Дмитрий Володихин

Долиной смертной тени

Долиной смертной тени

(роман)

Душу мою обрати,

настави мя на стези правды,

имене ради Своего.

Аще бо и пойду посреди

сени смертныя, не убоюся зла,

яко Ты со мною еси,

жезл Твой и палица Твоя,

та мя утешиста.

(Псалтирь. Псалом 22.)

Глава 0. Доброволец

11 прериаля 2149 года.

Планета Совершенство, город Кампанелла, столица Северной Конфедерации Истинной Свободы.

Волонтер Эрнст Эндрюс, 23 года.

Я никогда не любил военных. Не любил на каком-то глубинном, иррациональном уровне. Как отторгают пауков и змей, так я отторгал парней в пятнистых комбинезонах и с оружием наизготовку. Их наглые хари. Их пустые глаза. Их агрессивность. Агрессивностью от них шибает за милю.

Люди не любят то, чего боятся. И я не исключение. Мне всегда казалось: военные люди едва-едва сдерживаются, чтобы не начать стрелять по нам, нормальным… Они прилагают волевое усилие к собственным пальцам, иначе пальцы нажмут, куда надо, и от нас полетят кровавые брызги…

Им можно все. Нам – ничего. Они скромные, стеснительные (до поры) хозяева, мы – наглые рабы. Когда-нибудь они устанут терпеть и накажут нас. Явятся всем своим миллиононожием, принесут смрад начищенных армейских ботинок и ружейного масла… Тупая серая масса выльется из поставленных ей пределов и затопит наши маленькие уютные островки.

Как же я боялся!

И был прав.

Они пришли за мной.

А я было подумал – отсижусь. Я было понадеялся, что самое страшное позади.

– …Крепче, Аб, крепче, мать твою, щенок дергается…

– Я бы на его месте тоже дергался. Ты только представь себе: эта аккуратная жопка против комитетской Железной дивизии…

– Крепче, Аб, заткнись, Ник, заткнитесь, засранцы.

– Вас понял, сержант, сэр! Держу крепко, сержант, сэр. Голубчик не… оосссуука!

Тот, что пытался прижать мои ладони к полу, схватился за яйца, запрыгал, завыл. Но тот, что держал меня сзади, облапив, как матерый пидор, уйти не дал. Гады. Г-гады!

– Ахмед, он сейчас вырвется, можешь ты поторопиться? А? Сержант, мать твою, сэр!

– Заткнись, заткнись, заткнись! Заткнись и держи.

И тот, сзади, здоровяк с черной эмблемкой анархистов-милитариев на шлеме, сжал меня хваткой маньяка. А их сержант, подлец и кретин, опустился на корточки прямо передо мной. Амуниция на нем скрипнула. Он открыл рот, и до моих ноздрей донеслось зловонное дыхание. Терпеть не могу гниющие желудки.

– Дружок, милый, я тебя понимаю. Ты к нам не хочешь. Ты не хочешь, чтобы твоей аккуратной жопкой закрывали прорыв под Плифоном. Ты нас не любишь, о, как же ты нас не любишь! Я сам такой был. Но у нас работенка, ее надо сделать в очень ограниченные сроки. И я устал валандаться с дерьмом вроде тебя. Ты по любому наш, но если прямо сейчас прекратишь выпендриваться, то хотя бы останешься цел и невредим. А это большая льгота. Либо ты будешь сидеть тихо, и я сделаю все ласково. Либо…

– Ахмед, он сейчас бросится… Здоровяк хренов.

– Держи, Аб. Молча. Если он вырвется, я тебе мошонку порву. Ты понял?

– Да понял я, понял…

– Итак, дружок, милый, это совсем не больно. И в добровольцах тебе числиться всего двенадцать месяцев… ерунда, в общем-то. А потом – гуляй, будешь вольный человек. Ну? Не станешь рыпаться? Нет? Очень на тебя надеюсь, дружок. Очень, очень надеюсь. Не верти головкой, не надо, мальчик, да? Согласен?

