он должен принести с собой что-нибудь удивительное. Его родители затем решают, насколько велика странность этого предмета; и соответственно этому подросток получает назначаемый ему ранг внутри племени.

(Вы узнаете, что иногда этот ранг мог означать разницу между жизнью и смертью. Чем выше ранг с самого начала, тем вероятнее подняться до ранга Старейшего. Тем, кто не стал Старейшим, разрешалось умереть, как только они были уже не в силах заботиться о себе сами; Старейших неограниченно долго кормили и защищали.)

Большинство путешествующих на север доходили до кратерного острова, но некоторые преодолевали все расстояние до северного континента. Таким же было намерение и этого молодого плати, с которым мы говорили. Я спросил его о подготовке к путешествию — насчет лодки, запасов пищи и воды — и он ответил, что лодка — это хорошо, но необязательно, а море полно воды и пищи. Он объяснил нам, что может проплыть это расстояние за три руки — то есть, двенадцать — дней. Если он не брал меня на пушку, то они могут спать на плаву и пить соленую воду. Это может затруднить наше бегство, если они продолжат преследование.

Мне кажется, эти трое немного плутовали, путешествуя втроем. Тот, с кем мы беседовали, подчеркнуто повторил, что они разойдутся в разные стороны, как только доберутся до острова. Я же полагаю, что они будут вместе всю дорогу. Лично я ненавижу быть одной в этом лесу. Но несмотря на это, у меня, возможно, появится такая необходимость.

Перед тем, как уйти, плати показал нам, в каком направлении мы сможем найти его семью, но мы решили подыскать себе другую — не ту, в которой был Гарсия — в интересах объективности и чтобы посмотреть, насколько велик обмен информацией между отдельными семьями. Как выяснилось, этот обмен очень мал или совсем отсутствует. Наша семья Камчаи знала о Тумлил только потому, что они в конце лета делили один район лугов; но никто не упомянул, что у Тумлил провели зиму десять безволосых карликов.

Через два дня относительно приятного путешествия мы нашли Камчаи на их обычном местожительстве в конце лета, в почти безлесой, поросшей травой долине у подножия южных гор.

Мы повторили опыт группы Гарсии тем, что нам тоже досталось довольно холодное приглашение в племя; нам показали, где находится пища, и несколько плати общими усилиями организовали нам каркас и шкуры, чтобы построить для нас бедную маффа. После этого мы подключились к членам семьи в их типичной летней активности — просто сидели вместе с ними.

После нескольких недель безуспешных попыток выманить у них какую-нибудь информацию мы стали свидетелями внезапного взрыва сексуальной энергии, который я уже описывала. Потом они опять немного успокоились, дней на пять-шесть, а потом начали собираться.

Их запасы пищи стали сокращаться, а охота в этой части степи стала трудной; поэтому им приходилось добираться вокруг гор к берегу моря и довольствоваться рыбной ловлей.

Переход организовала и возглавила Калыым — потому что она была самой молодой Старейшей и считалась самой авторитетной личностью в таких практических делах. Она была одной из немногих встреченных нами плати, которые носили украшения; в ее случае это были бусы из зубов динозавра, что она принесла из своего Великого Путешествия на Север — зубы большого хищника. Она утверждала, что убила его, но каждый знал, что это ложь; и ей оказывали уважение отчасти и потому, что она была способна лгать и после наступления половой зрелости.

По другую сторону гор было заметно холоднее; вечерами холодный южный ветер напоминал о начале осени и предстоящих морозах. Всю середину дня плати лодырничали, но по утрам и вечерам они с заметной энергией ловили рыбу и готовились к осеннему переходу сумчатых животных. В больших количествах собирались дрова, соль. Плати сидели вокруг костра, раскалывали кремни, жаловались на надоевшую рыбу и ждали изобилия.

В такой переходной стадии мы провели несколько месяцев, когда, наконец, однажды утром дозорный испустил радостный крик, и вся семья, вооружившись дубинками, подалась вниз по реке. Каждый взрослый взял три метра берега, а молодежь с ножами стояла позади линии.

Мы услышали их раньше, чем увидели — толлиу — млекопитающих, размером с зайца и чирикающих, как птицы. По звуку они напоминали одну из тех стай саранчи — с очень большого расстояния — которые в прошлые времена нападали на земли.

Плати возбужденно смеялись.

Потом появились они — единая кипящая масса, простиравшаяся от горизонта до горизонта, как колышущийся ковер из мокрого меха размером с остров. Млекопитающие, они шли из воды, как будто рыбы собрались в школу. Они растекались по суше и слепо неслись на линию ожидавших их плати.

Поначалу энтузиазма было больше, чем успеха. Каждый должен был схватить своего первого толлиу, откусить ему голову и похвалиться перед остальными его превосходным вкусом; нашим глазам открылось ужасное зрелище самых отвратительных застольных манер.

Когда закончились первые, преувеличенно обрядовые убийства, плати перешли к результативной рутине: каждый взрослый выбирал из бесконечного потока, обтекающего ноги, самое большое и здоровое животное и наносил ему удар слева дубинкой. Удар оглушал животное и по высокой дуге отбрасывал назад, где его ждала вооруженная ножами молодежь.

Подростки перерезали животным горло и укладывали их на большую шкуру, чтобы стекла кровь, затем с радостным возбуждением ждали следующую жертву. Как только из тушек вытекала кровь, юноши сдавливали их и бросали в кучу, возвышавшуюся на песке и уже принимавшую внушительные размеры.

Животных обескровливали, чтобы получить на растянутой шкуре лепешку из засохшей крови, которую затем разрезали на куски и ели в качестве закуски.

Тут и там в копошащейся стае толлиу вершили свою работу крупные хищники, рыжеватые животные, напоминавшие земных кенгуру, но вооруженные клыками длиной в палец, торчащими из нижней челюсти. Большинству из них удавалось избегать плати, но время от времени те окружали хищника и с пронзительными победными криками и пением забивали дубинками насмерть.

Так продолжалось примерно два часа, и все это время самые старые из Старейших наполняли длинные траншеи дровами и собирали влажные морские водоросли.

К тому времени, когда из воды выбрались последние отставшие ученики и понеслись по песку вслед за своими сотоварищами, вдоль берега уже было шестьдесят конусообразных куч мертвых толлиу, каждая высотой почти в рост плати. Мы слышали на западе от нас смех и удары дубинок.

Статистика этого события удивила меня. Плати убивали, казалось, каждый сотый экземпляр животного; затем выживших они направляли вдоль берега в руки следующей семье, которая поступала так же — и так далее. Мы знали, что было более ста семей. Но почему же тогда не иссякали толлиу? Тибру однажды откровенно ответила на этот вопрос: они выходят циклически. Только шестнадцать семей «собирают» этих существ при каждой миграции; при этом они чередуются по принципу ротации, установленному еще в ужасной древности. Остальные семьи наделяются при следующих миграциях. Тибру ждала уже два года, пока наступит очередь ее семьи на убой джукха. Эти животные считаются самыми вкусными и полезными.

Тем временем начало темнеть. Я помогала Старейшим раскладывать длинные ряды костров радости; теперь мы их зажгли, и когда с моря пришла вечерняя прохлада, я была благодарна треску дров и пылающему огню.

Тибру показала нам обработку мяса, чтобы и мы могли приложить к делу руки. Определенные внутренние органы животных складывались для получения приправ в шкуры со щелоком, затем с животных снимались шкуры, с них соскабливался желтый слой жира и укладывался в глиняные сосуды для вытопки. С мяса тоже соскабливался оставшийся жир, потом оно разрезалось на тонкие полосы, развешивалось над костром на палках и коптилось. У них не было возможности консервировать мозг животных, поэтому большинство плати всю ночь за работой жевали и чавкали.

Мы были недостаточно сильными и опытными, чтобы работать наравне даже с подростками, но тоже всю ночь напролет храбро разделывали мясо, внимательно следя за тем, чтобы в колеблющемся свете факелов не порезаться испачканным в крови кремневым ножом. Морские водоросли давали едкий, пахнущий хлористым водородом дым, про который Тибру утверждала, что он полезен для легких. Может быть, это и так — ведь он так обжигал легкие.

Восходящее солнце осветило сцену а ля Иероним Босх. Развевающийся дым над пропитанным кровью песком, усеянным костями и потрохами. Испачканные кровью люди и плати, отмеченные следами бессонной ночи.

Мы поплескались в ледяной воде и оттерли засохшую кровь пригоршнями песка, потом стояли в удушливом дыму и терпеливо ждали, пока снова оттает наше тело.

Настало время укладываться и отправляться. Сладковатый запах свежей крови уже приобрел налет разложения; воздух был наполнен жужжащими насекомыми, а на берег выползали крабоподобные существа с твердыми панцирями. Как только солнце поднимется выше, на этом месте даже по мнению плати нельзя будет оставаться.

Мы увязали копченое мясо и плитки из свернувшейся крови в грубо очищенные шкуры, которые потом натянут на колышках и высушат на солнце, и отправились вверх, в горы. Мы построили свои маффа на равнине, расположенной на километровой высоте, и стали терпеливо ждать снега.

Кто-то приближается!

ДЕРЕК

Теперь я вижу в них только опасных зверей. Они сменили свою человечность — нет, я хотел сказать, что это мы интерпретировали их действия на человеческий лад. Их животное поведение. Мне жаль, Мария. Я не могу рассматривать эти события глазами ученого; больше не могу. После того, что я только что видел.

Мы с Хербом должны были идти зигзагом — тысячу шагов в северо-восточном направление, потом тысячу шагов в северо-западном, и так далее. Это должно было их запутать.

Они схватили Херба.

Я услышал крик! Примерно в полукилометре. Я должен был бы бежать туда, хотя знал, что ничем не смогу помочь. Но мы с Хербом были большими друзьями еще со школьных времен. Он еще не закончил учебу. И вот…

Двое плати неожиданно встретили его на маленькой поляне, убили и отрезали голову. Это были… один из них… Я не в силах выговорить.

Я спрятался в зарослях. У меня было только копье; я ничего не мог сделать. Один из плати… ел половые органы Херба. Другой отнял их — из любопытства — и разорвал.

Я убежал. Настоящее чудо, что они меня… не… О, дерьмо! Вон они идут!

ГАБРИЭЛЬ

Мне кажется, у меня сломано запястье. Может быть, только вывих. Но я кончил этого ублюдка. Он вышел из-за излучины реки, и я напал на него с копьем. На моей стороне была неожиданность. Я нанес ему два прелестных удара в грудную клетку, и тут он меня сграбастал… Где же у них жизненно важные органы? Любой человек давно был бы убит. Он схватил меня за запястье и потянул к земле. Я откатился в сторону, покрепче ухватил свое оружие и ударил его, когда он прыгнул на меня. Он наделал массу шума, нанес мне еще несколько царапин на руке и, наконец, устроился поудобнее умирать. По непонятной причине он был не вооружен. Слава Богу! Это был Эмбрек, тот самый, что научил меня их способу ловить рыбу. Мы так хорошо с ним ладили. Что же, черт побери, случилось?

Первый раз вместо снега пошел дождь. Прекратилась всякая музыка и все остальное. Они весь день сидели на корточках, унылые и молчаливые. А когда наступил вечер, они стали дикими.

Она ворвались в нашу иглу — вчетвером — и начали срывать с нас одежду. Нэнси, Сьюзен и Маркус оказали сопротивление и были немедленно убиты. Каждый одним-единственным укусом. Остальные были раздеты и выведены или выволочены на мороз; в центр лагеря. Мирный костер теперь стал только черным пятном пепла, наполовину подернутого льдом.

Собрались все члены семьи за исключением самых старых из Старейших; и все стояли вокруг, как зомби. Никто ничего не говорил, никто ничего не замечал.

Мы все стояли в темноте и голые. Наконец, Калыым вынесла единственную масляную лампу, чтобы лучше было дразнить нас при ее мерцающем теплом свете.

Ход ритуала стал понятным только через много часов. Это был процесс отбора. Как только кто-то терял сознание, остальные собирались вокруг и пытались привести его в чувство ударами и пинками. Если тот вставал, они возвращались на свои места и снова игнорировали его. Если оставался лежать — умирал. После определенного числа ударов и пинков Калыым или другой Старейший одним рывком разрывали грудную клетку лежавшего.

Ужаснее крови был внезапный выброс воздуха из легких убитого в холодный воздух ночи. Уход жизни из тела.

Самыми чувствительными к холоду были старейшие из не-Старейших и молоденькие самки. Трое убитых первыми были девочки первого года жизни. Это и являлось причиной того, что в семье было так мало самок.

Мы знали, что этой ночи нам не пережить, но гладкие ледяные стены были непреодолимыми, а все входы в круг из иглу охраняли самые длинные плати.

Посовещавшись шепотом, мы решили, что нам ничего не остается, кроме очевидного, а именно, прорваться через охрану, стоявшую у входа в нашу иглу. Те, кто переживет эту попытку, должен ворваться в иглу, быстро схватить одежду и оружие и попытаться улизнуть через задний вход, прежде чем плати сообразят, что же произошло. А затем мы решили бежать к пещере.

Нам повезло. Мы обрушились на охранника с шести сторон. Когда он нагнулся, чтобы зарезать Дерека, то повернулся ко мне спиной; я прыгнул и ударил его обеими ногами меж лопаток. Он, раскинув руки и ноги, полетел головой в грязь и больше не поднялся.

Мы втиснулись в иглу, и я встал с копьем у входа, пока остальные собирали все необходимое. Многие плати совали головы в проход и мешали друг другу; но они, казалось, достаточно уважали мое оружие, чтобы оставаться снаружи.

Нас начали преследовать не сразу, и через час или немногим больше мы ушли от них на приличное расстояние. Потом снова начался дождь, и мы продвигались вперед очень медленно. Без звезд на небе нам приходилось полностью полагаться на Марию и ее способность ориентироваться. Мы нашли пещеру уже в начале дня и сначала несколько часов проспали. А потом нас нашел Милаб, и нам пришлось его убить.

Как долго может длиться эта фаза? Если она такая же продолжительная, как летняя и зимняя фазы, то они обязательно нас выследят. Внутри купола, наверное, было бы безопаснее. Если, конечно, мы до него доберемся…

Шум… Мария!

МАРИЯ

Теперь я могу легко произнести это. Может быть, это даже в какой-то мере интересно. Ни одному из нас не выжить. Я уже перестала волноваться и сейчас по ту сторону всякого человеческого достоинства. Во всяком случае, нет ничего, о чем нужно было бы волноваться и заботиться; совсем ничего.

Выяснилось, что вверх по течению хлюпал Габриэль. Я выбежала из своего укрытия, обняла его и прижала к себе; мы оба впали немного в истерию от этой встречи. Во всяком случае, у него появилась эрекция, и мы заинтересовались этим; потом мы ушли в укрытие и заинтересовались этим снова.

Это первое счастливое событие, о котором я могу сообщить за все это долгое время. Сейчас я гляжу на него спящего и сдерживаю желание сделать третью попытку. В последний раз перед смертью.

Странное состояние: я снова чувствую себя девочкой, внутренне кипящей и возбужденной и одновременно обреченной. Как смертельно больной пациент, возбужденный лекарствами и знанием о предстоящей смерти.

Уйти от них нет никакой возможности. Они выследят нас и разорвут на куски; может, сегодня же, может, завтра. Они нас получат.

О, Габ, просыпайся!

Нужно быть разумной. Эта дикость — просто очередная стадия. Они не ведают, что творят. Как в фазе сексуальности и родов. Уже завтра они могут опять превратиться в дружелюбных существ, покорных, как овцы. Или в художников. Или неделю спустя изобретут колесо. Какая странная, дрянная мешанина…

Должно быть, это цена выживания. Это определенно служит для того, чтобы устранять слабых членов расы. И убийство большей части самок до начала полового созревания выравнивает количество потомства — или, может быть, количество выброшенных детей является ответом на недостаток самок? В любом случае, это ламаркизм. Я не могу последовательно думать.

Но отношение к нам ни в коем случае не является инстинктивным, так как мы не принадлежим к их обычному окружению. Может, мы сами по незнанию стали причиной их аномального поведения. Реакция на стресс. Например, наш запах. Бурный механизм вытеснения. Кому это захочется знать? Может быть, кто-то и обнаружит, кто прослушает этот зуб. Вы меня извините; у нас осталось не так уж много времени. Я разбужу Габа.

БРЕНДА

Мария и Габ ждали меня, когда я подошла к устью реки. У Габа страшно распухло запястье; я наложила шину и забинтовала. Хватка руки осталась удовлетворительной, к тому же он левша. Мария в хорошем физическом состоянии, лишь немного утомлена; но меня беспокоит ее психическое состояние. Она почти в эйфории, что кажется совсем неподходящим в данной ситуации.

Мы прождали дополнительно еще полдня, но остальные либо мертвы, либо заблудились. Они еще могут наткнуться на нас у купола. У нас есть топор, копье и два ножа. Габ использовал один нож, чтобы сделать мне копье. А еще у нас два пузыря родились и побрели в море.

Вода ледяная; вероятно, более чем на десять градусов холоднее, чем тогда, когда мы переходили море первый раз. Уже через несколько минут все ниже бедер немело. Когда становилось мельче или встречалась песчаная отмель, чувствительность восстанавливалась… в виде пронзительной боли. В самом деле хорошо, что мы нашли второй остров с пресной водой; так нам нужно брести и скакать по сырому песку лишь на десять километров больше.

Мы свернули наши шкуры и несли их на плечах, чтобы они остались сухими. Мы не могли рисковать и разжечь костер (кроме того, мы вряд ли нашли бы достаточно сухое дерево), поэтому мы сидели, тесно прижавшись друг к другу и взаимно обогреваясь, и шепотом дискутировали о наших дальнейших соответствующих обстановке действиях, не сводя глаз с юга, хотя были бы совершенно беспомощными, если бы нас преследовал даже один-единственный плати.

Тридцать километров до следующего источника воды. Мы решили на несколько дней остаться здесь и восстановить свои силы, питаясь воняющими серой устрицами. Преодолеть весь путь менее чем с пятью литрами воды — это очень трудный переход.

На самом деле мы оставались тут четыре дня. Габа прохватил понос, и мы смогли отправиться в путь только после того, как его организм оправился от обезвоживания. Нам это тоже было кстати. Мы все устали и морально выдохлись.

В первый вечер мы просто свалились на какие-то кучи земли, какие бывают у хомячьих нор, и уснули, как убитые. На следующий день мы собрали сухой травы, чтобы приготовить какое-то подобие матрацев, поверх которых в качестве одеял положили шкуры. Мы снова тесно прижимались друг к другу ради тепла и чувства безопасности, и через какое-то время Габ позволил нам обоим в равной мере извлечь пользу из его необыкновенного таланта.

Это было очень показательно. Замечание, которое сделала Мария, указывало на то, что у Габа был свежий опыт в отношении нее. И я поклялась бы, что ничто и никто — мужчина ли, женщина, человек ли, плати ли — не чувствовал себя перед ним уверенно. Может быть, его до сих пор пугала сила Марии или ее возраст. Или ее авторитет. Это должно быть причиной того, что она была в каком-то странном настроении, когда я их встретила. Но в любом случае, я теперь рада за нее.

Габ развлекал нас стихами и песнями на трех языках.

Странная случайность, что мы все говорим по-английски. Мария была вынуждена выучить его для изучения эскимосского; я сама жила в Массачусетсе. Габ овладел английским только из-за своего страха; по той же причине он выучил другие земные языки, такие, как испанский, суахили, пан-суахили и все три сельванийских диалекта. Он остался молодым. Только Мария лучше его говорила на языке плати. Они попытались дуэтом петь песни плати, в которых речь шла о крови и кале, но получалось не совсем натурально. Невозможно правильно выговорить консонанты!ка и!ко, если у тебя нет зубов, как на медвежьем капкане.

Стресс привел к тому, что мои месячные пришли на неделю раньше. Когда мы, убегая, покинули нашу иглу, у меня не было времени прихватить с собой вспомогательную конструкцию из моховой подстилки и кожаных ремешков, поэтому я, так сказать, закапала кровью весь остров. Габ, кажется, был шокирован, но у меня не было ни малейшего желания постоянно бегать с пучком травы только ради того, чтобы не ранить его драгоценную мужскую чувствительность. (Кроме того, его довольно противная болезнь тоже не слишком заботилась о моей чувствительности; неважно, врач я или нет).

Последний день мы провели в напрасных стараниях сплести ведро или какой-нибудь сосуд, который держал бы воду хоть несколько минут. Мы все знали, что такое в принципе возможно, но нам это не удалось; по крайней мере, из травы, что росла на этом острове. Марии удалось сделать своего рода ведро из ее кильта; она сплела из палок каркас. Это удвоило наш запас воды; но ей придется таскать его обеими руками. Конечно, мы выпьем это в первую очередь.

Тридцать километров. Надеюсь, мы осилим их.

МАРИЯ

Жажда и холод почти убили нас, когда мы добрались до воды на острове. К этому времени мы давно потеряли ориентировку, так как растительность на острове сейчас совершенно отличалась от летней и к тому же местами изменилась береговая линия. При виде каждого большого острова мы надеялись, что это он; и в конце концов, он оказался одним из них.

Рядом с источником мы нашли свежие останки костра. В первый момент у нас появилась надежда, что это остальные члены нашей группы, возможно, обогнали нас, пока Габ отходил после своей болезни. Но потом мы обнаружили отхожее место; там были экскременты плати. Судя по ним, их было трое или четверо и они были здесь примерно за день до нас.

Мы не знали, что делать. Кто это? Охотники, преследующие нас, или просто группа в Великом Путешествии на Север? В последнем случае нам лучше было бы на несколько дней задержаться здесь, чтобы увеличить расстояние между ними и нами. Но если это были охотники, они могут еще находиться на острове, и тогда нам лучше исчезнуть.

Габ не верил, что это охотники, так как в этом случае они давно бы выследили нас и превратили бы в мясо на завтрак.

Сомневаюсь. Было по меньшей мере три маршрута через архипелаг; они могли бы отправиться одним из двух остальных. А так как они могли пить соленую воду, им нет нужды отклоняться с дороги, чтобы попасть на остров, где мы останавливались сначала.

Ни один из нас не считал себя в состоянии выдержать гигантский марш. Менее проблематичной была бы нормальная человеческая скорость, но затем нам по крайней мере десять часов нужно будет брести в ледяной воде на мизерном рационе. И мы решились на компромисс.

На случай, если охотники задержались на острове, мы разбиваем лагерь на южной оконечности острова (ветер дул с севера), на маленькой поляне, почти полностью скрытой непроходимыми колючими зарослями. Если нас накроют и нам придется драться, то это могло произойти, по крайней мере, только с одной стороны.

Из осторожности мы не стали разжигать костер и только постоянно посылали кого-нибудь одного, чтобы принести воды или рыбы. И один стоял на вахте, пока двое других спали.

Наши меры безопасности не принесут большой пользы, если действительно трое или четверо плати были на острове и все разом придут к нам. Но была вероятность, что они придут разными путями, и как Габ, так и я доказывали, что они тоже уязвимы, по крайней мере, когда ходят поодиночке.

Два дня прошли без всяких происшествий, и мы отдыхали. В полдень третьего дня Габ пошел за водой и вернулся с Дереком.

Дерек был едва жив от жажды и холода. Мы бросали ему в воду мелкие кусочки рыбы, и через сутки, которые он наполовину проспал, а наполовину провел в бреду, он оправился настолько, что смог говорить.

Он наблюдал за двумя плати, которые ели Херба. Они преследовали его, но он, пренебрегая смертельной опасностью, продрался в заросли колючек (его руки и ноги были усеяны воспаленными шрамами), и они, казалось, не смогли его преследовать. Он нашел реку и в слепой панике выбежал к морю, добрался до первого острова с пресной водой и три дня пролежал там пластом. Он совершенно не помнит, ел ли он что-нибудь.

Потом он услышал плати — или ему показалось, что услышал — и бежал на север, пока были силы. Как он добрался сюда, он не помнил.

Габ нашел его без сознания на берегу моря.

Теперь мы составили новый план; решили подождать здесь еще два-три дня, пока Дерек не почувствует в себе силы для дальнейшего марша.

Самый трудный отрезок был еще впереди. Даже если мы не попадем в руки плати… А что, если там уже нет лодок?

ГАБРИЭЛЬ

Мы больше не встречали следов плати. Четыре дня спустя Дерек смог относительно хорошо идти. Целый день мы пили воду, а на закате солнца вышли в путь.

Только в одном месте оказалось настолько глубоко, что нам пришлось плыть. Я попробовал тащить сосуд Марии и плыть на боку, но из этого ничего не вышло. Поэтому последние двадцать или двадцать пять километров превратились в соревнование с уменьшающимся запасом воды в пузырях.

На рассвете земли все еще не было видно, и нам пришлось идти, полагаясь на наши чувства. (Плати, очевидно, не имеют этой проблемы; у них есть еще не исследованное чувство магнитного поля их планеты, как у некоторых видов сельванийских перелетных птиц.) Мы сохранили несколько глотков воды, которые намеревались выпить только при виде земли.

Около часа мы в мертвом молчании продолжали маршировать, и тут Дереку пришла блестящая идея. Мы обыскивали горизонт как правило на высоте метра над уровнем моря, но если кто-то встанет на мои плечи, он сможет видеть вдвое дальше.

Дерек был самым высоким из нас. Я наклонился и позволил ему взгромоздиться на мои плечи. Он смог продержаться наверху лишь на протяжении одного вздоха, но этого оказалось вполне достаточно… Он увидел зеленую полоску в некотором отдалении по левую руку.

Мы исправили наш курс и со свежей энергией двинулись вперед. И как только все смогли видеть зеленую линию у горизонта, мы отпраздновали это последним глотком воды.

Конечно же, реки, что должна была вывести нас вверх в горы, нигде не было видно. Мы кружили по суше, и нам удалось притушить ужасную жажду, слизывая росу с листьев кустарника, горьковатый привкус которой вызывал у меня легкую тошноту.

Мы пометили место гигантской «Х», нацарапанной на песке, и разделили нашу группу на пары. Мы с Брендой пошли в одном направлении, а Мария с Дереком — в другом; обе пары имели по пузырю для воды, который должны были наполнить, если наткнутся на реку. Договорились, что каждая группа должна вернуться самое большее через десять тысяч шагов. Если ни одна из групп не найдет реки в радиусе десяти километров, мы начнем искать дорогу к кратерному озеру без нее. Идти придется медленнее, чем вдоль реки, но мы, возможно, осилим это. слизывая росу и разламывая стебли растений, накапливающих воду. Кроме того, так меньше вероятность наткнуться на засаду охотников плати.

Нам повезло. В некотором роде. Мы с Брендой вышли к реке менее чем через два километра от места старта. Я от души напился и рысью побежал сообщить об этом Марии и Дереку.

На ночь мы разбили лагерь неподалеку от реки и отправились добыть что-нибудь поесть. На мелких местах в реке не было никакой рыбы и даже этих воняющих серой ракушек. Мы нашли каких-то крабов, но их очень трудно было поймать и в них было очень мало мяса. Кончилось тем, что мы накопали клубней. В сыром виде они были не особенно вкусными, но могли поддержать нас, пока мы не доберемся до озера и не наловим в избытке рыбы.

Может быть, было бы немного безопаснее брести ночью, но мы подумали о том, каково продираться сквозь колючие прутья, и решили попытать счастья днем. Это было ошибкой.

Как и ожидалось, в гору было идти удобнее и быстрее. Опасность оползней была невелика. Во всяком случае, мы не могли не заметить, что до нас этой дорогой шли плати, так как мы находили отпечатки ног и свежесломанные ветви; поэтому старались пробираться по возможности бесшумно.

Возможно, мы все же вели себя недостаточно тихо или нас покинуло счастье. Проклятье, теперь мы потеряли и Дерека! Он настоял на том, чтобы идти первым.

МАРИЯ

Через плотный балдахин леса мы не могли видеть солнце, но из-за красноватого оттенка света мы чувствовали, что скоро придется принимать решение — разбивать лагерь или продолжать идти в темноте. Мы с Габом как раз шепотом говорили об этом, когда напал плати.

Дерек был ведущим. Копье ударило его в центр груди и далеко вышло из спины. Мне кажется, он умер мгновенно. Плати — молодая самка — с криком понеслась вниз к нам по речной долине. Она споткнулась и упала почти у наших ног. Мы с Габом убили ее копьем и топором. Когда она умерла, Габ отрубил ей голову и зашвырнул в кусты.

Мы ждали ее спутников, но она, кажется, была одна. Габ долго не мог справиться со своим горем.

Когда стемнело, мы торопливо двинулись дальше. Река слегка фосфоресцировала, но нам все равно приходилось продвигаться главным образом наощупь. На земле красновато мерцали какие-то грибы, постоянно росшие парами, и за нами будто постоянно наблюдали пары мрачных глаз.

Мы шумели больше, чем днем, но считали опасность меньшей. Плати спят, как убитые, а в местностях, подобных этой, они не выставляют на ночь охраны, так как здесь нет хищников, которые были бы достаточно крупными, чтобы представлять для них опасность. Но это не значит, что эти хищники недостаточно крупные, чтобы не представлять угрозы нам. Мы трижды выходили на середину реки, когда нам казалось, что кто-то преследует нас.

Подъем стал положе еще до рассвета, а при первом свете дня мы уже были на болотистом лугу, окружавшем кратерное озеро.

Нам невероятно повезло с рыбалкой в озере. На отмелях лежали сотни крупных рыбин, почти неподвижных и полных деликатесной икрой. Мы набили ею полные желудки, а потом порезали рыбу на полосы и высушили их на солнце. Это, конечно, не так быстро, как коптить, но разводить костер мы не осмелились.

Мы решили, что безопаснее будет спать порознь, если вдруг кто-то заметил наши следы. Как и Габ, я нашла дерево и улеглась в его ветвях. Бренда еще до того нашла пятно солнечного света, растянула свои шкуры на влажной земле и свалилась, как убитая. Я думала, что слишком потрясена смертью Дерека, чтобы уснуть — но на самом деле мне едва хватило времени найти более или менее безопасную развилку ветвей, прежде чем мое тело отключилось.

Наши рефлексы, направленные на выживание, улучшились. Несколько часов спустя — день еще не кончился — я вдруг проснулась от слабого дрожания ветвей. Одно из этих кошачьих существ уже кралось ко мне по другой ветке.

Конечно, мне не хотелось бросать копье. Итак, я тоже перешла в наступление и начала ползком приближаться к зверю. Он сердито зарычал и опасливо отступил. Еще находясь от него в нескольких длинах моего копья, я начала им тыкать в направлении его морды. Наконец, я загнала его на такую ветку, которая не выдержала, и зверь свалился на землю. Он немного полежал, поднялся на ноги, зарычал, ни к кому персонально не обращаясь, и захромал прочь.

Я вернулась на свою развилку и проспала еще несколько часов, никем не потревоженная.

Габ разбудил меня с печальным известием, что исчезла Бренда. У ее постели не было никаких признаков борьбы, и в конце концов мы нашли ее на дереве, где она укрылась по нашему примеру. Она услышала шум.

Мы собрали нашу подсохшую рыбу — нам придало храбрости, что ее никто не украл — и убили несколько свежих рыбин, чтобы взять с собой на обед. А потом быстрым маршем пошли к реке, вдоль которой мы когда-то давно уже шли. Если все будет хорошо, то нам удастся повторить наш тогдашний маршрут в обратной последовательности: мы сегодня разбивали лагерь на этой стороне баньянового леса, потом в большой спешке пересечем поляну, проведем там ночь и ранним утром заспешим дальше, к морю.

ГАБРИЭЛЬ

Море. Я никогда еще так не радовался при виде воды.

Первая найденная нами лодка была непригодна — пережжена пополам, но кувшины для воды совсем рядом были странным образом не тронуты. Может быть, тут проходили плати-подростки и не опознали в лодке лодку — приняли ее за наполовину сгоревший ствол дерева и по незнанию использовали в качестве топлива для костра.

Другая лодка, которую мы спрятали дальше от реки, была нетронутой. Она была даже в лучшем состоянии, чем тогда, так как мы перевернули ее вверх дном на бревна. Теперь она высохла и затвердела и на ней не было заметных повреждений насекомыми.

К несчастью, трудно было представить, что мы утащим ее втроем; с ней были трудности даже тогда, когда нас было двенадцать.

Мы прошли немало километров вверх по реке, так как Мария вспомнила, что видела там скопления молодых деревьев. Если очистить стволы от веток, то получатся подходящие катки. Мы набрали их полные охапки, но когда вернулись к лодке, уже стемнело.

Возможно, было бы умнее столкнуть лодку в воду под покровом темноты и немедленно уплывать, но мы не нашли на этой стороне никаких следов присутствия плати и к тому же очень устали.

Я взял первую вахту; мне приходилось постоянно ходить вокруг лагеря, чтобы не заснуть. Много раз доносились шорохи, словно что-то двигалось в траве, но это что-то не приближалось. Мария и Бренда тоже слышали это во время своих вахт, а перед рассветом шум прекратился.

При первом свете дня мы покатили лодку к воду. Это были добрых три часа трудной работы, так как песок сильно препятствовал качению. Последние сто метров мы волочили лодку, рывок за рывком — не более, чем на ширину пальца каждый. Когда, наконец, лодка свободно поплыла, мы выбросили якорь и долго сидели, совершенно обессиленные. Мы обрадовались, заметив, насколько здесь теплее вода — всего в сотне километров севернее острова плати. Причиной была вулканическая деятельность, связанная с большой удаленностью от континентального цоколя.

Мы приплелись на прежнее место ночевки и были вынуждены убедиться, что все наши продовольственные запасы исчезли. Это, несомненно, сделали животные, так как оружие осталось нетронутым. Отправляться без какого-либо запаса пищи нам не хотелось и оставшееся до полудня время мы провели на охоте. Мы убили десяток крупных змей и семь экземпляров мелких животных, похожих на замри, но с шестью лапами, и осмелились развести костер, чтобы закоптить их, что, возможно, было с нашей стороны неосторожно. Один из нас следил за костром, а двое других наполняли водой кувшины и делали для них несущую конструкцию, укрепив на корме самую большую из наших шкур.

Наконец, мы погрузили продукты и оружие на борт и сами с бортов забрались в лодку (укосины не давали воде на корме сильно плескаться). Примерно час мы гребли как сумасшедшие; потом, когда остров стал лишь едва заметной полосой на горизонте, мы бросили якорь и стали ждать, когда на небе покажутся путеводные звезды.

БРЕНДА

Со стороны Марии было очень мило нанять крепкого молодого атлета в качестве одного из дипломированных ассистентов. Я не думаю, что мы вдвоем смогли бы на этой старой тяжелой колоде проплыть двести пятьдесят километров. Хотя за все эти месяцы, что мы разыгрывали из себя пещерных людей, мы стали мускулистыми и выносливыми, этот гигантский марш нас изнурил. Последнюю ночь я гребла все более остервенело, пока незадолго до рассвета просто не свалилась от усталости. Хорошо, что Габ сидел позади меня. Он услышал, как я упала с сиденья, и выудил весло из воды, когда оно проплывало мимо него. Когда солнце поднялось высоко и нам пришлось прекратить грести, он сделал мне расслабляющий массаж рук и плеч, а когда я уснула, сделал то же самое Марии.

Может быть, перед выходом в море нам следовало бы потратить еще немного времени и соткать какой-нибудь навес от солнца. Хотя и не очень жарко, но солнце, кажется, высушивает кожу. Кроме того, под навесом было бы лучше спать. Но Мартин был единственным, кто умел хорошо ткать, а он…

О, Боже! Боже мой, мы оставили его, считая мертвым, и я ни разу больше не вспомнила о нем с тех пор, как мы покинули устье реки. Теперь мы оставили его без лодки. А он, может быть, лишь на день или даже на час опоздал к месту встречи. Если это так, то мы его убили.

МАРИЯ

Бренда вдруг разразилась слезами и начала опять о Мартине. Я списала его еще до того, как мы покинули остров плати. Его маршрут был зеркально-симметричным моему, а он был куда более быстрым бегуном, чем я. Должно быть, они его убили.

Я заметила в ответ Бренде, что Мартин — если он добрался до берега кратерного озера — благодаря своим атавистическим способностям, вероятно, сможет прожить там неограниченно долго, поскольку одиночке нетрудно прятаться от время от времени там появляющихся плати. Конечно, у него хватит ума регулярно рисовать метки на песке, которые были бы видны со спутника. Тогда его выручит ближайшая же экспедиция.

Это ее немного успокоило, и она мгновенно уснула.

Я начала верить, что нам удастся. У нас было на двадцать дней воды и на половину этого срока продуктов, даже если нам не удастся поймать рыбы. Я допускаю, что труднее держать прямой курс, когда путеводные звезды за спиной, но это не должно удлинить наш путь вдвое по сравнению с путешествием на юг; особенно, если не будет облачных дней.

Если только мы доберемся до суши и снова завладеем современным оружием, дорога назад, к базе, будет детской игрой. И год ожидания в куполе покажется нам сибаритским люксом. Настоящая пища. Кресла. Никаких жуков и насекомых. Книги. Я спрашиваю себя, умею ли я еще читать.

ГАБРИЭЛЬ

Семь дней утомительных будней. На восьмой день я проснулся после полудня, взял копье и пошел на нос, чтобы поглядеть в воду. Я только-только помочился через поручни — это иногда приманивает рыбу — как вдруг увидел плати, плывущего прямо на нас. Он остановился метрах в восьми, встал на месте и уставился на меня и мое копье. Я что-то крикнул ему, но он не ответил. Он только несколько минут глядел на меня, и мне показалось, будто я видел, как он взвешивал свои шансы. Потом он повернулся и поплыл дальше; сильными гребками — он развивал такую скорость, какой мы не могли бы достичь никогда.

Смог бы он перевернуть нашу лодку? Вероятно, нет, ведь у него не было твердой опоры. Но если бы мы были в воде, мы не смогли бы противостоять даже одному-единственному плати.

После недели необычного люкса быть свободными от страхов, страх снова поднимался во мне. Плати мог приблизиться к нам под водой и перетаскать нас одного за другим через борт. Он мог, пока мы спали, ухватиться за уключину и качать лодку, пока мы не свалились бы в воду. Он мог даже — я клянусь перед Богом — прогрызть дыру в лодке.

Когда проснулись женщины, я сообщил им об этом происшествии, и мы приняли самое простое решение — выставлять вахту. Но втайне я спрашивал себя, нужно ли это. У меня настойчивое подозрение, что плати могут свободно обходиться без воздуха; если он подплывет к нам под водой, то мы не сможем его увидеть, пока он не окажется рядом с лодкой. Или он может неожиданно напасть в темноте. Но вслух я ничего этого не высказал. Они и сами не страдали отсутствием фантазии, и я не сделал бы их счастливее, умножив их ужасные видения сценами своего воображения.

Долго ли еще? У меня появилось подозрение, что с этого времени мы поплыли быстрее.

МАРИЯ

Я снова видела сон, будто мы непонятным образом повернули и как безумные гребем назад, к ожидающим нас плати. Этот кошмар мучил меня даже в часы бодрствования; особенно ближе к вечеру, когда я становилась чувствительнее и душевно пугливее.

Так получилось, что я почувствовала безымянный ужас, когда при первом утреннем свете увидела землю.

Мы плыли только одиннадцать дней. Мы должны были повернуть; не может быть, чтобы за это время мы преодолели такое расстояние. Я долго смотрела на полоску суши, пока Бренда не пробормотала что-то о том, что земле появиться еще слишком рано.

Потом Габ тоже увидел тонкую зеленую линию у горизонта, и мы долго дискутировали об этом, пока лодка плыла сама по себе. Когда стало светлее, мы единодушно согласились, что видим пурпурные конуса далеких вулканов; это заставило утихнуть мои подозрения.

Вулканы упростили навигацию; я сумела вспомнить их конфигурацию при отплытии. Выглядело так, будто мы подплывали на десять-пятнадцать километров западнее устья реки, ведущей к базе. Оставался вопрос, исправить курс, чтобы высадиться ближе к устью, или грести прямо, а потом вдоль берега. На воде было безопаснее, но мы уже так устали грести, что решились плыть прямо к берегу.

Это длилось немногим более часа, потом наше каноэ с удовлетворенным шуршанием ткнулось в песчаный берег. Мы выпрыгнули из лодки и сразу упали на землю. Не держали ноги. Мне удалось встать, но земля качалась под ногами. По какой-то непонятной причине на этот раз было намного хуже, чем после предыдущего плавания. В этот раз было сильнее волнение на воде, что и могло быть объяснением. Это могло бы объяснить и хорошее время, за которое мы преодолели расстояние; феномен, обусловленный временем года.

Мы долго заново привыкали ходить, используя в качестве опоры копья. Как только мы смогли относительно хорошо идти без них, мы собрали все наше снаряжение и как только могли быстро зашагали вдоль берега. Нам очень хотелось побыстрее найти оружие и выкопать его, пока не стемнело.

Наконец, мы ходко пошли вперед, хотя земля под нашими ногами все еще качалась, как только мы останавливались. Влажный лес испускал сильный запах, напоминая о чем-то родном.

Мы доели остатки копченых змей, сладострастно переговариваясь о кулинарных наслаждениях, ожидающих нас на базе. Там было достаточно запасов, чтобы прокормить целый год по крайней мере двенадцать человек; мера предосторожности на случай катастрофы.

К полудню мы подошли к устью реки, но как только мы сошли со скальной тропинки и приблизились к месту, где по нашим воспоминаниям зарыли оружие, мы пережили неприятную неожиданность: кто-то нас опередил. Хотя яма была заполнена гумусом, но углубление было заметно, да и земля была рыхлой.

Пришибленные и испуганные, мы пошли к следующему месту, но и оно было разрыто… в кустах мы нашли три энергетические батареи.

Плати, разумеется, не знали, как они используются. Даже если они наблюдали за нами, как, вероятно, и было в данном случае, они не смогли бы найти скрытые кнопки, которые должны быть нажаты одновременно, чтобы открыть замаскированное оружие. И даже если им случайно удалось бы открыть какое-то из них, им не понять, как вставляется батарея и заряжается оружие.

Мы вернулись к первому укрытию, окрыляемые слабой надеждой, что и оружие было выброшено, так как оно по внешнему виду не превосходило то, которое плати обычно носили при себе, и обладало вполне обычными свойствами. Наши надежды оказались небезосновательными: мы нашли дубинку и воткнутое в землю копье; оба прибора только ждали своих батарей. (Оружие было изготовлено из бруухианского железного дерева, поэтому сырость и гнилостные бактерии были ему неопасны.)

Мы зарядили оба прибора и убедились в их работоспособности. Вероятно, в кустах валялось еще оружие, но мы слишком устали, чтобы продолжать поиски. Мы промаршировали большую часть дня и сожгли слишком много адреналина. Двух ружей будет достаточно, чтобы защитить нас, пока мы спим.

ГАБРИЭЛЬ

Бренда разбудила меня восхитительным способом. Я только что видел интересный сон… а потом он вдруг оказался не сном.

У меня было последняя вахта перед рассветом. Разыскивая в окрестностях лагеря дрова, я вдруг споткнулся о почти метровую жирную и неповоротливую ящерицу. Я содрал с нее шкуру, выпотрошил и уже начал жарить, наколов на копье, когда проснулись женщины.

После завтрака мы добрых два часа обыскивали окрестности ямы, в которой находилось оружие. Мы методично обходили ее по спирали, но ничего больше не нашли.

Ну, нам выпало большое счастье, что мы вообще нашли два ружья. В обращении с ножом, копьем и дубинкой мы теперь были несколько лучше, чем сразу после высадки на планету, но, вероятно, недостаточно хорошо, чтобы предпринимать продолжительную вылазку вглубь материка. Стаи голодных хищников и, возможно, плати, ожидали нас в зарослях.

Когда мы прочесали окрестности второй ямы, то нашли еще две энергетические батареи, которых вместе с найденными ранее будет вполне достаточно. Каждой батареи, если она новая, хватает на целый час непрерывного огня, а среди тех, что мы нашли, не было ни одной, использованной хотя бы даже наполовину. Мы даже могли себе позволить пользоваться оружием для разжигания огня.

И мы, довольные, отправились дальше.

К полудню мы уже не были такими свежими. Одной-единственной щедрой ночи, конечно, недостаточно, чтобы превратить голодных тварей, которыми мы стали за время плавания, в дневных зверей, и хотя идти легче, чем грести, мы замечали, что мышцы ног заметно ослабли от бездеятельности.

На середине широкой реки вздымался голый скалистый остров. Мы перебрались на него вброд и разбили лагерь. Это значит, что мы разложили наши шкуры и свалились на них.

Бренда, как обычно, заступила на вахту первой, но она была не в силах держать глаза открытыми, поэтому мы с Марией сыграли в «чет или нечет», и я проиграл. Именно поэтому случилось так, что именно я увидел первого плати.

Я как раз собирал дрова для ночного костра и сосредоточил свое внимание на ближнем ко мне берегу реки, с которого мы пришли. Понятия не имею, как долго наблюдал за мной плати, тихо стоявший на другой стороне реки.

Наш берег относительно открыт для обзора; плотные пучки каких-то похожих на бамбук злаков на протяжении десяти или двадцати метров, а между ними низкие кусты. На другом берегу был густой лес, поэтому мы его избегали. Плати не старался прятаться, но в меняющейся игре теней разглядеть его было трудно. Я продолжал собирать дрова, уголком глаза наблюдая за ним.

Это был взрослый самец с копьем. Плохо. Будь это молодой, он мог бы находиться в Великом Путешествии на Север и случайно наткнуться на нас. А для взрослого могла быть только одна причина присутствия здесь: мы. И он был здесь, видимо, не один.

Я его не знал. Он не был членом семьи Камчаи, что, вероятно, означало, что они призвали на помощь другие семьи, и нам надо рассчитывать на неопределенно большое число противников. Но я не был в этом уверен; я довольно часто путал представителей различных социальных принадлежностей.

В этом хорошо разбиралась Мария. Я вернулся в лагерь с охапкой дров, тихо разбудил Марию и рассказал ей о том, что видел. Она пошла на другую сторону острова, будто бы для того, чтобы поднять палку, и бросила взгляд вверх.

Плати исчез.

Мы шепотом провели конференцию и решили остаться на острове. Им придется приложить немало сил, если они захотят на нас напасть; дно реки было слишком вязким, чтобы через нее было легко перебраться вброд. И копья ни с одного берега до нас не долетят.

Мария заступила на вахту. Хватит говорить. Попытаюсь уснуть.

БРЕНДА

Какая ужасная ночь! Меня никто не разбудил на мою смену послеполуденной вахты, и я проспала до наступления темноты. Мария сказала, что не разбудила меня потому, что сама была слишком обеспокоена, чтобы заснуть, и рассказала мне, что Габ видел плати.

Когда село солнце, мы разожгли костер, и Габ присоединился к нам. Мы решили нести вахту парами, чтобы держать под прицелом гразера каждый берег. Мария свернулась у костра и пыталась заснуть.

Они напали на нас примерно за час до полуночи, появившись со стороны Габа, охранявшего ближний берег. Он крикнул нам, и я побежала к нему.

Из темноты полетели копья. Костер был у нас за спиной, и мы представляли собой прекрасную цель. Выстрелы из гразеров давали немного света, и поэтому нам приходилось стрелять веером в надежде попасть в кого-нибудь. Мы все время бегали взад-вперед, чтобы затруднить им прицеливание.

Проснулась Мария, и я передала ей дубинку-гразер и побежала на другую сторону острова, следуя указанию Габа найти возможную стратегию действий плати. Но плати были не настолько хитры.

Даже примерно не могу сказать, сколько мы их убили. Копья летели все реже и реже, потом полетели камни, потом не летело больше ничего. Когда начало светать, на берегу лежали куски четырех или пяти разрезанных плати, и неизвестно сколько тел могла унести река.

Я очень хотела бы чувствовать себя виноватой. Еще две недели назад так и было бы. Вместо этого я вынуждена признаться, что ощущаю какую-то маниакальную радость. Мы разбили их. Они напали на нас, и мы их победили.

МАРИЯ

Мы расстреляли заряды обоих гразеров на три четверти. Чуть больше половины полного заряда находится еще в запасных батареях. Но я больше не жду таких нападений, как в прошлую ночь. Плати не так уж туго соображают.

Это чересчур для главного принципа. Мы применили высокоразвитую технологию. Кто-то из нападающих выживет; они уйдут назад и сообщат остальным о магии. Но у нас не было другого выхода.

С этих пор мы должны, конечно, помнить, что нас преследуют, и быть втрое внимательнее к засадам в зарослях. Но в настоящую проблему это вырастет только в последние день-два, когда нам придется идти через густой лес по обеим сторонам реки. Почему мы так осторожничали при выборе места для купола?

И все же, возможно, окажется, что этот выбор был удачным. А что, если они будут преследовать нас весь путь до купола? Если они попытаются окружить поляну и станут ждать, пока мы выйдем, то лес справится с ними сам, и нам ничего не нужно будет делать. Методы плати лучше всего функционируют на их мирном острове; но там, наверху, где стоит купол, охотничий отряд с дубинками и копьями не проживет и недели. Они стали бы желанной пищей для животного мира.

Нам надо быстрее идти дальше. Острова, подобные этому, будут попадаться лишь до тех пор, пока река широкая и спокойная. Там, где лес подступает к берегам, она станет узкой, извилистой и быстрой. Там больше не будет защищающих островов, но зато шум воды запутает слух плати, и им будет труднее напасть на нас из засады.

В любом случае наш план таков: каждый день на равнине и преодолевать столько, сколько возможно, и лишь несколько часов сна по ночам. Отдых только южнее леса, а потом большой марш — два дня до купола.

Может быть, спешка не нужна. Если бы плати имели свою нормальную, относительно чувствительную личность, они бы примирились со своим проигрышем и вернулись домой. Но тем не менее, у нас нет ни малейшего признака, чтобы оценить, насколько они нормальны. Может быть, они будут приставать к нам до тех пор, пока мы не убьем их всех. Это было бы хорошо для расы, так как она бы избежала цивилизаторского воздействия. И плохо для нас. Еще несколько таких стычек, как в прошлую ночь, и в наших гразерах не останется энергии, чтобы преодолеть лес. С таким же успехом мы могли бы встать у реки и исполнять голодным ящерам песнь крови.

ГАБРИЭЛЬ

Пять дней без контакта, но я не могу избавиться от ощущения, что за нами наблюдают. Что за нами наблюдают все время. У нас теперь полдня и ночь, чтобы отдохнуть на этом последнем острове, и Марии очень хотелось бы, чтобы весь путь до купола мы проделали одним быстрым переходом.

Мне кажется, физически это осуществимо. Местность не трудная, и параллельно реке, рядом с ней, тянется звериная тропа. Но звери, что ходят по этой тропе, ужасны. Они представляли для нас трудность даже тогда, когда нас было двенадцать. И когда мы не брали в расчет плати.

Во всяком случае, я вынужден задавать себе вопросы. Определенно, кто-то наблюдал за нами, когда мы зарывали оружие. Как же долго наблюдает за нами этот кто-то? Плати утверждали, что никогда не ходили на материк кроме тех неустрашимых странников в Великом Путешествии на Север — и, конечно, они никогда не лгали. Во всяком случае, по их воспоминаниям.

Я давно ничего не записывал, так как хотел подождать, пока не улучшится мое душевное состояние. После той ночи нападения я похоронил эту надежду. Дела не улучшаются, но я пытаюсь уговорить себя держать глаза открытыми весь остаток этой вахты.

Мне кажется, с Брендой то же самое. Она сидит на другой стороне острова, уставившись в воду, и разговаривает сама с собой. Надо бы пойти к ней и напомнить, чтобы она была внимательной, но отсюда я могу держать в поле зрения оба берега.

Кроме того, если они вознамерятся напасть на нас, то я хотел бы, чтобы они сделали это здесь. Открытая линия огня во все стороны. Конечно, они этого не сделают; они учатся на своих ошибках. Так сказала Мария.

Я веду себя, как параноик. Они исчезли. Но что же с тем чувством, будто за тобой наблюдают? Все время, с тех пор как схватили Дерека, я… я… мои мысли в полном разброде. Я пытаюсь бороться с этой паникой. Они ждут от меня силы; даже Мария… но у меня только мои мускулы… на скулах, чтобы сдерживать крик. Когда тот плати, что подплыл к нам в море, направился к материку, я понял, что мы глубоко завязли в этом дерьме.

Дерек был одержим верой. Мы дискутировали об этом долгими ночами. Что он делал бы сейчас… молился? «Нуэстро сеньор кве вивес эн эль чело, алабадо сеа ту номбре…» Он был хорошим копьеметателем. Мне так его не хватает.

Никому и никогда не найти этот зуб с его слабеньким датчиком сигнала. Если они вернутся и найдут купол пустым, это будет концом этой аферы. Для прочесывания всей этой, очевидно, враждебной территории просто не хватит бюджета. На планете пока не проявляется наличия достаточного количества полезных ископаемых, чтобы вызвать у кого-нибудь желание исследовать ее, поэтому никто не станет тратить деньги на поиски наших зубов-рекордеров. Мы войдем в легенды плати и забудемся или будем представлены искаженными до неузнаваемости.

Для них это хорошо. Если бы тут было что-то полезное для нас, то мы бы сыграли ту же роль, что и антропологи у эскимосов, о которых нам рассказывала Мария; записать тайны расы и приговорить их к уничтожению только самим фактом этой записи. Но, кажется, перед плати еще миллионы лет безмятежной эволюции. Может быть, за это время они научатся хотя бы застольным манерам.

Я их боюсь, но не могу по-настоящему на них злиться. Даже после случая с Дереком. Они такие, какие есть — это мы должны были вести себя осторожнее. Возможно, теперь — в последнее мгновение — из меня получился бы настоящий ксенолог. Дерек сказал бы, что я пытаюсь привести себя в состояние всепрощения. Перед лицом смерти.

Меня всегда злило, что у него на все был готов ответ. А у меня только вопросы.

Еще последний двухдневный марш, и мы должны оказаться в безопасности купола. Пища, фильмы, книги — и, наконец, выбросить копья. Может быть, я слишком много читал и писал, поэтому неизбежны примеры. Мы стоим у ворот смерти. У главного входа в смерть. Если нам удастся добраться до купола мы нарушим правила.

Успокойся. Может быть, я проецирую, считая, что узнаю примеры из книг. Здесь есть только реальные вещи; причины, следствия, случайности, энтропия… Твоя смерть, как падение листа; это маленькая, но необходимая трагедия. Если бы все жило вечно, вселенная скоро переполнилась бы.

Хватит выдумывать. Дело в реальности, а не в философии. Мы отдыхаем, поэтому можем бодрствовать. Если мы будем достаточно бодры, мы сможем противостоять девственному лесу. Мы сможем противостоять плати, которых здесь нет. Это все лишь в моей голове. На ближайшие два дня мне нужно освободить голову от этих кружащихся мыслей. Только рефлексы. Чуять, слышать, наблюдать. Реагировать достаточно быстро, чтобы остаться в живых.

Только не могу я не думать о Дереке. Он так никогда и не узнает, кто его убил.

БРЕНДА

Габ попросил меня немного понаблюдать за обеими берегами, чтобы самому тем временем случиться с Марией, пока не стемнело. Трудно наблюдать сразу за обеими берегами, имея еще желание наблюдать и за ним. В такой перспективе мужчины кажутся такими уязвимыми, когда их задница покачивается вверх-вниз; это новая для меня перспектива. Я никогда не была заядлой зрительницей — кроме головидения. Но это не одно и тоже.

Допустим, я ревную к ней. Она на пятнадцать лет старше меня и не скрывает этого. Но в этот последний раз он желает лишь ее. Я услышала это в тоне его голоса. Мне кажется, что он в известном смысле испуган не меньше меня.

Если он считает, что это последний раз, то он плохо знает женщин. Мария поручила мне разбудить его, когда кончится наша вахта. Если бы я могла ждать так долго. Я наблюдала за ним, пока он спал. У него период отдыха, как у двенадцатилетнего. Чтобы быть точней: я по собственным наблюдениям знаю, что он может совершать это дважды подряд, и все равно во сне у него появляется эрекция. В теперешних условиях у нас нет никакой личной сферы.

Какой-то странно знакомый звук; его не слышишь, если производишь сам… что это было? Шелест?

Я думаю, это просто ящер. Вот теперь шум прекратился. Последние два дня мы наблюдали за краем леса, за ними. К вечеру и в свете костра. Они не заходят в воду. Что будет завтра ночью? Ни острова, ни костра… Я бы не хотела такой смерти — быть разорванной стаей ящеров. И я бы не хотела, чтобы сентиментальный дикарь откусил мне голову. Я хочу стать бабушкой, сидеть на веранде, рассказывать врачебные истории и спокойно умереть.

Почему они не нападают? Я же знаю, что они подстерегают нас там. Если бы они пришли сейчас, я могла бы умереть с легкостью. Я уже знакома с этим чувством; полсотни или сотня их против нас троих с двумя гразерами. Может, это и нехорошо, но Бог сделал хорошо; адреналин по всем жилам, с головы до ног. Ожидание и страхи. Это воодушевляет.

Я раскладываю для просушки сырые дрова. Это немного меня отвлекает, пока эти двое подходят к своей высшей точке. Из-за моей чувствительности они стараются делать это как можно тише; а может, из-за своей. Только тяжелое дыхание и все ускоряющийся чмокающий звук.

Я следую неписаному закону; мы уже не единое целое — после того источника воды. Она имела его с тех пор семь раз, я только четыре. Насколько я знаю. А почему я, собственно, это подсчитываю? Они будто давно созданы друг для друга. Стальной мужчина, железная женщина.

Я была один-два раза влюблена и знаю, что у них это как-то иначе. Не только секс; я тоже это пережила. Частью — истерия, но не в старомодном значении этого слова, которое приписывало истерию только женщинам. Власть материнского чрева. А тут истерия уверенности в смерти, если использовать новый термин. Это совсем не то, что неприкрытый страх. Это как… как… я не знаю. Как будто никогда до этого не пробовал воды или не различал красок — и вдруг наткнулся на холодный источник или увидел радугу. Исключая радость. Только что-то первичное, непохожее ни на что известное. Есть в этом какой-то смысл? Мы уже неизвестно сколько времени в постоянной опасности. Но это не то же самое. До сих пор все время была надежда. Сейчас мы всего лишь в двух днях от укрытия, и по какой-то непонятной причине я знаю, что у нас ничего не выйдет.

Я припоминаю лекции на занятиях по психологии, где речь шла о людях, которые, казалось, знали, когда они умрут. Не о больных; о солдатах, искателях приключений, внезапная и насильственная смерть которых вызывала какой-то обратный во времени резонанс — они сообщали своим друзьям, что каким-то образом точно знают, как это случится; и, о Боже, это случалось именно так. Можно назвать это случайностью или сконструировать логическую цепь причин и следствий — они нервничали, были невнимательными и потому умерли — но сейчас, здесь я думаю, что за этим скрывалось нечто большее. Если я смогу попасть в купол, я опубликую опровержение. Но сейчас я чувствую свою смерть так же отчетливо, как тягу к этому мужчине.

МАРИЯ

Нам как-то удалось пережить это.

Мы уже находились в этом лесу около двенадцати часов, начало смеркаться, когда на нас напала стая ящеров, или лучше сказать, две стаи одна спереди, другая сзади. Ширина тропы не более двух шагов — и это спасло нас. Тела громоздились друг на друга и сдерживали нападающих. Мы убили около сорока штук, они были ростом с человека или чуть ниже и не принадлежали к тому виду, который мы уже видели дальше внизу.

Неужели у них достаточно интеллекта, чтобы координировать нападение, или это своего рода инстинктивный узор? В любом случае, это было ужасно. Мы растратили массу энергии. Если это случится еще несколько раз… ну, тогда это случится. Нет смысла об этом думать.

Во всяком случае, эта акция положительно повлияла на наше моральное состояние. Эти двое излучали бессилие и страх, когда сегодня утром мы отправлялись в путь. Они взаимно усиливали свое предчувствие судьбы. Я не должна была подпускать ее к нему при смене вахты или нужно было их подбодрить. Пусть бы лучше обладали друг другом, чем говорить на такие темы. Это очень походило на прощание. В последнюю ночь я заметила это чувство и у Габа, но я хоть попыталась его успокоить. Словами.

По моим оценкам нам еще идти от четырнадцати до восемнадцати часов зависит от того, как далеко мы сможем продвинуться в темноте. Конечно, мы были против факелов. Обычно плати по ночам не охотятся, но они непременно нападут на нас во тьме.

Естественный инстинкт приказывает нам взобраться на дерево и дождаться там утра. Но это было бы самоубийством. Листва очень густая, и в ней скрывается свой собственный и очень активный животный мир. Мы не можем идти по воде, так как течение очень сильное; даже если бы мы захотели мириться со змеями.

Мы сохраняем чувство локтя; Габ впереди, так как у него самый острый слух. Бренда слышит лучше меня, поэтому ей приходится быть замыкающей, но мне кажется, что ей лучше идти посредине; там она чувствовала бы себя защищеннее. Кроме того, я хотела бы сама нести одно из наших ружей.

ГАБРИЭЛЬ

Никогда больше не желал бы пережить такую ночь. Я так разнервничался, что стрелял на каждый шорох. Но несколько раз нас действительно кто-то подкарауливал на пути, и один раз это был не ящер. Большой, мохнатый, выпрямившийся на задних ногах и поднявшийся над нами; весь из зубов и когтей, и член размером с мою руку. Он был настолько глуп, что не заметил, что уже мертв, и неутомимо двигался на нас даже тогда, когда я перерезал ему ноги на высоте колен. Если бы мы прошли еще несколько шагов до того, как я выстрелил, он убил бы меня, а может, и всех нас. Свет гразера был почти ярким в черной, как смоль, темноте — мерцающий брус света. Я полностью истратил заряд энергии и вынужден был наощупь перезаряжать батарею.

По крайней мере, нам не нужно беспокоиться о плати. Ничто даже отдаленно выглядевшее съедобным, не может пережить такую ночь без лучевого оружия.

Когда я сказал об этом Марии, она ответила, что не уверена в этом. Они будто бы уже преследовали нас в девственном лесу. Если это были не те же самые. Но по сравнению с этим лесом, тот был почти парком.

Мы смертельно устали, но быстро двигались вперед, держа направление к красному гранитному холму. Оттуда, в пятидесяти шагах вверх по реке, направо ведет узкая тропка, по которой нужно пройти около полукилометра, чтобы добраться до поляны, где стоит купол. Всего несколько часов.

БРЕНДА

Он там! Скала! Мне трудно… говорить… бежать…

МАРИЯ

Успокойся! Осторожно! Вот так-то лучше. Теперь совсем тихо.

ГАБРИЭЛЬ

О, нет! Дерьмо; нет!

БРЕНДА

Они его… сожгли?

ГАБРИЭЛЬ

Копья…

МАРИЯ

Возьми его ружье! В укрытие! Сюда!

БРЕНДА

Я… О-о-о!

МАРИЯ

Так… все кончилось. Габ умер минут десять назад; в самом начале нападения. Копье вошло ему в затылок. Бренда была убита сразу после него, тоже копьем, которое вошло ей в плечо и вышло в спине. Она прожила несколько минут и надлежащим образом мстила, когда плати напали. Мне кажется, мы убили их всех; по моим подсчетам их было тридцать семь. Если кто-то из них был в лесу, он останется там на все времена.

Они, должно быть, обложили купол дровами и поддерживали огонь до тех пор, пока энергетическое поле не перегрелось и, наконец, не вышло из строя. Подобная кампания мести при его конструировании, очевидно, не предусматривалась.

Из останков мало чем можно было воспользоваться. Запасы пищи уничтожены, энергетические батареи взорвались от жара. Ящик с инструментами не очень поврежден, но что теперь ремонтировать? Может быть, я смогла бы, если покопаться, найти несколько рационов питания, которые не сгорели. Но я не могу тратить время на поиски. И без того очень сомнительно, что я проживу так долго, чтобы проголодаться.

Теперь мои потери. Одиннадцать прекрасных человек мертвы, и кто знает, сколько дикарей — и все потому, что я оказалась недостаточно умна. Еще при первой перемене образа жизни к бешеному самовоспроизводству я должна была приказать уйти оттуда на цыпочках. Еще лет десять наблюдений со спутников, и мы бы знали, какие времена относительно безопасны, чтобы можно было позволить изучение вблизи. Теперь все вдребезги.

Расистское тщеславие — вот часть проблемы, я полагаю; или мое личное тщеславие. Думали, что мы можем прийти голыми в тяжеловооруженную культуру каменного века и выжить только благодаря нашему превосходящему интеллекту и прогрессивной науке. Раньше это иногда удавалось.

Мне кажется, единственное, что я могу еще сделать — позаботиться о том, чтобы сохранились записи. Эти зубы могут быть повреждены в пищеварительной системе плати или ящеров. Я… я воспользуюсь щипцами из ящика с инструментами и оставлю зубы здесь, в этих руинах. Зарыть поглубже, чтобы ни один плати не смог их отыскать. Страшная цена, которую мы заплатили за наше Великое Путешествие на Север.

У меня еще примерно десятая часть энергетического заряда батареи. Остальное Бренда использовала перед смертью. Слишком мало, чтобы пройти через лес, даже если попытаться сделать это при дневном свете. Одинокая женщина в этом мире не имеет ни единого проклятого Богом шанса выжить.

Хочу попытаться вдоль реки. Может, удастся найти бревно, которое унесет меня вниз по течению на луга. Тогда я могла бы идти вдоль побережья. Если я доберусь туда, мне, может быть, некоторое время удастся оставаться в живых. Если буду всегда спать с открытыми глазами. Надо попробовать. Ищите меня там. Только не слишком долго. А теперь щипцы.

Мне жаль, Бренда.

Мне жаль… Габ. Сладкий Габ. Ты еще теплый.

Ладно, к делу. Один-единственный рывок. Немножко крови, немножко боли. Тем се гарлиш.!ка.

ЭПИЛОГ

Кому: Ахмаду Мазиру, Координатору.

Центр отдыха сектора Сельвы,

Номер в административном здании Конференции.

Боливар, 243488739 Сельва

От: Фредерико Санэстебана, директора Центра рекламы.

Бюро освоения ресурсов «Чимбаразо интерпланетарио»

Эквадор 3874658 Земля

Д-р Мазир.

Я надеюсь, что Вы найдете применение прилагаемому транскрипту. Ваша ассистентка, синьора Видела, упомянула о возможности создания документального телевизионного фильма, который может пробудить интерес к охотничьим экспедициям на Санхрист-4. По моему мнению, получилась бы трогательная история, особенно если в нее внести романтические элементы: самоотверженность, трагедия, храбрые молодые люди в борьбе с невиданными экзотическими врагами.

Мы могли бы помочь Вам снизить производственные расходы, доставив с помощью нашего ксенологического отдела на Мире Перрина несколько плати в вашу студию. У нас здесь около сотни плати, и мы поддерживаем этот фонд на постоянном уровне. Вам понадобится кто-то, кто оформил бы ходатайство, согласно которому плати якобы будут использованы для легальных научных целей. Безусловно готов помочь, как Вы, вероятно, знаете, Вашему Институту ксенологии Гарсия Белаунд. Поручите ему переговорить с Леоном Джаварой из Комиссии ксенологического обмена на Мире Перрина. Он мог бы гарантировать, что Вы поймаете этих бестий в подходящий период их жизненного цикла. Иначе они сожрут всех Ваших актеров.

Я уже подергал кое за какие ниточки, но, боюсь, никакой возможности добиться высадки Вашей группы прямо на остров плати нет. Там сейчас ксенологическая резервация, защищенная энергетическим щитом; немногие оставшиеся в живых плати постоянно охраняются летающими мини-мониторами. Вы могли бы высадиться на материке, если Ваши артисты такие же сумасшедшие, как и Ваши охотники, или занять остров с кратерным озером. Там постоянно бродят несколько диких плати, поэтому напомните им об осторожности вне зависимости от того, какое бы ни было время года. Используйте защитное поле, если Ваш бюджет это позволит; иначе симпатичнейший плати перебьет всех Ваших людей, как только увидит их самым прискорбным образом. Их поведение становится нерегулярным, если они разлучены с семьей более чем на год.

Поисковая группа, которую мы высылали на поиски экспедиции д-ра Руберы, сумела найти только четыре зуба-рекордера. Никаких следов Марии Руберы не обнаружено; останков тоже.

Печальная история, но мне кажется, она пригодится для Ваших целей. Она придаст Вашей экспедиции драматично-исторический контекст.

Дайте мне знать, если я смогу что-то для Вас сделать. И в любом случае пришлите нам копию голофильма, если Вы все же решитесь его создать.

Ваш покорный слуга Фредерико Санэстебан.

26 дней на Земле

14 апреля 2147 года. Я решил начать дневник. К сожалению, сегодня не произошло ничего выдающегося.

15 апреля. Сегодня тоже ничего интересного. Только регистрация.

16 апреля. Какой смысл писать? Только зря расходовать бумагу. Кроме того, при отлете с Земли мой дневник отберут у меня и скорее всего используют вместо туалетной бумаги. Все же я решил продолжать записи.

Сегодня тоже не произошло ничего экстраординарного. Я заполню эту страничку своими биографическими данными, которые, несомненно, будут иметь огромную ценность для будущих историков.

Я, Джонатан By, рожден моими родителями Мартой и Джонатаном By-вторым 17 января 2131 года и выношен моей эрзац-матерью Салли 217-44-7624. Мои родители были достаточно важными персонами, чтобы им было позволено легально иметь двух детей, но мое поведение скоро убедило их в том, что хватит и одного. Когда я достаточно подрос для того, чтобы совершить путешествие - мне тогда было около четырех лет - они отправили меня в детскую школу-интер нат Клавиус на Луне. По их мнению четверть миллиона миль были именно тем расстоянием, чтобы я не мешал им, а они могли наблюдать за моим воспитанием.

Интернат Клавиус, о котором я уже здесь упомянул, был известен как учебное заведение, в котором совершенно изолированно и под постоянным наблюдением обучались малыши и ученики постарше. Студентов переводили в другое место. На Луне не было университетов, только технические школы. Нужно принять во внимание также и свойство граждан Луны, которые были м у т а н т ам и. Их обучали технике, чтобы сделать из них великолепных механиков. Я предполагаю, что мой отец так охотно послал меня на Планету, чтобы я стал ни чем иным, как джентльменом.

Теперь, неделю назад, я прилетел на Землю.

17 апреля. Сегодня начались занятия. В этом семестре я, вероятно, буду заниматься параллельно на курсах алгоритмического анализа и "системами логики". Я снова должен был встретиться с булеанской алгеброй, отчего я свернулся в шар и проглотил язык. Кроме того, в курс моего обучения были включены классический греческий и латынь. Одновременно я читал подготовительные тексты для следующего семестра: американских и английских поэтов двадцатого столетия и бульварную литературу того времени как показатель культурного индекса. Все это было связано с применением расчетов вероятности и "Искусственного разума-1". Поэзия занимательна, но бульварная литература утомительна и скучна. Конечно, нужно иметь в виду, что никто из этих авторов при вынашивании в чреве матери не подвергался полезным генетическим изменениям, и даже лучшие люди того времени обладали средним интеллектом, затуманенным слабоумием и плохой наследственностью.

Однако земная гравитация утомляет меня.

18 апреля. Я разговаривал с моим доцентом, преподавателем греческого и латыни, доктором Фридманом. Он пожаловался мне на стерильность предстоящих лекций по литературе. Он, познакомил меня с работами ирландского писателя по имени Джойс и дал мне на время одно из изданий книги "Пробуждение Франкенштейна". Мне понадобилось десять часов, чтобы прочитать первые тридцать страниц, причем я читал и в обед, и за ужином. Захватывающе. Равноценно лучшему из Трумена. Почему у нас в интернате не читали Джойса?

Мне велели каждый день совершать двухчасовую прогулку, чтобы привыкнуть к земной силе тяжести. Я пишу эти строки, положив дневник на пюпитр. Кроме того, я ежедневно должен съедать горсть отвратительных таблеток кальция и ходить на костылях, пока не окрепнут мои кости. Если бы я провел на Луне еще лет пять, я, вероятно, был бы уже не в, состоянии вернуться на Землю. Это обстоятельство теперь не особенно беспокоит меня.

Костыли выглядели ужасно и смешно при земных одеждах, но я знал, что мне делают скидку, как неземлянину.

Мой отец сегодня утром вызвал меня, и мы несколько минут поговорили о моих занятиях.

19 апреля. Сегодня я впервые отважился выйти из нашего университетского комплекса. Было очень неприятно находиться на открытом пространстве без скафандра. Конечно, я носил дыхательный фильтр даже внутри некоторых зданий, которые не были достаточно герметичными, что несколько ослабляло агорафобию.

Как же в следующем году я буду проходить курс геофизики? Студентам устраивают экскурсии в заповедники, где они подолгу работают под открытым небом, доступные всем силам природы. Я знал, что все мои страхи совершенно иррациональны: люди на протяжении миллионов лет дышали естественной атмосферой и жили на открытом пространстве, на свободе, ничуть не заботясь о том, что их должно что-то прикрывать. Может быть, мне удастся убедить людей, что этот страх на Луне небезоснователен, что он является частью системы, обеспечивающей выживание. Может быть, они дадут мне отпуск, может быть, они избавят меня от этого курса или позволят носить скафандр.

Во время прогулки вне университетского комплекса я попал в одну из таверн, которую, вероятно, посещали местные студенты. Я выпил какого-то обыкновенного вина, и мне предложили что-то вроде гашиша, который значительно отличался от лунного продукта - он был для меня слаб. Мне пришлось показать хозяину паспорт, чтобы доказать, что мне уже исполнилось шестнадцать лет.

Я долго беседовал с одним мутантом-землянином о необходимости межпланетного тарифного соглашения. Он так мало знал о других мирах. С другой стороны, я также очень мало знал о Земле по сравнению с теми, кто здесь родился.

У меня еще хватило сил без посторонней помощи вернуться в жилище, где я проводил половину своего учебного времени. Чтобы закончить последнюю книгу "Теоргикса" я вынужден был принять возбуждающее средство. Эта книга, большая часть которой повествовала о земледелии, вызвала у меня неприятное ощущение.

Я решил больше никогда не курить на Земле гашиша, пока ко мне не вернутся мои обычные силы.

20 апреля. Система и порядок алгоритмического анализа понравились мне. Я намеревался стать доктором философии, но теперь я больше времени уделяю математике. Для моего отца это станет ударом. Но я считаю, что джентльмен может быть математиком. С завтрашнего дня я решил начать исследовательскую работу по математике.

Мне очень трудно найти друзей. Нравы здесь довольно странные. Но я же воспитывался с учетом их, и меня готовили к жизни здесь. Может быть, я слишком критически отношусь к земному обществу?

Болезненное открытие: этим утром я в^epвыe почувствовал себя достаточно сильным, чтобы заниматься сексом. По-моему, это идеальное средство завязать более тесные отношения с землянами. Я сделал на этот счет тактичное замечание одной из моих коллег-студенток. Она отреагировала на это очень болезненно и казалась сильно оскорбленной. Она прочитала мне лекцию о культуре поведения. Суть ее заключалась в том, что в ситуации, если кто-то с кем-то хочет познакомиться, он, подойдя к избранному партнеру, делает ряд сложных жестов, словно спаривающаяся птица, которая важничает и воркует. Я ответил ей, что будет больше смысла, если ритуал такой связи будет устроен по требованию двух людей в предвидении их будущей сексуальной доверительности, но сейчас это, очевидно, не тот случай. После этого она с пугающей поспешностью отпрянула от меня.

Мой отец предупреждал меня о такой моральной странностино мне не дано было понять, что это сохранилось не только в среде низших классов общества, но и среди всех оставшихся Хомо Сапиенс. Здесь, наверное, существовала возможность снижать неконтролируемое количество рождений при помощи устранения случайных сексуальных контактов. Однако Хомо Мутантис - к такому виду я причислил и свою сокурсницу - нельзя было навязать такой ограниченный образ поведения. По обманчивой убедительности аргументов, которые она представила, мне показалось, что в действительности она не относится к этому классу. Как же тогда она попала в университет?

21 апреля. Компьютер проанализировал профиль моей психики и сообщил мне, что у меня есть средней величины потенциальные данные в области математики, но мой темперамент больше подходит для занятий литературой. Он порекомендовал мне продолжить параллельное обучение, пока это возможно, а потом всю свою энергию сконцентрировать на том или ином поле деятельности, едва только выяснится, что же меня больше притягивает. Это самый приемлемый для меня путь, учитывая мою нерешительность.

Я, наконец, нашел себе друга, не землянина, а марсианина, который тоже оказался на Земле для "последней шлифовки". Его зовут Четем Говард. Он, казалось, был приятно удивлен, когда увидел, что для меня имя Говард было символом ранней марсианской истории и представляло социальный статус сегодняшнего Марса. Он изучал социологию и был здесь уже на год дольше, чем я.

22 апреля. Четем взял меня на вечеринку и представил там нескольким милым землянам. При обдумывании полученных там впечатлений я несколько изменил свою точку зрения. Не все земляне оказались несносными мещанами.

Там я встретил интересную девушку по имени Памела Андерсон. Мне она так понравилась, что я начал ритуал ухаживания, оказывая ей знаки внимания к делая ей комплименты. Конечно, у нее тоже было несколько достойных внимания мыслей, но она не всегда была достаточно разумной. Я условился с ней поужинать завтра.

23 апреля. На обед нас с Памелой сопровождали Четем и его подруга. Мы пошли в ресторан Луиджи. Там была старая кухня, специализирующаяся, если так можно выразиться, на "североамериканской" рецептуре кушаний. Эти блюда были пикантны более, чем я к этому привык. Памела посоветовала мне взять приятное, слабо пряное блюдо, называемое "спагетти под грибным соусом". Оно было действительно вкусно и напомнило мне одно из домашних грибных блюд.

После обеда мы посетили общественный кинотеатр и посмотрели фильм, в котором было показано множество венчающихся пар. За последние несколько лет я видел множество подобных фильмов -во время изучения курса ментальной гигиены, но в таком причудливом окружении я нашел эти сцены страшно возбуждающими.

После фильма мы выпили вместе, и это еще более возбудило нас обоих. Мы веселились. Однако у меня сложилось впечатление, что Памела не интересуется мной с сексуальной точки зрения. Это было жестокое разочарование, особенно после того, как подруга Четема предложила ему провести с ней ночь. Памела была нежна, но подобного предложения она не сделала.

Я понял, что не подхожу ей в качестве сексуального партнера. Я на полметра ниже ее. Мое лунное телосложение с ножными протезами и с быстро наступающей усталостью более чем хило. Кроме того, я на несколько лет младше ее, что на Земле, по-видимому, играет большую роль.

Как обнаружилось во время нашей беседы, большинству обычаев, связывающих показанные в кино пары, уже несколько сотен лет. Эти обычаи - одна из самых серьезных традиций на Земле. Жители планеты во многих случаях просто зажаты в тисках обязательств, которые уже не раз приводили их на грань самоуничтожения. На других же планетах мы были более благоразумны и отбросили этот ненужный хлам, тем самым продвинувшись вперед.

Иногда мне в голову приходит мысль, что отчаяние и сомнения охватывают землян еще при рождении.

24 апреля. Сегодня я написал статью об алгоритмических счетных машинах. Когда я ее писал, мои мысли все время обращались к Памеле. Я даже вынужден был в какой-то момент начать все снова. Идиотизм! Может быть, все эти медицинские вмешательства повлияли на мою психическую дисциплину.

Сразу же после этого я проанализировал статью Вергильса и другие работы, которые приписывались ему. Но, очевидно, многие из них были созданы другим автором.

25 апреля. Мы встретились с Памелой без предварительной договоренности и вне семинара - обнадеживающий признак. Но, как оказалось, ее больше интересовали лунные обычаи. Это ей нужно было для проведения тестов по сравнительной социологии. Мы вошли в кафетерий и продолжили нашу беседу, в основном о том, как существенно она отличается от меня. Когда я покинул ее, я был в глубокой депрессии. Но все же мы условились с ней пойти на концерт, который должен состояться завтра.

26 апреля. На концерте исполняли пьесу под названием "Стеклянная гармония". Мелодия была интересна, но ритм прост, гармония произведения прослеживалась четко, тематическим обоснованием было движение.

На концерте я узнал об одном поразившем меня факте. Памела не мутантка. Вместе с другой парой мы посетили бар наркотиков, чтобы побеседовать там о разнице между Хомо Сапиенс и Хомо Мутантис. Памела обвинила меня в фальсификации информации и в покровительстве, которые уводили меня от обязанностей Хомо Сапиенс. Она защищала его и хвалила, хотя он должен был вымереть уже на протяжении следующего поколения. Она говорила, что у нее никогда не проводилось манипуляций с генами, и у ее детей, и у детей ее детей тоже никогда не будет ничего подобного. Одновременно она сообщила мне нечто, чего мне-никогда не рассказывали на Луне. Ее аргументация стала мне хорошо понятна. По ее мнению, нет никаких гарантий того, что генетические манипуляции будут успешными на протяжении длительного времени. Человечество же как вид Хомо Сапиенс существует уже многие тысячелетия, существует, несмотря на все свои промахи и эксперименты.

Втайне я соглашался с ее мнением, что вид Хомо Сапиенс должен остаться. Но одного-двух миллионов будет достаточно для восстановления расы в том случае, если мы, мутанты, перекрасимся в розовых и взорвемся. Вероятно, гнев ее был больше политического, чем биологического характера. Она беспокоилась о том, что мы представим собой голый разум, который будет оспаривать право на существование у Хомо Сапиенс, как только мы окажемся в большинстве.

Она считала, что эксперименты должны происходить на Луне. Я вынужден был терпеливо объяснять ей, почему-мы не допустим Хомо Сапиенс туда в качестве колонистов: не из-за предубеждения, а из простой логики. Я не убедил ее. Одним из объяснений, почему я догадался о том, что Памела не мутантка, было то, что все Сапиенсы на Луне были стары и непригодны для существенного исправления дефектов, приобретенных в молодости. Я бессознательно переносил свое отношение к этому меньшинству на Сапиенсов-землян.

То обстоятельство, что она не мутантка, конечно, не делало ее менее привлекательной для меня. Мое восхищение ее интеллектуальными способностями, должно быть, было огромным даже теперь, когда я знал, в каком невыгодном генетическом положении она находилась. Мгновенно охватившее меня чувство, которое я испытывал к ней, не ослаблялось ее эмоциональной самоуверенностью. Или это был дар провидения? Все так запуталось.

27 апреля. Сегодня экзамен по алгоритмическому анализу. Не особенно трудно, но подготовка заняла много времени.

28 апреля. Мы с Памелой пошли в зоопарк. Утомительный, но чрезвычайно ценный день. Звери великолепны. Мне показалось, что я стал взрослым, или, по крайней мере, почти взрослым. В первый раз в своей жизни я увидел живых существ, не являющихся людьми, наиболее уникальных из всех, которых я когда-либо видел. Сделав длинную запись в дневнике, я сегодня ночью написал эссе о своих переживаниях.

Ноги мои болят. Я рассказал Памеле анекдот о компьютере, который играл сам с собой в шахматы, и она рассмеялась. Кажется, это был первый случай, когда я видел ее смеющейся?

29 апреля. Памела прочла мое эссе и покинула меня со словами, которые я никогда бы не захотел услышать снова. Она заплакала.

30 апреля. Я задумался о сравнении между Хомо Сапиенс и животными, которых упомянул в своем эссе. Памела была настроена иронически, но я смог понять ее реакцию. Однако, такому аспекту невозможно найти точного определения. Вместо того, чтобы попытаться изложить свои затруднения в юмористической форме, понятной землянке, я уничтожил оригинал своего произведения, а копию отправил Памеле.

Оглянувшись назад, я увидел, что знаком с ней меньше недели.

1 мая. Экзамен по латыни.

2 мая. Сегодня Щамела посетила меня вместе с одним парнем. Она не упомянула об эссе не единым словом.

Я понял, что недостаточно знаю Памелу, чтобы решиться на объяснение. Она захватила с собой этого парня, Хилла Бомонта, вероятно, для того, чтобы вызвать во мне чувство ревности. Я понимаю феномен ревности, читал о нем, но до сих пор я ревности никогда не испытывал и верил, что у меня к ней иммунитет.

Кроме того, Бомонт весьма глуп. 3 мая. Сегодня Бомонт пришел ко мне один и сказал, что он прочитал мое эссе и поздравляет меня с особой его содержательностью. Он действительно чудаковатый простачок, но в то мгновение я был дружески расположен к нему. Он хотел прийти еще раз и побеседовать со мной за рюмкой вина, однако я отказался, сославшись на недостаток времени. Это действительно так - завтра утром экзамен по греческому, а я давно уже запустил этот предмет. Очень много придется наверстывать. Я спросил его о Памеле, однако после их визита ко "мне вчера вечером он ее больше не видел.

4 мая. Греческий. Я провел все время в своей комнате, изучая его, но после экзамена я согласился пойти пообедать вместе с Четемом и Бомонтом. Произошло очено много важного, и хотя сейчас уже больше двух часов ночи, я описываю события, пока память о них в моем сознании еще свежа.

Мы встретились у Луиджи за скромным ужином и рюмкой вина. Четем, как всегда, был интересным собеседником. Однако, вечер для меня был основательно испорчен, когда Бомонт с доверчивым пустословием заявил, что он тоже мутирует. Его на самом деле избрали председателем местного клуба, шенство в котором он забронировал и за "нами". Этой ночью должно было состояться собрание членов клуба. Бомонт пригласил меня пойти с ним и там выступить со своим эссе о животных; Копия моей рукописи была у него с собой. У Четема были свои собственные планы, но меня он уговаривал пойти туда, потому что такое общение, по его мнению, должно быть весьма содержательным. Я не нашел никакой возможности вежливого отступления, а также рассчитывал на то, что на том забавном вечере не все будут такими, как Бомонт. Мы оставили Четема допивать остатки вина - деятельность, на которую у него был особый талант - и прошли по улице несколько кварталов, пока не достигли места собрания.

Некоторые из знакомых Бомонта имели странные представления о том, что называется мутацией. Это собрание было самым странным из всего, что я видел на Земле.

Сначала встал один мужчина, чтобы преподнести слушателям свое лучшее сочинение, стихотворение на латыни, написанное восьмистопным ямбом. Он объяснил, как семантические аналоги можно подвергнуть нормальному редуцированному преобразованию, чтобы получить различные, лежащие в центре стихотворения строки - в этом не было особого смысла - и как ему, наконец, удалась цеза с исключением внутренней рифмы и окончания на "сум" вдоль главной диагонали. Детское упражнение, плохая поэзия и наивная математика, но каждый, казалось, соглашался с ним.

Следующей была девица, представившая скульптуру, которую она; изготовила из обломков большого кубического пьезоэлектрического кристалла. Мелкие осколки она использовала для изготовления поверхности скульптуры. Это и было ее открытием в искусстве. То, что она достигла такого эффекта при помощи разбивания различных предметов об пол, ни в коей мере не уменьшало ценности ее скульптуры для публики.

Так продолжалось полтора часа. Мой доклад был последним. Я уверен, что девять десятый" аплодисментов, которые мне предназначались, можно было объяснить именно этим обстоятельством.

Наиболее беспокойная часть вечера состояла из дискуссии о Хомо Сапиенс и мероприятий по отношению к этому виду. Некоторые логические ходы были так запутаны, что мне, первому ученику в интернате, подобные рассуждения не делали чести.

Я узнал одну удивительную вещь. Оказывается, доля Хомо Мутантис в общем числе населения составляет всего около одного процента. Почему это скрывали от нас в интернате Клавиус? В таком случае иррациональная сущность некоторых предложений, сделанных в этот вечер, могла быть просто "паранойей меньшинства". Одна из идей, вызвавших большое одобрение, была одновременно и остроумной, и глупой. Это было старание некоторых отдельных групп, занимающихся контролем населения, ввести всеобщее Правление Матерей Они требовали, чтобы все люди после наступления половой зрелости, сдавшие сперму или яйцеклетки На хранение в правительственный банк, стерилизовывались. Таким образом, количестве, семей может непосредственно управляться правительством.

Как выяснилось, это неизбежно должно было привести к всеобщим манипуляциям с генофондом человечества. По их мнению, Хомо Мутантис, очевидно, будут более качественными, чем остатки человечества, и только вопросом времени будет для представителей Хомо Мутантис получение всех постов в правительстве. Таким образом, мир можно полностью защитить от бюрократического вмешательстве и, само собой, разработать программу всеобщих манипуляций с генофондом - на благо человечества.

Кто-то выдвинул аргумент. Памелы о том, что только через несколько поколений мы можем убедиться в успехе или неудаче генетических маниггуляций. Но большинство придерживалось мнения, что "мы" будем в подавляющем большинстве, чем и докажем правильность своей программы.