Какой мерзкий у него голос! Будто в колледже без пяти минут выпускник уговаривает румяную девочку с младшего курса на разок-завалить: «Ну же, милашка, я буду с тобой нежен и аккуратен, детка, я буду с тобой оч-чень внимателен. И лучше бы ты сделала это со мной, крошка, именно со мной и прямо сейчас. Потому что тогда тебя возьмет под крыло цивилизованный человек, киска, тебя уже не будет сношать банда черножопых наркоманов…»

Я рванулся изо всех сил, я саданул затылком анархисту Абу прямо по носу, и, кажется, я зарычал от ярости.

Аб слетел с меня. Я начал подниматься, встал с колен и почти распрямил ноги… У меня, наверное, появился шанс. Тень шанса. Но тень шанса – лучше, чем ничего. С сержантиком уж я как-нибудь…

Натренированный армейский кулак протаранил мой череп. Левый глаз брызнул бриллиантами. Пол предательски выскочил из-под ног. И сейчас же вернулся, чтобы нанести удар по затылку.

…Судя по всему, в ауте я пребывал недолго. Совсем недолго. Может быть, минуту или две. Но вербовщикам хватило. Когда я очнулся, шея страшно чесалась – там, где под кожей тянется труба сонной артерии. Клеймо, значит, они поставили и маячок ввели.

Биогард стискивал мои руки. Не больно, но крепко. Сержантишка вдавливал подушечку моего указательного пальца в какую-то вшивую точку на маленьком переносном экранчике. Форменная нашивка у него на рукаве – слово «ratio» – назойливо лезла мне в самые очи. Воины чистого разума, м-мерзавцы… попался. Точка. Я попался…

– Все, дружок. Обошлось почти без членовредительства. Контракт твой – вот он, ознакомься. Не интересуешься? Понимаю. Какая, в сущности, разница? Просто ты попался, милый…

Глава 1. Под дождем

21 фруктидора 2156 года.

Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.

Капрал Эрнст Эндрюс, 30 лет, и некто Огородник, в два раза старше.

С Огородником я познакомился из-за дождя.

В наших местах часто идут дожди. Я люблю дожди. Вот, я сижу дома и смотрю в окно. В моем жилище всего одно окно, потому что всего одна комната пригодна для спанья, там я все щели заткнул, потолок оштукатурил и побелил, даже дверь обил мякотью двух старых кресел. Чтобы поплотней прилегала к косяку. Зимой тут холодно, топлива не напасешься, а сквозняки живо всю теплынь выстужают. Зачем мне еще такая беда? Вот я и обил дверь. Все сам сделал. Десять лет назад я ничего не умел, зато у меня было образование. Очень хорошее образование. Теперь все мое образование рассеялось, зато я умею кой-чего полезного. Такие дела. И еще я жив. Живой. То есть образования у меня сейчас, почитай, нет совсем, зато я выжил. И биопласт прозрачный я у Лудаша выпросил – как раз на окно. Лудаш – это олдермен моего дистикта был год назад. Теперь помер, вместо него колченогий Петер. Жадный, упрямый, у такого ничего не выпросишь. Вот. А у Лудаша я выпросил хорошую плиту биопласта. Обрезал как положено, и вышло точнехонько на окно. В других комнатах глухие стены, нет там никаких отверстий. Либо стены разворочены, уже никак там не поживешь. Кое-где окна были раньше, и дыры были – ну, для труб, для вентиляции, для еще чего-то… я не разбираюсь. Теперь там ни труб, ни вентиляции, ни окон. Дыры и дыры. Продавлы. Нет, правильно сказать не так, правильно сказать «провалы». Даже не забиты ничем, ветер гуляет, слякоть несет, листья… Года три назад птичьего помета повсюду было накладено. Потом птицы повывелись, передохли, наверное, и помет теперь остался только старый, уже окаменелый… В левом крыле и крышы нет, крыша порушена в левом крыле. Ну и, понятно, полы все разъело, даже фундамент покурочило. От кислотных дождей. А над спальней над своей я на крыше слой дерна положил. А дерн обрезками жести покрыл. Жесть я в Городе нашел. Когда еще не был такой ленивый, как сейчас, я в Город ходил, и там нашел хорошую жесть, много жести. Вот. А по жести я положил еще один слой дерна. Чтоб наверняка. И тот слой еще разными железяками накрыл – где что мог оторвать, вытащить и унести, тем и накрыл. Надежно вышло. Ни разу на меня не просочилось. Когда дерн вымывает, я еще кладу. А щели все заделал. Неровен час, Цветной туман с утра просочится, надышишься и подохнешь. Или кожа слезет. То есть не подохнешь, конечно, сейчас редко кто от Цветного тумана дохнет, уже не той густоты туман, но кожа попортится. И я старался, мне тут жить все-таки. Осенью у меня хорошо, тепло. И весной хорошо – тепло, не сыро ничуть. У Боунзов весной очень сыро, старик от ревматизма мучается. И у Стоунбриджей тоже сыро. И у трясучего Вольфа. А у Хебберши весной и сыро, и холодно, и даже мокрицы какие-то заводятся, то ли жучье. Но Хебберша дура. Дурее только Протез. И Бритые дурее, понятно. А еще она ленивая и старая.