Я заметил, что слабое место этой программы заключается не во всеобщих манипуляциях с генофондом, а в хранении генетического материала, В этом и заключается основной вопрос. Для большего удобства можно соорудить хранилище вблизи правительственного центра, который, как и каждое большое поселение людей, черпает энергию из одних и тех же источников.. Это микроволны, которые излучаются на Землю с орбитальных солнечных энергостанций. Факт непрерывной работы этих станций еще ничего не говорит относительно иммунитета спермы и яйцеклеток к микроволнам, вырабатываемым этими станциями. На самом же деле нарушения весьма вероятны: проявляются дефекты. Они возникают в результате концентрированных доз солнечного излучения, которыми они поражаются все одновременно. Но нет энергии - нет охлаждения. Большая часть генетического материала растратится и погибнет, и человечество встанет перед генетической катастрофой. Хотя оно и произведет необходимое количество детей, но они еще должны будут достичь половой зрелости, чтобы снова возродить расу. Число детей, находящихся под строгим контролем, будет очень и очень малым. Нужно также рассчитывать на то, что не будет достаточного количества .инкубаторов, чтобы выводить следующее поколение человеческой популяции, необходимой для возрождения такой цивилизации, которую мы знаем.

Прекращение подачи энергии не обязательно должно произойти в результате катастрофы на солнечных энергостанциях. Можно представить себе, что какая-то часть человечества будет несогласна с превращением всего человечества в Хомо Мутантис. Эта часть человечества, не обращая внимания на остальных, может саботировать банки спермы.

К моим контраргументам вежливо прислушались, но, вероятно, очень многих я не убедил. Здесь, на Земле, электроэнергия была чем-то само собой разумеющимся. Здесь, конечно, бывают случайные перебои с подачей энергии, но они означают не более, чем остановку транспорта на несколько часов.

На Луне же был только один-единственный перебой с подачей энергии.

5 мая. Сегодня я узнал, что Памела посещает курсы социометрики и нашел для себя возможность провести несколько часов у компьютера, преподающего социотехнику. Я сделал вид, что исследую алгоритм, который описывает механизм Тьюринга. Конечно, я знал, как он функционирует - я уже подробно изучил блок математики - и был достаточно знаком с его конструктивными недостатками.

Через четыре часа я увидел ее. К счастью, она пришла только для того, чтобы обсудить свои впечатления. Было время обеда, поэтому я прошел с ней в столовую. Мы взяли по маленькому блюдечку с бутербродами и стали беседовать.

Я рассказал, что произошло со мной в обществе Бомонта. Она рассмеялась. Это сначала рассердило меня, вероятно, только, потому, что она была Сапиенсом. Но она меня заразила своим весельем, и я в конце концов стал смеяться вместе с ней. Она добавила, что пришла ко мне с Бомонтом только для того, чтобы показать мне, что не все мужчины, независимо от ях опыта, являются человеческими сверхсуществами.

В зале столовой я поздоровался с девушкой,, которая вчера тоже была там, той самой, которая представляла пьезоэлектрическую скульптуру. Она посмотрела мимо меня и никак не отреагировала на мое приветствие.

6 мая. Что за долгий и беспокойный день! Сегодня я обнаружил в своем почтовом ящике телеграмму следующего содержания:

"ОТ НАШЕГО ВНИМАНИЯ НЕ УСКОЛЬЗНУЛО, ЧТО ВЫ ПОДДЕРЖИВАЕТЕ ЛЮБОВНУЮ СВЯЗЬ С НЕКОЕЙ ПАМЕЛОЙ АНДЕРСОН, ОТНОСЯЩЕЙСЯ К ВИДУ ХОМО САПИЕНС. ГОВОРИМ БЕЗ ОБИНЯКОВ, НАМ ЭТО ПРОТИВНО. С НАШЕЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЭТО ЖИВОТНЫЙ АКТ, СОДОМИЯ. ХОМО САПИЕНС НАШИ ЕСТЕСТВЕННЫЕ ВРАГИ, ЕДИНСТВЕННАЯ ПОМЕХА ДЛЯ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. САПИЕНСЫ ОПАСНЫЕ ДЛЯ ВСЕХ СУЩЕСТВА СОВЕРШЕННО ИНОГО ВИДА. МЫ НЕ БРАТАЕМСЯ С ПОДОБНЫМИ СУЩЕСТВАМИ. ЕСЛИ ВЫ НЕ ПРЕКРАТИТЕ ЭТУ ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННУЮ СВЯЗЬ С ПАМЕЛОЙ АНДЕРСОН, ВЫ ПОПАДЕТЕ В ОЧЕНЬ НЕПРИЯТНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. МЫ БУДЕМ СЛЕДИТЬ ЗА ВАМИ. СТЕКОМ".

Я заподозрил в этом Бомонта, так как он принадлежал к СТЕКОМУ - "Руководящему Комитету Человечества" - но, по его словам, там никто никому не угрожал "затруднительным положением". СТЕКОМ защищал интересы мутантов в правовых торговых делах. Он сказал мне, что публичная точка .зрения этой организации гораздо умереннее, чем выраженная в присланном мне сообщении, однако он. знает нескольких ее членов, которые придерживаются подобной точки зрения.

Он дал мне номер телефона председателя местного отделения СТЕКОМА, и я позвонил ему. Тот отрицал всякую связь с телеграммой, в которой излагалась такая точка зрения. Тот, кто нес за нее ответственность, действовал без согласования с ним. Он предложил мне держать его в курсе развития событий и считал, что мне нечего бояться. Письмо - дело рук экстремистов.

Но как бы то ни было, это не особенно тревожит меня. Я

оставил у подруги Памелы, живущей с ней в одной комнате, записку с просьбой связаться со мной, и мы договорились пообедать вместе.

Мы сели за столик в глубине заведения Луиджи, и я показал ей телеграмму. Сначала она развеселилась, но потом успокоилась. Телеграмму она сочла нелепостью, но она считалась с тем, что меня это могло обеспокоить.

Она считала, что будет лучше, если мы на некоторое время перестанем встречаться. Я запротестовал: это будет слишком малодушный ответ на происки какого-то труса, который скрывался за анонимностью телеграммы. Мы заспорили. Во время нашей перепалки она сказала, что все мои усилия будут бесполезны, потому что наше знакомство не может быть иным, кроме как чисто случайным платоническим. Мы закончили нашу трапезу молча, и она даже не предложила мне проводить ее до дому.

На обратном пути в свой приют, после того, как сойти в южном квадрате с ведущей на запад движущейся дороги, я должен пройти мимо глухого забора, который отбрасывает на улицу густую тень. В тот вечер я задумался и не заметил нападавших.

Они подкрались ко мне сзади. Один нахлобучил на. голову и плечи пластиковый мешок и прочно связал мне руки за спиной. Другой ударил меня-один раз в солнечное сплетение и дважды по лицу, потом схватил мою дыхательную маску и сорвал ее. Они убежали, а я, спотыкаясь и шатаясь, побрел к ближайшему входу в здание. Живущий там врач немедленно дал мне кислород и обработал рану, которая казалась мне ужасной - безобразный порез под левым глазом. Он сказал мне, какие лекарства нужно принимать из тех, что были в аптеке моего общежития, одолжил дыхательную маску и отправил меня домой. Один из моих товарищей сопровождал меня, чтобы предотвратить новое нападение. В то время, как я это пишу, мое горло все еще саднит от вдыхания воздуха, насыщенного сернистым газом. К счастью, нападение произошло поблизости от моего общежития, не в самом центре индустриальной зоны.

Я принял сильные болеутоляющие таблетки и отправился спать.

7 мая. Я пошел в полицию, но там мне сказали, что расследование этого происшествия - пустая затея, напрасная трата времени. Нет никаких свидетелей, и я не могу узнать преступников в лицо. Я вспомнил шефа полиции, с которым встретился три дня назад, и не стал настаивать.

Новая телеграмма в моем почтовом ящике. Текст ее очень прост: "УБИРАЙСЯ НАЗАД, НА ЛУНУ - СТЕКОМ". Я известил об этом председателя руководства Комитета и проинформировал о вчерашнем происшествии. Он казался очень возбужденным и, конечно, не стал больше давать мне никаких советов.

Кто-то проник в мою комнату и залил соевым маслом мои книги и пюпитр. После того, как они немного подсохли, я сунул их в мойку и включил ультразвуковую чистилку-сушилку. Я работал новейшими методами. Тот, кто затеял все это дело, как мне кажется, прочитал этот дневник и успел узнать, что Памела не особенно приветствовала "сексуальную связь", которую будто бы поддерживала со мной. Может быть, теперь он прочтет и это.

Работа, само собой разумеется, продолжалась: теория растений и прочее.

Я- думал о целях, которые преследовали лица, пославшие мне телеграммы и отважившиеся на мордобитие.

Эти телеграммы - простые компьютерные тексты, и пославший телеграмму сначала должен был закодировать их в кристалле. Кристалл изымается. Если его не использовали снова для других целей, легко обнаружить, кто последний использовал его.

Теоретически все очень просто. Однако трудность в том, что для выяснения нужно обследовать пять или шесть компьютерных центров и каждый из нескольких тысяч кристаллов, находящихся там; к тому же, совсем не трудно стереть этот текст и закодировать на этом кристалле что-нибудь другое, если первоначальный текст больше не нужен.

Я задумался о том, как мне подстроить ловушку, не используя в качестве приманки Памелу. Для этого мой мозг оказался недостаточно развитым, вернее, ему недоставало информации. Четем же в этом отношении был продувной бестией, и у него было гораздо больше информации, поэтому я подумал попросить его помочь мне. Но он, к сожалению, уже улетел. Он находился на пути к Марсу. Тогда я решил обратиться к Вомонту.

За бутылкой вина в общей комнате его общежития мы набросали план. Он знал большинство мутантов, состоящих в Союзе, и знал также, кто из них придерживался экстремистских взглядов. Мы решили, что он посетит соответствующих лиц и сообщит о результатах мне или Памеле. Кто-нибудь должен проявить интерес к тому, чем занимается Бомонт, потому что, по его мнению, мутанты ищут друг друга л симпатизируют друг другу. И тут, в университете, я, четко выраженный мутант, подаю ужасно дурной пример... Можно ли ждать, что он отреагирует по-другому?

Бомонт сказал, что он должен начать немедленно и сообщит мне, как только получит первые результаты.

8 мая. Загадки больше не существует. Бомонт сегодня утром

по телефону сообщил мне, что разыскал того, кто затеял борьбу против меня. Как он мне сообщил, это был некто, кого я знал - речь шла о подстрекателе, который уже около года был исключен из студентов. Он видел меня только на редких встречах в клубе. Сегодня мы все трое должны встретиться в восемь часов под навесом стадиона.

Я ответил ему, что такая идея мне не нравится. На меня все же совершили нападение двое, и за всем этим могли последовать еще большие осложнения. Я слишком слаб, чтобы защитить себя, если начнется выяснение отношений, а опасные спортивные снаряды там есть повсюду. Я просто хотел вызвать полицию, чтобы она задержала моего противника. Но Бомонт считал, что без доказательств наши показания обратятся против нас самих, или полицейские не обратят на них никакого внимания, так как заявления сделали студенты.

Он сказал, что может раздобыть станнер, чтобы помешать нападению, и кроме того, он захватит с собой записывающее устройство, чтобы зарегистрировать все угрозы, если этот тип проявит какуюлибо активность. Я лично надеялся, что он ее не проявит.

Бомонт подготовил рукопись, в которой было записано все, что я хочу сказать тому, другому. Мысли звучали безобидно, но, если их истолковать по-другому, они могут вызвать нечто вроде короткого замыкания. Бомонт сам хотел пойти вперед и первым оказаться около моего противника. Я согласился, с одной оговоркой: нужно было смягчить некоторые выражения в тексте монолога.

Как всегда я пошел на утреннюю лекцию, но никак не мог сосредоточиться на сути предмета. Могло произойти все, что угодно. В это время года спортивными сооружениями пользовались в конце. недели, и я не был уверен в том, смогу ли я достаточно быстро вернуться в какое-нибудь здание в том случае, если с меня, как и в тот раз, сорвут дыхательную маску. Не было никакой гарантии того, что человек в одиночку сможет справиться с такими трудностями. Я больше, чем когда-либо, стал задумываться о том, каким нервным я стал. В конце концов, после обеда я пошел в полицию.

На шефа полиции мое сообщение, казалось, не произвело никакого впечатления. Он считал, что все это злая шутка, которую сыграли с новичком, вступающим в клуб. Он знал Бомонта и считал, что все это его проделки. Инициаторы инцидента воспользовались моими преувеличенными эмоциями.

Я возразил, что они нанесли мне безобразную рану. Но он ответил, что я никогда не подвергался серьезной опасности меня ударили просто для того, чтобы нанести легкую безобидную царапину. В противном случае она не была бы столь легкой, меня просто задушили бы.

Кроме того, он сомневался, чтобы в восемь часов кто-то мог оказаться там, потому что большинство движущихся дорожек, ведущих к тавернам и салонам наркотиков, находятся вне того района, а люди направляются туда, чтобы утолить гнев или боль. Он посмотрел на часы и сказал, что я не должен приходить к нему после обеда. В конце концов он пообещал, что постарается выделить мне одного человека, который проводит меня до условленного места встречи.

IT

Через некоторое время меня охватило жуткое подозрение, что шеф полиции мог быть связан с напавшими на меня и что я оказался в самом центре заговора, направленного против мутантов. Тогда мое посещение полиции поставит меня и Бомонта. в еще более опасное положение.

На протяжении всего дня я пытался связаться с ним, чтобы сообщить, какой оборот приняло это дело, но Бомонта не было дома. После долгой внутренней борьбы я, около семи часов, отправился на стадион. Я не хотел, чтобы Памела обвинила меня в трусости. По пути я зашел в оружейный магазин и купил самый большой складной нож, который там нашелся. Я с самого детства ни с кем не дрался. Нужно ли будет использовать оружие, я не знал. Буду ли я в состоянии сдержать свои нервы, я тоже не знал. Голова у меня была ясной. Но и тяжесть ножа не успокоила меня.

Как и тогда, это случилось очень быстро. Я сошел с дорожки и увидел Бомонта, стоящего под навесом. Он беседовал с каким-то мужчиной. Я приблизился к ним, а затем стал ждать, когда Бомонт начнет свою игру. Когда я подошел ближе, они внезапно прекратили беседу и Бомонт вдруг истерически расхохотался. Другой, мускулистый пожилой человек, ростом даже ниже меня - возможно, самый низенький землянин из всех, кого я когда-либо видел - также засмеялся и вынул из карман куртки короткую деревянную палку.

Я вытащил нож из футляра и ногтем большого пальца отчаянно пытался нащупать углубление. Тут все еще смеющийся Бомонт вытащил станнер и выстрелил в меня.

Выстрел причинил мне адскую боль. Станнер глушит идущие от мозга и к мозгу нервные сигналы, которые управляют моторными функциями. Побочным эффектом является ощущение, словно все тело пронизывают тысячи маленьких иголок. Корчась, словно в приступе эпилепсии, я повалился на землю. Я упал лицом вниз и ничего не видел. Я слышал, как Бомонт сказал своему спутнику, что он поработает ножом, чтобы все выглядело естественно.

Это были долгие мучительные секунды. Внезапно меня схватили, перевернули, я ждал первого удара ножом. Но увидел я прямо над собой лицо шефа полиции.

Он опрыскал меня аэрозолем, чтобы успокоить боль, и сказал, что сейчас его люди доставят меня в больницу к "лучшему доктору", который мигом вылечит паралич. Он сказал, что решился использовать меня как подсадную утку и что один из его людей всю вторую половину дня находился неподалеку отсюда, ожидая Бомонта и его друга, которые уже подозревались в подобном.

Оба они лежали на земле так же жалко дрожа, как и я. Большой полицейский глайдер повис над строениями, и из него спустились два человека с носилками. Сначала они уложили на них обоих преступников. Когда меня тоже закрепили на носилках, их уже допрашивал шеф полиции, очевидно, применив гипнотические средства. Сначала он допросил Бомонта, потом его шефа. Его признания, несвязные, словно детский лепет, перемежающиеся ругательствами, гласили, что Бомонт уже многие месяцы пытался добиться внимания Памелы - для этого он использовал другие слова и, по его мнению, был уже близок к успеху, когда внезапно появился я. Я был эгоистичным ребенком, внеземлянином и соперником, который оттеснил его, как он думал.

Шеф полиции продолжил допрос, в результате чего установил, что Бомонт год назад перенес нервный срыв и после отчисления из университета находился на лечении. Он совершил несколько других актов насилия, и было также установлено, что он страдал психическим заболеванием, о котором было известно и ему самому. Но не решался на открытое лечение, потому что верил, что его болезнь как-то связана с его гениальностью. Он верил в то, что он гений, и не хотел постороннего вмешательства. Я же был уверен, что любое вмешательство в его психику может принести только пользу, но благоразумно держал это мнение при себе.

Лечение в больнице заняло всего несколько минут. Я договорился с шефом полиции о том, чтобы встретиться с ним на следующее утро, подать жалобу в суд и дать свидетельские показания. Потом я нашел телефон и позвонил Памеле.

Она с интересом все выслушала, но ни в коей мере не удивилась разоблачению Бомонта. Я рассказал ей все до мельчайших подробностей, после чего мы обсудили еще несколько вопросов. Наконец, я спросил ее, когда мы увидимся. Она с некоторой порывистостью ответила, что афера Бомонта вообще ничего не изменила, что я знаю о женщинах очень мало и лучше больше ни о чем ее не спрашивать. Мы можем и дальше оставаться друзьями, но это все интеллектуальные и чисто платонические отношения.

Когда я пишу. эти строки, я думаю о том, что она мне сказала. Теперь я знаю о женщинах намного больше, чем знал несколько месяцев назад. И еще больше о ревности.

9 мая. Сегодня я начал читать книгу о кристаллоскульптуре и пьезоэлектричестве.

Рядовая война рядового Джекоба

Что ни шаг, каблук с хрустом проламывает иссушенную солнцем корку, нога дрожит, уходит на дюйм в красную пудру, ты вытаскиваешь ее - с новым треском. Пятьдесят человек шагают цепью по пустыне - словно кто-то мнет в руках большой пакет хрустящих овсяных хлопьев.

В левой руке Джекоб держал лучемет, а пальцами правой растирал грязь. Затем он поменял руки и принялся растирать грязь пальцами левой. Если с тебя целый день ручьями льет пот, пластиковые рукоятки становятся очень скользкими, а ты ведь не хочешь, чтобы эта чертова штуковина вырвалась из рук, изрыгая огонь, когда ты бежишь вперед, и спотыкаешься, и катишься, и ползешь - лишь бы добраться до врага, и ты ведь не можешь перекинуть через плечо лямку - лямка это только для парадов; какой-то чертовой штабной хмырь с логарифмической линейкой в руках вычислил, где быть ремню, и получилось слишком высоко, так что сними эту хреновину, если, конечно, можешь. И эту чертову каску сними тоже, если можешь. Неважно, что в ней безопаснее. Им там, конечно, виднее. У них это дело поставлено строго, особенно когда речь идет о касках.

- Веселее, Джекоб.

Сержант Мелфорд перед боем всегда был сплошная улыбка. И во время боя тоже. Он улыбался при виде колючей проволоки, и прямо лучился, когда его парни пробирались через заграждение (если поспешишь - завязнешь, если промедлишь - тебя поджарят), и грустно улыбался, когда разлетался в клочья кто-либо из его людей, и визжал от радости при встрече с врагом, и ликовал, когда в клочья разлетался враг, и только и делал, что улыбался-улыбался-улыбался в течение всей заварухи.

- Если бы он хоть раз не улыбнулся, - сказал Джекобу старослужащий Аддисон, это было давным-давно, - если бы он заплакал или хотя бы нахмурился, тут же рядом оказались бы пять-десять человек, готовые при первой возможности укокошить этого сукиного сына.

Джекоб спросил почему, и тот ответил:

- В следующий раз, когда ты пойдешь с этим психованным сукиным сыном в пекло, хорошенько загляни внутрь самого себя, а потом вернешься и расскажешь мне, что ты испытал по отношению к нему.

Джекобу никогда нельзя было отказать в уме, ни тогда, ни сейчас, и он постоянно присматривался внутренним взором к тому, что творилось у него под каской. Главное, чем он был обязан сержанту Мелфорду, - это ощущением великой радости от того, что сам Джекоб еще не сошел с ума, и как бы плохо ни обстояли дела, он по крайней мере не испытывал по этому поводу ни малейшего восторга - не в пример сумасшедшему, вечно хохочущему, вечно улыбающемуся старику сержанту Мелфорду.

Джекоб хотел высказать все это Аддисону и для начала спросил, почему так бывает - вот, предположим, ты по-настоящему испугался, или тебе стало по-настоящему плохо, и ты поднимаешь голову и видишь Мелфорда, который стоит и хохочет так, что прямо задница отваливается, а стоит он над дымящимся поджаренным трупом, и ты тоже должен скалить зубы, - так вот, что это - ужасающие признаки безумия или?.. Аддисону, может статься, и было что сказать Джекобу, но Аддисон получил прямое попадание ниже пояса и ему изуродовало обе ноги и искромсало пах, и прошло много времени, прежде чем он смог вернуться в строй, и уж тогда он больше не был старослужащим, а был просто старым. И не очень-то разговорчивым.

Теперь, когда обе руки были в порядке и хорошенько измазаны грязью, чтобы обеспечить верный захват пластиковых рукояток, Джекоб почувствовал себя в большей безопасности и даже улыбнулся в ответ сержанту Мелфорду.

- Хорошая будет заварушка, сержант.

Не было никакого проку говорить что-то еще, что-то вроде: мол, мы сделали изрядный марш-бросок, и почему бы нам не отдохнуть немного, сержант, прежде чем мы ударим; или, скажем, я очень боюсь, мне плохо, и если мне предстоит умереть, сержант, я хочу, чтобы смерть пришла как можно быстрее, нет-нет! Старый псих Мелфорд тут же присядет рядом на корточки и даст тебе пару дружеских тумаков, и подбодрит шуткой, и блеснет белозубой улыбкой, и вот тебе уже хочется вопить или бежать куда глаза глядят, но вместо этого ты подытоживаешь:

- Да, сержант, хорошая будет заварушка.

Большинство из нас давно вычислили, что сделало Мелфорда таким психованным - тот факт, что он был на этой сумасшедшей войне чересчур долго, настолько долго, что никто и упомнить не мог кого-либо, кто был в состоянии сказать, будто он помнит наверняка; и сержант Мелфорд ни разу не был ранен, в то время как взвод за взводом гибли на его глазах - солдаты падали поодиночке, попарно и целыми отделениями. Его ни разу даже не задело, и, может быть, это беспокоило сержанта, но не скажу, чтобы кто-либо из наших испытывал сострадание к сумасшедшему сукиному сыну.

Уэсли попытался объяснить это так:

- Сержант Мелфорд - область математической невероятности.

Затем он попробовал объяснить, что такое область, и здесь Джекоб не очень-то врубился, а потом он попытался объяснить, что такое невероятность, и это оказалось совсем несложным, но Джекоб все равно понять не мог, какое отношение это имеет к математике. Впрочем, Уэсли был хороший говорун, и когда-нибудь ему удалось бы все объяснить как следует, но он попробовал прорваться сквозь заграждение - по чести, даже штатскому не пришло бы в голову сделать это - и упал ничком, и маленькие металлические жучки вгрызлись ему в лицо.

Примерно двадцать или, может, двадцать пять боев спустя - кто считал? - Джекоб осознал, что старый сержант Мелфорд не только ни разу не был ранен, он и не убил ни разу ни единого врага. Он просто бежал впереди, выкрикивая приказания, и был счастлив, и время от времени палил из лучемета, но всегда брал прицел или слишком высоко, или слишком низко, или луч шел слишком широким пучком. Наблюдение поразило Джекоба, но к этому времени он уже больше боялся, пожалуй, сержанта Мелфорда, чем какого-то там врага, поэтому он держал рот на замке и ждал, когда то же самое скажет кто-нибудь другой.

Наконец Кромуэлл, который появился во взводе всего лишь недели две спустя после Джекоба, заметил, что сержант Мелфорд вроде бы ни в кого не попадает, и он выдвинул теорию - мол, этот сумасшедший старый сукин сын, скорее всего, шпионит в пользу противника.

Все с удовольствием обсудили эту тему, а затем Джекоб поведал ребятам старую теорию насчет "области невероятности", и один из новичков сказал будьте уверены, здесь подлость наивероятная, и все от души посмеялись, действительно от души, потому что к веселью присоединился подошедший сержант Мелфорд, - присоединился после того, как Джекоб разъяснил ему, о чем смех, нет, ни слова про область невероятности, всего лишь старая хохма: что дадут с корабля дитяти? Ответ: удовольствие. Кромуэлл хохотал так, словно никакого завтра не существовало, словно оно не должно было наступить, а ведь для Кромуэлла не наступил даже вечер: он отправился по нужде за передний край круговой обороны и попал под перекрестный огонь.

Во время следующего боя противник впервые применил дренажное поле, и, разумеется, лучеметы не сработали, и последнее, что поняли в своей жизни множество людей в этом бою, был тот факт, что легкие пластиковые приклады никуда не годятся против длинных ножей, а уж ножами противник был вооружен в изобилии. Джекоб выжил, потому что нанес удачный удар ногой: он метил в пах, но попал по коленной чашечке, и пока тот парень прыгал, стараясь удержаться на ногах, он выронил нож, а Джекоб тут же подобрал его и проделал в парне лишнее отверстие - восьми дюймов в ширину, как раз под пупком.

Взвод понес большие потери в живой силе и вынужден был отступить, причем отступали очень быстро - потому что полоса заграждений в дренажном поле тоже не работала. Аддисона пришлось оставить - он сидел, привалившись спиной к снарядному ящику, и, зажав руки между коленями, скалился большой красной слюнявой улыбкой - вовсе не на лице.

Теперь, когда Аддисона больше не было, ни один рядовой не мог похвастаться таким боевым опытом, как у Джекоба. Когда взвод сосредоточился после боя в "ничейной" зоне, сержант Мелфорд отвел Джекоба в сторону и сказал ему уже без улыбки:

- Знаешь, Джекоб, теперь, если со мной что-нибудь случится, ты примешь командование над взводом. Следи, чтобы люди наступали широким фронтом, и чтобы постоянно продвигались вперед, и чтобы все были веселы.

- Сержант, - сказал Джекоб, - я могу приказать, чтобы все рассыпались, и, пожалуй, так они и сделают, и у всех хватит опыта, чтобы понять - надо постоянно продвигаться вперед, но как я могу сделать их веселыми, если мне самому никогда не бывает особенно весело - по крайней мере, когда поблизости нет тебя.

Сержант расплылся в улыбке, а затем разразился хохотом. Старый психованный сукин сын, подумал Джекоб и, поскольку ничего не мог с собой поделать, тоже рассмеялся.

- Об этом не беспокойся, - сказал сержант Мелфорд. - Это как-то само собой улаживается, когда приходит время.

Взвод все больше упражнялся с ножами и дубинками, и учился пускать в ход руки и ноги, но все равно в атаку по-прежнему ходили с лучеметами, потому что противник, конечно же, в любой момент мог выключить дренажное поле. Джекоб заработал несколько царапин, ему отсекло кусочек носа, но санитар смазал рану каким-то составом, и нос возместил потерю. Противник начал применять луки и стрелы, так что взводу пришлось вооружиться щитами, это было не так уж и плохо, особенно когда кто-то придумал такой щит, что его можно было укреплять над лучеметом, наклонив соответствующим образом. Одно отделение выучилось работать с луками и стрелами, и ход событий снова вернулся в нормальное русло, как тому и следовало быть.

Джекоб никогда не знал в точности, сколько боев он прошел в звании рядового, а было этих боев - сорок один. И в сущности, в конце сорок первого Джекоб уже не был рядовым.

С тех пор как в взводе появилось отделение лучников, сержант Мелфорд взял за правило держаться среди них сзади, и он смеялся, и отдавал приказы взводу, и время от времени выпускал стрелу, которая всегда ложилась на голую землю, так и не поразив противника. Но именно этот бой (для Джекоба - сорок первый) развивался очень плохо, передовая группа остановилась, а затем ее отбросили почти к самым лучникам, и вдруг свежие силы противника прорвались к лучникам с фланга.

Отделение Джекоба маневрировало между свежими силами противника и лучниками, и Джекоб сражался бок о бок с сержантом Мелфордом, он дрался не на шутку, а старина Мелфорд хохотал, задрав свою глупую башку к небесам, совсем сошел с ума, сукин сын. Джекоб испытал какое-то странное чувство, словно бы время на мгновение остановилось, он молниеносно пригнулся, над его головой просвистела увесистая дубинка, врезалась сбоку в каску сержанта Мелфорда и снесла верхушку каски с такой же легкостью и аккуратностью, с какой срезают верхушку яйца сваренного всмятку. Джекоб упал на колени и, провожая взглядом каску, которая, кувыркаясь со всем содержимым, улетела за спины лучников, поразился, откуда там - среди сероголубого месива, испещренного кровавыми прожилками, - взялись маленькие стеклянные шарики и кубики, а затем все внезапно провалилось

~Внутри кристаллической горы, спрятанной под скальным массивом, крохотный пьезоэлектрический переключатель - кубик из шестидесяти четырех молекул - перескочил в положение "ВЫКЛ.", отчего со скоростью, сравнимой со световой, произвелось следующее действие:

ЭЛЕМЕНТ 10011001011МЕЛФОРД СЛУЧАЙНО ДЕЗАКТИВИРОВАН

ПЕРЕКЛЮЧИТЬ ЭЛЕМЕНТ 1101011100ДЖЕКОБ В ПОЛОЖЕНИЕ КАТАЛИЗАТОРА

(ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ СОВЕРШЕНО)

АКТИВИРОВАТЬ И ПРОИНСТРУКТИРОВАТЬ ЭЛЕМЕНТ 1101011100ДЖЕКОБ~

и тут же вернулось. Джекоб поднялся на ноги и огляделся. Та же пропеченная солнцем равнина, но все, кроме него, кажется, мертвы. Он проверил и убедился, что те, кто не получил прямое попадание, еще еле-еле дышат. Поразмыслив над этим, Джекоб понял - почему. И захихикал.

Джекоб переступил через лежавших вповалку лучников и подобрал окровавленную черепушку Мелфорда. Он просунул лезвие ножа между каской и волосами и закоротил индукционный контур, который удерживал каску на голове и одновременно служил для приема и передачи сигналов. Отбросив каску, он осторожно понес отвратительную чашу с залысиной снизу к вражескому нужнику. Джекоб в точности знал, где и что следует искать, поэтому он выудил из верхушки черепа все детальки и кристаллические осколки и швырнул их в смердящую дыру. Затем вернулся к каске и, вложив в нее мозг, освобожденный от излишеств, придал ему положение, в котором тот находился раньше. Только после этого Джекоб занял прежнюю позицию у тела Мелфорда.

Израненные люди зашевелились, а некоторые, из числа особо стойких, начали шатаясь подниматься, опираясь на руки и колени.

Запрокинув голову. Джекоб хохотал, хохотал, хохотал...

Курс лечения

Харли втемяшилось сделать себе подарок к дню рождения, так что мы разрезали лимон на две половинки и поставили их в овальные вырезы в дверях, потому что Харли сказал, что попадет в обе не попортив древесины, и с первой у него получилось просто замечательно: он вскинул свой 94-й - и бац, как не бывало. Но по второму разу вышло гораздо хуже, потому что он попортил бицепс какому-то чудаку (тот как раз надумал зайти в бар опохмелиться). Ух ты, черт, сказал Харли, опуская пистолет, и слава Богу, что большинство из нас уже лежало на полу, потому что тот ублюдок выхватил свой морской кольт левой рукой и размазал уродскую рожу Харли по зеркалу в дальнем конце бара (и как оно не разбилось, а ведь этот сукин сын задолжал мне тридцатник, и не думаю, чтобы вдова когда-нибудь возместила убыток). Мужик сунул кольт в кобуру, и вдруг запахло корицей...

Боцман схватил топор и перерубил якорную цепь в тот самый миг, когда нас накрыло шквалом, нет, только кретин мог додуматься поставить шхуну на якорь у скал, а шторм катит на нас что твой скорый поезд, все паруса в клочья, кругом орут - руби то, руби это, ну а капитан Харли на берегу, не иначе дочку старшего помощника ублажает, да уж, теперь нам точно не миновать кормить рыбу, а запах лаванды...

Бараны на бойне, вот кто мы такие, эти вьетконговцы устроили нам просто идеальную засаду, ну а тот РПГ, что отправил Харли к Богу в рай, заодно прикончил и нашу рацию. Значит, теперь никакой артподготовки, никакой воздушной поддержки, а у этих парней столько боеприпасов, что хватит перестрелять весь проклятущий Пентагон. Одиночными бей, одиночными, надрывается капитан, а что кричать, у меня ни единого дерьмового патрона, и тогда я отползаю назад и укрываюсь за тем, что осталось от Харли, чтобы обшарить его амуницию и карманы, а потом кладу перед собой эти гранаты и магазины и жду, жду, как какой-нибудь гребаный герой проклятущего Роберта Джордана[1], когда же эти ублюдки высунут нос из леса, чтобы уложить кого-нибудь прежде, чем запах гвоздики...

Ты можешь пристрелить измученных псов и, порубив на части, накормить этим мясом остальных, ты можешь выбросить поклажу, чтобы ослабевшая упряжка стронулась с места, но ты никогда не сможешь отдохнуть. Когда собаки спят, ты все толкаешь и толкаешь сани, чтобы полозья не примерзли ко льду, и рано или поздно наступает момент, когда начинаешь думать, что Юкон в конце концов одержал над тобой верх, и ты никогда не вернешься в Орегон, ты никогда не вернешься в Белую Лошадь, даже если разрубишь на кусочки бесполезное тело проклятущего Харли и голодные собаки не откажутся его сожрать. В сутках двадцать черных часов и четыре серых, колючая снежная крупа несется параллельно земле, а запах лимона...

Пробоина в космосе не всегда означает верную гибель, тем более что мы поддерживали на борту высокое давление, и, когда кретин Харли умудрился продырявить люк кормового шлюза своим дурацким кайлом, у нас было достаточно времени, чтобы наложить надежную заплату, ну а пока помпы поднимали давление, мы уселись в кружок отдышаться, награждая Харли честно заработанными словечками. Но проклятущие помпы никак не желали поднимать давление, что-то там закоротило, пока мы все как один собирали образцы в том квадранте, и, что я вам скажу, ребята, никогда не оставляйте корабль на робота... Словом, мы все еще пытались отдышаться при содержании кислорода вдвое меньшем, чем на вершине Эвереста, когда мне и всем остальным пришло в голову, что это у нас никак не получится. Пришлось опять нахлобучить шлем, а как только я оклемался, то увидел на дисплее "макс. 32 мин." и очень быстро сообразил, что я успею сделать с Харли за эти тридцать две минуты, пока запах мяты...

Конечно, подъем затонувших судов - работа рисковая, зато верный способ заколотить деньжат, а под этим я разумею, что вкалываешь всего три-четыре месяца в году, ну а все остальное время лежишь себе на пляже. Насколько эта работа опасна, зависит от глубины, времени пребывания под водой, применяемых инструментов и, разумеется, от партнеров. В прошлый раз моим напарником был Харли, отличный ныряльщик, но человечишко паскудный, и вот как-то раз спустились мы с ним на палубу, запах зажаренного вхруст бекона...

- Ваше имя?

У меня был полон рот холодной слюны. Я проглотил ее, обтер губы и пощупал затылок.

- Будьте добры, назовите свое имя.

- Ох, избавьте меня от теста на реальность, ладно? Я вернулся.

- Ваше имя?

- Меня зовут Джек Линдхофф, а вот кто такой Харли?

Я лежал на широкой удобной кровати, поверх простыней и полностью одетый. Яркий свет, больничные запахи.

- Вы меня помните?

- Скажите мне, кто такой Харли, и я отвечу на ваш вопрос. - Я не знаю никакого Харли. Он участвовал в одном из ваших эпизодов?

- Во всех без исключения. Вы - доктор Барбара Кэсс, и я плачу вам столько, что вслух сказать неприлично. Ну как, мне уже лучше?

- А сами вы что думаете?

- Мне сразу станет лучше, когда я узнаю, кто такой этот Харли.

- Вы можете его описать?

- Он все время разный. Пару раз я его вообще не видел, а однажды он выступил в роли замороженного трупа. - Может быть, это имя имеет для вас особое значение?

- Ровно никакого. Я даже не мотоциклист[2].

- Вы не хотите вернуться и поговорить с ним?

Я потрогал девятиштырьковый разъем на собственном затылке.

- Почему бы не сделать эпизоды подлиннее?

- Из чисто терапевтических соображений. Если человек задерживается в сюжете дольше минуты, то, как правило, начинает сознавать, что находится в воображаемой реальности.

- Дайте мне пять минут, и я разберусь с этим сукиным сыном.

- Он же не настоящий. Право, не вижу смысла...

- Я сказал - пять минут. Денежки мои, разве не так?

- Ну хорошо. Повернитесь...

Харли старательно разрезал лимон. Хозяин бара, вздохнув, прекратил бесполезные уговоры и удалился в подсобку.

- Я и так верю, что ты не промахнешься, Харли, чего ради обстреливать улицу?

Допиливая лимон тупым ножом, Харли от усердия прикусил язык и буркнул:

- Никто никому не собирается вредить. Я просто должен это сделать.

- Угу. Шансы у тебя примерно тридцать на тридцать, - заметил я.

- Так я же буду целиться сверху вниз, и пуля зароется в землю. Почему бы тебе не взглянуть, нет ли кого на линии огня?

Я нетвердыми шагами направился к двери, резко толкнул качающиеся створки и увидел, что на улице ни души. Было воскресенье, восемь утра, и мы отмечали день рождения Харли уже двенадцать часов подряд.

- Там никого нет.

- Ну и ладно. Тогда я стреляю.

Да пусть пальнет по этим дурацким лимонам! - пришли к согласию все клиенты бара, и Харли установил половинки в овальных вырезах створок, потом взглянул направо, налево и громко оповестил публику: - Никого!

- Эй, Харли, - подал голос хозяин бара. - Ты знаешь, сколько я выложил за эту дверь?

- Кому нужна твоя дерьмовая дверь? - обиделся Харли, прицеливаясь с руки, но тут же передумал и, усевшись за покерный столик, уперся локтем в зеленое сукно. В этом эпизоде он стрелял в классической манере - не щурясь, задержав дыхание и плавно нажимая на спусковой крючок.

Пистолет громко рявкнул, в зале запахло порохом, а лимон бесследно исчез, хотя я по-прежнему ощущал его тонкий запах.

- Хватит, Харли, мы все тебе верим, - убедительно заговорил я. Здорово получилось!

- Ха! - сказал Харли и тут же послал вторую пулю, но на этот раз за лимоном обнаружился незнакомец с эффектным красным пятном на правом рукаве и самым громким "ууй-йя-аа" на устах, какое мне только приходилось слышать. Я и все прочие клиенты дружно рухнули на пол.

Харли тоже следовало догадаться, что подстреленный гражданин не побежит искать телефон, чтобы набрать номер Службы спасения 911, но кретин опустил пистолет, бормоча что-то вроде "ах ты, черт побери".

- Харли! - отчаянно завопил я. - Поберегись!

Моргнув, Харли с пьяным изумлением уставился на меня, а мужик тем временем уже вломился в бар, и на сей раз я смог хорошенько его разглядеть. Кровища так и хлестала у него из плеча, что ничуть не помешало ублюдку принять стойку стрелка по мишеням и поднять свой кольт обеими руками, целясь аккурат в непримечательную физиономию Харли. Харли начал поднимать руки, но пуля уже ударила его на уровне усов, и то, что оказалось ниже, стало медленно валиться на пол, верхняя же часть Харли живописно декорировала собой большое зеркало и красочный плакат "ПИВО ГИННЕСС - ТВОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ" на дальней стене бара.

Тело упало с удивительно безжизненным звуком, словно набитый тряпками мешок, а я подполз к нему и сказал: "Харли, ты должен объяснить мне, что все это значит". Мужик тем временем совсем разошелся, паля направо и налево, ну чистый маньяк-убийца, кругом орали и визжали, а я продолжал, увещевать Харли: "Послушай, я знаю, что ты ненастоящий. Все это обман. Хватит, кончай придуриваться! Надень свою физиономию и поговори со мной".

У большинства клиентов тоже было при себе оружие, и всеобщее побоище живо напомнило мне бездарно поставленный спектакль, где кровь течет ручьями, но все и всегда остаются живыми и здоровыми. Какому-то парню вышибли из ребер легкие, другой подметал грязные опилки на полу собственными кишками, но я-то знал, что всей этой иллюзии рано или поздно придет конец. Пуля ударила меня под лопатку и вылетела наружу, разворотив под правым соском дыру размером с биг-мак, это было ужасно больно, совсем как наяву, к тому же упрямый Харли по-прежнему не желал подавать признаков жизни, и тогда я слабым голосом произнес: "Барбара? Барбара Кэсс? Пора вытаскивать меня отсюда".

Окружающее затуманилось, потом прояснилось, снова затуманилось, стало совсем темно, а после вспыхнул яркий свет, и какой-то человек в зеленой тунике придерживал жгут на моей правой руке, в то время как другой пытался вогнать мне в вену инъекционную иглу, третий же прижимал к моей груди что-то мокрое и холодное, а за его спиной стояла заляпанная кровью Барбара Кэсс с белым, как смерть, неподвижным лицом.

- Что случилось? - спросил я и захлебнулся кашлем.

- Ты только не волнуйся, герой, - сказал один из зеленых, и они быстренько вывезли меня из кабинета и с непристойной поспешностью покатили по коридору; один на бегу все время что-то кричал, поминая портативную рентгеновскую установку, потом мы вдруг остановились и долго ждали лифта, и я наконец догадался, что меня везут в экстренную хирургию, расположенную в другом конце больницы.

Приподняв голову, я взглянул на рану и увидел у себя на груди огромный окровавленный пластырь и кучу ваты поверх него, все это было крест-накрест примотано ко мне липкой пластиковой лентой, и при каждом вздохе под пластырем противно хлюпало. Кто-то положил мне руку на лоб и прижал мою голову к подушке, и я объяснил ему:

- Это был кольт. Сорок первый калибр, черный порох, модель "Морской драгун".

- Как скажешь, тебе лучше знать.

Господи, какой там еще драгун? Откуда я это взял?

Седовласая женщина, плотно прикрыв мне нос и рот, велела считать от ста до единицы, но я оттянул эту маску пальцем и уведомил всех присутствующих, что категорически не желаю засыпать. Не надо беспокоиться, вы отключены, промолвил голос Барбары Кэсс, но глаза мои закрывались сами собой, я так устал, что мне было уже безразлично, наркоз это или смерть.

Мне плеснули в лицо теплым пивом, и я поневоле очнулся. Харли помог мне подняться и заботливо стряхнул с меня опилки.

- Я лучше думал о тебе, парень, - сказал он. Всего-то четыре кружки, а ты уже на полу.

- У него снова был припадок, только и всего, - заметил кто-то у стойки.

- Сам знаю. Просто не хотелось его огорчать.

- Барбара... - прохрипел я. - Барбара Кэсс!

- Ну что я говорил? - заметил тот же клиент.

- Ты мне все уши продолбал этой самой Барбарой, - буркнул Харли. Может, что-нибудь расскажешь про нее ради разнообразия?

- Она... Я прохожу у нее курс лечения.

Харли и все присутствующие дружно загоготали.

- Как же, слышали... Она вправляет тебе мозги!

Я пощупал затылок - никакого киберразъема, дыра в груди тоже отсутствует. Из подсобки вышел хозяин салуна с лимоном и перочинным ножом.

- Нет, ты просто чокнулся, Харли! Проверь хотя бы, нет ли кого на улице, и целься ты пониже, ради Христа, только штрафа мне еще не хватало для полного...

Я выхватил у него треклятый лимон и твердо заявил:

- Мы не станем повторять эту ошибку, Харли.

- Ошибку? Что это значит? Разве это не твоя собственная идея?

- Хватит с меня дурацких идей!

Когда-то я был лучшим питчером университетской футбольной команды, так что мне не составило труда запулить лимон на улицу поверх дверей салуна, и он, разумеется, угодил прямо в глаз уже известного мне незнакомца.

Мужик с рычанием ворвался в салун, расстегивая кобуру, Харли выхватил свой винчестер и дослал патрон, а я все хлопал себя по бедру, совершенно позабыв, что никогда не беру оружия в город. На этот раз они выстрелили одновременно и так быстро, что еще не все клиенты успели попадать на пол. Резко брызнули кровь и мозги, незнакомец, неприятно оскалившись, мельком взглянул на свое раненое плечо и направил кольт на меня.

- Погоди! - закричал я, показывая пустые руки. - Скажи, кто такой Харли?

- Вот дерьмо, - мрачно сказал он и выстрелил. Я упал назад вместе со стулом, крепко ударился головой и скатился набок, а мужик тем временем переключился на остальную клиентуру, паля направо и налево. Дырки в груди у меня по-прежнему не было, и я решил, что ублюдок промахнулся, но закашлявшись и выплюнув кровавый сгусток, сообразил, что это не ангина, а пулевая рана в горле.

Я хотел позвать Барбару, но захлебнулся кровью, потом у меня закружилась голова и потемнело в глазах. Кажется, я умираю, подумал я, вот только где - ЗДЕСЬ или ТАМ?! Окружающее затуманилось, затем проявилось - я ощутил, что лежу уткнувшись носом в опилки, и снова затуманилось, и я вспомнил, что так уже было...

- Проснись, Джек, не спи!

Я видел лишь глаза Барбары - нижнюю часть ее лица закрывала хирургическая маска.

- Если слышишь меня, моргни два раза!

Я моргнул.

- И не шевелись, ни в коем случае не шевелись!

Я не смог бы сделать этого, даже если б очень захотел. Тело существовало отдельно от меня, и хотя я ощущал, как врачи штопают мои раны, но боли совсем не чувствовал. В горле у меня торчала пластиковая трубка, зеленые туники были густо забрызганы моей собственной кровью, и я закрыл глаза.

- Не спи, Джек, не спи! - снова закричала Барбара. С простреленной шеей они разобрались довольно быстро - должно быть, рана оказалась не слишком серьезной, но с дыркой в груди пришлось изрядно повозиться. Что они там делали, не знаю, но когда убрали простыни, я увидел аккуратный тугой бандаж с дренажем. Трубку, которая так мешала, тоже убрали и дали мне несколько глотков воды и крошечную мензурку яблочного сока. В ноздри ввели тоненькие кислородные трубочки, и в голове у меня немного прояснилось, хотя я по-прежнему был накачан транквилизаторами по самые уши.

Хриплым шепотом я поведал Барбаре о неожиданном варианте прежнего сценария.

- Что это значит? - спросил я. - Получается, мне теперь и заснуть нельзя?

- Что это значит, я пока не знаю, поскольку раньше ничего подобного не случалось. Но вполне возможно, что с естественным сном будет все в порядке. Искусственный, который мы используем для драмотерапии, более глубок, а хирургический наркоз еще глубже. Вот наша стратегия - чисто интуитивная, конечно. Мы будем держать вас без сна так долго, как это будет допустимо в вашем состоянии, а потом позволим заснуть... В операционной под присмотром хирургов из травматологии.

- Постойте, когда я подписывал согласие на лечение, ничего такого...

- Вы были предупреждены о возможных психосоматических последствиях драмотерапии. Это очень сильное лекарство, и иногда от него умирают.

- Да, мне говорили об инсультах и инфарктах. Но реальные раны от воображаемых пуль - это совсем другое!

- Что вы хотите, это же новая область науки. Теперь ваш случай войдет во все учебники.

- Задумали возложить меня на алтарь науки? Лучше бы вам этого не делать, не то РАНКО сотрет всю вашу больницу в порошок вплоть до последней упаковки аспирина.

- Может быть, не будем говорить об этом в таком тоне? - Она подвинулась ближе и заглянула мне в глаза. - Давайте посмотрим на вещи с другой стороны. Какая-то часть вашей индивидуальности несет в себе саморазрушительные тенденции...

- Эй-эй! Я не самоубийца. Напротив, я наслаждаюсь жизнью, я беру от нее все, что она может дать.

- Альпинизм, яхты... Это мы уже обсуждали.

- Меня привлекают не опасности, а испытания духа и тела! Впрочем, я уже говорил вам, что хочу избавиться от подобных увлечений, включая и парашютный спорт.

- Должно быть. Совет директоров РАНКО сильно обеспокоен вашим поведением, иначе они не прислали бы вас ко мне.

- Двойная ошибка! Во-первых, это был не приказ, а совет, во-вторых, врача я выбрал сам. То есть вас. Считается, что драмотерапия - быстрое и верное средство.

- Быстрое и опасное. Это весьма существенно.

- Вы черните собственную профессию? Уж не хотите ли сплавить меня психоаналитику с его кушеткой и блокнотиком?

- Боюсь, таких больше не существует. Но в одном вы правы драмотерапия слишком сильна для вас... Или вы для нее! Все, что я могу сейчас сделать - это просмотреть сводную базу данных по историям болезней, может, кто-нибудь вроде вас уже проходил подобный курс лечения.

- Вроде меня... Это значит - с суицидными наклонностями?

- Я этих слов не говорила. Я введу в компьютер ваш психопрофиль, результаты тестов и запущу программу поиска корреляций.

- А если ничего похожего не обнаружится?

Она ответила не сразу.

- Видите ли, вы уже сделали то, что я могла бы вам предложить. Вы вернулись и попробовали переиграть сценарий.

- Швыряться лимонами было довольно глупо. Наверное, мне следовало покинуть заведение. Убраться подальше от Харли и этих пистолетов.

Она задумчиво кивнула.

- Может быть. Если Харли персонифицирует некий фактор, от которого вы должны избавиться, чтобы выжить... Очень похоже! Вам когда-нибудь удавалось уйти от этого Харли?

Я мысленно просмотрел список: космический корабль, Вьетнам, собаки, шхуна, автогонки...

- Если Харли физически присутствовал на сцене, то никогда.

- Вот и решение! Вернуться в бар - и сразу же уйти.

- И незнакомец с морским кольтом пристрелит меня прямо на улице!

- Совсем не обязательно. Он появлялся еще в каком-нибудь эпизоде?

- Что-то не припомню. Но думаю, лучше перестраховаться и улизнуть через черный ход.

- Если будет другой сценарий... Немедленно отделайтесь от Харли, как только поймете, что это воображаемая реальность. Но обычно человек возвращается в одну и ту же стартовую позицию. - Барбара встала. - Пойду поработаю с компьютером. Я пришлю кого-нибудь, чтобы не дать заснуть. А пока... - Она включила телевизор и сунула мне в руку пульт управления.

Следующие семь часов я провел в компании толстого, пахнущего пивом санитара, который клал мне на лицо кубик льда каждый раз, когда я пытался закрыть глаза. Вернувшись, Барбара Кэсс сказала, что компьютер ничего не нашел, но я ясно видел, что она лжет. С ней был еще один врач, пожилой мужчина с седоватой бородкой, которого она представила как главу травматологического отделения.

- Барбара хочет, чтобы вы попробовали уснуть в присутствии бригады хирургов.

- Я ничего не имею против.

- Видите ли, сейчас ваше состояние довольно тяжелое, но стабильное. Но после третьей раны вы, скорее всего, не выживете.

- С другой стороны, - сказала Кэсс, - вы не сможете поправиться, если не будете отдыхать. Рано или поздно, но придется заснуть.

- Так в чем проблема? Зовите вашу команду и позвольте мне, наконец, закрыть глаза. Они переглянулись. - Что-то еще? Что именно?

- Ничего, - быстро сказала Барбара, - просто... Просто я хотела, чтобы вы учли все факторы. Можно продлить бодрствование, если вы хотите...

- Нет, благодарю. Будь что будет.

Если они что-то от меня скрывали, я, кажется, не желал этого знать.

Четыре санитара перевезли на двух каталках меня и всю их машинерию в круглую светлую комнату, где на стенах висели подсвеченные рентгеновские снимки моей шеи и грудной клетки в различных ракурсах. Люди и машины замерли в ожидании. Я закрыл глаза.

Кто-то отвесил мне пару чувствительных шлепков по лицу, и я очнулся, чтобы увидеть над собой красную физиономию Харли.

- Ты мне это прекрати! - рявкнул он. - Нечего портить людям настроение!

- Да оставь ты беднягу, Харли, - сказал клиент у стойки, - он же ни в чем не виноват.

Я с трудом принял вертикальное положение - колени у меня подгибались, зато я был совершенно цел. Харли громко вопросил публику, куда это подевался его лимон, и я молча заковылял к выходу.

- Эй, какого дьявола! - заорал он мне вслед. - Ты куда это собрался?

- Я в эти игры не играю, - ответил я, и за моей спиной хлопнул винчестер - Харли выстрелил в потолок.

- Это же твоя дурацкая идея, это ты побился об заклад, что я промахнусь, разве не так? Ты что, собираешься поверить мне на слово? Обернувшись, я попытался изобразить дружелюбную улыбку.

- Ну разумеется, Харли. Кому еще мне верить, как не тебе? Кое-кто заржал, а я не торопясь вышел через дверь салуна, чувствуя неприятное жжение в самом центре спины. Черт с ним, сказал Харли, пора начинать, а буфетчик повторил свой совет целить пониже и проверить линию огня. Я побрел по Франт-стрит, но через несколько шагов вынужден был остановиться, прислонившись к стене: весь мир словно закружился вокруг меня, но я не стал закрывать глаза, и скоро это прошло.

Черноволосый незнакомец уже шагал сюда и не выглядел особо опасным. Когда он поравнялся со мной, я заговорил:

- Никак салун ищешь, приятель?

- Кофе, - ответил он и поглядел на меня. - В гостинице сказали, что это единственное место, где можно выпить приличного кофе.

- Знаешь парня по имени Харли?

Он бросил на меня подозрительный взгляд.

- Никого я не знаю. Я из Вичиты приехал.

- Ну да, понятно, - я тщетно пытался заставить свой язык работать в согласии с мозгами. - Послушай, приятель, я, может быть, не в лучшей форме - всю ночь гуляли, но ты уж мне поверь, не надо тебе туда ходить. Там Харли, он набрался под завязку и вовсю размахивает пушкой.

- Но я хочу кофе. С какой стати...

Тут винчестер промолвил "кррак", и мы оба обернулись взглянуть на салун. Еще раз "кррак" - и еще одно облачко лимонного сока. Рука незнакомца дернулась к кобуре, но на полпути остановилась.

- Да, тут слишком весело, - пробормотал он. - А мне сегодня развлекаться неохота. Думаю, я смогу обойтись без кофе.

Он двинулся назад в Грейт-Вестерн Отель. Лучше бы он задержался - все опять заколебалось, как перед припадком, и у меня было такое чувство, что я о чем-то позабыл его спросить.

Док Сивер подбежал ко мне в пальто, накинутом на ночную сорочку.

- Это ты, Джек? Что там за стрельба?

- Всего лишь день рождения Харли. Он купил себе новую пушку.

Док потеребил свой седой ус.

- Ты не ранен?

- Нет. Я вовремя выбрался оттуда.

- Тебе вообще не следовало там появляться. Помнишь, что я тебе говорил? Ну-ка садись, - он подтолкнул меня к скамейке перед магазином Циммермана. - Пьянство, гулянки - это все не для тебя. Чего уж тут удивляться припадкам и видениям...

- Но сегодня ночью я почти не пил, - запротестовал я.

- Сейчас шесть часов утра Божьего Воскресения! - загремел док. - И твой дружок Харли расстреливает город, в котором ты бродишь в шляпе набекрень! - Я поправил шляпу. - А назавтра, клянусь чем угодно, ты снова приползешь ко мне в кабинет выпрашивать пилюли на том основании, что ты чувствуешь себя хуже, чем в аду!

- Никому не повредит, если...

- Может, опиум тебе и не вредит, а может, и наоборот - вспомни о видениях, но я совсем не то хотел сказать. Ты был хорошим мальчиком, а нынче на полпути к тому, чтобы превратиться в кого-нибудь вроде Харли. Ты думаешь, дочка Гретчинов может выйти за Харли?

Я покачал головой.

- Она и за меня не пойдет, какой я есть.

- Может, нет, а может, и да, женщины - странные создания. В любом случае у тебя будет куда больше шансов, если ты прекратишь пропивать денежки, а станешь сидеть дома да читать умные книжки. Уж ее-то родители точно будут от тебя без ума!

- Наверное, вы правы, - промямлил я и начал валиться набок, но док успел подхватить меня.

- Ну-ка, сынок, полежи тут на скамеечке, а я обернусь минут за десять. Подгоню свою таратайку и отвезу тебя домой, будешь спать все воскресенье. И никаких пилюль!

Пока я лежал, мне приснился сон, будто я умер и очутился в раю. Это было красивое светлое место, и некоторые ангелы были одеты в зеленые туники, а другие походили на серые скелеты, светящиеся изнутри.

Подкатил док на своем кабриолете, и я уселся рядом с ним. Он все твердил - спать, спать и никаких пилюль, и я, конечно, с ним согласился. Но дома я никак не мог уснуть, потому что помнил тот сон и отчего-то твердо знал, что обязательно умру, стоит лишь мне закрыть глаза. И я никак не мог избавиться от тонкого, пронзительного запаха смерти и корицы.

[1] Известный американских фантаст, автор эпопеи "Колесо времени" и нескольких книг о Конане-варваре.

[2] Намек на культовый мотоцикл Harley-Davidson.

Слепая любовь

Почему не все слепые гениальны?! — спросил Клитас Джефферсон сам у себя. Вот с этого все и началось. Клитасу едва сравнялось тринадцать, но это был хороший вопрос, и он потратил еще четырнадцать лет, чтобы на него ответить. А после взял и изменил наш мир.

Юный Джефферсон был блестящим самоучкой во всех отраслях математики. Он также был зануда и нелепый чудик, каких доселе свет не видывал. Еще он был счастливым обладателем набора лабораторной посуды и реактивов для химических опытов, микроскопа, телескопа и двух или трех компьютеров в придачу.

Кое-какие из этих вещей Клитас приобрел на деньги, которые выиграл в покер, но основным источником его дохода служила деятельность на ниве просвещения, то бишь натаскивание туповатых соучеников в области точных наук. Вся школа дружно именовала Клитаса Джефферсона «ботаником».

Но даже самые занудные из «ботаников», даже самые чудаковатые игроки в покер, решающие в уме дифференциальные уравнения, не застрахованы от внезапных стрел Купидона и могучей тестостероновой бури, которая сопровождает их острые уколы в тринадцать лет. Клитас знал, что он безобразен и стараниями своей матушки смехотворно одет. Он также был неуклюжим коротышкой и ни разу в жизни не угодил мячом туда, куда метил.

Но все это Клитаса нисколько не волновало, пока его железы внутренней секреции не принялись вырабатывать химические вещества, которых не было среди его лабораторных реактивов.

Тогда Клитас начал аккуратно расчесывать волосы и обзавелся новыми одежками, которые уродовали его уже в соответствии с модой, но ничего не мог поделать с тем, что оставался пухлым, неуклюжим коротышкой с карикатурно неправильными чертами лица. В школе Клитас был самым младшим, хотя учился в выпускном классе, и единственным чернокожим, а Вирджиния 1994 года относилась к этому факту все еще не вполне терпимо.

Если бы любовь была хоть чуточку разумней, а сексуальные импульсы хоть изредка поверялись логикой, то следовало ожидать, что Клитас, будучи Клитасом, трезво оценит ситуацию и приищет себе нечто особенно тихое и домашнее. Но, разумеется, ничего подобного не произошло. Он просто раз за разом, со всем пылом мужающего отрочества, атаковал реальность, как игральный автомат, чтобы раз за разом быть отвергнутым с первого взгляда каждой из Мэри, и Джуди, и Дженни, и Вероник, наличествующих в известном ему пространстве. В пух и прах проигравшись на уровне красавиц, он опустился на уровень очаровашек, а после на уровень хорошеньких, и миленьких, и простушек, и ехидных оригиналок, и наконец неодолимая сила статистики привела Клитаса Джефферсона к Эми Линдербаум, которая не отшила его с первого взгляда, поскольку была слепой.

Все прочие школьники сочли ситуацию презабавной. Помимо слепоты, Эми на две головы возвышалась над своим ухажером и обладала… как бы выразиться помягче… почти столь же неклассическими чертами лица. Ее пес-поводырь, приземистый, черный и раскормленный, просто до неприличия смахивал на Клитаса. Эми была новенькая, ибо Линдербаумы лишь недавно поселились в округе, и все вели себя с ней ужасно вежливо, поскольку она была слепая и из богатой семьи. Но настоящих друзей у Эми не завелось, и тут как раз пригодился Клитас.

До этого Клитас получал от Купидона лишь тычки да язвящие стрелы. При иных обстоятельствах между ним и Эми мог бы возникнуть мимолетный романчик, основанный на шатком единстве противоположностей, но в реальности их знакомство вылилось в тесный эмоциональный и интеллектуальный союз. Этому союзу было неотвратимо суждено возбудить в грядущем веке такое цунами, которое закончится необратимой трансформацией всего человечества. А роль первоначального толчка для этого цунами сыграла скрипка.

Одноклассники Эми вскоре стали подозревать, что она тоже в своем роде «ботаник», но какой именно подвид этого мало распространенного класса представляет, догадаться никак не могли. С компьютером новенькая управлялась превосходно, но без видимого фанатизма, просто эта треклятая штука ей была действительно нужна. Не фанатела Эми также ни от математики или истории, ни от всех прочих наук, ни даже от «Звездных войн» и борьбы за ученическое самоуправление в школе. Кто бы мог с уверенностью определить, в чем ее чудинка? На самом деле Эми была без ума от музыки, но в силу застенчивости не торопилась демонстрировать эту любовь. Поначалу Клитаса привлекало в Эми лишь то, что она девушка, от природы лишенная пресловутых Y-хромосом, и при этом замечательном свойстве от него не шарахается. Позже, когда он с удовольствием обнаружил, что Эми вдобавок умна и прочитала уже столько книг, сколько и не снилось большинству его одноклассников вместе взятых, их роман принял более глубокую и затяжную форму, а ведь о скрипке пока еще речи не было.

Эми нравилось, что Клитас не дразнит ее собаку и не стесняется с затаенным любопытством выспрашивать у нее, каково же на самом деле жить слепой. Она научилась оценивать людей по голосам, и первая же фраза Клитаса ясно сказала Эми, что перед ней почти мальчик, чернокожий, довольно робкий, законченный зануда и родом не из Вирджинии. По модуляциям его голоса и мучительным паузам она заключила, что мальчик собою нехорош или, по крайней мере, твердо в этом уверен. Эми была старше его на несколько лет и гораздо крупнее, но в остальном они составили неплохую компанию по интересам и проводили немало времени вместе.

Музыка относилась к тем немногим вещам, о которых Клитас не имел почти никакого представления. Тот факт, что другие школьники тратили бездну времени, чтобы вызубрить наизусть тексты сорока горячих хитов, для Клитаса был лишь доказательством их умственной неполноценности, если не сказать помешательства. Положение усугублялось тем, что его собственные родители обожали итальянскую оперу. Храм музыки, опирающийся, с одной стороны, на невнятные бормотания о несчастной любви, а с другой, на истошные рулады и завывания иностранцев, выглядел в глазах Клитаса отнюдь не той вселенной, какую ему хотелось бы изучить… До тех пор, пока Эми не взяла в руки скрипку.

Встретившись, они сразу же начинали говорить, говорить и говорить. Они сидели вместе за ланчем и вместе гуляли на переменах. Если погода была хорошая, они устраивались поболтать во дворе школы, перед занятиями и после них. Эми даже попросила своего шофера приезжать за ней после уроков попозже. Через три недели такого роскошного времяпрепровождения Эми пригласила Клитаса к себе домой на обед.

Клитас колебался: он знал, что ее родители очень богаты. С другой стороны, ему было любопытно взглянуть на подобный образ жизни, и кроме того, Клитас был достаточно увлечен Эми, чтобы героически спрыгнуть с обрыва, если она как следует его попросит. Он даже потратил часть своих денег, чтобы купить новый костюм, и при виде этакого матушка Клитаса нервно схватилась за валиум.

Поначалу все было ужасно: его ошеломил арсенал серебряных столовых приборов и множество разнообразных хитроумных закусок, ни видом своим, ни вкусом не смахивающих на человеческую еду. Впрочем, Клитас подозревал, что придется пройти через тест, а он всегда превосходно справлялся с тестами, даже если все правила приходилось вычислять на ходу.

Эми рассказала ему, что ее папа — миллионер в первом поколении и сделал себе состояние на собственных патентах в области электроники. Поэтому всю субботу Клитас провел в университетской библиотеке, сперва разыскивая эти патенты, а после заучивая из них избранные места. Для папы, по крайней мере, он был недурно подготовлен, и затраченные усилия не пропали даром.

За супом все четверо побеседовали о компьютерах. Когда подали коктейль из лангустов и креветок в розовом соусе, мастер Джефферсон и мистер Линдербаум сузили первоначальную тему до специфических операционных систем и оптимальных схем разбиения на партиции. На стадии тушеной говядины а-ля Веллингтон (с необычайно сложным гарниром) Клитас и Зови-Меня-Линди добрались до квантовой электродинамики, а к фруктовому салату окончательно затерялись где-то в электронных дебрях. Когда дело дошло до жареных орешков, два фаната с чувством толковали о Булевой алгебре, а Эми и ее мать обменивались понимающими вздохами, едва заслышав волшебные имена Гильберта и Салливана.

К тому времени когда все четверо перешли в музыкальную комнату, где был сервирован кофе, Линди уже испытывал к Клитасу невероятно теплые чувства, которые, несомненно, были взаимны. Но Клитас все еще не догадывался, насколько он любит — действительно любит! — Эми, пока она не взяла в руки скрипку.

Это был не Страдивариус (папа с мамой пообещали подарить его дочке, когда она закончит консерваторию), но стоил этот инструмент все-таки побольше, чем шикарный «Ламборджини» в их семейном гараже. Эми оказалась не только достойна своей скрипки — она была на равных с ней. Она взяла ее в руки и тщательно настроила, а мать села за электронный органчик, сбоку от концертного рояля, включила тембр арфы и начала с простых арпеджио, в которых любой музыкально грамотный дилетант незамедлительно опознал бы интродукцию к скрипичной «Медитации» из оперы Массне «Тайс».

Клитас всю свою недолгую жизнь полностью игнорировал оперу, поэтому ему была неведома история трансцендентной любви и трансформации, лежащая в основе этого прекрасного интермеццо. Но он знал, что его подруга Эми ослепла в пять лет и что через год (в тот год, когда Клитас родился!) ей дали в руки первую скрипку, и вот уже тринадцать лет Эми голосом скрипки рассказывает миру о том, что не умеет сказать своим собственным голосом, и может быть, даже видит то, что не в силах разглядеть незрячими глазами.

С помощью обманчиво простой романтической матрицы, построенной Массне для оправдания трансформации прекрасной куртизанки Тайс в непорочную Христову невесту, Эми посылала великодушное прощение безбожной Вселенной, отнявшей у нее свет очей, и славила эту Вселенную за то, что получила от нее взамен, и язык, на котором Эми рассказывала об этом миру, был такой кристально чистый и пронзительно ясный, что его смог понять даже Клитас.

Младенцем Клитас плакал чрезвычайно редко, а после и вовсе перестал, но сейчас, когда последняя дивная нота растаяла в воздухе, не смог удержаться, прикрывая ладонями залитое слезами лицо. Теперь он знал наверняка, что безумно любит Эми, и если она пожелает, то получит его навсегда, до самого конца жизни… Как ни странно, учитывая тогдашний возраст Клитаса и его грядущие деяния, в конечном итоге так оно и произошло. Он научится играть на скрипке даже раньше, чем получит первую докторскую степень, и за всю свою совместную жизнь, прожитую в замечательном согласии, Клитас и Эми сыграют вместе десять тысяч часов великолепной музыки, но все это случится уже после Большой Идеи.

Большая Идея — почему не все слепые гениальны? — зародилась у Клитаса именно в тот памятный вечер, но понадобилась еще по крайней мере неделя, чтобы зернышко стало потихоньку развиваться и пустило первый тоненький росток.

Как свойственно почти всем тринадцатилетним человеческим детенышам, Клитас активно интересовался устройством собственного тела, равно как и других тел, попавших в поле его зрения. Но его исследования в сфере сравнительной анатомии, в отличие от деятельности большинства его ровесников, строились, скорее, на научной основе, и что уже совсем нетипично, из всех анатомических органов Клитаса более всего занимал мозг.

Человеческий мозг не слишком похож на компьютер, хотя работает очень даже недурно, учитывая, что это продукт неквалифицированного труда, запрограммированный скорее по воле чистого случая, чем более или менее систематически. Существует, однако, такая вещь, которую все компьютеры делают заведомо лучше, чем живые мозги, и это разбиение на партиции: Клитас и Линди успели потолковать об этом над своими креветками в розовом соусе.

Давайте представим, что компьютер — это такое пастбище, обширное и поросшее густой зеленой травой, а вовсе не маленькая темная коробка, набитая какими-то мелкими непонятными штуковинами, которые так дорого обходится заменять. А управляет этим пастбищем старый мудрый пастух, наделенный волшебной силой, которого мы из уважения не станем называть макропрограммой.

Пастух стоит на холме и приглядывает за пастбищем, где полным-полно коров, и коз, и овец, а главная проблема заключается в том, что разных животных никак нельзя содержать вместе в одном стаде. Большие коровы могут ненароком затоптать крошечных ягнят, драчливые козы будут скакать и бодаться, нервируя все остальное стадо, и так далее, поэтому пастбище специально разбито на огороженные колючей проволокой участки — партиции. В каждой партиции старый пастух размещает животных только одного вида, поэтому они чувствуют себя там вполне спокойно и комфортно.

Компьютер, однако, не совсем обычное пастбище, поскольку отдельные коровы, и овцы, и козы все время то появляются, то исчезают, а то передвигаются с необычайной скоростью, и если все партиции при этом совершенно одинаковы по размеру, то рано или поздно приключается настоящая беда.

Бывает, например, что на пастбище совершенно нет овец, зато объявилось великое множество коров, и несчастных пришлось бы запихивать кучами в тесные загончики, не будь старый пастух мудрым волшебником.

В мудрости своей он заранее предвидит, сколько места потребуется выделить для каждой породы, а будучи волшебником, очень ловко и быстро передвигает колючие загородки, не вредя при этом ни животным, ни себе. Так каждая партиция на пастбище изменяет свою величину, принимая ту, что наиболее удобна для конкретного использования.

Ваш компьютер делает абсолютно то же самое, только вместо колючей проволоки вы видите маленькие прямоугольнички, или квадратики, или окна, или папки, или директории, в зависимости от того, какую компьютерную. религию исповедует ваша машина.

В человеческом мозгу тоже есть своеобразные партиции. Клитас знал, что некоторые физические области мозга ассоциируются с определенными умственными способностями, но это совсем не так просто, как ткнуть пальцем и сказать: «Восприятие музыки — там, а математика — в этом углу!» Наш мозг устроен одновременно и сложнее, и аморфнее, и пластичнее. Существуют, например, четко определенные партиции, которые соотносятся с лингвистическими функциями: это зоны, названные по именам французских и немецких корифеев, посвятивших свою жизнь изучению мозга. Если одна из этих зон повреждена или разрушена (посредством пули, апоплексического удара или запущенной в голову сковородки), пострадавший может навсегда утратить соответствующую способность — читать, говорить или писать, — ассоциированную с потерянной зоной.

Это, конечно, интересно, но гораздо интереснее то, что утраченная способность с течением времени иногда возвращается. Ну и прекрасно, скажете вы, следовательно, мозговая ткань восстановилась… но ничего подобного! Каждый рождается на свет уже со всеми серыми клеточками, которые отпустила ему на всю его жизнь природа.

Что же происходит на самом деле? Очевидно, какая-то другая часть мозга прежде была резервной копией той самой зоны, а после ее разрушения произошла перекоммутация (только не спрашивайте меня, каким образом!), и резервная партиция заменила утраченную. И вот пострадавший внезапно произносит свое имя, а затем имя своей жены и наконец, поднатужившись, выговаривает очень трудное четырехсложное слово «сковородка». Не успели вы еще как следует удивиться, как уже он громко жалуется на больничную еду и требует вызвать к нему адвоката по бракоразводным процессам.

После подобных примеров у вас создалось впечатление, что в мозгу все-таки сидит волшебный пастух, ведающий партициями? К великому сожалению, это не так. Если какой-нибудь кусочек человеческого мозга прекратил функционировать, то по большей части на том вся история и кончается.

Рядышком может пропадать, фигурально выражаясь, непаханая умственная целина, но кто отдаст приказ использовать ее по назначению? Тот факт, что иногда это все-таки происходит, вынудил Клитаса задать себе интересный вопрос: «Почему не все слепые гениальны?» В истории человечества можно отыскать немало прославленных слепцов из числа мыслителей, литераторов или музыкантов. Многие из них, подобно Эми с ее скрипкой, были твердо убеждены, что получили свой дар от природы в порядке компенсации.

Поразмыслив, Клитас пришел к выводу, что эти слова буквально отражают истину, скрытую в микроанатомии мозга незрячего, одаренного выдающимся талантом. Конечно, такое случается не слишком часто, поскольку гениев всегда гораздо меньше, чем слепых. Вероятно, иногда этот феномен возникает благодаря тому же механизму, что помогает больным восстановиться после инсульта. И вполне (даже очень вероятно) феномен гениальности можно спровоцировать искусственным путем.

Гарвард и Массачусетский технологический любезно предложили Клитасу специальную стипендию, но он остановил свой выбор на Колумбийском университете, желая быть поближе к Эми, которая поступила в Джуллиард. В Колумбии ему неохотно разрешили записаться сразу на три основных курса — по физиологии, электромеханике и науковедению, и Клитас изумил буквально всех, кто знал его прежде, довольно скромными успехами на студенческой стезе. Причина крылась в том, что он воспринимал учебный план лишь как докучливое дополнение к главному делу. Понятно, что в тех областях знаний, которые для Клитаса были действительно важны, он двигался семимильными шагами.

Кто знает, как могли бы сложиться последующие обстоятельства, уделяй он больше внимания столь тривиальным и скучным вещам, как всемирная история и философия? Если бы Клитас хоть чуточку заинтересовался обязательным курсом литературы, он мог бы совершенно случайно познакомиться с легендой о Пандоре.

Так или иначе, но далее наш рассказ углубляется в темные и таинственные закоулки разума. В течение последующих десяти лет его основная часть (мы постараемся по мере сил игнорировать ее после этого абзаца) включает в себя Клитаса, занятого решением весьма хлопотливых интеллектуальных задач: он препарирует мозги трупов, учится произносить словечко «холецистокинин» и сверлит дырки в черепах добровольцев, чтобы добраться до живого мозга своими электродами.

В параллельной части нашей истории Эми тоже учится произносить «холецистокинин», и по той же самой причине, что заставила Клитаса научиться играть на скрипке.

Их любовь растет, расцветает и зреет. В возрасте 19 лет, после первой докторской степени и перед дипломом доктора медицины, Клитас сделал достаточно длинную паузу в своем главном деле, чтобы они успели пожениться и провести бурный медовый месяц в Париже, где новобрачный разрывался между жаркими прелестями любимой и стерильными боксами института Марэ, выясняя, каким же образом каракатицы обучаются различным вещам, что на самом деле происходит посредством серотонина, который подталкивает аденилатциклазу катализировать синтез циклических аденозиновых монофосфатов[25] как раз в необходимых местах, но это уже основная часть истории, которую мы изо всех сил пытаемся игнорировать, поскольку она потихоньку становится довольно-таки жутковатой.

После Парижа они вернулись в Нью-Йорк, где Клитас за восемь лет выучился на превосходного нейрохирурга, а между делом получил еще и докторскую степень по электромеханике. Все шло по плану, все начинало постепенно вырисовываться.

Еще в тринадцать лет Клитас отметил, что мозг использует гораздо больше клеток для восприятия, обработки и запоминания визуальных образов, чем для информации, поступающей от всех остальных органов чувств (вместе взятых).

Вопрос, отчего не все слепые люди гениальны, является лишь частным случаем обобщенного утверждения: мозг не знает, как лучше всего распорядиться тем, что имеет. В течение последующих лет исследования Клитаса были гораздо тоньше и сложнее, чем предполагалось данным вопросом и данным утверждением, но в итоге, описав круг длиной в 14 лет, молодой ученый вернулся именно туда, откуда начал. Поскольку настоящим ключом ко всей проблеме оказалась зрительная область мозга, или визуальный кортекс.

Когда саксофонисту, играющему на баритоне, приходится транспонировать с листа виолончельную партию, он (очень немногих женщин привлекает этот духовой инструмент!) попросту представляет, что музыка записана не в басовом, а в скрипичном ключе, затем мысленно поднимает все звуки вверх на октаву и далее спокойно играет с листа. Все так просто, что и ребенок способен на это, если пожелает, конечно, играть на столь громоздком и неуклюжем инструменте, как сакс-баритон. Пока глаза саксофониста скользят по крошечному частоколу нот, его пальцы автоматически выполняют взаимно-однозначную трансформацию, которая является теоретическим эквивалентом сложения и вычитания октав, однако умственная работа была проделана еще тогда, когда музыкант, бросив взгляд на правый верхний угол страницы и кисло скривившись, пробормотал: «Дьявольщина, опять виолончель…» Саксофонистам отчего-то не интересны пьесы для виолончели.

Когда слепой Эми нужно «прочитать» ноты, она вынуждена прекратить игру на скрипке, чтобы ощупать брайлевские значки для нот левой рукой. (Многие годы она удерживала инструмент подбородком, и шейные мускулы Эми настолько натренированы, что при желании она легко раздавит грецкий орех, зажатый между ее плечом и подбородком.) Зрительный центр в этом «чтении» не участвует: Эми «слышит» немые ноты кончиками пальцев, запоминает их последовательность в музыкальной фразе, а затем проигрывает эту фразу снова и снова, пока та не перекодируется в механическую память пальцев, присоединившись к уже выученному куску.

Подобно большинству слепых музыкантов, Эми могла похвастать великолепным «ухом»: она гораздо быстрее и лучше запоминала музыку на слух, проигрывая ее по нескольку раз, пускай это даже очень длинная и сложная пьеса. Но для серьезной работы она всегда использовала Брайля, чтобы отделить изначальный замысел композитора от его интерпретации исполнителем или дирижером..

Она никогда не сожалела, что неспособна читать ноты общепринятым способом. И представить не могла, на что это похоже, ибо никогда не видела нотной записи до того, как ослепла. Честно говоря, у нее было самое смутное представление даже о том, как выглядит обычная книжная страница с печатными буквами.

Поэтому, когда на тридцать третьем году ее жизни отец пришел к Эми с предложением купить ей ограниченный дар зрения, она вовсе не торопилась обеими руками ухватиться за этот шанс. Он состоял в безумно дорогой, рискованной и вдобавок уродующей операции: имплантирование на место глазных яблок миниатюрных видеокамер, подключенных к зрительным нервам, чтобы таким образом стимулировать ее дремлющий зрительный центр. А что если операция, сделав Эми полузрячей, заодно повредит ее музыкальным способностям? Теоретически она знала, как зрячие читают музыку, но уже четверть века успешно обходилась без этой способности и отнюдь не была уверена, что получит от нее хоть какую-то пользу, уж, скорее, наоборот.

К тому же концерты, которые регулярно давала Эми, были по большей части благотворительными акциями слепой скрипачки в пользу различных организаций и учебных заведений, помогающих незрячим, но ее отец решительно развеял этот аргумент. Состоятельная публика, сказал он, валом повалит на ее благотворительные концерты, если Эми станет примером слепого музыканта, излечившегося от своего недуга. Она продолжала возражать, но Клитас мягко заметил, что тут он полностью поддерживает папу. Он сказал, что просмотрел соответствующую литературу и переговорил с командой хирургов из Швейцарии, которая с успехом проводила аналогичные операции на непременных собачках и шимпанзе. Думаю, сказал он, сама операция не может принести вреда, даже в том случае, если эксперимент не удастся.

То, о чем Клитас не сообщил ни Эми, ни Линди, ни кому-либо еще из знакомых, являлось омерзительной истиной в мрачном духе Франкенштейна: он сам стоял за этим экспериментом, который не имел ни малейшего отношения к заявленной попытке восстановить зрение Эми, и миниатюрные видеокамеры никто не собирался имплантировать, они были всего лишь удобным предлогом для хирургического изъятия глазных яблок из ее глазниц.

Любой нормальный человек испытал бы заметное потрясение, узнав, что во славу науки некий ученый собирается вынуть у живого человека глаза, и был бы до крайности шокирован, выяснив, что этакую мерзость намерен сотворить муж со своею женой. Но Клитаса, конечно, мы не можем назвать нормальным человеком. Согласно его рациональному способу мышления, глазные яблоки Эми представляли собой бесполезные отростки, блокирующие доступ к оптическим нервам, которые должны поставлять информацию в бездействующий зрительный центр ее мозга. В пустые глазницы можно будет ввести крошечные хирургические инструменты, но мы уже пообещали не вдаваться в мерзкие детали этой части истории.

Конечный результат, однако, совсем не казался омерзительным. Эми наконец согласилась приехать в Женеву, и Клитас со своей хирургической командой (настолько же искусной, насколько лишенной всякой этики) за трое суток провели ее через три двадцатичасовых сессии ужасно головоломной, но совершенно безболезненной микрохирургии. Когда с ее головы сняли все бинты и надели тысячедолларовый парик (они ковырялись в мозгу Эми не только спереди, но и сзади), она стала выглядеть намного привлекательнее, чем до начала операции. Ее собственные волосы всегда были сплошным кошмаром, а глаза опалесцировали неприятной светлой мутью. Теперь они были небесно-голубые, как у маленького ребенка — и никаких видеокамер, мрачно пялящихся на мир.

Клитас объяснил ее отцу, что эта часть эксперимента не удалась, и шестеро швейцарских молодцов, которых он нанял для своей уникальной операции, дружно подтвердили его резюме.

— Все они врали, — сказала Эми. — Они даже не собирались вернуть мне зрение. Единственная цель операции состояла в изменении нормальных функций визуального кортекса, притом таким образом, чтобы я получила доступ к незадействованным участкам собственного мозга. — Она повернулась на звук взволнованного дыхания мужа и пронзила его насквозь незрячими голубыми глазами. — Ты добился такого успеха, Клитас, о котором и не мечтал.

Эми обо всем догадалась, лишь только в ее мозгу развеялся лекарственный туман после последней операции. Ее разум принялся прилежно соединять разрозненные словечки и факты, а дальше все понеслось в геометрической прогрессии, и к тому времени, когда на нее надели парик, она полностью реконструировала весь ход микрохирургической процедуры, опираясь на краткие беседы с Клитасом и собственные ограниченные ощущения. У нее возникли дельные мысли по поводу усовершенствования этой процедуры, и ей ужасно не терпелось продолжить начатое и довести свой разум до полного совершенства.

Что до отношения Эми к мужу, то за короткий промежуток времени (вы дольше будете читать этот абзац) она ощутила подлинный ужас, возненавидела Клитаса, все поняла, полюбила его с новым жаром и пришла наконец в такое эмоциональное состояние, каковое не может описать ни один человеческий язык… К счастью, в распоряжении любящих супругов были Булева алгебра и исчисление пропозиций.

Клитас оставался одним из немногих во всем человечестве, кого новая Эми могла бы любить и даже разговаривать с ним на равных, без всякой снисходительности. Его интеллект был настолько высок, что измерять его какими-то цифрами попросту не имело смысла. Но теперь, по сравнению с женой, он казался малообразованным тугодумом, и это была совсем не та ситуация, с которой Клитас готов был мириться.

Остальное, как принято говорить, принадлежит истории, а также антропологии, как вынуждены признавать каждую минуту те из нас, кто по-прежнему читает собственными глазами. Клитас стал вторым человеком на Земле, который подверг себя той же процедуре. Это ему пришлось делать в бегах от Всемирного комитета по медицинской этике и судебных исполнителей. Через год прооперировались еще четверо, через два года еще 20 человек, потом 200, и 20 000, и так далее. Через десять лет у человека с интеллектуальной профессией просто не оставалось выбора. Или, вернее, был один-единственный выбор: потерять работу или потерять глаза. Операция «Второе зрение» к тому времени была проработана до тонкостей и абсолютно безопасна.

В некоторых странах, в том числе в Соединенных Штатах, она все еще запрещена, но кто кого обманывает? Если у вашего начальника есть Второе зрение, а у вас нет, как долго вы продержитесь на работе? Вы даже не в состоянии поддержать беседу с суперменом, чья память сохраняет десятки энциклопедий, а нервные синапсы работают вшестеро быстрее, чем ваши.

Без Второго зрения вы просто умственно неполноценный, точно так же, как и я.

Конечно, у человека могут быть на то уважительные причины: к примеру, если вы художник, или архитектор, или натуралист, или тренируете собак-поводырей.

Возможно, что у вас нет денег на операцию, но это причина неуважительная, поскольку получить заем под будущие огромные заработки не составит никакого труда. Бывает, наконец, что кто-то слишком любит поглазеть на этот мир, чтобы в последний раз раскрыть свои глаза под операционной лампой.

С Клитасом и Эми меня познакомила музыка. Я был профессором фортепиано в Джуллиарде, где училась Эми, но нынче, разумеется, недостаточно умен, чтобы хоть чему-то ее научить. Иногда они вдвоем приходят послушать меня в тот захолустный полуразвалившийся бар, где собирается наш маленький оркестрик стареющих музыкантов. Со своим первым и одновременно последним зрением.

Должно быть, наша музыка для них слишком скучна и прямолинейна, но Эми с Клитасом оказывают нам честь, не пытаясь нас учить.

Эми стала невинным катализатором резкого поворота человеческой эволюции, а Клитас… Тот был буквально ослеплен любовью. Всем же остальным приходится решать, какого рода слепоту они выбирают.

Посвящается Белой Горе

Свои воспоминания я пишу на языке Англии - древней страны на Земле, песни и сказки которой любила Белая Гора. Ее завораживала человеческая культура тех времен, когда не было машин - не только думающих, но и работающих, так что все делалось напряжением мышц людей и животных.

Родились мы с ней не на Земле. Там в нашу пору мало кто рождался. На двенадцатом году войны, которую называли Последней, Земля превратилась в бесплодную пустыню. Когда Мы встретились, война длилась уже больше четырех веков и вышла за пределы Сол-Пространства. Так мы считали.

В некоторых культурах этот конфликт именовался по-другому. Мой родитель, сражавшийся за сто лет до меня, всегда звал его Искоренением, а противника - «тараканами» (более близкого слова я по-английски не подберу). Мы же пользовались словом, которое полагали самоназванием врага, - «фундири». Звучало оно отвратительно. Я до сих пор их недолюбливаю, мне и незачем. Проще в самом деле полюбить таракана. У нас с ним хотя бы есть общие предки, и мы вместе вышли в космос.

Одним из полезных - хотя бы отчасти - явлений, появившихся благодаря войне, был Совет Миров, что-то вроде межзвездного правительства. Прежде существовали отдельные договоры, но никто не считал вероятным создание единой организации, поскольку минимальное расстояние между любыми двумя обитаемыми системами - три световых года, а есть и те, до которых все пятьдесят. Ответ на вопрос приходит спустя столетие, с Эйнштейном не поспоришь.

Штаб Совета Миров, если у него был штаб, располагался на Земле. Жить там было плохо. На больной планете обитало меньше десяти тысяч человек - странный коктейль, состоявший в основном из политиков, религиозных экстремистов и ученых. Почти все скрывались под стеклом. Туристы заглядывали в купола, смотрели на руины, но надолго задерживались немногие.

Вся поверхность Земли была по-прежнему опасна, так как фундири наводнили ее нанофагами - микроскопическими аппаратами, настроенными на поиск концентраций человеческих ДНК. Проникнув под кожу, они размножались в геометрической прогрессии, разрушая тело - клетку за клеткой. Больной мог жаловаться на головную боль, лечь поспать, а через несколько часов от него оставался лишь сухой скелет на куче пыли. Когда люди кончились, нанофаги мутировали, стали охотиться за ДНК вообще и стерилизовали весь мир.

Нас с Белой Горой «вырастили» невосприимчивыми к нанофагам. ДНК у нас закручены в обратную сторону, как у многих людей, родившихся или созданных на том этапе войны. Поэтому мы могли без защиты пройти через сложные шлюзы и ступить на выжженную почву.

Сначала она мне не понравилась. Мы были друг другу чужаками и конкурентами.