У меня дома хорошо, очень хорошо, я постарался.

Поэтому я не люблю выходить наружу.

Люблю дома сидеть. Когда дождь идет, никуда не пойдешь. Ни работ никаких, ни улицы расчищать не надо, ни канализацию чистить, ничего. И сам никуда не пойдешь. Вот. То есть, когда дождя нет и тумана нет, может, захочется куда-нибудь пойти. Может, в Город пойти. Может, в Парк пойти. Там неуютно. В Парке красиво, но тоже неуютно. Чужаки попадаются и от дома далеко. А когда дождь, такие опасные планы сам не захочешь придумывать, они в голову нейдут. Вот, сидишь себе, расслабишься…

Я сижу у окна и смотрю наружу. Когда дождя нет, просто так смотрю. Смотрю и беспокоюсь: может, надо что-нибудь сделать, куда-нибудь пойти, а я сижу тут и глазею? Иногда, очень редко, все-таки схожу куда-нибудь. А если просто сижу и смотрю, то мне неспокойно. Но вот – дождь. И никуда не пойдешь. Сидишь спокойно и смотришь. Биопласт очень прозрачный, прозрачней стекла, он как воздух. Смотришь через него, и все видно. Какие пузыри надуваются на лужах. И как лужи расползаются. И как ржавая бочка наполняется, а потом льет через край. И брызги с моего карниза летят во все стороны. И как трава гнется. И какое небо. И сырые пятна разноцветные на стенах домов. И разные железяки из развалин торчат. И забор гнилой, весь скоро распадется. Темный, мокрый забор, краска давно сошла, он почти черный. Иногда ящерица пробежит. Ящерицы наши любят дождь, но только если теплый. Из дыр вылезают. Их расплодилось видимо-невидимо. Притом все больше таких, каких раньше не было. Я к ним привык, хоть они и странные до ужаса, все в радужных разводах, с костяными манжетами на лапах… Я ко всему привык. Только к лягушкам я не привык. Лягушек сюда с самой Земли завезли. Они и сейчас выглядят как обычные лягушки. Вот. Лягушки и лягушки. Только квакать разучились, стрекочут. Я к стрекочущим лягушкам не привык и привыкать не хочу. Уж больно пакостно они выводят, ровно какая-то насекомая тварь.

А я сижу и смотрю часами. Так мне хорошо!