Завершив последний шлюзовой цикл, я шагнул наружу. Она сидела у выхода из купола «Амазония» на раскаленном камне и о чем-то размышляла. Нельзя было не признать, что она удивительно красива. Вместо одежды - лишь блестящий узор, нанесенный голубой и зеленой красками прямо на кожу. Кругом все серело и чернело, особенно спекшийся стеатит, в который превратились некогда могучие джунгли Бразилии. Небо как кобальт, купол - черно-серое зеркало.

- Добро пожаловать на родину, - сказала она. - Ты - Человек Воды.

Она не ошиблась в склонении, что меня удивило.

- Ты ведь не с Петроса?

- Нет, конечно. - Она развела руками и окинула взглядом свое тело. Наши женщины всегда закрывают хотя бы одну грудь, не говоря уже о детородных органах. - Я с Галана, острова на Селедении. Изучала ваши культуры и немного язык.

- На Селедении тоже так не одеваются. Хотя я там, конечно, не был.

- Только на пляже. Тут очень тепло.

Пришлось согласиться. Еще до выхода мне говорили, что никто не помнит такой жаркой осени. Я снял рубашку, свернул и оставил у двери вместе с герметичной коробкой с продуктами, а потом тоже влез на камень, только на другую сторону - теневую, попрохладнее.

От нее чуть пахло лавандой, возможно из-за краски на коже. Мы соприкоснулись ладонями.

- Меня зовут Белая Гора. Ветерок-Луг-Ручей.

- А где остальные? - спросил я.

На Землю пригласили двадцать девять художников - по одному с каждого обитаемого мира. Люди, встречавшие меня в куполе, сказали, что я прибыл девятнадцатым по счету.

- В основном путешествуют. Переезжают из купола в купол в поисках вдохновения.

- Ты давно тут?

- Нет. - Она потянулась босой ногой и прочертила большим пальцем извилистую линию в пыли. - Вот это - самое главное. Не история, не культура-Дома ее поза могла бы показаться жутко сексуальной.

Но тут я был не дома.

- Ты, когда изучала мой мир, побывала на нем?

- Не-а. Денег не было. А несколько лет назад добралась. - Она улыбнулась мне. - Там красиво почти так же, как я себе представляла.

Потом она произнесла три слова по-петросиански. Их трудно перевести на английский - в нем ведь нет палин-дромического наклонения^1: «Мечты питают искусство, искусство питает мечты».

- А когда ты посещал Селедению, я была еще слишком маленькой, чтобы учиться у тебя. Правда, я многое взяла из твоей скульптуры.

- Сколько же тебе лет?

- По земному счету, около семидесяти осознанных. В сжатом времени - чуть больше ста сорока пяти.

Арифметика никогда мне не давалась. Значит, так: от Петроса до Селедении двадцать два световых года, что дает нам около сорока пяти сжатых. Расстояние между Землей и ее планетой чуть меньше сорока световых лет. Получается запас на полет в двадцать пять световых лет от Петроса и обратно.

Она коснулась моего колена; я вздрогнул.

- Не перегревай мозги. Я сделала крюк - после твоего мира отправилась на Тега-Цент.

- Правда? Как раз когда я там был?

- Нет, мы разминулись меньше чем на год. Жалко было: я ведь именно из-за тебя туда полетела. - Она опять составила палиндром на моем языке: «Охотник становится дичью, дичь становится охотником». - Так вот и мы. Может, ты меня еще чему-нибудь научишь.

Ее тон меня не слишком волновал, но я ответил очевидной фразой:

- Скорее наоборот.

- Ой, вряд ли. - Она сдержанно улыбнулась. - Тебе нечему учиться.

Наверное, я просто не могу учиться. Или не хочу.

- Ты к воде спускалась?

- Один раз. - Она соскользнула с камня и принялась отряхиваться, хлопая ладонями по телу. - Там интересно. Все как будто ненастоящее.

Я взял коробку с едой и пошел следом за нею вниз по тропинке, которая вела к развалинам. Она попросила у меня немного попить - ее фляга так нагрелась, что можно было чай заваривать.

- У тебя первое тело? - спросил я.

- Да, мне пока еще не наскучило. - Я поймал ее восхищенный взгляд. - А у тебя, наверное, четвертое или пятое?

- Я их по дюжине в год меняю. - Она рассмеялась. - На самом деле - второе. Я слишком надолго задержался в первом.

- Ага, я читала про тот случай. Должно быть, кошмарно…

- Да ничего.

Я тогда делал «контролируемую» трещину в большом валуне, и заряды взорвались раньше времени - уронил детонатор. Ноги мне перетерло камнями. Там рядом никто не жил, и когда пришла помощь, я был уже семь минут как мертв, в первую очередь из-за боли.

- Конечно, на мою работу это сильно повлияло. Даже смотреть не могу на многие вещи, созданные в первые годы после того, как получил новое тело.

- Да, на них тяжело смотреть, - сказала она. - Но они хороши и по-своему красивы.

- Все на свете красиво. По-своему. - Мы остановились у руин первого дома. - А ведь тут не только следы времени, хоть и четыреста лет прошло. - Внимательно рассмотрев то, что осталось, я смог отчасти восстановить архитектуру строения - примитивного, зато, что называется, «на века», из укрепленного композитными штырями бетона. - Кто-то тут побывал со взрывчаткой. А я думал, на самой Земле боевых действий не велось.

- Говорят, что так. - Она подобрала небольшой обломок. - Наверное, кто-то взбесился, узнав, что все погибнут.

- Трудно себе представить.

В записях царил хаос. Очевидно, первые люди умерли через два-три дня после появления нанофагов, а спустя неделю на Земле не осталось ни одного живого человека.

- Хотя понять легко. Бывает, что хочется что-нибудь разрушить.

Я помню, как беспомощно корчился под валунами, как умирал из-за своей скульптуры и как зарождалась во мне злоба - гнев на камень, на судьбу, на что угодно, кроме собственной невнимательности и неуклюжести.

- Об этом есть стихотворение, - сказала она. - «Ярость, ярость - умирает свет».

- Неужели во время наночумы писали стихи?

- О нет. Это за тысячу лет до нее. Даже за тысячу двести. - Она вдруг опустилась на корточки и смахнула пыль с куска, на котором обнаружились две буквы. - Интересно, может, это было какое-то муниципальное здание. Или церковь. - Показала на обломки, рассыпанные по улице: - Похоже на украшение, что-то вроде фронтона над входом.

На цыпочках стала пробираться к арке, читая надписи. Так ее тело казалось еще привлекательнее (наверное, она об этом догадывалась), а мое откликнулось совершенно непозволительным для человека втрое старше ее образом. Глупо, хотя, конечно, этот самый орган не так уж и стар. Усилием воли я подавил реакцию прежде, чем она успела что-либо заметить.

- Язык незнакомый, - сказала она. - Не португальский; похоже на латынь. Христианская церковь, вероятно - католическая.

- У них в культовой практике использовалась вода, - припомнил я. - Может, поэтому церковь возвели рядом с морем?

- Нет, их повсюду строили. У моря, в горах, на орбите… До Петроса католики не добрались?

- Добрались, даже до сих пор живут. Я, правда, ни одного не встречал. У них собор в Новой Гавани.

- А у кого нет? - Она махнула рукой в сторону тропинки. - Пойдем. Пляж сразу за этим холмом.

Запах я почувствовал прежде, чем увидел воду. Пахло не морем, а чем-то сухим, даже удушливым. Наверху я застыл.

- Дальше от берега вода синяя-синяя, - сказала она, - и такая прозрачная, что видно на сотни метров в глубину.

Может, и так, но здесь, на поверхности, лежала густая бурая пена, как на гигантском шоколадном коктейле. Обгоревшие стволы деревьев влипли в грязь.

- Это что, земля? Она кивнула:

- Континент перерезает пополам огромная река, называется Амазонка. Когда погибли растения, почву стало нечему держать, и она стала размываться. - Она потащила меня вперед. - Ты плавать умеешь? Пойдем!

- Плавать в этом? Тут же грязно!

- Нет, все совершенно стерильно. К тому же мне надо пописать.

Тут уж не поспоришь. Я оставил коробку на высоком обломке стены и двинулся за ней следом. Выйдя на пляж, она бросилась бежать. Я шел медленно и смотрел, как тонкое тело ныряет в густую волну. Потом зашел достаточно глубоко и поплыл туда, где она плескалась. Вода была слишком теплой, дышать оказалось трудно. Диоксид углерода, предположил я, с оттенком галогена.

Мы поплавали вместе, сравнивая этот суп с водоемами на наших родных планетах и на Тета- Центе, но вскоре устали от горячей воды и плохого воздуха и вышли на берег.

Несколько минут мы обсыхали на жгучем солнце, а потом взяли коробку и перешли в тень. Там две стены привалились друг к другу, и получилось что-то вроде бетонного тента.

Наверное, мы напоминали парочку дикарей-аборигенов, раскрашенных грязью, со спутанными космами. Она выглядела странно, но все же сохранила правильную красоту: засохшая глина превратила ее в подобие примитивной скульптуры, только невероятно точной и подвижной. Темные потеки пота образовали на лице и теле живописные акцентные линии. Будь она не художником, а натурщицей! Не двигайся, я схожу за кистями.

Мы распили по бутылочке холодного вина и воды, поели бутербродов с сыром и фруктов. Я положил немного на землю - для нанофагов. За несколько минут ничего не случилось.

- Наверное, на это уходит несколько часов или даже дней, - сказала она.

- Пожалуй, надо надеяться, что да, - ответил я. - Давай переварим, что съели, пока эти твари до него не добрались.

- А, не беспокойся. Они разрывают связи между аминокислотами, формирующими протеины. Для нас с тобой не страшно, наоборот, способствует пищеварению.

Вот уж спасибо.

- Мне говорили, когда вернемся, придется… пережить некоторый дискомфорт.

Она скорчила рожу:

- Нам устроят чистку. Мне один раз ее делали, после чего я решила, что следующий мой выход будет долгим. Процедуры-то одни и те же, что после суток снаружи, что после года.

- И давно ты вне купола?

- Всего полтора дня. Вышла, чтобы тебя встретить.

- Польщен. Она прыснула:

- Вообще-то это они придумали. Хотели, чтобы кто-нибудь помог тебе акклиматизироваться, потому что не знали, насколько сильно на тебя повлияет здешнее… своеобразие. - Она передернула плечами. - Земляне. Я им сказала, что ты побывал по меньшей мере на четырех планетах.

- Их впечатлило?

- Ну, говорят, он человек богатый, известный, должно быть, путешествовал со всеми удобствами. - Мы оба расхохотались. - Сообщила я им, что за удобства на Тета-Центе.

- Там хоть нанофагов нет.

- И вообще ничего. Долгий был год. А ты ведь там и года не пробыл?

- Ага. Наверное, если бы я задержался, мы бы встретились.

- По словам твоего агента, ты собирался там остаться на два года.

Я налил ей и себе вина.

- Знал бы, что ты прилетишь, - может, потерпел бы до следующего корабля.

- Было бы очень любезно с твоей стороны. - Она смотрела в стакан, но не пила. - Вам, богачам да знаменитостям, не приходится терпеть Тета-Цент. А мне, чтобы оплатить билет, пришлось подписать годовой договор.

- То есть ты была, по сути дела, рабыней?

- Скорее женой. Глава поселка вдовец, меня проспон-сировал в обмен на то, чтобы я привила его детишкам кое-какую культуру. Языком с ними позанималась, искусством, музыкой… И то и дело приглашал меня к себе в апартаменты. Тоже культура своего рода.

- Жуть какая. Тебе что, приходилось… спать с ним? Твой контракт в этом заключался?

- Ну, в контракте ничего такого не было, но иначе я бы лишилась расположения своего нанимателя. - Она сложила пальцы щепотью: - Да у него там почти ничего и не было.

Я прикрыл улыбку ладонью и, наверное, покраснел под слоем грязи.

- Я тебя что, смущаю? - спросила она. - Судя по твоим работам, это невозможно.

Не сумев удержаться от смеха, я ответил:

- У меня другие культурные ценности. Знаешь, нет такой таблетки, чтобы человек перестал быть петросианцем.

Белая Гора толерантно улыбнулась:

- Петросианская женщина не пошла бы на подобное?

- Женщина остается женщиной. Некоторым это, по секрету сказать, и понравилось бы. Но в большинстве они бы били себя в грудь и кричали, что лучше умрут или убьют того мужика.

- Однако они бы ничего такого не сделали, да? Не продали бы свое тело за билет?

Она села одним легким движением танцовщицы, повернулась лицом ко мне. Из-под глины показалась розовая кожа.

- Не стал бы говорить так резко, - я сглотнул, видя, как она разглядывает меня, - но - да, не сделали бы. Во всяком случае, если бы собирались вернуться.

- Вряд ли кто родом с цивилизованной планеты захотел бы остаться на Тета-Центе. Мерзкое место.

Пришлось перевести разговор на более безопасную тематику.

- Руки у тебя такие, что едва ли ты целыми днями ворочаешь огромные камни. С чем ты обычно работаешь?

- Много с чем. - Она перешла на мой язык. - Иногда ворочаю маленькие камушки. - Таким каламбуром на Пет-росе называли мужские яички. - Мне нравится писать красками, но основа моей известности - светозвуковая скульптура. Здесь хотела что-нибудь поделать с водой, заняться внутренней иллюминацией прибоя, но говорят, не получится - они не могут изолировать часть океана. Разве что в пруду, но там нет ни волн, ни приливов.

- Понимаю.

Ученые Земли нашли способ очистить ее поверхность от нанофагов. Но прежде чем терраформировать планету, они хотели выделить небольшую зону для «парка памяти» - чтобы люди не забывали Стерилизацию и те долгие века, когда все вокруг отравляли промышленные отходы. Для оформления парка пригласили художников со всех миров.

Со всех, кроме самой Земли. На Земле люди искусства давно уже только этим и занимались.

На проведение конкурса ушли десятки лет. На каждую из обитаемых планет отправлялся представитель комиссии, причем по четкому графику. Обнародование результатов откладывалось с таким расчетом, чтобы все художники прибыли на Землю примерно в одно и то же время.

Никто не отказался. Даже тем, кто не выиграл конкурс, гарантировался гонорар вдвое больший, чем они получали за то же время у себя дома в свой самый удачный год.

Общая сумма была так велика, что не имела смысла для нормального человека. Я сам - отнюдь не бедняк и происхожу с планеты, где богатство не редкость, так что мне, равно как и еще полудюжине мастеров, хватило одного интереса посмотреть, что можно сделать за такие деньги. Если премию получит житель Тета-Цента или Лаксора, у него, пожалуй, окажется больше средств, чем у правительства его планеты. Если не дурак, больше его на родине не увидят.

Художники должны были договориться, где разместить парк, площадь которого ограничивалась ста квадратными кайметрами. Если же им не удастся прийти к соглашению - что казалось мне неизбежным, - принять решение, заслушав аргументы каждой из сторон* должен бьдл комитет по проведению конкурса.

Большинство мастеров, отобранных' для участия в проекте, привыкли, как и я, работать в монументальном масштабе. Правда, с Лаксора прилетела женщина-композитор, а еще двое были обычными специалистами по росписи стен - один работал красками, другой занимался мозаикой. Произведения Белой Горы по самой своей природе не могли храниться долго. Она обычно устраивала что-нибудь повторяющееся, вроде периодически включающегося фонтана. Но, вероятно, у нее хватило бы воображения и на большее.

- Может, и неплохо, что мы встретились не как наставник и ученица, - сказал я. - Про ту первую технику, что ты упомянула, я не знал.

- Это не техника. - Она, похоже, задумалась, что-то вспоминая. - Дело в другом. Я готова была гранит грызть, лишь бы понять, как у тебя получается то, что ты делаешь. - Она сложила руки на груди. Посыпался песок. - В десять лет родители взяли меня посмотреть на Скалу Гауди.

Работа то была ранняя, но до сих пор меня радовавшая. Городской совет Треслинга - процветающего морского порта - нанял меня «что-нибудь сделать» с бесполезным крутобоким островком посреди гавани. Я его слегка подплавил в знак почтения к одному земному художнику.

- Только… ты извини… Ну, по-моему, на нее трудно смотреть. Она чужая, бесцеремонная.

- Не стоит извиняться за свое мнение. Конечно, Скала была чужой - она ведь должна была напоминать Испанию! А что бы ты сделала?

Она встала, подошла туда, где раньше было окно, и облокотилась на подоконник.

- Не знаю. Я ведь совсем не знакома с твоими инструментами. - Она поцарапала камень куском бетона. - Забавно: земля, вода, огонь и воздух. Ты - земля и огонь, а я - два остальных.

Вообще-то водой я тоже пользовался. Скала Гауди окружена морем. Но наблюдение было интересное.

- Чем ты занимаешься? В смысле - на что живешь? Это связано с водой и воздухом?

- Нет. Хотя, конечно, все в мире так или иначе связано друг с другом…

На Селедении нет профессиональных художников. Там все вовлечены в какой-либо вид искусства или музыки, это часть их «целостности», но того, кто ничего больше не делает, сочтут паразитом. Мне бы там не понравилось.

Она развернулась ко мне:

- Я работаю в Нортпортском центре умственного здоровья. Специализируюсь по когнитивной науке - сочетанию исследований и… как это сказать? Джатурнари. «Эмпатическая терапия», наверное.

- По-нашему это называется йадр-ни, - кивнул я. - Так ты подключаешься к умственно больным?

- Разделяю их эмоциональное состояние. Иногда потом бывает полезно с ними поговорить, но не часто.

- На Петросе такого не делают, - почему-то заметил я.

- Ты хочешь сказать - не делают легально.

- Говорят, если бы это помогало, его бы разрешили.

- «Говорят»… А ты сам как считаешь? Только честно.

- Я только и знаю, чему в школе научился. Попытки были, но провалились с треском. Пострадали и врачи, и пациенты.

- С тех пор прошло больше ста лет. За это время наука ушла далеко вперед.

Лучше на нее не давить, решил я. Факты состоят в том, что химиотерапия весьма эффективна, к тому же это и есть наука - в отличие от йадр-ни. Кое в чем Селедения удивительно отсталая планета.

Я тоже подошел к окну:

- Ты уже присмотрела место? Она пожала плечами:

- Пусть другие решают. Думаю, у меня получится работать где угодно. Вода, воздух и свет есть везде. И вот это тоже. - Она ковырнула землю пальцем ноги. - У них это называется «следами гибели». Осталось от живых существ.

- Ну, оно-то, наверное, все же не повсеместно лежит. Вдруг нас засунут туда, где была пустыня.

- Могут. Но там тоже окажется вода и воздух - их собираются гарантировать.

- А камень, кажется, нет.

- Не знаю. Что ты будешь делать, если для парка выберут пустыню, где только песок?

- Возьму с собой маленькие камушки.

Я произнес эту фразу на своем родном языке. Одним из значений идиомы была смелость.

Она хотела было ответить, но тут вдруг стало темно. Мы выскочили наружу. С берега быстро надвигалась черная полоса туч.

Белая Гора покачала головой:

- Нам надо в убежище. И поскорее.

Мы побежали к входу в город-купол. У камня, где я впервые увидел ее, стояло невысокое бетонное строение. Пока мы добрались дотуда, теплый ветерок превратился в порывы урагана, несшие кислый пар. По земле застучали капли горячего дождя. Стальная дверь открылась автоматически и тотчас Захлопнулась за нашими спинами.

- Я вчера так попалась, - тяжело дыша, сказала Белая Гора. - Даже под крышей плохо. Воняет.

Мы были в пустом холле с защитными ставнями на окнах. Оттуда прошли (она первая) в просторную комнату с простыми столами и стульями и поднялись по винтовой лестнице в наблюдательный «пузырь».

- Жаль, отсюда моря не видно, - сказала она.

Зрелище и без того было грандиозное. Струи воды колотили по голой выжженной земле, а небо каждые несколько секунд раскалывала молния. Рубашку, которую я оставил снаружи, унесло вмиг.

- Другой-то у тебя нет. Придется ходить голышом, как маленькому.

- Грязный получится ребенок. Какой удар по репутации.

- Пойдем. - Она потянула меня за руку. - В конце концов, вода - моя специальность.

•••

Огромная теплая ванна оказалась вдвойне приятна благодаря возможности наблюдать, как снаружи бушует буря. Я не привык купаться вместе с кем-то - даже с собственной женой, с которой провел пятьдесят лет в браке, - но после того как мы голые гуляли по чужой планете и плавали в этой грязной луже, которая тут вместо моря, не чувствовал неудобства. Надеюсь, Белая Гора не стала мочиться в воду. (Скажи я ей об этом, она, вероятно, тут же напустила бы ученый вид и ответила, что моча здорового человека стерильна. Я и сам об этом знаю. Но всему свое время и место.)

На Селедении холостые мужчина и женщина в подобной ситуации скорее всего занялись бы сексом, даже будь они лишь случайными знакомыми, а не коллегами по художественному цеху. Белой Горе хватило такта, чтобы не предпринимать никаких подобных попыток, а может - так я тогда думал - ее не слишком прельщали мои мускулы. В душе перед ванной она предложила потереть мне лопатки, но и только. Я помог ей смыть со спины краску. Спина была красивая - с глубокими ямочками над поясницей, талия тонкая. При других обстоятельствах я бы взял инициативу на себя. Но не стоит обращаться к женщине с предложением, отказ от которого заставит обоих чувствовать себя неловко.

Из разговоров, пока мы купались, я узнал, что на ее планете бывают люди, которые, разбогатев достаточно, чтобы уйти на пенсию, занимаются только своим искусством. Но их считают эксцентриками, даже изгоями-эгоистами. Белая Гора ожидала, что в конкурсе победит один из них, и даже не стала подавать заявку. Судья-землянин увидел одну из ее инсталляций и сам связался с автором.

Рассказывала она и о своей практической работе, связанной с лечением расстройств личности и когнитивных дефектов. При этом ее голос звучал чуть напряженно. Подключаться к поврежденным рассудкам, часами делить их боль или пустоту… Мне думалось, что мы недостаточно знакомы, чтобы говорить о том, что было мне больше всего интересно, вызывало какой-то онтологический зуд: как чувствуешь себя, когда становишься другим человеком, много ли от него остается в тебе? Если часто этим заниматься, то как потом судить, что в тебе - изначальный ты?

А ей ведь порой приходилось подключаться сразу к нескольким людям - существовала теория, будто пациенты с одинаковыми проблемами могут помогать друг другу. Они толпились у нее в голове, как в приемной, а Белая Гора не вмешивалась, лишь наблюдала, чтобы потом проанализировать, как больные общались друг с другом.

Был у нее и такой шокирующий опыт: как-то раз она по всепланетной сети подключилась одновременно больше чем к сотне человек с заторможенными когнитивными способностями. Это было похоже на безболезненную смерть. Она будто увяла и погасла. Потом - ожила, резко, как от удара хлыстом.

Она была мертва около десяти часов. Семь из них - на связи. Три понадобилось техникам, чтобы вывести ее из глубокой кататонии. Еще немного, и она погибла бы навсегда.

Следов от этого не осталось, но больше эксперимент не повторяли.

Дело того стоило, сказала Белая Гора, - пациенты познали радость. Для них это было, как для нормального человека обрести на полдня сверхъестественные силы, настолько превосходящие всё, ему ведомое, что рассказать он никогда не сумеет, но и забыть не сможет.

Когда мы выбрались из ванны, она показала мне гардеробную - сотни белых халатов, отличающихся только размером. Мы оделись, вскипятили чаю и сели наверху смотреть на грозу. Казалось, что на обитаемых планетах такого быть не может. Молнии так участились, что гром не смолкал. Повсюду - бешеный танец изломов. Дождь почему-то смерзся в булыжники. Домовой компьютер сказал, что это называется granizo, а по-английски - град. Он падал так быстро, что не успевал таять, и громоздился кучами, которые из серебряных делались полупрозрачными.

Глядя на эту дикость, Белая Гора произнесла слова, показавшиеся мне необычно скромными для нее:

- Какое оно все большое и страшное… Чувствую себя совсем крохотной. Люди жили тут веками, а теперь хотят, чтобы мы им все это объяснили?

Мне ли ей напоминать, что говорили в комитете: земное искусство стилизовалось, в нем не осталось ничего, кроме печального конформизма.

- Может быть, не хотят. Вероятно, они понимают, что у нас ничего не получится, но надеются увидеть в наших неудачах какие-то новые направления. На это намекала та пожилая женщина, Норита.

Белая Гора покачала головой:

- Разве она не прелесть? Ее, наверное, вытащили из могилы, чтобы выгнать нас из купола.

- Ну, со мной у них, во всяком случае, получилось. Я бы провел в «Амазонии» несколько дней, чтобы осмотреться, только не с ней в качестве экскурсовода.

Норита была ближе всех на Земле к тому, что можно назвать местным жителем. Она последняя осталась от Пяти Семейств - пары дюжин землян, оказавшихся в космосе, когда началась наночума, а после того, как роботы возвели изоляционные купола, решивших возвратиться.

С точки зрения социальной иерархии Норита являлась здесь самым главным человеком, во всяком случае - на самой планете. Сложная классовая система Земли выглядела для инопланетян почти совершенно непостижимой, но в высших слоях общества вращались лишь потомки Пяти Семейств. Ни деньги, ни политическая власть не могли бы вас туда ввести, хотя во всех прочих отношениях богатство или его отсутствие играло определяющую роль. Настоящих бедняков на Земле не было: базовое пособие, которое каждый получал от рождения, было эквивалентом доходов выше среднего уровня на Петросе.

Практически мгновенная гибель десяти миллиардов человек не уничтожила их состояний. Однако во время Стерилизации большая часть богатства Земли находилась вне планеты. Внезапно все оно оказалось сконцентрировано в руках менее чем двух тысяч людей.

Честно говоря, я не могу понять, зачем кому-либо из них захотелось вернуться. Надо на удивление сентиментально относиться к своим корням, чтобы решиться провести остаток жизни запертым в куполе, который окружен верной смертью. Всем предлагались изрядные оклады и благоприятные условия, а коренным землянам - еще и надбавки, однако все же выгоды тут было мало. Корабли, доставившие на Землю Пять Семейств и других работников, улетели, загруженные стерилизованными артефактами, и не возвращались ровно сто лет.

Норита принадлежала к хорошо мне известному типу людей, поскольку общество Петроса тоже прочно стоит на классовой иерархии: «денег мало, зато издавна» - вот и всё. Ей хотелось, чтобы ее уважали за случайные обстоятельства рождения и за сомнительную удачу, выразившуюся в долголетии, а не за то, чего она сама добилась. Мне незачем было лететь тридцать три световых года, чтобы наслаждаться компанией подобного рода.

- Она к тебе никого не подпускала? - спросила Белая Гора.

- Скорее, вечно влезала между мной и другими. В ее присутствии никто не мог вести себя естественно, а отсутствия не наблюдалось. Можно подумать, в возрасте этой старой перечницы человеку совсем не нужно спать.

- У нас про таких говорят - «пьет кровь младенцев». Зазвонил телефон. Белая Гора сказала «боно», а я - «кхо». Старые привычки. Тут же мы одновременно произнесли земное «гола».

Появилась старая перечница:

- Я рада, что вам удалось найти себе укрытие. Подслушивала, нет? По тону не скажешь.

- Администратор просит разрешения посетить вас. Попробуй откажись. Белая Гора кивнула - на Земле

это знак согласия.

- Разрешаем, - сказал я.

- Очень хорошо. Он скоро прибудет.

Норита пропала. Пожалуй, старейшая жительница планеты может себе позволить не говорить ни «здрасте», ни «до свидания». Некогда, у нее ведь мало осталось времени.

- Посетить? По такой-то погоде?

- Земляне… - только и пожала плечами Белая Гора. Спустя минуту в холле раздалось «динь-дон», мы сошли

вниз и увидели, что в стене открылся проход. Вместо шкафа, как я думал, за панелью оказался шлюз. Должно быть, к нему шел подземный тоннель.

На пороге стоял молодой человек, нервный и неуклюжий в своем пластиковом костюме. Он как-то по-странному пожал нам руки. Как вы помните, воздух вокруг нас смертельно опасен для большинства людей.

- Меня зовут Теплый Рассвет. Ветерок-Галька-Заводь.

- Мы не родственники по линии Ветерка? - спросила Белая Гора.

Он быстро кивнул:

- Честь для меня, госпожа. Мои родители оба с Селедении, геномать - с острова Галан.

У нее на лице было написано такое шовинистическое недоверие: с чего человек может покинуть леса, поля и луга Селедении, чтобы поселиться здесь, в стерильной дыре? Разумеется, ответ она знала: основным видом импорта и экспорта Земли, единственным, что здесь произрастало, были деньги.

- Я хотел бы помочь вам обоим с составлением планов. Намерены ли вы путешествовать по Земле прежде, чем приступить к работе?

Белая Гора? неопределенно махнула рукой.

- Я хотел бы кое-что поглядеть, - сказал я. - Пирамиды, Чикаго; Рим… Может, с десяток мест. Мне нужно около двадцати дней. Хочешь присоединиться?

Она подумала, глядя на меня в упор, и ответила:

- Звучит интересно.

Юноша повел нас к смотровому экрану в большой комнате, и около часа мы провели за выработкой маршрутов и заказом комнат. Обычно между куполами перемещались на подземных поездах, и, разумеется, если мы хотели выйти наружу без защиты, то прежде чем нас впустили бы обратно, нам предстояло пережить чистку. Некоторым после этого требуется больше суток, чтобы прийти в себя. Если мы не хотели кутаться в пластик, подобно нашему администратору, приходилось учитывать этот срок.

Большинство достопримечательностей, которые я намеревался осмотреть, находилось под стеклом, даже, к моему удивлению, несколько пирамид. Некоторые - например, Анкгор-Ват - не только остались под открытым небом, но й были труднодостижимы. Пришлось заказать флайер, чтобы преодолеть расстояние в тысячу кайметров, и запланировать чистку. Белая Гора сказала, что предпочла бы побродить по Ханою.

Ночью я спал плохо, видел причудливые сны, в которых нанотвари вырастали большими и злобными. В каких-то сюжетах присутствовала и Белая Гора, причем в сексуальных позах.

Наутро шторм стих, и мы перешли в «Амазонию», после чего я понял, что лучше сидеть в гостиничном номере с хорошей книжкой, чем гулять по Анкгор-Ват или где-либо еще на поверхности. Внешняя фаза чистки оказалась сама по себе довольно неприятна, даже с обезболивающим, - при ней с человека сдирают весь эпидермис, после чего наращивают новый. Внутреннюю - ведь нанофаги могут укрыться где угодно - я и описать не могу. Каждое отверстие в теле, включая органы чувств, подвергают вакуумной обработке. Пока роботы аккуратно промывали нам глазницы, я был без сознания, но глаза саднили, а в ушах звенело еще несколько суток. Меня предупредили, чтобы, когда в первый раз соберусь в туалет по-маленькому, я сел на унитаз, и хорошо, что предупредили, - от жгучей боли я чуть не упал.

Молча отужинав укрепляющей кашкой, мы с Белой Горой расползлись по спальням и полдня пролежали. На следующее утро она была полна энергии, а я по крайней мере держался на ногах. Мы отправились в город готовиться к путешествию.

Через пару часов я объявил, что она хочет избавиться от одного из своих конкурентов, а если нет - то давай остановимся и позволим пожилому человеку посидеть и отдохнуть хоть минуту.

Мы нашли бар, где подавали стимулирующие. Она заказала чаю, а я - бхана, это такой вязкий плотный напиток, который подают в скорлупе кокосового ореха. Вкус у него горький и отдает древесиной, зато восстанавливает силы.

- Дело не в возрасте, - сказала она. - Во второй раз чистку пережить намного легче. А в первый я весь следующий день пошевелиться не могла.

Интересно, что раньше она об этом не упоминала.

- Они тебе сказали, что будет не так тяжело? Белая Гора кивнула, потом поймала себя на ошибке и по-земному помотала головой:

- Ни словом не обмолвились. Думаю, им нравится смотреть, как мы мучаемся.

- Или не давать нам сосредоточиться. Чтобы всегда держать нас под контролем.

Она причмокнула - так на Лортее выражают согласие - и выжала в чашку ломтик лимона. Круговерть мира постепенно замедлилась (наверное, из-за того, что добавляют в бхан), и я обнаружил, что тщательно разглядываю ее тело. На костяшке пальца - белый полумесяц шрама, на предплечье - тонкие, почти белые волоски, плечи и груди движутся сбалансированными парами, шелк платья шуршит, стоит ей двинуться. Острый цитрусовый запах. Кончик языка между тонкими губами; рот чуть великоват. Карие глаза умеют менять цвет, сейчас они темно-зеленые, потому что за спиной у нее стена, увитая декоративным плющом.

- Куда ты смотришь?

- Прости, задумался.

- Задумался. - Она тоже уставилась на меня. - Твой народ хорошо это умеет.

Купив все, что нужно для путешествия, мы отослали свертки в гостиницу и принялись бесцельно бродить. Город был комфортабельный, но представлял мало интереса с точки зрения архитектуры или истории - скучновато для административного центра планеты. Здесь явно имелся социальный смысл: по своему статусу ни один человек не был родом из «Амазонии», никто не мог претендовать на положение ее гражданина. Здесь если не физически, то в электронном виде вращалось почти все богатство Земли и ее энергия, но принадлежали они жителям других мест.

Определенное количество доходов поступает от межзвездной торговли, но, конечно, не столько, как до войны. В те времена Земля была центром Вселенной, верховной властью, собиравшей свою десятину - или даже больше - с любой трансакции между планетами. За период времени от Стерилизации до символического возрождения метрополии другие миры успели заключить двусторонние и групповые соглашения. Однако большинство состояний, возникших на Земле, вернулось домой.

Так что «Амазония» была суха, как дешевый хлеб, но под ее куполом крылось больше финансовой мощи, чем на любых двух планетах, вместе взятых. Деньги к деньгам липнут, тем и размножаются.

• #8710;

Прилетели еще два художника - с Ауэра и со Швы, и как только они были готовы, мы сели в метро и отправились открывать Землю. Первой интересной остановкой стал Большой Каньон - естественное чудо света, безжизненную красоту которого Стерилизация не испортила.

Экскурсовод нас поразила. Это была любопытная маленькая женщина, без умолку болтавшая о долине Великой Расселины на Марсе - небольшой планетке неподалеку, откуда она прилетела. Белая Гора взяла с собой светоаппарат, и пока марсианка изливала красноречие, мы записывали фантастические оттенки. Эскизы получались вольные, абстрактные - пальцы в липком пластике двигались с трудом.

По Чикаго тоже пришлось ходить в пластике. Этот крупный город был разрушен в ходе локальной войны. Много лет Чикаго пролежал в руинах, а потом его восстановили в виде одного большого строения, благодаря чему он и стал известен. В нем есть что-то детское или безумное - мало прямых углов, материалы перемешаны так, что напоминают лоскутное одеяло. Тут все блестит так, что темнеет в глазах, а там из бетона торчат ржавые обломки. И повсюду - кости, скелеты десяти миллионов людей, лежащие там, где упали. Я спросил, что стало со скелетами в старом городе рядом с «Амазонией». Экскурсовод ответила, что никогда там не бывала, но, вероятно, политиков их вид расстраивал, поэтому кости убрали.

- Можете себе представить это место без скелетов? - спросила она.

Хотел бы я мочь.

Остатки других городов в этой стране были если не менее удручающими, то менее живописными. Мы пролетели над восточным побережьем - когда-то там тянулся на тысячи кайметров один большой мегаполис, как у нас от Новой Гавани до Звездных Врат. Теперь остались лишь стерильные развалины.

Первым местом, где я побывал без защиты, стала Гиза. Там расположены Великие пирамиды. Белая Гора решила пойти со мной, хотя из-за здешнего религиозного обычая ей пришлось завернуться в бесформенную одежду и закрыть лицо. Мне это показалось простой уловкой для привлечения туристов. Сколько верующих, придерживающихся этого древнего культа, могло оказаться в космосе, когда Земля умерла? Но перед выходом со станции подземки каждая женщина должна была получить чадру, и лишь после этого ей позволялось предстать перед мужчинами.

(Помню, мы еще гадали, будут ли и чистку проводить одни только женщины. Во время этих пыток техники, разумеется, могли бы повидать немало голых тел.)

Нас предупредили, что снаружи не по сезону жарко. Когда солнце высоко - почти настолько, что невозможно дышать. Гуляли мы в основном в утренние и вечерние сумерки, а днем отсиживались в убежищах с кондиционерами.

Учитывая наше особое положение, нам с Белой Горой позволили посетить пирамиды одним, перед рассветом. Мы вскарабкались на самую высокую из них и смотрели, как солнце встает из утренней дымки над пустыней. Для нас обоих это был чудесный момент - не только в познавательном плане.

Спустившись, мы попали в хамсин - песчаную бурю, которая, не будь на нас одежды, могла бы заменить первую стадию чистки. Вот почему кости, лежавшие вокруг, казались намного старше чикагских: обычно им каждый год приходится переживать десять-двенадцать подобных штормов. А в последнее время, когда климат стал жарче, хамсин случается раз в неделю или даже чаще.

Пирамиды, возведенные больше пяти тысяч лет назад, - это старейшие монументальные строения на планете. Для Белой Горы они оказались не меньшим впечатлением, чем для меня. Тысячи людей перемещали миллионы огромных блоков, не пользуясь ничем, кроме мускульной силы и находчивости… Некоторые камни добывали в тысяче кайметров отсюда и доставляли по реке на баржах.

В качестве конкурсного проекта я мог бы построить то же самое, даже крупнее - стоило дать машинам необходимые инструкции. Работа сложная, но уложиться в двухгодичный срок было бы вполне реально. Только вот зачем? То, что неизвестный архитектор сумел сотворить их за время жизни фараона, не пользуясь услугами механизмов,- как не согласиться с Белой Горой, - было истинным чудом.

Мы провели снаружи пару дней, перемещаясь на пры-голетах от одного памятника к другому. Ни один из них не мог сравниться с пирамидами. Жаль, что я не догадался об этом заранее и не оставил Гизу напоследок.

У Сфинкса мы встретились с еще одним художником - Ло Тан-Шестым с Пао. Я видел его произведения на Пао и Тета-Центе и должен признать, что в них есть нечто выдающееся. Он тоже работал с камнем, но больше, чем я, увлекался чистыми геометрическими формами. Я думаю, камень не любит формы, сражается с нею или же навязывает мастеру свою волю.

Однако, несмотря на все различия между нами, Ло Тан-Шестой мне нравился, и мы какое-то время провели вместе. Он предложил не проходить здесь чистку, а отправить багаж в Рим, потому что там мы тоже захотим выйти наружу. Из Александрии в Рим имелся ежедневный рейс, причем в аэрокорабле была секция для тех, кто не боится нанофагов.

Как только мы вошли в прохладный салон, Белая Гора скинула чадру и запихнула ее под сиденье.

- Уф-ф, - выдохнула она и потянулась.

Ее светлый обтягивающий костюм скрывал немногим больше, чем узор, нанесенный краской.

От ее прямоты и нескрываемой Сексуальности у меня перехватило дыхание. За складку между бедер, подчеркивавшую линии тела, кое-где на Петросе ее посадили бы в тюрьму, да и в ряде мест на Земле тоже. Но ее одежда была невинной, естественной и, полагаю, хорошо продуманной.

Ло смотрел на нее с отчужденным видом. Он был нейтралом - на Петросе такие тоже есть, но я их никогда не понимал. По его словам, секс мешает искусству, потому что отнимает слишком много времени и энергии. А на мой взгляд, бесполость лишает художника чего-то.

Около часа мы летели над невероятно синим морем. Внизу пронеслось несколько стерильных островов, а в остальном - будто чернила разлили. Над пепелищем Италии аэрокорабль снизился и в конце концов приземлился на площадку на вершине холма, под которым лежали древние руины. Подкатили шлюзовой трап, чтобы люди с нормальным ДНК могли по туннелю перейти в купол «Романия». Мы же могли выбирать между пешей прогулкой и ожиданием транспорта и решили пройтись. Здесь тоже было кошмарно жарко, но все же лучше, чем в Египте.

Белая Гора вела себя с Ло вежливо, но явно тяготилась его присутствием. Мы с ним слишком часто обсуждали камень и цемент, взрывчатку и лазеры. К тому же асексуальность паосца отталкивала ее точно так же, как моя отстраненность - привлекала. Для полноты картины можно добавить, что художник со Швы бегал за ней, высунув язык. Дня два, наверное, это ее забавляло. В Чикаго у них был приватный разговор, и с тех пор он держался на расстоянии, но не переставал издалека восхищаться Белой Горой. По пути к вратам Рима он шел шагов на двадцать сзади и искренне пытался смотреть на что-нибудь, кроме нее.

Под аркой мы замерли как громом пораженные, хоть и знали, что нас там ждет. Официальным названием никто не пользовался - все говорили просто «Оосси». «Кости». Особый орден католического духовенства посвятил себя тому, что в течение двухсот лет вручную окружал весь город стеной из костей. Она была в два человеческих роста, блестящая, как темный янтарь. Кайметр за кайметром повторялись в ней узоры - грудные клетки, свернутые кольцом позвоночники, а на уровне глаз - ровный ряд черепов.

Здесь мы расстались. Ло намеревался обойти весь «круг смерти», двое других присоединились к нему. Мы же с Белой Горой решили, что можем все представить себе мысленно. У меня еще все болело после подъема на пирамиду.

До распространения христианства здесь устраивались огромные зрелища - демонстрации воинского искусства, при которых многие участники погибали в наказание за преступные действия или просто для развлечения толпы. Два крупных амфитеатра, где это делалось, располагались в пределах Костей, но вне купола, поэтому мы их обошли. Циркус Максимус сохранил величавую гордость. От него осталось лишь длинное углубление в земле и несколько избитых дождями камней, но этого хватало - остальное дорисовывало воображение. Меньший, Колизей, восстановили и при этом переусердствовали - роботы в исторических костюмах и жуткие механические звери разыгрывали в нем древние сцены, разбрызгивая целые лужи ненатурально яркой крови. Зря, хватило бы камней и костей.

Я думал провести снаружи еще денек, но в убежище сломался кондиционер и находиться там стало совершенно невозможно. Так что пришлось стиснуть зубы и отправиться в пыточную. Однако, как и говорила Белая Гора, во второй раз чистку переживаешь куда легче. Во всяком случае, знаешь, что рано или поздно она кончится.

Под куполом «Романия» тоже было интересно: тысячи лет археологии и истории вперемежку, без всякого определенного порядка. Мне нравилось бродить с Белой Горой от места к месту, выстраивая из этого хаоса подобие организованной структуры. Обоим нам хотелось скорее впечатлений, чем знаний, так что вряд ли за три дня, проведенных там, мы сумели составить сколь-либо четкое представление о могучей империи, некогда существовавшей на Земле, и о долгих веках, прошедших после ее распада.

Много времени спустя Белая Гора удивляла меня тем, что могла перечислить римских императоров в хронологическом порядке. У нее оказались цепкая память и поразительная способность ухватывать всякие мелочи, этим она отличалась с тех пор, как выучилась читать. Может, именно то, что с детства она была не такая, как все, и подтолкнуло Белую Гору к занятиям когнитивной наукой.

Однажды, посмотрев старинное кино, мы вернулись в гостиницу - пора было собираться в Грецию. Я с восторгом ждал этой поездки. Но не дождался. Над столом парило сообщение: «Всем немедленно вернуться в „Амазонию". Условия конкурса значительно изменены».

И не только условия. Как вскоре выяснилось, значительно изменилась сама жизнь. К нам вернулась война.

#8710;

Мы - двадцать девять художников, кажущихся лилипутами в огромном зале, - заняли первый ряд. За столом на сцене молча сидели несколько официальных лиц «Амазонии». Все они смотрели не то бесстрастно, не то задумчиво.

Нам ничего не сказали, лишь обмолвились, что «дело имеет большую важность и неотложный характер». Мы, разумеется, решили, что оно связано с конкурсом, и предполагали худшее: конкурс отменяется, мы возвращаемся по домам.

Появилась старуха Норита.

- Мы должны признаться в халатности,- сказала она. - Подобного потепления в обоих полушариях не случалось со времен Стерилизации. Мы искали ему атмосферные причины и нашли здесь ряд объяснений, которые нас удовлетворили. Однако мы не связали происходящее с тем, что имеет место на другой половине Земли. Атмосфера тут ни при чем. Проблемы связаны с Солнцем. В последние полгода фундири смогли каким-то образом заставить его яркость возрастать. Если этот процесс продолжится и мы не найдем способ его прекратить, через несколько лет поверхность планеты станет непригодна для жизни.

Боюсь, что большинство из вас не сможет покинуть Землю, по крайней мере - в течение какого-то времени. Совет Миров применил свои чрезвычайные полномочия и реквизировал все средства межзвездного транспорта. Улететь сумеют лишь те, кто обладает достаточной властью или необходимыми связями. Всем прочим придется остаться с нами и разделить… и разделить судьбу, которая нам уготована.

Я не видел, зачем избегать прямоты.

- А деньги? Сколько может стоить билет?

На моей планете это стало бы ошибкой. Но Норита и глазом не моргнула.

- Я точно знаю, что двухсот миллионов марок не хватит. Мне известно также, что некоторые люди приобрели, как вы выразились, «билеты», но сколько и кому они заплатили, я не смогла выяснить.

Продав все, что имею, я мог бы выручить до трехсот миллионов, но с собой у меня была лишь коробочка редких драгоценностей - миллионов на сорок. Почти вся моя собственность находилась, с точки зрения инвестора-землянина, в тридцати трех годах полета. Даже если бы я переписал ее на кого-нибудь, к его прибытию на Петрос на все наложили бы руку правительство или моя семья, и покупателю пришлось бы заниматься судебной тяжбой в чужой культуре.

Норита представила нам астрофизика Скилху Сигоду. Он был бледный и потный.

- Мы проанализировали солнечный спектр за последние шесть месяцев. Если бы я не знал, что на всех снимках изображена одна и та же звезда, то счел бы их искусной и систематичной демонстрацией микростадий эволюции светила в конце основного этапа.

- А по-человечески можно? - выкрикнул кто-то. Сигода развел руками:

- Фундири нашли способ, как состарить Солнце. При нормальном течении процесса можно ожидать, что яркость звезды подобного типа увеличивается на шесть процентов за миллиард лет. Сейчас же мы наблюдаем ее возрастание на один процент в год.

- То есть через сто лет Солнце станет вдвое ярче? - спросила Белая Гора.

- Неизвестно. Если ничего не изменится, то да. Коренастая женщина, в которой я узнал Оону Что-то-там с Джуа-Нгуви, с трудом проговорила:

- Сколько еще? Пока жить на Земле нельзя будет?

- Собственно говоря, Земля и сейчас непригодна для обитания. Исключение составляют люди, подобные вам. Если речь пойдет лишь об увеличении температуры, мы можем в течение длительного времени жить в куполах. Снаружи станет слишком жарко для тех, кому не угрожают нанофаги, спустя десять лет, на полюсах - несколько позже. Однако вероятно, что атмосферные явления также станут чрезвычайно сильными.

Кроме того, возможно, произойдет и иное. При нормальной эволюции через много миллиардов лет звезда нашего типа увеличивается в объеме и становится красным гигантом. При этом Солнце поглотило бы ряд планет, включая и Землю. Если бы фундири каким-то образом ускорили ход времени в ограниченном пространстве и Солнце действительно эволюционировало с огромной скоростью, подобная судьба ожидала бы нас примерно через тридцать лет. Но это невозможно. Им пришлось бы как-то - не иначе как при помощи магии - изымать из солнечного ядра водород.

- Погодите-ка, - сказал я. - Вы ведь не знаете, что они сделали. Я не стал бы произносить слово «невозможно».

- Человек Воды, - прохрипела Норита, - если это произойдет, все мы просто умрем, причем одновременно. На этот случай нам не приходится строить планы. Необходимо придумать, что делать в менее критических ситуациях.

Наступила неловкая тишина.

- Что можем сделать мы, художники? - спросила Белая Гора.

- Прерывать проект нет причины, хотя, полагаю, вы предпочтете работать под куполами. У нас не тесно. Имеет ли кто-нибудь из вас образование в области астрофизики или других наук, связанных со звездной эволюцией? - Оказалось, что никто не имеет. - Тем не менее у вас могут возникнуть идеи, полезные для наших специалистов. Мы будем держать вас в курсе событий.

Большинство художников остановились в «Амазонии» - там было удобно, не говоря уже о том, что не приходилось подвергаться чистке. Четверо - Денли ом-Корд, композитор с Лаксора, Ло и мы с Белой Горой - вернулись в дом у выхода. Чтобы не ходить по полуденной жаре, мы могли бы воспользоваться туннелем, но Денли не видела моря, к тому же теперь нам всем хотелось еще раз взглянуть на солнце. В новом свете, так сказать.

Белая Гора и Денли отправились купаться, а мы с Ло лениво прогуливались среди развалин. Мы уже знали, что город рушился методично, в горькой решимости не оставить врагу ничего ценного. И я, и Ло, разумеется, искали материалы для своих работ. Спустя какое-то время мы уселись в горячей тени, жалея, что не захватили воды.

Об этом и говорили, и еще - об искусстве. Не о том; что Солнце умирает, и не о том, что мы сами умрем через несколько десятков лет. Сквозь шум грязного прибоя до нас донесся женский смех. В нем была истерическая нотка.

- Ты с ней сексом занимался? - спросил между делом Лот

- Что за вопрос. Нет.

Он подергал себя за губу, глядя в сторону моря.

- Не люблю обиняков. Мне кажется, ты ее хочешь - такие взгляды бросаешь… А она с тобой очень мила, иу в конце концов, она с Селедении… У меня чисто академии ческий интерес, конечно.

- А ты сам когда-нибудь?.. То есть - раньше?

- Конечно. В детстве.

Не было сомнений, что он имеет в виду.

- С практикой секс становится интереснее.

- Да, вероятно. Хотя на Селедении к нему относятся, как… как к разговору.

Он использовал селеденианское слово, означавшее половые отношения.

- Белая Гора довольно сложная натура, - сказал я. - Она не связана вольностями своей культуры.

Смеющиеся купальщицы выбежали из воды, обнимая друг друга за талии. Контраст был интересный: роста в Делми почти как во мне и женственности примерно столько же. Увидев нас, они замахали руками в направлении тропы, вившейся между развалинами. Мы поднялись и пошли туда.

- Наверное, я не понимаю твоей сдержанности, - сказал Ло. - Это из-за культурных особенностей? Или из-за возраста?

- Возраст тут ни при чем. Видимо, наша культура поощряет самоконтроль.

Он засмеялся:

- Не то слово!

- Не могу назвать себя рабом петросианских норм приличия. Дома в нескольких государствах мои произведения запрещены законом.

- И ты этим гордишься. Я пожал плечами:

- Мне-то что. Им же хуже.

Мы двинулись вслед за женщинами по тропе. Контраст стал еще забавнее: передняя пара - ловкая и нагая, если не считать тонкого слоя^ сохнущей глины, вторая - неуклюжая, в почти монашеских одеяниях. Когда мы с Ло ступили под прохладную сень убежища и на миг ослепли после яркого солнца, они уже принимали душ.

Мы сделали прохладные напитки и, окатившись водой, присоединились к ним в общей ванне. Анатомически Ло не отличался от мужчины. Меня это почему-то раздражало. Наверное, неприятно постоянно видеть напоминание о том, чего лишился. Впрочем, Ло скорее всего обвинил бы меня в узколобом подходе к мочеиспусканию.

У меня в бокале плескались гуаявовый сок и рон - ни того, ни другого на Петросе не было. Чуть приторно, но все же вкусно. Алкоголь развязал нам языки.

Денли смотрела на меня своими бездонными черными глазами.

- Ты ведь богат, Человек Воды. Тебе хватит денег, чтобы улететь?

- Нет. Вот если бы взял с собой все, что имею, то, может, хватило бы.

- Некоторые всё всегда с собой возят, - заметила Белая Гора. - Я, например.

- Я бы тоже так делал, - сказал Ло, - будь я с Селедении. Никого не хочу обидеть.

- Колеса-то вращаются, - кивнула она. - Пока я вернусь, сменится пять-шесть правительств… Пока вернулась бы.

Мы долго молчали.

- В голове не укладывается, - произнесла наконец Белая Гора спокойным тоном. - Мы здесь умрем?

- Мы бы и так умерли где-нибудь, - ответила Ден^ ли. - Хотя, может, не так скоро.

-  И не на Земле,- добавил Ло. - Она похожа на эскиз ада. - Денли не поняла, и он объяснил: - Ад - это куда попадают после смерти христиане, если плохо себя вели.

- Они что, отсылают тела умерших на Землю? .

Нам удалось удержаться от улыбок. Вообще-то большинство моих соотечественников знали о Земле едва ли не меньше, чем она. Селедения и Лаксор - относительно бедные планеты, зато могут похвастаться гораздо более долгой историей, чем Петрос, и сохранили довольно тесные связи с метрополией. С Родиной, как они ее называют. Ха. Родиться тут - все равно что в печи раскаленной.

Безмолвным соглашением мы постановили, что больше не станем сегодня упоминать о смерти. Когда встречаются художники, они обычно с энтузиазмом обсуждают материалы и инструменты, в общем, свое ремесло. Мы говорили amp; техниках, которые применяли у себя дома, о том, что сумели привезти с собой, об импровизациях, которые можно создать, пользуясь земными предметами. Вероятно, критики болтают об искусстве; а вот художники - о кистях. К нам в гости зашли трое - два скульптора и метеодизайнер. Все мы набились в просторную светлую студию и принялись работать. Мы с Белой Горой нашли уголь и стали рисовать друг друга.

Когда мы сравнивали наброски, она тихо спросила:

- Ты крепко спишь?

- Могу и проснуться. А что?

- Хочу посмотреть на развалины при звездном свете. Луна заходит около трех. Я подумала, что мы можем вдвоем понаблюдать ее закат.

К ужину к нам присоединились еще двое художников. Трапеза прошла в обстановке натужного веселья. Было выпито много рона. Белая Гора предостерегала меня от чрезмерных возлияний. У них на Селедении есть такой же напиток, его называют ромом, и он имеет репутацию легко пьющегося, но ударяющего в голову с непредсказуемыми последствиями. А у нас на Петросе легального производства спиртного не существует.

После двух стаканов, когда остальные запели каждый на своем языке, я ушел и лег, но когда Белая Гора коснулась моего плеча, дрему как рукой сняло. Из ванной еще слышались чьи-то голоса. Мы тихо выскользнули из дома.

Было почти холодно. Темно-оранжевый полумесяц луны висел над самым горизонтом, но нам его света хватило, чтобы найти дорогу вниз. Среди руин оказалось теплее - камни отдавали накопленный за день жар. Мы вышли на пляж (там снова стало прохладно). Белая Гора разложила принесенное с собой одеяло, мы легли и стали смотреть на звезды.

Почти на любой планете небо кажется знакомым. Наши родные звезды ничем неГвыделялись среди других, точно так же, как дома мы не замечаем на небе земного Солнца. Про самую светлую точку в зените Белая Гора сказала, что это Альфа-Цент. Пониже была еще одна, ярче, но мы не знали, что это.

Узнавая созвездия, мы сравнивали их имена. В языке Белой Горы некоторые повторяли земные, например Скорпион, окаймленный сиянием галактики, - у нас он называется Насекомым; ярчайшая звезда в том районе - Антарес, и у нас, и у них. Созвездие Палача, зашедшее около часа назад, они называют Орионом. Его самые заметные звезды носят на Петросе и Селедении одинаковые, лишенные смысла наименования - Бетельгейзе и Ригель.

- Для скульптора ты хорошо знаешь астрономию, - сказала она. - Когда я приезжала в твой город, там по ночам было слишком светло, звезд не разглядишь.

- У меня дома их побольше. Я живу за городом, кай-метрах в ста от морского побережья - на озере Пахэла.

- Знаю. Я тебе звонила.

- Меня не было?

- Ага. Сказали, что ты на Тета-Центе.

- Да, верно, ты говорила. Мы разминулись в космосе, и ты стала женой-рабыней того мужика. - Я положил руку ей на ладонь. - Прости, что я забыл. С тех пор много всего произошло. Он был совсем ужасен?

- Обещал золотые горы, если я останусь, - засмеялась она.

- Да уж, представляю себе.

Белая Гора повернулась ко мне, прижалась грудью к плечу и провела по бедру пальцем:

- Зачем напрягать воображение?

Я был не в настроении, но тело… Единственным достоинством нашей одежды оказалось, что она легко снимается.

Луна зашла, и я видел лишь неясный ее силуэт. Странно было заниматься любовью вслепую. Можно подумать, что в темноте обостряются остальные чувства, но, по-моему, это не так; разве что биение ее сердца очень гулко отдавалось мне в пальцы. Ее дыхание пахло мятой, и кожа так же. Я ничего не хотел бы изменить в ее теле, ни снаружи, ни изнутри, но через несколько минут нам стало тяжело, и с обоюдного согласия мы остановились. Сколько-то мы молча лежали рядом, потом она сказала:

- Извини. Это было не вовремя. - Мне на плечо капнула слеза. - Я просто пыталась забыть о…

- Все хорошо. Просто на песке неудобно. Песчинки и правда попали внутрь и больно натирали.

Мы проболтали еще сколько-то времени, а потом нас сморил сон. Когда небо начало светлеть, нас разбудил порыв горячего ветра. Мы вернулись в дом.

Там все еще спали. Мы зашли в душ смыть песок, и Белая Гора с удивлением заметила, что у меня вновь возник к ней интерес.

- Пойдем вниз,- шепнула она, и мы отправились к ней в комнату.

Я помнил о своей неудаче, но это не слишком мешало. При свете все оказалось более привычно, к тому же она была очень красива, откуда ни посмотри. Я не смог сдержаться, и все получилось куда короче, чем нам хотелось.

Потом мы вместе спали на ее узкой кровати. Вернее, она спала - а я смотрел, как солнечный луч ползет по стене, и думал, как все изменилось.

Зря нам сказали, что мы проживем еще тридцать лет. Они ведь не знают, что происходит, - может, осталось все триста, а может, и меньше года. Но даже теперь, когда люди научились менять тела, правда остается правдой: рано или поздно что-то случается не так, и ты умираешь. Смерть в один момент с десятью тысячами других людей и с целой планетой, обладающей огромной историей, - вот это интересно. Но комната заполнялась светом, и, глядя на Белую Гору, я находил, что она интереснее смерти.

Мне хватало лет, чтобы не стать подверженным безрассудной страсти. Что-то прорастало во мне еще с Египта, а может и раньше. На вершине пирамиды, глядя, как солнце подымается из дымки, мы сидели, касаясь друг друга плечами, внизу проявлялись древние фигуры, и я испытывал смешанные чувства. Она смотрела на меня - я ничего не видел, кроме ее глаз, - и мы не произнесли ни слова.

А теперь - это. Я знал, что она ощущает то же самое, как его ни назови. Странно, но и в богатом языке Англии, и в ее родном, и в моем одно-единственное слово «любовь» означает самые разные свещи.

Может, это потому, что одна любовь всегда не похожа на другую. Отвлекшись ею, можно забыть обо всех других истинах или не обращать на них внимания. На Петросе есть палиндром-поговорка с ироническим оттенком: «Счастье знаменует беду, беда знаменует счастье». Значит, счастливая смерть - это когда умираешь счастливым.

Вовремя или не вовремя?

#8710; #9679;

Оона М'вуа жила в соседней комнате с Белой Горой и согласилась со мной поменяться: на это ушло три минуты, зато разговоров было!.. Л о тайно восхищался. Будучи в хорошем расположении духа, я его простил.

Стоило нам оказаться рядом, как мы отыскали кнопку, заставлявшую стену разъехаться, и составили кровати вместе у окна. Боюсь, что на пару дней мы были потеряны для общества. Ни я, ни она уже довольно давно не имели любовника. А такой женщины, как Белая Гора, у меня не было никогда, хоть я и переменил их буквально десятки. Она говорила, это потому, что я никогда не спал с селеде-нианкой, и я тактично соглашался, решив не вспоминать больше о пяти ее незабвенных соплеменницах.

Женщины Селедении, равно как и мужчины, действительно больше, чем жители нормальных планет, искушены в утонченной технике сексуального самовыражения. Это составная часть их «целостности» (кажется, я не могу подобрать правильного английского слова). Она и мешала Ло - и не ему одному - всерьез воспринимать Белую Гору как художника. Для поддержания «целостности» селеде-нианцы должны считать искусство повседневным занятием, не превосходящим по важности сердечные и телесные дела.

Для них все это - одно и то же. Нам не понять селеде-нианцев, потому что их потребность в равновесии нарушает иерархию ценностей: произведение искусства столь же значимр, как оргазм или краюха хлеба. Хлеб связан с искусством через метаболизм тела художника, который, в свою очередь, имеет отношение к оргазму. Дальше нить гибких рассуждений, метафор и фраз тянется от хлеба к земле, солнечному свету, ядерной реакции, возникновению и гибели Вселенной. Любой разумный человек способен делать аналогичные построения, но у Белой Горы это получалось автоматически, это она впитала с молоком матери, с первыми словами.

Все важно. Ничто не имеет значения. Измени мир, но не напрягай свои силы.

Я никогда не мог постичь ее способ мышления. Впрочем, я пятьдесят петросианских лет провел в браке с женщиной, имевшей еще более необычные взгляды. (Собственно, наш брак как социальный контракт длился пятьдесят семь лет, но в полувековую годовщину мы взяли отпуск, чтобы отдохнуть друг от друга, и больше я ее не видел.) Мировоззрение Белой Горы давало ей невозмутимость, которой я мог лишь завидовать. Однако в моей работе требуются дисбаланс и напряжение - точно так же, как ей нужны гармония и прочность.

К четвертому дню у нас в доме поселились уже почти все художники. Может быть, им наскучило бороться с земной бюрократией. Но скорее они просто хотели следить за тем, как идут дела у конкурентов.

Белая Гора чертила наброски на больших листах темно-желтой бумаги и развешивала их по стенам комнаты. Рисовала она стоя, перебегая от одной диаграммы к другой, чтобы внести какой-нибудь новый штрих, и шлепая босыми ногами.

Я же работал прямо в формовочном боксе - об этом изобретении Белая Гора слышала, но своими глазами никогда его не видела. Это куб света чуть меньше метра в поперечнике. Внутри находится видимое и ощутимое изображение скульптуры, или же камня, или кома глины. Его можно мять руками или пользоваться более тонкими инструментами. Все действия постоянно записываются, так что в любой момент легко откатиться назад.

Раз в два дня мы с Ло и еще двумя скульпторами садились во флайер и делали вылеты на несколько часов в поисках местных материалов. Нам очень мешало решение земных властей разместить «парк памяти» под куполом, поскольку приходилось выбирать лишь предметы достаточно маленькие, чтобы они поместились в шлюз и в очистную лабораторию. Можно было работать и с более крупными формами, но потом их пришлось бы разрезать на фрагменты не больше чем два на три метра и заново собирать внутри.

Во время своих экспедиций мы старались вести себя друг с другом честно и по-товарищески. В идеале, когда кто-нибудь замечал подходящий предмет, следовало приземлиться рядом с ним или зависнуть сверху, чтобы пометить своим знаком, а через день-другой роботы доставили бы его на участок рядом с домом. Но нередко на какой-нибудь один кусок претендовали двое или трое. Это порождало множество споров и соломоновых решений, удовлетворявших в результате интересы чего угодно, только не искусства.

Освещение ухудшалось. Планетарные инженеры Земли рассеивали в верхних слоях атмосферы блестящую пыль, чтобы отражать солнечные лучи. Для этих целей они переделали технику, предназначенную для уничтожения нанофагов, - изначально предполагалось заполнить весь воздух миниатюрными, как песчинки, аппаратами, имевшими крохотный мозг на химической основе. Ночное небо становилось все менее интересным. Хорошо, что Белая Гора решила начать наши отношения именно под звездами. Теперь мы уже не скоро - если вообще когда-нибудь - увидим их вновь.

Лишившись динамики освещения, мне пришлось отказаться от целого ряда задумок. Я перешел к идеям, связанным с чем-то иррациональным, что разум отвергал бы как невозможное. Моя работа, решил я, должна отражать то, как человеческий интеллект уходит от перспективы столь невообразимых вещей, как Стерилизация или наше возможное будущее.

Мы разделились на две группы и со смехом, но всерьез называли друг друга «оригиналистами» и «реалистами». Мы, оригиналисты, продолжали следовать изначальным условиям конкурса - проектировать памятник трагедии и ее последствиям, застывший стерильный мемориал посреди бурлящей жизни. Реалисты приняли во внимание последние новости, в том числе и то, что никакой жизни, вероятно, вскоре не будет, да и аудитории тоже.

На мой взгляд, это было неуместно. В первоначальной задаче имелось довольно пафоса. Добавлять еще да к тому же мешать его с иронией и собственным страхом смерти… Все-таки мы художники, а не поэты. Я искренне надеялся, что произведения реалистов потонут в непомерной сложности.

На вопрос, к какой группе принадлежит Белая Гора, она, несомненно, ответила бы: «К обеим». Я понятия не имел, во что выльется ее проект: мы решили не приставать друг к другу с расспросами, чтобы получился сюрприз. Расшифровать ее диаграммы мне было не под силу. Я неплохо владею селеденийским, но в пиктограммах ориентируюсь лишь на уровне туристического разговорника. К тому же половина надписей на желтых листах не относилась ни к одному известному мне языку. Наверное, это были заумные технические символы. *

Говорили мы о другом. Даже о будущем, как влюбленные. Скорее всего нас ждала смерть в пламени, но нам нравилось - вреда-то не будет - строить планы на случай, если наши хозяева найдут способ обвести судьбу вокруг пальца. Тогда нам будет из чего выбирать. Белая Гора никогда раньше не имела до'ступа к богатству. Ей не хотелось заниматься расточительством, но возможность побывать на всех планетах ее восхищала.

Конечно же, роскошь была ей неведома. Я надеялся когда-нибудь увидеть, как она прореагирует на подобное,- наверное, как-то необычно. Ожерелье - подарок, с которого на Петросе традиционно начинается роман, - нашлось у меня в коробочке с драгоценностями: золотая паутинка, усаженная безукоризненными изумрудами и рубинами.

Она тщательно его рассмотрела:

- Сколько это стоит?

- Около миллиона марок. - Белая Гора принялась совать украшение обратно мне в руки.- Возьми, пожалуйста. Теперь деньги ничего не значат.

Она не сразу нашлась, что сказать (редкий случай).

- Твой жест мне понятен. Но нельзя ожидать, что я оценю его так же, как ты.

- Я и не ожидаю.

- А вдруг я его потеряю? Я ведь его могу где-нибудь забыть, и все.

- Знаю. Все равно я его тебе подарил. Она кивнула и засмеялась:

- Ну хорошо. Странный вы народ.

Не расстегивая, она натянула ожерелье на шею, чуть не ободрав себе уши. Камни тепло засветились на фоне оливковой кожи.

Белая Гора чмокнула меня в губы и, ни слова больше не сказав, выпорхнула из комнаты. Мимо зеркала она пробежала, даже не взглянув. '

Пару часов спустя я отправился на поиски. Л о сказал, что видел, как она выходила из дома и несла с собой много фляг воды. На пляже я нашел ее следы, уходящие на запад, за горизонт.

Ее не было два дня. Я работал на улице, когда она вернулась, обнаженная, в одном лишь моем ожерелье. Еще одно она несла в руке: срезала себе правую косу и вплела в сложный узор из золотых и серебряных нитей. Его она надела мне на шею, потом поцеловала и пошла в дом. Я хотел идти следом, но она усталым жестом остановила меня.

- Дай мне поспать, поесть и вымыться. - Ее голос стал хриплым шепотом. - Приходи, когда стемнеет.

Я сел, привалившись к доброму камню, и ни о чем не думал, только гладил ожерелье из ее волос и нюхал их запах. Когда стало настолько темно, что я не видел своих ног, пошел к ней. Она ждала.

Я много времени проводил вне дома, особенно рано утром и поздно вечером, изучая свое собрание камней и обломков. Изображение каждого фрагмента было занесено в память формовочного бокса, но так мне проще представить себе некоторые аспекты работы.

Вдохновение! В Риме мы играли с миниатюрной моделью Солнечной системы, еще механической, построенной за много столетий до информационного века. В ее щелкающих движениях было что-то одновременно забавное и успокаивающее.

В голове у меня вечно все идет вверх дном. В этом спокойствии я ощутил страх и отчаяние. Перед глазами стояла массивная, но неуравновешенная структура. Посетители станут заходить туда небольшими группами, и под их весом она станет раскачиваться и опасно крениться. Она будет одновременно огромной и хрупкой (хотя хрупкость, конечно, придется сделать иллюзорной), как экосистема, которую столь безжалостно разрушили фундири.

Мемориал надо расположить так, чтобы все время казалось, будто он вот-вот опрокинется, и противовесы, удерживающие его на месте, тщательно скрыть от глаз. Звук перекатывающихся металлических болванок добавит беспокойного ощущения. Любой шаг должен отдаваться гулким звуком пустоты.

Если посетители замрут, все остановится. Но уходя, им придется вновь потревожить покой. Предполагается, что тревогу почувствуют и они.

Вставала техническая задача: как измерить распределение массы в каждом из разношерстных кусков? Дома это не составило бы для меня труда: я мог бы взять напрокат магнитно-резонансный денситометр. Но вот как раз его на Земле, среди множества бесполезных для меня вещей, и не было, так что пришлось обходиться парой роботов и острием ножа.

У меня было много камней и предметов на выбор, и существовало искушение вовсе не придерживаться никакого общего принципа, кроме нестабильного равновесия всей структуры. Булыжники, обломки древних статуй, старинные механизмы… Модели, которые я делал, выглядели двусмысленно. Я не мог понять, станут ли они, если выстроить их в натуральную величину, грозными или нелепыми. Что выйдет - символ беззащитности перед лицом неумолимого врага или грозящая развалиться куча мусора? В конце концов я решил подойти довольно консервативно, скорее с достоинством, чем дерзко. Все-таки туристы, у которых денег больше, чем вкуса, - в общем, не те, кто обычно.

Мне удалось откопать двенадцать длинных балок из блестящего черного монофибра. Они стали спицами моего некруглого колеса. Это придаст композиции некоторое единство. Поперек обода ляжет прямой крест из четырех гранитных блоков, а пятый, побольше, отметит центр. Потом внутри я сплету целую паутину на основе монофибровых нитей.

Кое-кто переносил свои материалы в «Амазонию» и работал там, в зоне, отведенной под парк. Мы с Белой Горой решили остаться снаружи! Ее проект, как она сказала, был на этой стадии вполне портативным, а мой легко разбирался.

Пару недель спустя участников конкурса осталось всего пятнадцать. Прочие всё забросили, поддавшись пассивной депрессии, похоже ставшей теперь на Земле новой нормой поведения, а один покончил с собой. Художники с Вульфа и Мийховена легли в анабиоз - тоже что-то вроде самоубийства, только отсроченного: примерно из каждых трех заснувших один просыпался нормально, один - с какими-нибудь излечимыми умственными расстройствами и один сходил с ума и вскоре после пробуждения умирал, потому что не мог или не хотел жить.

На Петросе анабиоз не применялся, хотя кое-кто летал на другие планеты, чтобы прибегнуть к этому рискованному способу путешествий во времени. Некоторые даже пользовались им для финансовых спекуляций: покупали предметы искусства или антиквариат, а потом засыпали на сто лет или больше, ожидая, пока их собственность подорожает. Разумеется, могло случиться и так, что ее цена не сильно возрастет, или что ее украдут, или ее конфискуют государство или родственники.

Но если у тебя хватает денег купить билет на другую планету, почему бы не подождать, пока не накопишь достаточно, чтобы отправиться куда-нибудь по-настоящему далеко? Пусть растяжение времени сглатывает годы. Я мог бы полететь с Петроса на Мийховен с заходом на Скааль, потратив сто двадцать лет, а сам за это время прожить лишь три года, не подвергая свой разум опасности, и к тому же взять все свои ценности с собой.

Белая Гора работала с ветеранами - или, вернее, жертвами - анабиоза. Благодаря проповедуемому на Селедении антиматериализму никто из них не был движим меркантильными интересами, а большинство еще до того, как ложиться в ледяной сон, страдали какими-нибудь психическими заболеваниями. Мало кому после «лечения» становилось лучше, но все же просыпались они в мире, где люди, подобные Белой Горе, могли хотя бы посочувствовать их безумию, а то и указать выход.

Я посетил втрое больше планет, чем Белая Гора. Но я не видел того, что видела она.

Терраформисты перестарались. Дни делались все холоднее, а ночами иногда шел снег. Сначала он таял утром, потом - к полудню, потом легли сугробы. Тем из нас, кто хотел работать на улице, приходилось выдумывать, как бы потеплее одеться.

Мне нравилось трудиться на морозе, хотя я лишь командовал роботами. Я ведь вырос в небольшом городке к югу от Новой Гавани, где зимы долгие и суровые. Где-то в подсознании снег и лед ассоциировались у меня с веселыми играми, ждавшими нас после уроков. Правда, я уже наигрался в детстве.

Из-за похолодания работать приходилось быстрее, чем я изначально планировал. Я хотел собрать всю конструкцию и проверить, как она работает, чтобы протащить через шлюз прежде, нежели демонтировать ее. Роботы, к сожалению, не были предназначены для морозной погоды. Они плохо держались на льду и иногда падали. Один из них все время барахлил - разумеется, именно тот, который был мне нужнее всех (так что я преодолел искушение его отключить и бросить вмерзать в снег).

Белая Гора часто выходила на несколько минут посмотреть, как мы с роботами сражаемся против обледеневших камней и железок. Мы ходили вдоль берега на прогулки, по мере ухудшения погоды все укорачивавшиеся. Последняя обернулась бедой.

Мы только вышли на пляж, как вдруг налетел вихрь, да такой сильный, что сбил нас с ног. На четвереньках мы поползли к развалинам, чтобы хоть как-то защититься, и там прижались друг к другу. Ветер выл так, что мы не слышали голосов - приходилось кричать. Шторм усиливался, и мы, перепуганные, решились бежать к дому. Белая Гора поскользнулась на льду и страшно поранилась: острый металлический обломок рассек ей лицо наискось от лба до подбородка, выбив глаз и разорвав ноздрю. На брови и скуле показалась треснувшая кость цвета жемчуга. Белая Гора приподнялась на локте и опять упала.

Остаток пути я нес ее на руках, радуясь, что мне хватает физической силы. Пока^мы добрались до дома, она потеряла сознание, а моя белая куртка покраснела от крови.

Доктор, запаянный в пластик, явился немедленно и сделал все возможное, чтобы избавить ее от непосредственной угрозы для жизни. Но с более сложным лечением возникла проблема. Вынести необходимое оборудование из купола было невозможно, а чистку Белая Гора не перенесла бы - сначала следовало подлечиться. Кроме раны на лице, у нее были сломаны локоть и ключица, а также треснули два ребра.

Около недели она провела либо в забытьи, либо страдая от мучительной боли. Я в отупении сидел с ней. Ее лицо стало жутким распухшим шаржем на недавнюю красоту. Рассеченную кожу затянули пластиком, как шпаклевкой. Распоротое веко провисало в пустую глазницу.

Зеркало располагалось так, что с кровати его не было видно, и она не просила меня принести его, но всякий раз, как я отворачивался, ее здоровая рука поднималась и ощупывала повреждения. Мы оба знали, как ей повезло, что она осталась жива, тем более учитывая, что со временем и если чуть-чуть повезет все можно будет восстановить. Но все же шрамы останутся - если не на лице, то в памяти. Страшные шрамы.

Когда она оправилась настолько, что смогла говорить изорванными губами, мне стало трудно сдерживать эмоции. Белая Гора обладала немалыми философскими - можно сказать, духовными - ресурсами, но все же шок оказался так силен, что она не могла долго рассуждать и рано или поздно начинала рыдать в отчаянии.

Иногда я плакал вместе с ней, хотя мужчины-петроси-анцы плачут, только когда слушают музыку. Мне случилось повоевать, я видел свою долю крови и смерти и всегда считал, что этот опыт сделал меня черствее, повредил. Но ребята, которых ранили и убивали, были всего лишь моими друзьями, и все мы жили, зная, что каждый день может стать последним. Когда любимую женщину калечит бессмысленная природа, это страшнее, чем гибель десятка товарищей, унесенных ветром войны.

Я спросил, не хочет ли она отказаться от заключенного в свое время соглашения и поговорить о наших проектах. Она ответила, что нет. Ее работа каким-то образом продолжалась, и она по-прежнему хотела сделать мне сюрприз. Мне удалось развлечь ее играми с формовочным боксом: мы лепили карикатуры на Ло и старую Нориту, а потом придавали им невероятные сексуальные позы. Наконец нам и самим удалось немного заняться сексом.

Врач объявил, что Белая Гора достаточно поправилась, чтобы перенести ее в купол. Нас обоих хорошенько потрепали в чистке. Когда я очнулся, ее уже забрали в операционную, не выводя из-под наркоза.

Два дня я бродил по пустой «Амазонии», меря ее шагами. Сквозь бетон пробивались ростки джунглей. Почти везде, похоже, люди впали в ступор. Некоторые неистовствовали - завтра конец света, у них началась истерика. Я так часто справлялся, как здоровье Белой Горы, что в конце концов работники больницы велели роботу каждый час звонить мне, даже если никаких изменений не произойдет.

На третий день мне позволили на нее взглянуть. Она спала, бледная, но, кажется, ей все восстановили. Прошел час или больше, и вдруг ее глаза открылись. Новый был почему-то не зеленым, а голубым. Она смотрела мимо меня.

- Мечты питают искусство, - прошептала она по-пет-росиански, - искусство питает мечты.

Потом опустила веки и опять заснула.

#8710;o

Возвращаться наружу она не хотела. Белая Гора всю жизнь провела в тропиках, даже тот год, что была в рабстве, а после травмы лед тем более вызывал у нее отвращение. В «Амазонии» круглый год стояло лето. Власти старались, чтобы все радовались теплу, свету и ярким цветам джунглей.

Я вышел забрать ее вещи. Десять больших листов желтой бумаги снял со стен и скатал. Ожерелье да мешочек редких монет, привезенных с Селедении, - вот и все ее мирское богатство.

Свой проект я решил завершить. Хотел приказать роботам все размонтировать и перенести, чтобы самому вернуться в купол и быть с нею, но потом передумал: хотелось еще раз посмотреть, что получилось.

Так что я вновь прошел через чистку, хотя мог бы и воздержаться - отправить ей вещи с роботами. Но мне надо было убедиться, что она встала на ноги, прежде чем бросать ее на несколько недель.

Она не встала, но уже готова была пуститься в пляс. Когда я пришел в себя после чистки (это заняло всего полдня), то отправился к ней в больницу, а оттуда меня послали в нашу новую квартиру - трехкомнатную, на Плаца де Артистес. В спальне было две кровати, одна оснащенная сложным медицинским оборудованием, но так намного лучше, чем пытаться найти уединение в госпитальной палате.

В воздухе над подушкой парила записка, гласившая, что Белая Гора отправилась в общий зал на вечеринку. Там я ее и нашел - она сидела в изящном кресле-каталке и учила Денли ом-Корд танцу рук. Арфист и флейтист с двух разных планет пытались настроить в унисон свои инструменты.

Она была в хорошем настроении. Денли вспомнила, что у нее назначена встреча, и я отвез Белую Гору на балкон, откуда открывался вид на озеро, полное спящих птиц - между ними, полагаю, имелись и настоящие.

Там было жарко, как всегда. У нее на коже выступила испарина, наверное, оттого, что она устала, танцуя. Свет падал снизу, и ее блестящее лицо казалось тонко вырезанной скульптурой. От операции не осталось и следа.

- Я завтра буду ходить, - сказала она, - не меньше десяти минут подряд. - Потом засмеялась: - Хватит!

- Что - хватит?

- Хватит так на меня смотреть. Я не сводил взгляда с ее лица.

- Наверное, мне… стало намного лучше.

- Знаю, - улыбнулась она и погладила меня по руке. - Мне показывали снимки. И ты на это смотрел много дней?

- Я смотрел на тебя.

Она прижала мою ладонь к своему лицу. Новая кожа была упругой, но нежной, как у ребенка.

- Отвезешь меня вниз?

#8710;o

Это трудно описать, особенно теперь, когда все рухнуло, но ночь осторожной любви что-то изменила в наших отношениях - во всяком случае, в моем отношении к ней. Я дважды состоял в браке (один был долгим, другой - нет) и сотни раз влюблялся. Но ни одной женщине я еще не принадлежал.

Человек сам себя отдает. У меня было достаточно дам, желавших овладеть мной, но я всегда мог от них уйти, чтобы в буквальном смысле сохранить себя. Всегда считал, что жизнь слишком длинна для того, чтобы ограничиваться одной женщиной.

Конечно, отчасти дело было в том, что жизнь теперь стала короткой. В большей степени - в том, как я бежал сквозь ревущую бурю наперегонки со смертью Белой Горы, а после долго стерег ее, пока к ней возвращались здоровье и телесная красота. Но главное не изменилось: упрямая безмятежность, которую я увидел той теплой ночью, заразила наконец и меня.

Кровать была узкой и жесткой, а простыни холоднее, чем пропахший земными цветами воздух. Я помог ей лечь

(поетель тут же выгнулась так, чтобы ей стало удобно), но больше она ничего не позволила мне сделать, а говорила лишь о том, чего хотела, и о том, на что у нее были силы. Я хотел ее поберечь, но она напомнила мне праздничный палиндром, в обоих наших языках имевший сексуальный оттенок: «Давать - это брать, брать - это давать».

#8710; #8710; #9679;

Мы провели две недели так близко друг с другом, как только можно. Я был ей и любовником, и сиделкой; она постепенно крепла. Когда она уже могла проводить большую часть дня в обычной беготне, а не в кресле-каталке и не в своей «умной» кровати, с которой мы составляли не самое миролюбивое трио, то отправила меня наружу заканчивать работу. Ей тоже надо было сосредоточиться на своем проекте. Желание вернуться к занятиям искусством - хороший признак.

Я не хотел уходить, не зная, что она готовит. Но меня не очень-то и спрашивали.

Выйдя из купола, я понял, что мне предстоит куда более долгий труд, чем я предполагал. Из показаний датчиков было известно, насколько упала температура снаружи и сколько циметров льда там накопилось, но лишь когда я увидел смерзшиеся горы своих материалов, то осознал, как все плохо. Хорошо, что роботов я оставил в доме, и хорошо, что забыл снаружи кое-какие инструменты. Дверь была погребена под двумя метрами снега. Пришлось прорубать туннель - никогда бы не подумал, что мастерство скульптора можно применять вот так.

Я подумал, не позвонить ли Белой Горе и не сообщить ли, что задержусь. Но мы договорились не мешать друг другу, а она, вероятно, приступила к работе, как только попрощалась со мной.

Роботы напоминали плохую труппу комедиантов, но восхищаться их представлением я мог не больше часа подряд. Стало так холодно, что пар изо рта оседал на бороде и усах ледяной коркой. Дышать было больно, а дышать глубоко - еще и опасно.

Так что в основном я следил за происходящим из-под крыши. Весь дом принадлежал мне одному, остальные давно ушли в купол. Когда я не работал, то напивался, чего не делал уже сотни лет.

Было очевидно, что функциональную модель я не построю. При постоянно меняющемся ветре уравновесить ее было невозможно. Но нам с роботами и так не хватало рук и прочих хватательных отростков, чтобы все разобрать и перетащить через шлюз в купол. Делать это было скучно, зато трудно. Все лазерные работы производились в помещении, чтобы дать камню предварительно согреться до комнатной температуры, а то он мог раскрошиться или потрескаться. Ни кондиционер, ни пылесосы не справлялись, так что спустя какое-то время я почувствовал, будто живу в литейном цеху: повсюду налипла каменная пыль, а в сухом воздухе пахло металлом.

Так что я без всякого сожаления засунул в шлюз последний фрагмент. Пусть меня сколько угодно чистят, если внутри ждет Белая Гора.

Она не ждала. Не было еще нескольких человек. Мне осталось вот это письмо:

В день, когда нам велели вернуться в «Амазонию», я поняла, как будет выглядеть мое произведение, и решила, что должна обо всем молчать, чтобы избавить от печали. И от попыток отговорить меня.

Как ты уже, наверное, знаешь, ученые определили, что фундири каким-то образом ускорили эволюцию Солнца. Оно продолжит разогреваться до тех пор, пока через тридцать-сорок лет не произойдет взрыв, который называется гелиевой вспышкой. Солнце станет красным гигантом и сожжет Землю.

Космических кораблей не осталось, но есть способ спастись. Необычный.

На высокой орбите запаркован огромный межпланетный транспорт, который использовали при терраформировании Марса. Он на пару столетий старше тебя, но, как и ты, прекрасно сохранился. Мы собираемся отлететь на нем на достаточное расстояние, чтобы выжить при взрыве, и остаться там, пока ситуация не изменится.

Здесь на сцене появляюсь я. Чтобы наше выживание в тысячелетней войне имело смысл, мы ляжем в анабиоз. Многим людям после этого понадобятся мои навыки в области джатурнари. Ледяное одиночество медленно сведет их с ума. Но, соединившись друг с другом в моем сознании, они сохранят способность общаться и, может быть, рассудок.

Конечно, я погибну. Когда ты прочтешь эти слова, я буду уже мертва. Нет, не мертва - посвящена служению. Меня не смогли бы оживить, даже если бы шла речь о ста людях и ста днях. А их будет тысяча, и пройдет, вероятно, тысяча лет.

На Земле никто не способен к джатурнари, и нет ни времени, ни оборудования, чтобы передать мои умения другим. Да и будь они, не уверена, что могла бы доверить это искусство кому-нибудь еще. Поэтому меня не станет.

Я жалею лишь о том, что лишусь тебя. Надо ли объяснять?..

Если хочешь, ты тоже можешь отправиться с нами. Чтобы мне позволили взять межпланетный транспорт, пришлось согласиться, чтобы участников полета выбирали в соответствии со строгой классовой системой Земли - начиная от нашей милой Нориты и дальше вниз по иерархии, сколько поместится, но для всех прилетевших художников они готовы сделать исключение. На то, чтобы принять решение, у тебя есть время до середины децимбария. Старт назначен на 1 январи.

Если я тебя насколько-то знаю, ты предпочтешь остаться и погибнуть. Возможно, перспектива жизни «во мне» позволит тебе преодолеть страх перед анабиозом и отвращение к джатурнари. А нет - так нет.

Я люблю тебя больше жизни. Но есть и большее. Есть ли мы то, что мы есть?

Б. Г.

Последнее предложение было палиндромом - не на моем языке, а на селеденийском. Думаю, оно имеет какое-то значение помимо очевидного.

Сколько-то времени я думал. Сравнивал быструю смерть - или даже долгую, мучительную - с вековым ледяным пленом в тесной комнате с Норитой и ее компанией.

Они будут болтать со скоростью передачи нервных импульсов, а я не смогу их не слушать.

Я всегда любил тишину, и вечность безмолвия, ждавшая меня, пугала не больше, чем та, что была до моего рождения.

Если бы Белая Гора ждала меня, я мог бы перетерпеть века страданий. Но она умерла, во всяком случае - больше я ее не увижу.

Другая пыталась бы дать мне ложную надежду, написала бы, что, может, в отдаленном будущем джатурнари достигнет таких высот, что ее личность удастся восстановить. Но она знала: вряд ли будут ученые, которые станут заниматься нужными исследованиями, и вряд ли будет время.

Может, я пошел бы на это, будь шанс, что когда я освобожусь из многоголосого плена, то попаду в сколь-либо нормальный мир, где смогу заниматься искусством. Но вряд ли я вообще смогу там жить.

Вероятно, человечества скоро не станет. Можно предположить, что фундири способны поступить с другими звездами так же, как с Солнцем. Они выиграли войну, Искоренение, как называл ее мой родитель. Погибла не та сторона.

Конечно, есть вероятность, что фундири не найдут Белую Гору и ее подопечных. А если и найдут, то оставят в качестве объекта исследования.

Перспектива жить при таких обстоятельствах не прельщает.

Оставшееся до середины децимбария время я потратил на то, что писал эти воспоминания. Потом я заказал у ксе-нолингвиста их перевод в форму, которую, по его словам, сумеют декодировать любые существа, хотя бы отдаленно напоминающие людей. Может быть, даже фундири поймут ее смысл. Они ведь похожи на нас в достаточной степени, чтобы принять решение уничтожить конкурирующий вид.

Передо мной лежат черновики - слева колонка английского текста, справа - мешанина кружков, квадратов и треугольников. Спустя несколько лет обе половины покажутся мне одинаково бессмысленными.