Но с Огородником я познакомился совсем не тогда, когда дома сидел. Я был не дома. Я службу справлял. Потому что я солдат и даже капрал. И я должен службу справлять раз в пять дней. А иногда раз в четыре дня. Или даже раз в три дня. И я тогда справлял службу, а курево мое отсырело. Понятно, бумаги нет, табак разве что в сушеный лист Ладошника завернешь, а сушеный лист Ладошника живо промокает. И зажигалка моя, хорошая зажигалочка, самодельная, с наддувом, я ее у Лудаша выменял, когда еще он жив был, в общем, сдохла зажигалка. Горючка, то есть, в ней закончилась. Не рассчитал я, дурында, курил много. Холодно ведь в дозоре, – вот я и курил. Горючка, понятно, кончилась. Едва пырхает. Сла-абенький такой огонек дает. Сдохла, паразитка. Я – пырх, пырх, а курево отсырело и не никак не возьмется. И дождь косой, брызжет сбоку, гасит мне огонек. Совсем плохо. Мы сидим с Огородником на деревяшках, которые вместо сидений распоротых на кресла положены, ну, в раскуроченной амфибии сидим, и я злюсь. Очень зябко, полтора часа уже просидели, за дождем не видать ничего, холод собачий, и даже курево никак огнем не возьмется. И дождь сбоку брызжет. Косой дождь. Спасибо, крыша у амфибии цела, хоть не промокли вдрызг… Вот. У нас на Первой Дозорной Точке вкопана раскуроченная амфибия. Для часовых. Вот мы в ней сидим, и я уже очень злюсь, и мне себя очень жалко. Какие же они все кретины! Дурачье! Болваны. Черви наземные. Мерзни тут…

Огородник поворачивается и говорит:

– Руки вот так сделай.

Показывает – как.

– И что? Зачем это?

– От дождя.

Опять показывает – как.

А он все время молчал, ни слова не сказал. Так только, когда разводили нас по дозорам, он разводящему, Таракану, ответил. По службе ему положено отвечать, вот он и ответил. Когда Вольф-младший дозорным начальником заступает, а Таракан при нем разводящий, они службу блюдут – спасу нет. Как в старые времена. Я в старые времена солдатом не служил. Я просто работал. Я летал. Просто я думаю, что в старые времена, до Мятежа, службу блюли строго. У них техники было много, а при технике человек суровеет… Вот. В общем, что Вольф, что Таракан ото всех требуют, чтоб им отвечали по особенному. Таракан говорит: «Чеканно». Вольф говорит: «Рубленно». А всем плевать на них, они тупые. Все отвечают, как ответится. Только Огородник отвечал им точно так, как они хотели. В смысле, слова отрубал. Или чеканил. Или как-то так. А потом все время молчал. И я молчал. Что мне с ним говорить? Кто мне этот Огородник? Только глаза мозолит. Чего ему у нас надо? Зачем приехал? Да хоть бы он и хороший был человек, безобидный, а я и сам не говорливый. Он молчит – я молчу. Я молчу – он молчит. Мы молчим. Хорошо. Нормально все.

А потом он мне показал, как руки поставить. От дождя.

Зажигалка моя пырхнула напоследок, но ее не залило. И курево занялось. Пошло курево. Я затянулся всласть, аж до самых до печенок. Кто не курит – не поймет, как это всласть затянуться, когда давно дыму в рот не брал.

И я ему сказал:

– Я тебя знаю.

– Мм?

– Я откуда-то тебя знаю. Я тебя видел. Я тебя запомнил. Я тебя точно видел.

– Мм.

– Что мычишь?

Он только плечами повел. Он так показал мне: отцепись, брат, чего лезешь? Но меня разобрало.

– Да точно видел. Ты в Подземном городе был? В каком-нибудь Подземном городе? Которые для развлечений?

– Мм… – в смысле: какие-такие подземные города? А еще в смысле: чего зря брехать?

– А может, ты жил в столице? В столице Совершенства ты жил? Ну, в последней настоящей столице? Раньше? А? Я там учился.

– Ммм… – в смысле: нет.

– Или в военном госпитале тебя лечили? Тут, на Зеркальном плато, был госпиталь… Потом военные разбежались. Или ты лежал там? А? Болел? Ранили? А?