Историю Белой Горы включат в стандартную книгу, которая начинается с изложения базовых математических принципов на точечно-квадратно-треугольном языке. Дальше там описываются физика, химия, биология. Можно ли от биологии перейти к человеческому сердцу? Надеюсь, что да. Хорошо бы, если мои записи увидят чужие глаза спустя много лет после того, как прервется дыхание последнего человека, они не показались читателю бессмыслицей.

#9633;

Итак, я вложу последний листок в транслятор, а потом отдам их все технику. Тот перенесет текст на платиновые пластины, которые положат в надежном месте на борту транспорта. Они могут пролежать там хоть миллион лет, хоть десять миллионов, хоть еще больше. Когда красное Солнце погаснет, а корабль превратится в обледенелую глыбу с тысячью замороженных туш внутри, Белая Гора будет еще жива.

Мой труд завершен. Я выхожу наружу, в тишину.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

08.07.2008

Ангел света[26]

Все началось достаточно невинно. Скоро Рождество, а денег нет. Я спустился в подвал и как следует его прочесал в поисках чего-нибудь такого, что можно было бы подарить детям. Такого, чего они сами еще не нашли во время своих «хаджей».

На верхней полке, за вязанками щепок, дожидавшихся холодов, я заметил задвинутый глубоко в угол старый деревянный сундук. Судя по толстому слою пыли на крышке, стоял он там со времен моего отца, а то и дольше.

«Не открывай, — предупредил меня внутренний голос. — Сообщи в полицию».

Но над замком было выгравировано имя: Джон Биллингс Вашингтон. Джоном Вашингтоном звали моего отца до обращения. Кажется, Биллингс — это второе имя его отца. Не исключено, что этот сундук — двадцатого века.

Замок весь проржавел. Я спустился со стремянки и нашел большую отвертку, чтобы открыть его.

Потом я сдвинул сундук с полки, пристроил его на плечо и стал осторожно спускаться. Стремянка подо мной скрипела. Я поставил сундук на верстак, один светильник подвесил на балку над головой, а другой поставил на стопку обрезков досок рядом с верстаком.

Шурупы так скрипели, когда я выкручивал их из твердого дерева, что становилось даже смешно — ведь я собирался устроить детям сюрприз. Но Мириам самозабвенно играла на пианино и пела дуэтом с Фатимой, репетируя рождественскую службу. Можно было хоть из пистолета палить — все равно никто не заметил бы.

Задвижка отошла, и крышка откинулась с металлическим скрежетом. Пахло затхлостью и чем-то еще. Ружейным маслом. Сверху лежал увесистый сверток из серой ткани. Конечно, там ружье.

Найти в доме оставшееся с давних времен оружие — не редкость; ведь его было так много. А вот боеприпасы попадались нечасто. А здесь — два тяжелых магазина.

Я узнал этот автомат — видел на старинных фотографиях. Это «узи», который изобрели и применяли в древнем государстве Израиль. Я положил автомат на место и вытер руки.

Нет, на Рождество такое не дарят. Разве что на Ид,[27] на совершеннолетие — например, Ибригаму, когда он войдет в возраст и должен будет решить, хочет ли он идти на военную службу. Он посмеется — мол, еврейское оружие. Надо будет спросить имама, нужно ли подвергнуть автомат ритуальному очищению и как это сделать.

Под автоматом лежали три картонные папки — когда-то они были стянуты резинками, но теперь от резинок остались только липкие полоски. В папках оказалось множество никому не нужных документов — банковских и на землю.

А под ними я заметил что-то похожее на непристойную картинку. Я сразу отвернулся, закрыл глаза и попросил Мухаммеда и Иисуса даровать мне силы. Затем я вынул этот предмет из сундука и направил на него свет.

Это был пластиковый пакет с надписью «Азотная печать». Странное, техническое выражение из далеких времен.

Внутри была книга с поразительной картинкой на обложке. Мужчина и женщина, оба белые, держат друг друга в объятиях. При этом у женщины перепуганный вид. А у мужчины — просто решительный: он целится из пистолета во что-то вроде гигантского кальмара, зеленого, как трава. Голова женщины не покрыта, и поначалу кажется, будто она обнажена, но на самом деле одежда у нее прозрачная, словно у танцовщиц. Называлась книга «Душераздирающая антология ужасов», и на ней стояла дата: лето 1944 года. Значит, это 1365 год — более чем за сто лет до хрислама.

Я перелистал книгу — с увлечением, несмотря на ее нечестивое и кровавое содержание. По большей части это были сказки: не благочестивые притчи или народные сказки, а лживые истории, которые когда-то было принято сочинять для развлечения. Возможно, эти истории придумывались и для моральных наставлений. На большинстве иллюстраций были изображены люди в опасном положении — или с физической, или с моральной точки зрения.

Первая история под названием «Карлик-исполин» поначалу показалась мне богохульственной: там говорилось о человеке, который гневался на Господа за то, что Тот создал его меньше ростом, чем прочих людей. Но потом волшебная машина делает всех людей на свете крошечными, и карлик, получив внезапное преимущество, превращается в чудовище. Однако он видит в этом возможность духовного подвига и исправляет свои ошибки. Он ломает машину, мир становится прежним, и Господь вознаграждает этого человека любовью.

К люку, ведущему в подвал, подошла Надия, моя младшая жена, и спросила, не надо ли мне помочь.

— Нет, — сказал я. — Не жди меня. Мне тут надо кое-что выяснить. Это мужское дело.

Напрасно я так сказал. После утренней молитвы, как только я уйду на работу, Надия обязательно сунет сюда нос.

Я поглядел на женщину на обложке книги — такую беззащитную и беспомощную, выставленную на всеобщее обозрение. Наверное, надо уничтожить книгу, чтобы Мириам или Надия ее не увидели. Подарить Ибригаму? Нет; книга ему понравится, но собьет с пути истинного.

Я поставил оба светильника на стол, по сторонам от книги, чтобы как следует ее разглядеть. Бумага побурела, краска выцвела. Я осторожно переворачивал ломкие страницы, хотя почти не сомневался, что еще до рассвета сожгу книгу. Но сначала прочитаю как можно больше. Я успокоил мысли молитвой, вспомнив хадис Пророка о пользе знаний.

В 1365 году весь мир был охвачен кровопролитной войной, и на многих страницах книги шла об этом речь. По-моему, всего через год Америка впервые применила ядерное оружие, однако упоминаний о нем я не нашел. (Нашел, правда, какие-то «боны», которые поначалу прочитал неправильно и принял за «бомбы». Но боны — это какие-то ценные бумаги.) Это были небольшие заметки, по всей видимости выдаваемые за правду, о том, как достижения науки были использованы против врагов Америки. Те, которые за правду не выдавали, читать было интереснее, но понимать — труднее.

Истории были в основном религиозного содержания. «Гораций на мосту» — о человеке, который обнаружил «дух» моста и одолел его игрой на флейте. «Пыльный ужас» и «Прилив-пожиратель» повествовали об ученых, которые погибли, поскольку взяли на себя роль Господа: один наделил муравьев разумом и обращался с ними так, словно он всемогущее божество, а другой в гордыне своей даже пытался создать новую Вселенную, где сам он намеревался стать Аллахом. Последний рассказ, «Бог света», был о машине, которая, очевидно, являлась воплощением шайтана и соблазняла людей погубить мир.

Стиль изложения был грубоват и местами туманен, хотя, разумеется, отчасти просто отражал технологическую культуру, подавлявшую в те времена и сочинителей, и читателей подобных историй. Сейчас жизнь стала проще и чище — по крайней мере по эту сторону городских стен. Возможно, мир кяфиров[28] и по сей день живет по-прежнему.

Это натолкнуло меня на одну мысль. Вероятно, подобные предметы в их мире — редкость и диковина. Деньги кяфиров я не возьму — хотя многие так поступают, и довольно часто, — но, вероятно, смогу обменять книгу на что-то более подходящее в качестве рождественского подарка. Подобные сделки можно осуществлять без посредника, а я, честно говоря, не очень хочу доводить до сведения моего имама, что у меня имеется такая сомнительная книга.

Сейчас все уже не так строго, но я отчетливо помню тот день — более сорока лет назад, — когда моему отцу пришлось сжечь почти все свои книги. Мы носили их ящик за ящиком на парковку перед церковью, и там их облили бензином и подожгли. Я всегда вспоминаю об этом, когда чувствую запах бензина, такой редкий в наши дни.

Отцу разрешили оставить себе только две книги — Новый Коран и Новую Библию. Когда при неожиданном обыске в его кабинете впоследствии нашли Алкоран, отцу пришлось провести целую неделю нагишом в клетке на том самом месте — на растрескавшейся бетонной площадке перед церковью, — на одной воде; лишь в последний день ему позволили съесть кусок хлеба.

(Это был черствый кусок, плесневелый и твердый, как камень. Я помню, как отец поблагодарил имама, тщательно обтер с хлеба плесень и сумел с достоинством разгрызть его уцелевшими коренными зубами.)

Отец сказал, что оставил у себя старинную книгу из-за красивого шрифта, но я понимал, что на самом деле им двигало более глубокое чувство: он считал, что на любом языке, кроме арабского, Коран — не более чем книга, а вовсе не священное писание. Мне было всего пять лет, и я втайне ликовал, что можно наконец перестать зубрить Коран на арабском: мне и по-английски было трудно его выучить.

Но теперь я согласен с отцом и, как только закон снова это позволил, стал посвящать воскресные дни тому, чтобы впихнуть в свою седую голову арабские стихи. Милостью Божией я проживу достаточно долго, чтобы выучить все. То, что я давным-давно затвердил наизусть английский перевод, подстегивает мой небыстрый ум.

Я положил старую книгу обратно в пакет с надписью «Азотная печать» и отнес книгу к себе в постель, положив по пути вязанку щепок у печки. Я проверил, все ли в порядке у обоих детей и обеих жен, — все сладко спали. Вознеся благодарственную молитву за эту странную находку, я лег к Надии, и мне приснилось непостижимое будущее, которое так и не наступило.

Следующий день был базарный. Надию я оставил с детьми, а мы с Фатимой отправились в медину[29] прикупить запасы на неделю.

Дело это скорее женское, чем мужское, и обычно на базаре я отдыхаю, с улыбкой наблюдая, как Фатима проделывает все ритуалы осмотра товаров и заключения сделки — все эти шутливые споры и неохотное согласие, утреннее развлечение и для продавца, и для покупателя. Но на сей раз я оставил жену с тележкой в продуктовой части медины, а сам пошел в отдел древностей.

В той части медины, где торгуют припасами, кяфиров почти не встретишь, однако по отделу древностей и ремесел они бродят в изобилии — наверное, выискивают драгоценные диковины. То, что для нас в порядке вещей, для них — экзотика, и наоборот.

Отдел древностей — это два шатра, соединенные крытым полотном переходом, где торговцы жарят мясо и орехи и продают напитки за доллары и дирхемы. Я взял себе чашечку сладкого кофе, благоухающего медом и кардамоном, за два дирхема и, попивая его, наслаждался зрелищем толпы.

В обоих шатрах торговали примерно одинаковым набором полезных и никчемных вещиц, но в одном — за доллары, а в другом — за дирхемы или в обмен. Долларами следует расплачиваться через посредничество имама, который берет долю себе, а остаток вручает торговцу, пересчитав в дирхемы. Под тем шатром, где расплачиваются дирхемами или другим товаром, народу в добрых три раза больше: кяфирам нужны выгодные сделки, а продавцам не только деньги, но и приятные неожиданности. К тому же там очень весело: кругом смех и болтовня, перекрывающие дребезжание и вой любительского оркестра барабанщиков и скрипачей. Тем, кто думает, будто мы относимся к кяфирам свысока, было бы очень полезно провести здесь час-другой.

Те, кто постоянно ходит сюда торговать, сидели за столиками, взятыми в аренду на день или на месяц; мы же, любители, устроились прямо на земле, разложив свой товар на всеобщее обозрение. Прогулявшись по шатру и не найдя знакомых, я в конце концов выбрал себе место рядом со столиком, за которым мужчина и женщина торговали книгами. Я расстелил перед собой газету и положил на нее «Антологию ужасов».

Женщина с интересом поглядела на нее:

— Что это за журнал?

Да-да, журнал; я забыл это слово.

— Не знаю. Странные сказки, по большей части религиозные.

— Научная фантастика, — сказал мужчина. — Так раньше часто делали — предсказывали будущее.

— Раньше? Это и сейчас делают. Мужчина пожал плечами:

— Но не так. Это вымысел ради вымысла.

— Я бы не стала показывать такое детям, — сказала женщина.

— Похоже, художник был не слишком хороший мусульманин, — заметил я, и они оба захихикали. Потом пожелали мне найти выгодного покупателя, но сами ничего не предложили.

За следующий час человек пять-шесть смотрели журнал и о чем-то спрашивали, по большей части о том, чего я не знал. Подходил и дежурный имам и долго, молча смотрел на меня. В ответ я взглянул на него и поинтересовался, как у него дела.

Подошла Фатима с полной тележкой покупок. Я предложил ей отвезти тележку домой, если она посидит за меня с журналом. Она прикрыла лицо и рассмеялась. Тогда я сделал более реалистичное предложение — я сам отвезу тележку домой, когда все закончу, если она заберет сейчас то, что может испортиться. Нет, сказала Фатима, она заберет все, но сначала прогуляется по шатру. Это стоило мне двадцать дирхемов: Фатима нашла набор деревянных ложек для кухни. Эти ложки только что сделал один человек, открывший лавочку в противоположном углу, — он поставил там токарный станок, устроенный так, что крутить его должен был ребенок, и его сыновья по очереди бегали в колесе, соединенном с осью станка цепочкой скрипучих шестеренок. Наверное, товар у этого резчика покупали скорее из любопытства и жалости к мальчикам, чем из уважения к его мастерству.

Я едва не продал журнал жирному старику без обоих ушей, он, наверное, потерял их на войне. Старик предложил пятьдесят дирхемов, я пытался поднять цену, и тут подоспела его старая карга-жена и, вереща, потащила его — буквально! — прочь. Было бы у него хотя бы одно ухо, она ухватилась бы за него. Продавец книг попытался выразить мне сочувствие, но в конце концов они с женой расхохотались до колик, и я волей-неволей к ним присоединился.

Как выяснилось, мне повезло, что я упустил эту сделку. Но сначала Господь послал мне испытание.

Ко мне подошел босоногий человек, который выглядел так, словно весь год постился, взял журнал и, что-то бормоча, перелистал его от корки до корки. Я сразу понял — добра от него не жди. Я уже видел, как он бродит по шатру, попрошайничая и разглагольствуя. Он был белый, и обычно меня это не смущает.

Но белые люди, которые решили жить в пределах городских стен, как правило, не из тех, кого охотно пригласишь к себе домой, где бы этот дом ни был.

Он принялся поносить меня за то, что я-де плохой мусульманин, — не слыша, как я уточняю, что принадлежу к хрисламу, — а проглядев книгу (начиная с безнравственной обложки, иллюстраций и рекламы внутри и до последней сказки, в названии которой и вправду фигурировало имя Господа), заявил, что даже самый плохой мусульманин был бы обязан сжечь это непотребство на месте.

Я с удовольствием сжег бы это непотребство, если бы можно было распалить костерок прямо под этим безумцем, однако от необходимости принять такое решение меня спас имам. Привлеченный шумом, он подошел к нам и начал задавать нищему вопросы о сущности вероучения, причем голос у него был такой же визгливый. Арабский у попрошайки оказался не лучше рациона, и зануда поспешил улизнуть, не закончив обвинительной речи. Я поблагодарил имама, и он с тонкой улыбкой удалился.

И вдруг по шатру пронеслась волна тишины — словно раскатали толстое одеяло. Я посмотрел на вход и увидел там четверых: нашего главного имама Абдуллу Сарагосу, какого-то белого в деловом костюме и двух полицейских в форме и при оружии. С ними был пришелец — загадочное создание из тех, кто прилетает к нам с Арктура.

Я впервые видел пришельца, хотя слышал рассказы о них по радио. Я огляделся и, к большому моему огорчению, не нашел Фатимы. Она очень расстроится, что пропустила такое зрелище.

Пришелец был много выше самого высокого человека; у него были короткое туловище и длинная жирафья шея. Голова немного напоминала птичью, с большими глазами по бокам. Пришелец повертел головой, осматриваясь, а затем опустил ее, чтобы сказать что-то имаму.

Все они направились прямо ко мне. Пришелец семенил на шести ногах. Защелкали фотоаппараты; свой я оставил дома. Имам спросил, я ли Ахмед Абд-аль-карим, и я ответил утвердительно, причем голос у меня сорвался.

— Наш гость услышал о вашем журнале. Позвольте нам его осмотреть.

Я кивнул, не доверяя голосу, и протянул журнал имаму, однако взял его белый в костюме. Он показал обложку пришельцу:

— Таким мы представляли себе вас.

— Сожалею, что не оправдал ваших надежд, — ответил пришелец голосом, доносившимся, словно из пещеры.

Он взял журнал уродливой рукой, на которой было слишком много пальцев и всяких шевелящихся отростков, и рассмотрел его сначала одним глазом, а потом другим.

Он поднял журнал к свету и указал на него другой рукой, поменьше:

— Мне бы хотелось его купить.

— Я… я не могу брать деньги белых людей. Только дирхемы или бартер.

— Бартер, — сказал пришелец, к моему изумлению. — Это когда при торговле обмениваются неравноценными предметами, причем обе стороны уверены, что остались в выигрыше.

Вид у имама был такой, словно он пытается проглотить пилюлю.

— Вы совершенно правы, — сказал я. — В идеальном случае обе стороны действительно остаются в выигрыше — с их точки зрения.

— Возьмите.

Пришелец порылся в кармане или кошельке — я не понял, есть ли на нем одежда, — и достал оттуда огненный шар.

Он выпустил шар прямо в воздух между нами. Шар завис.

— Он останется там, куда вы его поместите.

Шар испускал ярчайший голубой свет, окруженный радужной каймой.

— Долго ли он будет гореть?

— На ваш век хватит.

Я в жизни не видел такой красоты. Я потрогал шар пальцем — прохладный и чуточку колется — и подтолкнул его на несколько дюймов. Шар остался там, куда я его передвинул.

— Договорились, господин. Спасибо.

— Шукран,[30] — сказал пришелец, и все они двинулись дальше вдоль рядов столиков.

По-моему, больше пришелец ничего не купил. А может быть, и купил. Я не смотрел на него — только на свет.

И белые ученые, и имамы хотят забрать у меня огненный шар и изучить его. Когда-нибудь я одолжу им его на время.

Но пока что это подарок на Рождество моим сыну и дочери. Верующие — и просто любопытствующие — заходят на него взглянуть и подивиться. Однако выносить его из дому я не позволяю.

В хрисламе, как и в древнем исламе, ангелы — не человекоподобные создания в длинных одеждах и с крыльями. Это малаика, существа из чистого света.

Они чудесно смотрятся на верхушке рождественской елки.

Право на Землю

Если занимаешься недвижимостью, нужно уметь общаться с людьми. Но иногда общение сводится к кивкам и улыбкам, пока клиенты строят замки на песке, и к ожиданию, когда сможешь спустить их на землю, - иными словами, заговорить о том, что они на самом деле могут себе позволить. Впрочем, финансовые иллюзии - одно дело, а психопаты - совсем другое. Вот кто (по первому впечатлению) меня ожидал, когда в мою жизнь вошел Лысый. Лицензию агента я получила всего несколько месяцев назад, хотя, с тех пор как скончался мой муж, много лет занималась недвижимостью, иногда от случая к случаю, но больше двух лет полный рабочий день.

Обычно я умею определить, серьезно настроен клиент или нет, еще до того как он откроет рот. Лишь только он переступает порог моего офиса, я уже это знаю. Мужчин без «дражайшей половины» к солидным не отнесешь. Поэтому, когда однажды жарким августовским днем ко мне явился, отчаянно потея и обмахиваясь газетой, лысеющий, с животиком мужчина средних лет, я растянула губы в нейтральной улыбке и решила: пусть понаслаждается немного прохладой кондиционера.

На мое «здравствуйте» он не ответил, просто плюхнулся на стул и, собрав в морщины лоб, уставился на меня. Он не моргал, и бровей у него как будто не было.

Когда он заговорил, губы его едва шевелились.

- Вы занимаетесь передачей земельной собственности.

- Конечно. Мы помогаем землевладельцам…

- Владельцам. - Он деревянно качнул головой. - Никто. Ничем. Не владеет. Вы живете на нашей земле и ее отравляете.

Я присмотрелась внимательнее.

- Вы индеец?

Прищурившись, он подался вперед, и я немедленно подумала про баллончик с перечным газом, который держу в нижнем ящике стола.

- Один из этих… один из вас? Нет. Я только так выгляжу. На данный момент.

- Боюсь, я вас не понимаю. Он снова дернул головой.

- Поймете.

Лысый запустил руку во внутренний карман пропотевшего костюма из хлопковой жатки, а моя скользнула (хотелось бы надеяться, незаметно) к ручке нижнего ящика. Но он достал цилиндр, оказавшийся на самом деле тремя свернутыми в трубочку фотографиями. Когда он их развернул, они почему-то сделались плоскими и жесткими, как пластмассовые подставки для тарелок. Фотографии он разложил передо мной, словно огромные игральные карты. Хватило одного взгляда, чтобы сердце у меня екнуло и едва не остановилось.

Они были трехмерными и двигались. Никаких там кинофильмов, комиксов и прочей ерунды. Каждая фотография походила на окно.

Лысый с силой постучал по первой пальцем.

- Вот как тут было, когда мы первоначально заключили контракт. Передо мной простиралась вулканическая пустыня, - такую я видела в репортаже «Нейшнл Джеографик» о Гавайях.

- Когда нам были переданы права на землю.

Он стукнул по второй, на которой зеленел чудесный, почти райский лес.

- А вот это снято несколько веков назад. А возможно, всего сто лет. Для нас - вчера.

Потом он толкнул ко мне третью.

- И вот что вы сделали.

Полуденная пробка в центре города, всего в нескольких кварталах от моего офиса. Я почти чувствовала вонь выхлопов.

Взяв фотографию, я поднесла ее к лицу. Действительно, вонь выхлопных газов! И шум движения. От двух других тоже исходил слабый запах: серы и древесного перегноя.

- Впечатляет.

А что тут еще скажешь? Сложив фотографии стопочкой, я вернула их на середину стола.

- Вы - непредвиденная случайность. Это не ваша вина. Но мы создавали это место чистым и пригодным для жизни. Сотни миллионов лет назад мы его озеленили, оно расцвело, стало вырабатывать кислород, - как мы и планировали. А вот вас мы не планировали. И вы сводите на нет все наши труды.

- Подождите-ка! - Подобные идиотские ситуации были описаны только в книжках, которые читал муж. - Вы что, говорите о планете… целиком?

Лысый кивнул.

- Собственность. Планета.

Он закрыл глаза. Прямо-таки слышно было, как в мозгу у него поворачиваются колесики. Потом глаза его открылись. Не спрашивайте, как это произошло, ведь веки у него даже не шевельнулись.

- Мы ее купили. Мы ее отремонтировали. Задолго до моего рождения. Теперь мы готовы въезжать. А вы здесь живете.

- Значит, вы с другой планеты?

Он склонил голову набок.

- Из другого места. Из другого времени. А теперь в другое место придется отправиться вам.

- Не понимаю, - сказала я, хотя все прекрасно понимала, и мне это не нравилось. - Да и вообще, кто вы такой?

- Я - как вы. Я занимаюсь вопросами собственности.

- Агент по торговле недвижимостью?

- Да. Нет. Скорее, юрист. - Он снова закрыл глаза: может, думал, а может, переводил. - Вы нежелательные элементы. Паразиты. Но вы разумные существа, что усложняет мою задачу. Не будь вы разумными, мы бы от вас избавились. Вы же выводите насекомых. Но есть соглашения. Законы, которым мы должны подчиняться.

- Подождите, подождите. Вы могли бы просто… избавиться от нас, как от жуков?

- Даже быстрее. Насекомые - крайне живучие существа. Но, как я говорил, существуют законы. Мы должны дать вам возможность по собственной воле освободить территорию. Обосноваться в другом месте… Только не здесь и сейчас. Главное - не здесь.

- Вы имеете в виду, перебраться на другую планету?

- Конечно. Разве вы этого не делали? Я покачала головой.

- Нет!

Шел шестьдесят седьмой. До первой высадки на Луну оставался еще год.

- Мы сплошь и рядом так поступаем. Проще простого.

Достав из кармана еще один цилиндр, он щелчком его развернул.

- Вот извещение.

Я недоуменно воззрилась на него.

- На каком это языке? На китайском? Лысый кивнул.

- На вашей планете семьсот шестьдесят три миллиона китайцев. Их численность больше, чем у какого-либо другого народа, а потому китайский выбран основным языком. Прикоснитесь к извещению.

Стоило мне это сделать, как язык вдруг превратился в английский.

- Как вам это удалось?

- Понятия не имею. Не моя область. - Он встал. - Впрочем, это извещение теперь уже не моя забота.

Даже не попрощавшись, он направился к двери.

Я посмотрела на документ. Внизу значилась моя фамилия. Документ давал нам пятьдесят лет, после чего все люди, оставшиеся на Земле, будут уничтожены.

- Подождите! - крикнула я. - Кому мне полагается это вручить?

- Мне все равно. Я должен был лишь представить документ вам.

- Я хочу поговорить с вашим боссом. - Я изо всех сил старалась не выдать паники. - С вашим начальством.

- У меня нет босса.

- Но кто-то же вам дал эту бумагу! - Я схватила документ.

- А, так вы про Совет?

Он дважды хлопнул в ладоши.

Возникли две старухи и один старик - семи футов ростом, худощавые и одетые в черные балахоны. Зрачки у них двигались вверх-вниз, а не из стороны в сторону.

- И что же на сей раз? - спросила одна из старух.

- Она сомневается в полномочности акта передачи собственности.

Старуха поглядела на меня строго.

- Правила сходны с вашими законами о земле. Его раса получила разрешение изменить экологию, эксплуатировать и осваивать ресурсы. Как только земля будет освоена, они могут вступить в права собственности.

- А как же мы?

- Прискорбно. Непредвиденные обстоятельства.

- Но разве у нас нет никаких прав?

Переглянувшись с коллегами, она посмотрела на меня серьезно.

- Откуда? Говоря вашим языком, не вы купили это владение. Не вы его осваивали. Вам придется выселяться.

Трое стариков исчезли.

- И это все? - я посмотрела на Лысого.

- Как видите. Достаточно просто. Он открыл дверь.

- Но я всего лишь агент по продаже недвижимости!

- И я тоже.

Ступив на яркий свет, он развеялся как дым. Остался лишь запах раскаленной улицы.

Прошла, наверное, минута, прежде чем я смогла изучить документ. Он был холодным на ощупь, а еще твердым и гладким, как пластик. Внизу стояли какие-то закорючки, которые с некоторой натяжкой можно было счесть подписями, ниже - мои фамилия и адрес, а дальше что-то вроде морзянки: точки и тире. Впрочем, стоило мне отвести глаза, как тире задвигались.

Я задумалась, не позвонить ли юристу. Но текст был достаточно ясен, даже понятнее обычного контракта на продажу участка: 14 августа 2017 года любые оставшиеся на Земле представители человечества будут уничтожены. Как раз такое слово и было употреблено, никаких эвфемизмов. Я, наверное, доживу, ведь мои родные с обеих сторон отличаются долголетием.

Позвонить в полицию? Так ведь оператор вызовет врача.

Открыв шкаф, я достала старую записную книжку мужа. Перелистывая дрожащими руками страницы, нашла наконец нужный номер под буквой «Дж» - Джеремия. Джеремия Фиппс - писатель-фантаст. Я его ни разу не встречала, но они с мужем ходили играть в пул.

Был уже полдень, но мой звонок, очевидно, его разбудил. Надо думать, писатели по утрам не работают - в отличие от банкиров и риэлторов.

Я сказала, что мне нужен совет по поводу одного загадочного предмета, и спросила, нельзя ли встретиться с ним во время ланча и узнать его мнение. «За мой счет, - добавила я. - «У Леонардо» подходит? Упоминание хорошего итальянского ресторана воодушевило его, и он согласился встретиться со мной в час.

Затем я позвонила знакомой, чтобы она меня подменила, и когда она появилась без четверти час, сложила фотографии и контракт в большой конверт и отправилась в «У Леонардо». Обычно я прохожу эти семь кварталов пешком, но жара на улице была под сто градусов по Фаренгейту. Включив кондиционер в машине на максимум, я на несколько минут вернулась в офис. Поступив так, я, наверное, внесла свой вклад в загрязнение атмосферы, но теперь, пожалуй, поздно волноваться.

Сидя у окна в кабинке размером с автостоянку, я потягивала холодную «колу», пока не увидела, как перед рестораном появилась престранная личность. У нее была косматая седая борода и грива седых волос, связанных в хвост. Приехал мистер Фиппс на старом, ржавом велосипеде, в обрезанных джинсах и футболке с эмблемой команды «Флорида Гейторс».

- М-да, странная история.

Я не показала ему фотографии и извещение сразу, а сначала рассказала, как ко мне пришел незнакомец и стал нести загадочную чушь. Принесли две кружки пива, я медлила, а он свою опустошил залпом. Я заказала большую пиццу-делюкс, решив, что остатки он сможет забрать домой.

- Этот Лысый нагнал на меня страху, - говорила я. - Его манера показалась мне угрожающей. Но, наверное, все дело в выборе слов.

- Он что, иностранец?

- Вроде того. - Достав три фотографии, я разложила их на столе. - А как вам это?

Взяв одну, он присмотрелся внимательней, поднял к свету, потом перевернул и оглядел оборотку.

- Гм-м…

- Видели когда-нибудь что-то подобное?

Скользнув глазами по остальным двум фото, он запустил пальцы в бороду.

- Не понимаю. Три листа пластика?

- Присмотритесь. Это же сцена из доисторических времен! А вот пробка на углу Шестой и Юниверсити, а здесь…

Он поглядел на меня недоуменно.

- Вы все это на них видите?

- Не на них, а в них! Они же трехмерные, они движутся. От них даже пахнет! - Схватив доисторическую картинку, я глубоко потянула носом и ткнула фотографией в его сторону. - Адский запах!

Нерешительно понюхав, он положил фотографию на стол.

- Да, м-м… послушайте… Не хочу совать нос не в свое дело, но, может, у вас кислотный флэшбэк? Я знаю, как…

- Я никогда в жизни не употребляла наркотиков! Джеремия успокаивающе поднял руку.

- Просто пытаюсь подойти к делу научно. - Он отдал мне фотографии. - Рассмотрите их внимательно. Они остались прежними?

- Кроме этой. - Я перевернула фотографию. - Вы смотрели на нее вверх ногами. - Я достала документ из конверта. Он не изменился. - Взгляните.

Осмотрев обе стороны, он едва ли не ткнулся носом в пластик, точно выискивал на его поверхности пыль.

- Опять фотка?

- Нет. Это извещение. Оно дает человечеству пятьдесят лет, чтобы убраться с Земли.

- Не выйдет. - Прищурившись, он почесал бороду, явно подсчитывая. - На Земле три с половинной миллиарда человек… получается, около двухсот тысяч в день… скажем, восемь тысяч в час. Такую прорву народа автобусами на другой конец города не перевезешь. Не говоря уже о Марсе или других местах. - Он покачал головой и не то хохотнул, не то фыркнул, выпустив воздух через нос. - Не проходит.

- Вы думаете, я сошла с ума?

Джеремия пригвоздил меня взглядом: глаза у него были угольно-черные и налитые кровью.

- У каждого свои отношения с реальностью.

Принесли пиццу. Я заказала еще два пива и схватила свое, как только его подали.

Джеремия оказался просто-таки машиной для поглощения пиццы: шесть кусочков против моих двух. А ведь весил он не больше ста двадцати фунтов. Может, он ест только тогда, когда платят другие?

- Вот что вам нужно, - сказал он, не донеся до рта последний кусок. - Вы должны заинтересовать своим пластиком ученых. На Земле нет такого материала, который бы вел себя так, как вы говорите.

- Вы мне поверили?

- Ну… условно. Зачем вам лгать? У меня нет ни престижа, ни денег. И никогда не будет.

Он тронул среднюю фотографию, оставив на ней сальное пятно.

- Это угол Шестой и Юниверсити.

- Верно. - Я стерла отпечаток.

- И вы сейчас видите движущиеся машины?

- Да. Во всяком случае, мне так кажется. Джеремия встал.

- Закажите мне еще пива. Я сгоняю туда и подниму пальцы. Потом вернусь, и вы сообщите, сколько их было.

Посмотрев, как он уезжает, усердно крутя педали, я заказала еще два пива и канноли. Может, мне удастся прикончить его прежде, чем он вернется? А пиво меня отвлечет.

Несколько минут спустя он появился на перекрестке и поднял три пальца. Потом повернулся: за спиной он держал два пальца другой руки буквой «V».

К его возвращению я почти расправилась с канноли.

- Хотите доесть? - я подвинула ему тарелку. - Вы подняли три пальца, а еще два держали за спиной.

Медленно кивнув, он взял с тарелки недоеденный пирог.

- Предположим, вы не станете никому рассказывать про межгалактического риэлтора. Предположим, просто назоветесь медиумом. Например: сделайте что угодно на углу Шестой и Юниверсити, а я посмотрю в кусок пластмассы и опишу ваши действия.

- А мне ответят, что у меня есть скрытая камера. Он отхлебнул пива.

- В редакции газеты она вам не поможет. И на телестудии.

- В лаборатории, - возразила я. - Нужно заставить ученых прислушаться.

- Ага, но сперва надо привлечь их внимание. - Выпив залпом половину кружки, он поставил ее на стол. - Когда вы заканчиваете?

- В пять.

- Визитка есть?

Порывшись в сумочке, я нашла визитную карточку.

- У меня имеются кое-какие связи. Ждите звонка.

Джеремия объявился ровно в пять на машине, за рулем которой сидел молодой человек. Черный «шевроле» был старым и пыльным, с магнитной нашлепкой, рекламирующей местную телестанцию. Черная машина во Флориде? Какая дешевка!

Парнишка сиял глуповатой улыбкой, впрочем, что с него взять, он ведь настроился развлекаться вовсю. Водитель сказал: у них что-то там забронировано сразу после рекламы в половине седьмого. Согласившись поехать с ними, я протянула для пожатия руку. И вот тут-то увидела второго молодого человека в черном и с громоздкой камерой.

- Рэнделл Армитейдж, - представился водитель. - А это Джон Бьюфорд Маршалл. Встречались с ним раньше?

- Нет, - призналась я. - Я редко смотрю телевизор. Что происходит?

- Наш оператор будет вас снимать непрерывно вплоть до самого эфира. Вы не против?

Я пожала плечами. Кондиционера у него в машине не оказалось, но и до студии недалеко. Усевшись, я тут же чихнула от пыли.

- Поехали. И не жалейте «лошадей».

Остановив несколько минут спустя машину у входа на телестанцию, водитель помог оператору выбраться и понес за ним тяжелую батарею. Оба они шли задом, снимая, как я скриплю подошвами по гравию дорожки.

- Не слишком интересно, - задумчиво сказала я. - Кому захочется смотреть подобное?

- Это не для шоу, - объяснил Джеремия Фиппс, - а для ученых, после того как они очнутся.

Рэнделл откровенно ухмылялся, что укрепило мою решимость. Мне хотелось посмотреть, какие у них будут лица, «после того как они очнутся».

Нас посадили в студии, довольно дешевой и унылой во всем, что не попадало в объектив. Стол диктора новостей был пустым и чистеньким, пахло от него лимонным полиролем. У дальней стены, позади всех нас села, не представившись, женщина с планшеткой.

От кофе пахло замечательно, но, уже поднеся чашку к губам, я спросила:

- А я смогу сходить в туалет?

- Боюсь, что нет, - сказал оператор. - Только после эфира. Я отставила чашку.

- Сейчас покажу вам три фотографии.

- Только одну, пожалуйста, - попросил Джон Бьюфорд. - Ту, которую мы сможем проверить.

- Ладно. - Я всмотрелась в снимок. - Час пик, разумеется. Туристы тащатся в своих машинах по Шестой авеню и обнаруживают, что налево, на Юниверсити, поворот воспрещен. Все отчаянно гудят… словно от этого когда-то был толк. - Я подняла глаза. - Конечно, это вам мог бы сказать кто угодно. Еще вижу низенького мужчину в соломенной шляпе, он выгуливает огромного пса. Датского дога.

- Надо бы послать кого-нибудь с рацией, - сказал Джеремия. Рэнделл кивнул, но не согласился:

- У нас тут не радио, а телевидение.

- Можем сделать потом, - нейтрально предложил оператор. - Объясните нам, как это случилось?

- Конечно. - Я задумалась, а кто тут, собственно, главный. Говорила я в камеру. - Сегодня около половины двенадцатого в мой офис на Тридцать третьей улице вошел странного вида мужчина. Я риэлтор агентства по продаже недвижимости «Стар-риэлти». - Немного рекламы еще никому не вредило.

Затем я по возможности дословно пересказала наш разговор. Подняв фотографию к камере, я объяснила, что смогла увидеть, услышать и унюхать. Рэнделл смотрел на меня с таким видом, будто я покрылась хитиновыми чешуйками и отрастила крылья, Маршалл - чуть милосерднее. Молчаливая женщина с планшеткой встала и ушла.

- Сначала проведем простой тест, - предложил Маршалл. - Я отправлюсь на перекресток и напишу что-нибудь на большом листе бумаги. Никто не знает, что я нацарапаю… Я и сам пока не знаю. Вы прочтете надпись вслух. Затем наша вторая переносная камера, такая же, как эта, покажет мой автограф.

- Ладно. Просто держите листок лицевой стороной к северу по Шестой. Или поверните несколько раз.

Маршалл удалился в компании какого-то юнца.

- И кто нам поверит? - удивилась я. - Он же мог оставить записку. Или еще несколько часов назад сказать, что собирается написать.

- Вы плохо представляете специфику телевидения, мэм, - улыбнулся оператор. - Люди доверяют камере.

- Совершенно точно, - согласился Джеремия. - Книг-то они больше не читают.

Мне было слышно, как в соседней комнате женский голос сообщает новости.

Несколько минут спустя Джон Бьюфорд Маршалл поправил галстук, и вошел другой человек, чтобы стать за камерой. Зажглись софиты.

- Мэм?

Я вышла вперед, и ассистентка припудрила нас обоих. Пока ему обрабатывали подбородок, он сказал:

- Дайте мне средний план нас двоих в нижнем углу кадра, на заднем плане, Рэнделл.

- Есть, босс.

Может, он и был боссом? Минуту спустя из темноты сказали:

- Через пять.

Три зеленых огонька, оранжевый, потом красный.

- Спасибо, Тельма.

Маршалл демонстративно посмотрел на наручные часы, хотя настенные висели в студии в трех местах.

- Спасибо, что объяснили необычный талант нашей гостьи… Видите репортера, миссис Хокфилд?

- О, да. Он стоит на тротуаре возле музыкального магазинчика на Юниверсити. Разговаривает с оператором. - Я поднесла пластик поближе к глазам. - Не слышу, о чем он говорит. Слишком шумно.

- Сейчас он начнет писать…

Рэнделл действительно начал писать и минуту спустя повернул лицом ко мне плакатную доску.

- Ерунда какая-то…

- Просто скажите нам, что, как вам кажется, там написано.

- Ничего мне не кажется. Там написано: ОНА С ПЛАНЕТЫ ТЕТА.

Джеремия Фиппс произнес слово, которое, по-моему, на телевидении не допускается.

- Десять секунд, переход на внешнюю камеру.

Я следила за его лицом, а не за монитором. Глаза у него вылезли из орбит - весьма отрадное зрелище, после его-то недоверия.

- Как… откуда… что за планета Тета?

- Понятия не имею. Я-то определенно не с нее! Я состою в «Дочерях американской революции»

- Сейчас начнутся звонки, - предрек Джеремия Фиппс.

Пронзительно зазвонил телефон в главном офисе. Еще два - на сей раз в самой студии - сердито моргали красным.

- Сдается, сейчас вы узнаете о Тете гораздо больше, чем вам хотелось бы.

Как выяснилось, фраза была своеобразной шуткой. Оказалось, Джеремия познакомился с Рэнделлом благодаря научной фантастике (Рэнделл был фэном), и последний решил над ним подшутить в духе любимого жанра.

В течение следующих нескольких дней я действительно вдоволь наслушалась о жителях планеты Тета и о Роне Хаббарде, еще одном писателе-фантасте, который нашел для себя (или придумал себе) религию, окрестив ее дианетика, или сайентология. После того, как фразу ОНА С ПЛАНЕТЫ ТЕТА показали по всем каналам, ко мне в офис ежедневно стали являться по двадцать-тридцать сайентологов.

Как я уже говорила, в нашей профессии нужно уметь общаться с людьми, а потому мое кредо гласит: живи и давай жить другим, если, конечно, речь идет о религии. В глубине души я, наверное, ни в что не верила, даже в учение епископальной церкви, в согласии с которым меня воспитывали, а если что-то и было, то иссякло, когда мой муж умер молодым. Впрочем, все, что помогает прожить еще один день, меня устраивает. Сайентологи болтали странные вещи, и не стану делать вид, будто я что-нибудь понимала, но они казались добросердечными и порядочными людьми.

К тому же они мне верили. После истории с Тетой я не смогла достучаться ни до одного ученого. Ну и ладно. Мне верили сайентологи. И они покупали дома. Господи, они просто расхватывали их, как горячие пирожки! Каждый год, начиная с шестьдесят седьмого и кончая восемьдесят первым, когда я отошла от дел, я получала «золотые булавки» как лучший агент по продажам. Тогда мало кто хотел купить дом в Гейнсвилле, расположенном равно далеко и от Мексиканского залива, и от океана.

Сайентологи продолжали появляться и после того, как я отошла от дел. Они рассматривали фотографии, а некоторые даже утверждали, будто что-то в них видят. Может, так оно и было, я не знаю.

Фотография, запечатлившая недавнее прошлое, начала меняться, когда появились рабочие и построили железную дорогу. Это было в середине девятнадцатого века, на том самом месте, где в будущем возникнет перекресток Шестой и Юниверсити. Если я доживу до девяноста, то увижу Гражданскую войну. Кажется, здесь разыгралась какая-то битва.

Но раньше 14 августа 2017 года она на фотографии не появится. А ведь в этот день, если верить Лысому, нас всех уничтожат. Я не смогла заинтересовать этим никого, кроме Джеремии Фиппса, а он уже давно скончался.

Но перед смертью он подбросил мне идею. Возможно, она сработает.

В 2017 году мне исполнилось семьдесят восемь: тело поизносилось, но я не жаловалась. 14 августа я надела лучшее выходное платье и осталась ждать в гостиной, поставив рядом с собой на столик кувшин чая со льдом.

Незадолго до полудня в дверь постучал Лысый, а потом, не открывая, просто просочился сквозь нее. Он нисколько не изменился.

- Не вставайте. Вижу, вам это трудно.

- Спасибо.

Отерев лицо платком, он оглядел мою загроможденную гостиную: я никогда не могла заставить себя избавиться от любимого хлама.

- Ну и что это будет? - осведомилась я. - Великий взрыв? Ядовитый газ?

- А что бы вы предпочли?

- Лед, наверное, как сказал поэт. Будет чертовски жарко.

- Лед и мне бы подошел. - Он сел на диван. - Можно?

- Угощайтесь.

Налив себе стакан чая со льдом, он выпил его почти залпом, потом промокнул платком губы.

- Тогда, пожалуй, начнем…

- Подождите. Я хочу еще раз поговорить с Советом.

- Чего ради? Просто лишний раз их потревожите.

- Вы их вызывали раньше. На сей раз все гораздо серьезнее.

- Едва ли. Во всяком случае, для меня.

Вид у него сделался раздраженный, но он дважды хлопнул в ладоши. Появился Совет, двое сели рядом с ним, а третья (возможно, та самая, с которой я говорила полвека назад) застыла перед кофейным столиком.

- Что же у нас теперь? - раздраженно спросила она.

- В предыдущем разговоре, - осторожно начала я, - вы сказали, что ваши законы о земельной собственности сходны с нашими.

- В некотором смысле… да.

- У нас есть статья о «владении, основанном на утверждении правового титула вопреки притязанию другого лица». Иначе говоря, «право сквоттеров».

- Мне об этом известно.

- То есть кто-то живет в некоем владении определенный промежуток времени без перерыва, но и без разрешения владельца. «Открыто и не скрываясь». К нам это применимо?

- Это возможно применить к расе, случайно развившейся на планете, которая принадлежит кому-то другому. Но соглашение, заключенное с его расой, - она кивнула на Лысого, - первичное. И обусловлено тем, что они провели капитальное изменение окружающей среды. Экологии.

- Так он и сказал.

Поднявшись (колени у меня скрипнули), я подошла к окну и театральным жестом раздвинула занавески.

На горизонте под солнцем поблескивало море.

- Пятьдесят лет назад наш город лежал в сотне миль от моря. Сейчас это остров. За пятьдесят лет мы изменили экологию Земли больше, чем его раса за пятьдесят тысяч лет. Или даже за пятьсот тысяч.

Поглядев на море, она кивнула.

- Но мы свои шаги планировали! - вскинулся Лысый.

- И мы тоже, - парировала я. - Мы предполагали, к чему это все приведет.

Ну, может, не так скоро, но об этом я умолчала. Старуха нахмурилась.

- Она говорит правду. - Потом старуха обратилась к Лысому: - Ее доводы более веские.

Трое членов Совета растворились в воздухе.

Лысый некоторое время сидел молча, потом допил чай и встал. Подойдя к окну, он кивнул.

- Ловко придумано. Но время на нашей стороне. Мы вернемся, когда ваша раса вымрет. - Он подошел к двери. - Думаю, к тому времени вы получите свой лед.

И исчез облачком пара.

Думаю, со льдом, когда он на нас надвинется, мы справимся. Забавно. Когда живешь практически на пляже, почти никогда не ходишь купаться. Но сегодня, пожалуй, я отправлюсь.

Женская общественная организация, объединяющая потомков участников войны за независимость. (Прим. перев.)

32

Наверно, мне стоило остаться на Марсе.

Эта мысль посещала меня неоднократно после прибытия на Венеру, а вот что я повторял себе неисчислимое количество раз на второй от Солнца планете: «Необходимо читать то, что напечатано в договоре мелким шрифтом». Примерно треть всех людей на Венере – новички с Марса, и, как мне кажется, все мы полагали, что на Венере не так уж и плохо. Разве что дождь всегда идет.

И на Венере действительно был дождь.

Возле полюсов есть сухие области, но нам туда не нужно – там нет растений. А экваториальные ураганы способны содрать мясо с ваших костей. Туда суются только девушки в тяжелых бронированных костюмах. Еще роботы и журналисты.

Роботов можно было использовать и здесь, в так называемой умеренной зоне, но люди в долгосрочной перспективе якобы дешевле обходятся. Пусть это и неквалифицированная рабочая сила, но более-менее способная обучаться. Плюс такое не поддающееся измерению преимущество, как воображение и инициатива, а также синергетический эффект, универсальность и самостоятельность. Вы можете запрограммировать машину на решение тысячи задач, но нельзя быть уверенным, что она будет способна решить тысяча первую. Доля вероятности в том, что решит, имеется, но одной вероятности нам недостаточно.

Люди, конечно, могут ошибаться, и ошибки их менее предсказуемы, чем машинные, но, с другой стороны, они способны предвидеть проблемы и находить неординарные решения.

Все эти плюсы людей сводились на нет, потому что большинство прибывших были новичками. Людьми Второй волны, как их чересчур помпезно называют, поскольку в Первой волне было только восемь человек, пятерых из них похоронили в грязной почве второй от Солнца планеты.

Слово «похоронены» на Венере своего рода эвфемизм, поскольку тела были немедленно вырыты и съедены обитателями планеты и, таким образом, интегрированы в местную экосистему. Однако кремация в этих условиях также не была идеальным вариантом, поскольку в атмосфере, бедной кислородом, вечно мокрые дрова едва тлели. Я говорил, что Венера не цветущий сад? Хотя все же растений там достаточно.

В своем завещании я написал, что если умру тут, то пусть мое тело просто вынесут наружу и положат на землю, перевязав праздничной ленточкой. Ленточку можно взять с моего бакалаврского диплома, будет хоть какая-то польза от него. (В полете к Марсу и обратно у меня накопилось тридцать кредит-часов, в течение которых я написал диссертацию про аномальные явления теплопередачи в экстремальных средах. Одной из таких сред я мог в полной мере насладиться на этой душной и вонючей планете.)

Девушки, работающие ближе к экватору, вынуждены передвигаться в тяжелой пластиковой броне, но воздух в их костюмах прохладный и свежий. Я пытался устроиться работать туда, но, как подозреваю, был автоматически дисквалифицирован, и не только потому, что мужчина, но еще и по той причине, что вешу более ста фунтов.

Моя подруга Глория, работающая там, пожаловалась, что эти костюмы вечно пахнут духами, как женские раздевалки. Я подумал, что это гораздо терпимей, чем тот вонючий парник, в котором находимся мы, но у меня хватило мозгов не говорить об этом.

У меня не было объяснения тому, как я попал сюда. Вы можете спросить, почему человек с докторской по физике собирает биоматериал на другой планете, и это только стало бы доказательством, что вы мало знаете о переплетении науки с бюрократией. Когда-то в прошлой жизни я получил степень бакалавра в области ландшафтного дизайна, потому что эта специальность всегда была востребована, но потом увлекся космосом и полетами. Именно поэтому, наверное, боги судьбы, выбирая мне предназначение и увидев надпись в дипломе «ландшафтный дизайн», напрочь проигнорировали тот факт, что у меня защищена докторская по физике, а из биологии я позабыл даже больше, чем когда-то выучил.

Перелет с Марса на Венеру длился шесть месяцев, и в пути я прослушал два курса биологии. Но я также хотел закончить свою диссертацию, прежде чем забуду все, что знал о термофизике. Так что в ксенобиологию я углубился ровно настолько, чтобы знать, к каким растениям не следует прикасаться, чтобы не погибнуть. А для того чтобы понять, каких следует избегать животных, вовсе не обязательно писать курсовую работу.

Пока мы были на орбите, нам пришло письмо от одного продюсера с просьбой снять на Венере ремейк знаменитого «Юрского периода». Мы шутили, обсуждая этот случай. Кто-то вспомнил анекдот о разнице менеджмента в науке и в Голливуде: руководителю в науке нужно десять лет учиться, не говоря уже о высоком интеллекте и полной самоотдаче, – только тогда он может что-то сделать; продюсеру из Голливуда нужен только телефон. И ведь никто на Венере не был съеден чудовищным монстром, полагали мы.

На самом деле, когда мы уже на Венере изучали макрофауну, на каждый вид, которому мы дали название, приходилось два-три вида, которые не проявили еще своего присутствия. Большая часть подобных макроорганизмов либо хорошо пряталась, либо ты замечал животное, только когда оно уже собиралось тебя убить.

Больше всего мне нравился «ковер-самолет», большое и почти невидимое существо. Оно выглядит как большой ковер цвета кожи, пораженной дерматитами, – то есть почти неотличимо от остальной почвы. Вы можете ходить прямо по нему, и он не пошевелится до тех пор, пока вы не окажетесь в центре. И тогда он свернется, поглощая того, кто оказался внутри. Предупреждением о «ковре-самолете» является выделяемый им фермент с запахом гнилых яблок: если вы чувствуете его, у вас есть примерно полсекунды, чтобы вернуться обратно, откуда пришли. Потому что фермент этот отнюдь не яблочный сок.

Микрофауна, в ее числе симбионты крупных организмов, достигла меньших успехов во включении людей в пищевую цепочку; наши организмы химически несовместимы. Существа, пытающиеся съесть человека, сильно болеют.

Я предполагал, что в конечном итоге у местных тварей выработается к нам отвращение, но Хания, наш новый ксенобиолог, говорила, что это маловероятно. Монстров слишком много, и лишь единицы нападали на человека и травились. А следовательно, у них просто нет возможности для обучения.

Она напомнила мне, что, по мнению местных существ, монстрами являются прибывшие сюда люди, колонисты, а я просто страдаю видовым шовинизмом, когда монстра называю монстром.

Я вспомнил слова нашего школьного учителя биологии: животные, пойманные хищником, очевидно, никогда не смогут передать знание об опасности следующему поколению. Но те жертвы, которым удалось пережить опасность, могут передать потомкам мысль о необходимости спасения бегством. Хотя абстрактная мысль: «Это опасно; лучше больше так не делать» – слишком сложна для их примитивных мозгов, однако животные наблюдают и учатся.

Показателен пример земных животных, живущих сообществами в норах, например сурикатов, которые ныряют в норки, когда видят людей с оружием, но не обращают внимания на несущих лопаты. (Причем определение опасности идет не только на уровне визуального восприятия – сурикаты, несущие сторожевую вахту, издают различающиеся звуки для обозначения вооруженных и невооруженных людей.)

Здесь, на этой дождливой планете, подобия сурикатов или копытных совсем не безвредны. На Венере, если зверьки с виду милые маленькие грызуны, они наверняка пьют кровь или выделяют ядовитый газ. Или и то и другое одновременно.

Маленькая катастрофа, которая привела к крупным последствиям, произошла при падении космического подъемника. Космические лифты на Земле столь же безопасны, как эскалатор в торговом центре, но венерианская погода резко отличается от земной. Лопнул один трос, затем другой, и только по счастливой случайности подъемник рухнул к востоку от экваториальной станции и не расплющил всех женщин, имеющихся на данный момент на Венере. Одна из них все же погибла под металлическими конструкциями. Два торговых склада оказались разрушены, один из них с самыми необходимыми продуктами, а шаттл девушек был разрезан пополам.

Потерпевшие аварию девушки не могли долго ждать помощи в тяжелых природных условиях, и уйти тоже не было возможности. В таких случаях обычно использовались мудро запасенные избытки: каждая база могла обеспечивать попавшие в беду экипажи до тех пор, пока не подоспеет помощь с Земли. Половина всех ресурсов поступала с Мидуэя, беспилотного спутника, обеспечивающего движение космического лифта. Мидуэй, вероятно, не пострадал, когда подъемник потерял управление. Но с точки зрения ресурсов был нанесен существенный ущерб.

Мой шаттл был бимодальным в целях экономии. Он мог летать как в атмосфере Венеры, так и в безвоздушном пространстве. В разреженной атмосфере он концентрирует кислород и летит, как обычный турбореактивный. Значительная часть энергии двигателей тратится на выделение и концентрацию кислорода. И если лететь слишком высоко, концентратор может не справиться.

Когда разыгралась буря, на центральной базе не оказалось профессионального пилота. К тому же в моем шаттле все равно не было места для второго пилота, поэтому за девушками пришлось лететь мне одному.

Мой полет на юг был одинок, медлен и напряжен. Большую часть пути я пролетел на небольшой высоте там, где свирепствовала буря, но, когда поднялся выше, качка уменьшилась, радио же оставалось бесполезным из-за помех. Периодически я пытался выйти на связь, надеясь, что выжившие девушки сейчас в безопасности, внутри жилого модуля своего шаттла. Их корабль, конечно, уже не имел возможности взлететь.

Множество опасностей подстерегало потерпевших крушение. Вокруг бродили ящеры, достаточно большие и могучие, чтобы разорвать металлическую обшивку корабля – она герметична и защищает от микрометеоритов, но даже я, со своими скромными человеческими возможностями, способен вскрыть корабль с помощью лома и резака по железу. А самые большие ящеры были размером с полкорабля. Если бы они решили полакомиться содержимым, то вряд ли бегали бы в поисках консервного ножа.

Как и у всех здесь, у девушек было оружие. Но они не знали, кто из животных опасен, а вокруг раздавалось довольно много страшно звучащих голосов. Можно стрелять по местной фауне весь день, это будет просто упражнение по стрельбе. Звери здесь пока еще тупы, как камни. Они все еще не понимают, что кто-то стреляет в них и убивает их. Девушки подстрелили трех-четырех, как только приземлились. За грудами гниющего мяса наблюдали другие существа, в большинстве своем достаточно осторожные, чтобы держаться подальше от корабля хотя бы днем. Ночью было бы больше охотников до еды, но днем большинство хищников спали.

У нас, колонистов, все было в порядке в течение всего венерианского года, девяти земных месяцев. А сейчас Солнце решило пошалить.

Вспышки на Солнце случались и раньше. Они создавали помехи в течение нескольких дней, и обычно во время солнечной бури мы расслаблялись и резались в карты на станции.

Но именно сейчас произошел небывалый всплеск солнечной активности, самый мощный за столетие. Он, как позднее стало известно, вывел из строя связь даже на Марсе, не говоря уж о Земле и Венере. Станция на Меркурии успела передать три слова, точнее, два с половиной: «Будьте внимательны – FL…» И последнее слово было точно не «Флорида».

Десять часов спустя после предупреждения выброс коронального вещества из вспышки докатился до нас. И вот результат: когда я собрался лететь за девушками, квантовая электроника уже не работала, электронные схемы сплавились в слитки; выключатели приварились, сдвинуть их было невозможно.

Мой шаттл работал и в ручном режиме, он мог обходиться без электроники. Разумеется, раньше я никогда не управлял кораблем вручную, разве что на тренировочном симуляторе. На судне нашлось даже руководство по эксплуатации, напечатанное на бумаге, – когда я открыл его, от страниц сочился запах плесени. Я знал летательный аппарат этого типа ровно настолько, чтобы получить сертификат двадцать лет назад. И прочесть мог только то, что написано на английском. Большинство математических формул для обычного человека были просто иероглифами.

Смогу ли я, спрашивал я себя, управлять кораблем настолько хорошо, чтобы выполнить задание и найти девушек? Уверенности в этом у меня не было.

У Венеры есть своя «Полярная звезда», но скорее всего придется ждать годами, пока в облаках появится брешь и можно будет сориентироваться по звездам.

Или нужно идти выше облаков.

У меня имелись рычаг ручной подачи топлива, индикатор скорости в воздухе и визуальный указатель уровня топлива. Конечно же, датчики указывали, лишь сколько литров топлива вы израсходовали, а не на какое расстояние вы при этом переместились.

В конце руководства я нашел приложение, в котором говорилось, сколько топлива сгорает в соплах за секунду на максимальной скорости, при средней мощности и в неподвижном состоянии. Расчеты без калькулятора невозможны, а калькулятор также вышел из строя, но, к счастью, какой-то шутник повесил на стену застекленную коробочку с тригонометрической линейкой. На стекле была надпись, как на пожарной сигнализации: «В случае опасности разбить стекло». Ха-ха-ха. Я выбил стекло пистолетом, получив доступ к математическим вычислениям.

Несколько страниц в конце руководства оказались пустыми, а в ящичке для мелочей я обнаружил старый карандаш и ластик.

Я не смог заставить ластик нормально стирать; видимо, он тоже вышел из строя. Но с помощью таблиц и логарифмической линейки я рассчитал, что топлива хватит на двадцать семь минут максимального ускорения, а этого более чем достаточно, чтобы добраться до Мидуэя и дозаправиться для возвращения на Землю.

Конечно же, электроника на спутнике тоже не действовала. Я мог прилететь туда и приземлиться. Но как мне попасть внутрь? Я решил поразмыслить над этим, когда доберусь.

Двигаясь по самой оптимальной, гомановской траектории, оказаться на Земле можно было не раньше чем через шесть месяцев. Я упаковал четыре с половиной ящика замороженных продуктов, все, что имелось на базе, и переправил их на корабль. Затем пристегнул ремни и взлетел…

Я поднялся достаточно высоко, чтобы видеть звезды, и определил Южный полюс между Малой Медведицей и Драконом. Сориентировав корабль носом на юг, я снова нырнул под слой облаков.

Экваториальная станция, к счастью, находилась около впадения реки размером с Амазонку в свинцового цвета море, так что мне следовало просто двигаться вдоль береговой линии и смотреть по сторонам. Это было бы несложно, будь тут ясный теплый денек. Но на Венере такого не бывает.

Сотрясаемый штормовыми ветрами, управляемый вручную корабль, двигающийся в зоне видимости берега, нерешительно рыскал под косыми струями проливного дождя. Молнии рассекали небо каждые несколько секунд. Я не надеялся увидеть тросы космического лифта, толщиной около метра, пока не приближусь к ним вплотную. Но зато легко заметна была линия падения там, где протянулась коричневая полоса мертвой растительности. Когда карта показала, что поблизости должна находиться экваториальная база, я опустился к верхушкам деревьев и сбавил скорость до минимума.

Они чуть не подстрелили меня снизу! Сигнальная ракета взорвалась в сантиметрах от моего левого крыла, и я рефлекторно запустил автоматическую посадку. Это было не лучшей идеей в той ситуации, когда бездействует электроника. Двигатели заглохли, и я секунд восемь тяжело планировал к поверхности.

Я почти дотянул до песчаной береговой линии. Заросли затрещали, прерывая мое падение. Пропахав метров тридцать, остановился, словно подводная лодка, зарывшаяся в дно. Или словно бросив якорь.

На самом деле все было не так плохо: я заметил, что нос корабля немного задран. Я слегка сдвинул рычаг скорости, и корабль дернулся. Отлично! Если будет нужно, можно быстро покинуть место посадки.

В контейнере с надписью «Спасательное снаряжение» я нашел армейскую разгрузочную перевязь с двумя пристегнутыми подсумниками и пистолетом в кобуре. Взяв необходимое и зарядив пистолет, я кинул в камуфляжный рюкзак десять полных магазинов вместе с упаковками пищевого НЗ. Там же был тяжелый пулемет, слишком большой, чтобы тащить его в одиночку. Вряд ли меня станет атаковать взвод пехоты.

Пистолет был устаревший, порохового типа: вспышка, дым и громкий хлопок. Может быть, с его помощью мне удастся напугать какого-нибудь монстра так, что от моей откушенной руки у чудовища наступит расстройство желудка.

Будучи убежденным вегетарианцем, я не испытывал ни малейшего удовольствия при мысли, что придется палить по неповинным животным. Тем не менее и самому мне не хотелось становиться частью пищевой цепи.

Я полагал, что опустился в нескольких милях от того места, где находились девушки. Радио трещало и хрипело, но я проорал краткое описание произошедшего. Наверняка они слышали грохот спускающегося шаттла. Пойдут ли девушки на звук? Я бы на их месте так и сделал. Или им лучше разделиться на две группы, одна осталась бы на месте, а вторая пошла бы разыскивать мои обожженные останки. В любом случае самое правильное для меня – не сходить с места до тех пор, пока девушки не окажутся здесь.

Разумеется, я вышел наружу. По правде сказать, мне просто невыносимо было оставаться в полумраке аварийного освещения дольше пяти минут. Подняв пистолет, я слегка отворил входной люк и выглянул наружу. Никто не кинулся на меня, я открыл его пошире и высунулся, оглядывая джунгли. Запах гнили резко контрастировал с кондиционируемым воздухом шаттла, но признаков животных крупнее насекомых вокруг не наблюдалось – хотя на Венере и насекомые могут встретиться опасно крупные, мне по пояс.

Я спрыгнул на землю. Сапоги на два дюйма ушли в грязь. Я оглянулся в надежде весело поприветствовать кого-нибудь. Никого не было, и я плотнее надвинул непромокаемую шляпу и обошел корабль кругом.

Он был не сильно поврежден. На передней части крыльев имелась пара вмятин, в атмосфере это может тормозить корабль, но если я вырвусь с этой проклятой планеты, то не стану планировать возвращение сюда. А добравшись до орбиты Земли, спущусь на лифте. Оставлю это корыто на орбите и продам по дешевке компании Соляр Систем Энтерпрайз.

Я не замечал змеи до тех пор, пока она не вздернула голову на уровне пояса. Я инстинктивно выстрелил, и тварь улетела. Летающая змея? Ну… она могла просто планировать.

Морда змеи показалась мне улыбающейся, с ярко-желтыми антеннами или рогами. Очаровательная планета! Я не попал в змею, но грохот выстрела заложил мне уши, а отдача пистолета ударила по ладоням – словно удар бейсбольной битой. Нет, я не собираюсь палить, как герой какого-нибудь ковбойского фильма.

Издалека донесся слабый ответный выстрел девушек. До них, похоже, меньше мили. Я выстрелил еще раз, прислушался и перезарядил пистолет. Крикнул: «Эй!» – изо всех сил, надсаживаясь.

Потом вернулся к корме, которая была выше моего роста, и теперь никто не мог подкрасться ко мне со спины. Сопла были еще горячими и потрескивали, охлаждаясь, это тоже могло отпугнуть монстров. Если, конечно, они не решат, что мой корабль лежит на боку и беспомощно попискивает…

Я сразу узнал голос, который кричал мне в ответ.

– Глория?!

Она вышла из джунглей, я шагнул ей навстречу и остановился. Казалось, она в кадре из фильма, – сексуальные короткие шортики, топик, босые ноги. Босые ноги? В джунглях? Одежда была как нарисованная, а волосы лежали идеально и были совсем не растрепаны.

– Глория?

– Привет, – произнесла она. Ее рот оказался полон длинных желтых шипов. Мышцы ее напружинились, и я дважды выстрелил. Одна пуля попала ей в колено, прыжок не удался, и «Глория» растянулась на полпути. Она зарычала на меня, звук был ужасный, словно треск ткани, и рванулась в джунгли, превращаясь в существо, выглядевшее как гибрид огромного кота с броненосцем, с покрытыми чешуей спиной и плечами. Тварь исчезла, оставляя за собой брызги ярко-синей крови.

Ксенобиологу понравилось бы это существо. Конечно, на Земле есть животные, использующие мимикрию, но я думаю, они прибегают к ней не с таким размахом и скорее стараются не быть съеденными. Полагаю, никто из них при этом не пытается говорить.

Идея вернуться на борт сразу показалась мне наилучшей. Хотя и не такой уж простой в отсутствие трапа. Нижняя кромка люка находилась на уровне моих глаз, а гимнастикой я последний раз занимался лет тридцать назад. Но благодаря испугу мне удалось со второй попытки закинуть пятку на край, после чего, неловко карабкаясь, закинуть бедро. Я сразу захромал обратно к складу спасательного снаряжения и вытащил большой пулемет. Четыре тяжелых магазина, в каждом по пятьдесят патронов. Можно было стрелять четырьмя очередями одновременно. Или пятьдесят раз спускать курок. Или просто поливать огнем джунгли, пока пулемет не замолчит. И тогда перезарядить и продолжить.

На нашей базе в центральной зоне планеты имелся шумовой пугач, производящий выстрелы примерно раз в минуту. Это позволяло держать некоторых обитателей джунглей на приличном расстоянии. Может, стоило применить здесь ту же тактику? Но она могла иметь и обратный эффект, привлекая жадных до плоти хищников.

Я сидел в шаттле возле открытого люка, прислушиваясь к джунглям и пытаясь вспомнить того молодого бесшабашного парня, которым я был тридцать лет назад. Что там – монстры-людоеды с желтыми клыками? Ерунда, дайте-ка мне ствол.

Теперь я бы сказал «дайте-ка мне» с бо́льшим удовольствием. Мы слишком рано стареем и слишком поздно умнеем, как говорила моя бабушка.

На краю поляны раздался шум. Я поднял оружие и понял, что не знаю, куда мне целиться. Нападение будет сверху или снизу? В любом случае я не был первоклассным стрелком.

Женщина, вышедшая из зарослей, была не полуголая, и это была не Глория. Она увидела меня и закричала. Я опустил винтовку.

– Извини! – Я махнул ей. – Давай на корабль! Там раненый монстр.

За ней вышли еще три девушки и во весь дух припустили к кораблю. Другие выбравшиеся из кустов ковыляли, словно зверь на пяти лапах. Глория прыгала на одной ноге, поддерживаемая с боков двумя женщинами. Я спрыгнул вниз, направив оружие в сторону леса.

– Что случилось?

Глория не ответила.

– Какая-то тварь укусила ее, – кто-то ответил за нее.

Глория, казалось, сейчас лишится сознания, белая, как снег, только колено было красным и распухшим с черными прожилками.

– Это гангрена? – прошептала одна из женщин. У нее был техасский акцент, и на ее форме было написано ее имя «Лэрэми». Лэрэми оказалась медиком, судя по нашивке с кадуцеем на ее блузе.

Я с сомнением покачал головой.

– Не знаю. – Гангрена для меня была просто словом, чем-то, что случается с людьми в старых романах. Рана Глории могла оказаться чем-то похуже, чем-то венерианским.

В романах выбор всегда делался между ампутацией и смертью.

– У меня есть диагностический прибор, – сказал я. – Но я не уверен, что он пережил аварийную посадку.

– В любом случае хорошо, что вы здесь, – отозвалась девушка маленького роста. Она была медсестрой, помощницей Лэрэми. – Давайте погрузим ее.

«Грузили» ее мы очень неуклюже. Я тащил сверху, а две женщины подталкивали снизу. Глория вскрикнула и отключилась, закатив глаза.

Лэрэми была достаточно высока, чтобы забраться в люк, и мы вместе мягко опустили Глорию на кровать возле диагностического аппарата. Она пощелкала выключателями на экранах, но они оставались темными, игнорируя ее усилия.

Прибор не подавал признаков жизни, даже когда его переключили на вспомогательный генератор. Разве что огоньки на передней панели стали немножко ярче. Видимо, прибору была нужна полная мощность, иначе он не работал.

Я достал из комплекта медикаментов неоморфин, но Лэрэми не дала мне вскрыть его.

– Не стоит, – резко сказала она, – ей уже вкололи две дозы. Не нужно усугублять.

Она пыталась раздеть раненую, но опухшая нога не позволяла спустить штанину. Я нашел в инструментах ножницы, но они едва могли разрéзать плотную ткань ее костюма, армированного прочной пластической нитью.

По очереди мы пытались разорвать ее костюм чуть ниже промежности, а затем продолжить разрез вниз, в сторону опухоли. Глория очнулась, со стоном мотая головой из стороны в сторону. Я пытался сказать что-нибудь успокаивающее, но она не слышала. Продолжая мычать сквозь зубы, она так стиснула мою руку, что хрустнули костяшки.

– Она борется с болезнью, от которой наши тела не имеют защиты, – сказала медсестра. – Я не знаю…

Глория вскрикнула, резко выгнулась назад и вдруг обмякла. Глаза закатились, и она затихла.

– Дерьмо, – тихо выругалась медсестра. Она прижала пальцы к горлу Глории. – Пульс есть. – Она снова хлопнула по аппарату, сильнее.

Я достал из ящика инструментов мультиметр и проверил соединения. Ровно половина контактов гальванических элементов были мертвы. Я отвинтил крышку аккумулятора и отпрянул от резкого запаха муравьиной кислоты.

– Вот в чем проблема. – Я указал на днище трех элементов, пересеченное широкой трещиной, из которой сочился красноватый раствор.

– Вы можете это починить? – спросила Лэрэми.

– Нет, даже если бы тут были магазины. На Земле просто выбрасывают поврежденные аккумуляторы. Даже на Марсе их не чинят. – Я взял грязную футболку и вытер растекшуюся кислоту, напряженно соображая. – В подъемнике оборудование полностью уничтожено?

– Насчет «полностью» не могу сказать. В корабле было темно.

– А как насчет этого? – Я постучал по прибору ключом. – Что с топливными элементами?

– Полагаю, по большей части там только хлам, все было сломано, и… и… Там тело Джулии, – наконец продолжила Лэрэми. – Она застряла. Мы не смогли ее вытащить.

– Мы даже не пытались, – уточнила коротышка. – Никаких шансов, что она выжила.

Звучало довольно мрачно.

– Вообще никаких?

– Голова раздавлена, – хрипло произнесла Лэрэми. – И другое тоже.

– Вы не видели пульт управления? Я думаю… может, топливные элементы целы?

Они переглянулись и отрицательно покачали головой.

– Не видели, – сказала медсестра. – Мы не заходили слишком далеко.

– Она была… повсюду, – добавила маленькая девушка. – Мы забрали передатчик, цистерны и не хотели возвращаться, там ничем нельзя было помочь. Мы связались с вашими ребятами, и они сказали, что будут здесь через час или около того.

Будут, мечтайте. Я посмотрел на часы и с удивлением обнаружил, что с момента моего вылета с центральной базы прошла всего пара часов. Затем я взглянул в направлении, откуда появились девушки.

– Далеко отсюда корабль?

– Примерно десять минут по тропе, – ответила Лэрэми.

– По настоящей тропе?

Она кивнула.

– Там легко идти.

– Не вы прорубили ее?

– Нет… она уже была там.

Плохо. В отсутствие людей это могла быть звериная тропа. На планете полно травоядных, достаточно безвредных. Но в брачный период встреча с ними могла стать большой проблемой. Иногда последней.

Я порылся в инструментах и выбрал самую большую отвертку и тяжелые ножницы по металлу, с пружиной для усиления. Взял фонарик. Тем не менее в разгрузочном жилете оставался один пустой карман.

Мне бы хотелось иметь гранаты.

– Вы собираетесь туда?

– Да, придется. Вы видите другой выход?

– Я пойду с вами, – заявила Лэрэми. – У вас нет глаз на затылке.

– Я не могу согласиться на это.

– Давайте сюда этот чертов пистолет, и вперед.

Времени на сантименты не оставалось. Я отдал ей пистолет, а сам взял пулемет с запасным магазином.

– Вы все оставайтесь внутри, – приказал я, будто кто-то собирался отправиться на прогулку без пулемета. Я спрыгнул на землю и обвел джунгли взглядом через прицел. Не обнаружив ничего подозрительного, подал Лэрэми руку.

– Пойдем тем же путем? – спросила она.

– Так будет лучше. – Если бы мы попытались пробиться по новой тропе через джунгли, шум мог привлечь обитателей. Хотя расслышать что-либо в такой ливень сложновато.

Мы шли по тропе около минуты, когда столкнулись с первым представителем местной фауны. Сторонний наблюдатель принял бы его за большую замшелую скалу. Но под «скалой» внезапно появилось шесть коротких ног, затем из туловища показалась голова, размером больше человеческой, с хищным ярко-желтым клювом и выпуклыми небесно-голубыми глазами. Под клювом висел черный гребешок, а сверху вздымалась копна черных непослушных волос. Раздувались ярко-розовые жабры.

Существо зашипело и кинулось на нас, подняв передние лапы, заканчивающиеся сверкающими черными когтями. Я выстрелил, и пуля отрикошетила от панциря, по всей видимости, без всякого ущерба для существа. Прицелился монстру в голову, но тут он исчез. Слишком внезапно для черепахи размером с небольшой автомобиль.

После него остался только запах подгоревшего шоколада.

– Ты когда-нибудь видела таких?

– Не так близко, – слабым голосом ответила Лэрэми. – Иногда мы наблюдали за ними на расстоянии или чувствовали запах. Но поймать их никогда не удавалось.

– Наверное, это к лучшему. Они живут в воде?

– Впервые их заметили в океане.

– Лучше им и оставаться там. – Возможно, звук выстрела отогнал их обратно к воде. Или они попрятались, выжидая.

Мы продолжили путь, вздрагивая временами, но самое крупное из попавшихся животных было размером с кошку. Или с броненосца; у всех встреченных имелись раковины. Звери не нападали, но и не убегали от нас.

Я почувствовал запах разложения раньше, чем увидел тело. Те, кто побывал на войне, никогда его не забывают. Я сглотнул слюну, а Лэрэми согнулась пополам, и ее стошнило. Она прокашлялась.

– Боже. Прошло не так уж много времени.

Ученый во мне задавался тем же вопросом. Как так быстро смогли разложиться сто фунтов мяса? Из курса судебной медицины я помнил, что этот процесс должен занять как минимум день, даже с учетом местного климата. А если тело раздавлено? Да, тогда гниение ускоряется.

– Вероятно, это работа венерианских микроорганизмов, – хрипло сказала Лэрэми.

Ее пояснение заставило меня почувствовать дурноту. Как бы то ни было, я ими дышал. Мы двинулись по длинной кривой и подошли к рухнувшему кораблю.

Корабль никуда не годился. Большое дерево пробило обшивку между реакторами и топливными баками, и в окружающее нас зловоние добавлялся слабый запах гидразина. Трап скрипел и прогибался под нашим весом. Мы двигались медленно, не спеша, боясь поскользнуться.

Джулия была очень красива. Сейчас лица ее не было. Каждый квадратный сантиметр кожи был покрыт мириадами извивающихся красных и оранжевых ресничек. От ее тела сладковато пахло разложением. Лэрэми смотрела в сторону, не говоря ни слова.

Запах смерти здесь отличался от смрада запомнившихся мне трупов на Земле, в бытность мою штатским медиком на короткой войне. Похоронная команда. Здесь запах был не такой острый – слаще и больше напоминал запах плесени. Хотя те, кого я видел на Земле, были мертвы уже в течение долгого времени.

Мои ноги не слушались, я не мог оторвать взгляд от этого кошмара. Я плохо знал ее, но мы даже шутливо флиртовали друг с другом несколько лет назад. Я целовал ее в губы на прощание, туда, где сейчас были серые кости и неестественно белые зубы.

– У нас мало времени, – мягко напомнила Лэрэми.

Внутри не было света, но я взял маленький фонарик. К счастью, блок управления был старого образца, почти идентичный тому, на котором я проходил тренировку. Я отвинтил панель и, затаив дыхание, коснулся клемм топливных элементов зондами мультиметра. Двадцать три вольта, прекрасно.

– Думаю, все в порядке. – Теперь следовало, используя ножницы, срезать топливную ячейку, нанеся ущерб примерно в десять тысяч кредитных единиц. Счет отправлять на чертову Венеру.

Аккумулятор весил не более тридцати фунтов, больше неудобный для транспортировки, чем тяжелый. Но теперь у меня оставалась свободной только одна рука.

– Держи, – произнес я, и мы поменялись оружием. – Тебе лучше идти впереди.

Когда мы проходили в обратном направлении, труп уже полностью скрылся под покровом цветных извивающихся червей. Ничто не выдавало, что тут лежал человек. Даже костей не было видно.

Запах пропал.

– Возвращаемся тем же путем? – спросила она, осторожно двигаясь по трапу.

– Да. Куда делся запах?

– Не осталось ничего, что могло бы генерировать газы, я думаю. – Она покачала головой. – Всего несколько минут, господи. Быстрая работа.

Не успели мы спуститься, у нас появилась компания. Ползающий ужас размером с человека терпеливо поджидал нас внизу. Химера с головой и руками, но без ног, с длинным змеиным телом, покрытым ярко-желтыми чешуйками. Три старческих глаза, смотрящие на нас мудрым взглядом, с красных губ капала слюна. Когда существо улыбалось, во рту были заметны острые зубы. Мы оба выстрелили и промахнулись, чудовище отползло прочь. Второй мой выстрел угодил в хвост. Существо завопило, как плохо настроенный гобой, и поднялось, злобно глядя на нас, увернувшись от моего третьего выстрела.

– Вернемся на корабль? – дрожащим голосом предложила Лэрэми.

– Не советую. Если мы не можем убрать трап и закрыть люк, то с наступлением темноты мы просто станем чьим-то ужином. Придется вернуться на мой корабль.

Мы были уже на краю трапа, как что-то зашевелилось в кустарнике прямо перед нами.

– Господи!

Противник был сначала ростом с человека, но потом поднялся на конечностях, похожих одновременно и на руки, и на щупальца. Темно-синий, блестящий, он возвышался над нашими головами.

Я выстрелил и промахнулся, выстрелил снова. Он открыл пасть, показав красный язык и акульи клыки, и воскликнул рычащим басом:

– Ой! Ой!

Лэрэми судорожно жала на спусковой крючок без всякого эффекта.

– Сними с предохранителя! – крикнул я. – Вали его!

– Нет! – крикнуло чудовище. – Нет! Не вали! – Оно подняло две короткие, как у тираннозавра, руки. Моя следующая пуля угодила ему в локоть. Существо взвыло от боли и продолжало кричать: – Я сказал – нет! Не надо! Не стреляйте в меня.

Из обрубка руки вылезло розовое щупальце, медленно согнулось, покрутилось из стороны в сторону и превратилось в новую конечность того же синего цвета.

– Видите?

Лэрэми опустила оружие.

– Ты… говоришь с нами?

– Да! Пытаюсь! Говорить! Поговорим.

Я снял палец со спускового крючка, но не опустил пулемет, глядя на монстра через прицел.

– Ты умеешь говорить?

– Да! Не хорошо! – Новая рука уже полностью восстановилась. Монстр разглядывал ее, поворачивая перед глазами. – Не делай так больше! Больно! – Он поднял оторванную конечность, понюхал ее и проглотил с ужасным хрустом. – Вкусно, – произнес он. – Человек должен почувствовать… – Он яростно мотнул головой. – Человек должен разделить… нет. – Он посмотрел на свою новую руку. – Боль. Опасность. Человек должен делить все страсти и дела своего времени, в страхе быть… – Он открыл пасть, громко рявкнул, затем сел обратно, прочищая горло. – Человек должен разделять страсти и дела своего века, те, кто боится осужденья, не живут. Оливер Уэнделл Холмс, 1884, 30 мая по старому стилю.

– Откуда ты это знаешь? – спросила Лэрэми.

– Д-дью, Д-джу, Джулия. Я знаю то, что знала Джулия. Знает. То, что в ее мозге. – Он медленно кивнул. – Было в ее мозге, когда она присоединилась ко мне.

– Ты съел ее? – спросил я. – Сожрал ее мозг? Господи!

– Нет, нет! – Он отрицательно покачал головой, разбрызгивая слюну. – Потому что… «Потому что» это сложно. Сама.

– Ты говоришь загадками. – Я крепче сжал оружие.

– Погоди, – сказала Лэрэми. – Ты говоришь «потому что», имея в виду причинность? Ты хочешь сказать, что причину непросто объяснить?

– Да. – Взгляд зверя остановился на ней. – Причина не простая. Она во мне. Когда Джулия умерла, она стала частью здесь. Часть Венеры. И поэтому часть меня. Она будет всегда. – Он взглянул на меня огромными голубыми глазами. – Все. Каждый червь, каждый микроб, умерший когда-либо на Венере, становится частью Венеры навсегда. Думаю, это не похоже на Марс и Землю.

Я услышал шаги за спиной и обернулся.

Это была Джулия, моя Джулия. Голая, целая и невредимая. А рядом с ней Глория. Тоже голая, с абсолютно здоровой ногой.

– Здесь смерть не такая, как там, милый, – сказала Джулия, пожав плечами. – Здесь она не навсегда.

Ее слова – последнее, что я услышал, прежде чем потерять сознание.

Научное объяснение этому до сих пор, мягко говоря, туманно. Если это вообше научно. Венерианец, которого я пытался убить, за века своей жизни «умирал» сотни раз. На Венере умирают по-настоящему, только если происходит настоящая катастрофа вроде гибели в пожаре. В любом другом случае происходит процесс омолаживания путем той ужасной трансформации, которую мы наблюдали с телом Джулии. Выражение «корм для червей» означает здесь совсем не то, что на Земле.

На Венере многое происходит не так, как на Земле. Астрономия, биология, космология – азы, с которых начинается знание. Если планеты могут быть разумны, то что первично, разум или планеты? Скорее всего и то и другое.

Это было больше, чем просто экзистенциальная головоломка.

Сильнее всего Джулия страдала оттого, что карьера ее резко изменилась: ученый-исследователь стал подопытным кроликом. Или, возможно, возник новый тип ученого.

Как обнаружили исследователи, она потеряла только часть долгосрочной памяти. Она могла делать сложные вычисления из высшей математики, но таблицу умножения и деление в столбик пришлось осваивать заново.

Мы провели много часов, припоминая, что же было между нами несколько лет назад. Сначала я помогал ей восстановить старые воспоминания. А потом мы начали формировать новые, только на этот раз совместные.

Так что теперь я живу с женщиной, которая формально не является человеком. Но это не помешало нам создать пару экземпляров нового вида.

И со своей ролью они пока что отлично справляются.

1

Здесь подручные главаря заговорщиков (исп.).

2

Спасибо, нет. Но все равно – спасибо (исп.).

3

Салат из авокадо (исп.).

4

Более или менее (исп.),

5

Очень быстро (исп.).

6

Доверенное лицо (исп.).

7

Здесь! (исп.)

8

Да (исп.).

9

Достаточно? (исп.).

10

Поторапливайтесь (исп.).

11

Здесь: раздевалка (исп.).

12

Теперь мост (исп.).

13

Неизведанная земля (лат.).

14

Комната номер восемнадцать (исп.).

15

Здесь: солдат (исп.).

16

Да, конечно (исп.).

17

Здесь: система безопасности (исп.).

18

Торговый комплекс (исп.).

19

Что происходит? (исп.).

20

Добрый день (исп.).

21

Подключена (исп.).

22

Нет слов (исп.).

23

течение буддизма, для которого характерно абсолютное пренебрежение к любой внешней форме бытия личности

24

от греческ. kopros — кал

25

Приносим за эту фразу извинение читателям, поскольку сам автор не пожелал этого сделать. (Прим. ред.)

26

«Angel of Light», by Joe Haldeman. Copyright © 2005 by Luna Media Pty Ltd.

27

В исламе существует два праздника с таким названием: Ид аль-фитр (Ураза-байрам) — праздник разговения по окончании поста в священный месяц Рамадан; Ид аль-адха (Курбан-байрам) — праздник жертвоприношения.

28

Кяфир (араб.) — неверный.

29

Медина — зд.: торговый квартал.

30

Спасибо (араб.).

Content

Джо Холдеман
Мост к разуму

Мост к разуму

1. ДА БЛАГОСЛОВИТ ГОСПОДЬ МИРОТВОРЦЕВ

2. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2062

3. ОТЧЕТ КАДРОВИКА

4. РОСТЕР

5. ГЛАВА ПЕРВАЯ

6. БИОСФЕРЫ: КЛАССНАЯ КОМНАТА. ГОД 2041

7. ГЛАВА ВТОРАЯ

8. ГЕОФОРМА 1

9. ПЕРЕМЕЩЕНИЕ ПО МЕТОДУ ЛЕВАНТА-МЕЙЕРА

10. ГЛАВА ТРЕТЬЯ

11. МОСТ 1

12. ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

13. ИНСТРУКЦИЯ ПО СТРАХОВАНИЮ

14. ЭФФЕКТ РОГАТКИ

15. ГЛАВА ПЯТАЯ

16. ВСКРЫТИЕ

17. ПЛАН

18. ГЛАВА ШЕСТАЯ: ПРЕЛЮДИЯ

19. ФУГА

20. КОДА

21. СОВОКУПЛЕНИЕ ЧЕРЕЗ РАЗУМ НЕ ПРОХОДЯТ БЕЗ ПОМЕХ

22. СПОЙ НО-НИ-НО

23. ГЛАВА СЕДЬМАЯ

24. ГЕОФОРМА II: ДОСТУП К ИНСТРУМЕНТАМ

25. ПЕРЕНЕСИ СЕМЯ

26. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2051

27. НЕ ТРОНЬ МЕНЯ

28. ГЛАВА ВОСЬМАЯ

29. ОНИ ТОЖЕ СЛУЖАТ

30. ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ

31. ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР

32. ПРИГЛАШАЮТСЯ НА РАБОТУ

33. ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

34. ЧИСЛА И ДОЛЛАРЫ

35. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2053

36. ТЕ, ЧТО СТАЛКИВАЮТСЯ В НОЧИ

37. ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

38. ВТОРОЙ КОНТАКТ

39. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

40. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2053 (ПРОДОЛЖЕНИЕ)

41. ВСЕ, ЧТО Я ЗНАЮ, Я ВЫЧИТАЛ В ГАЗЕТАХ

42. ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

43. ОПИСАНИЕ РАБОТЫ

44. ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

45. ПОСЛАННИК

46. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2034

47. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

48. ОТЧЕТ ПСИХИАТРА

49. ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

50. МОСТ К РАЗУМУ

51. ХРУСТАЛЬНЫЙ ШАР II

52. АВТОБИОГРАФИЯ. ГОД 2149

53. ДА НАРЕКУТ ИХ ДЕТЬМИ ГОСПОДНИМИ

Да вспомнятся мои грехи

Собеседование

Пролог

Два года спустя

* * *

В соответствии с преступлением

1

2

3

Оборотень

Эпизод.  Наша единственная война.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Проект «Юпитер»

Времена года

ТРАНСКРИПТ, ИЗДАННЫЙ ПО ЗАПИСЯМ ПРОШЕДШИХ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ

ЭПИЛОГ

26 дней на Земле

Рядовая война рядового Джекоба

Курс лечения

Слепая любовь

Посвящается Белой Горе

•••

• #8710;

#8710;

#8710; #9679;

#8710;o

#8710;o

#8710; #8710; #9679;

#9633;

Ангел света

Право на Землю

32

1