– Ммнт! – в смысле: заткнись.

– Может, ты летал?

– Что летал?

Тут я вижу, дело нечисто. Так он быстро ответил, так он быстро переспросил! Враз видно: как-то я его задел. Он, наверное, летал, как я, и я его тогда где-нибудь видел. Вот. Он летуном был. Но он об этом говорить не хочет ни с кем. И мне с ним об этом говорить не нужно, может быть, он рассердится. И я подумал: нет, не надо ему сейчас вопросы задавать, не люблю когда люди рассерженные. Зачем? Потом поговорим. Может, он захочет поговорить.

– Огородник, давай, зайди ко мне. Когда сменимся и отоспимся.

Он так глядит на меня, ровно спросить хочет: зачем это ему ко мне идти? Но ничего он спрашивать не стал, молчит. И я ему тогда говорю, сам не знаю зачем:

– Огородник, у меня кофе хорошее есть, очень хорошее.

Сказал, а самому жалко стало. Кофе мало у меня совсем. Выпьет мой кофе.

– Лучше ты ко мне зайди, Капрал. Зайдешь ко мне.

Голос у него какой! Ничего особенного не сказал. А мне уже хочется побежать, все сделать, как он велел. Вот. Я даже испугался. Откуда такая сила у него?

– Давай, Капрал. У меня шоколад есть. Настоящий. С Терры Второй привезен. А кофе свой захвати, пригодится.

Это он все гораздо мягче сказал. Он вроде бы не хотел меня голосом своим испугать, потому и гораздо мягче голос сделал. У Хебберши инфоскон есть. Плохой, плохо работает. Но есть. Он один на весь Поселок, только у Хебберши. И вот она ловит каналы, чего-то тыкает, подстраивает, деловая… И Огородник как она. В смысле, голос подстроил свой. Как канал в инфосконе. Только что войну показывали, а тут будто бы для детей программа. Но это хорошо, что он мягче сделал. Так лучше. Я грубых людей не люблю. И злых людей тоже не люблю. Зачем это?

– Ладно. Я зайду.

Про шоколад он сказал, а у меня все в голове на старые дела повернулось. До Мятежа еще. Я шоколад вспомнил. Я его ел. Вот. Я его ел очень давно, до Мятежа, до всех дел. Он нежный, сладкий, как хорошая жизнь. Вот, я когда отравился, то уже потом не ел его, я его даже не видел. Всего не хватало, ботинок не хватало, какой там шоколад! Вот. Ага. Когда я на войне отравился… Страшно, лучше не думать… А раньше я летал. Я был стювардом на лайнере «Виктория». О! Там шоколада было завались. О! О! Очень много. Я ходил на лайнере до Марса. И до Терры-2. И до Нью-Скотленда. И до самой Земли! Я был на самой Земле, в городе Майами. И на Терре-2 я был. В городе Ольгиополе. И еще много где. Я летал. Вот. Я был летун. До Мятежа, до всех дел. Вспомнишь – и трясет. И весь холодеешь. И трясет, трясет, особенно руки трясутся… Какая жизнь была… Может, все мне привиделось? Ну, когда отравился… Нет, все было, другие люди похожие вещи рассказывают. Вот, например, Лудаш. И Таракан. У Хебберши, когда она дает свой инфоскон посмотреть, такие там известия, будто где-то сейчас… вроде… вроде… как раньше. Может, оно так и есть. Но Хеббершу редко кто может уговорить – дать посмотреть. Если только дать ей что-нибудь. Она жрать страсть как любит. Тощая, а пожрать любит. Я спросил Таракана раз: «Там живут как раньше. А мы чего же?» А он мне сказал: «Тебе не все равно?» Вот он так сказал, и я не знаю – мне все равно или нет…

Шоколад. Вот. Да.

– Я к тебе точно зайду, Огородник.

– Угу.

И я затыкаюсь. Нет, мне, понятно, очень хочется узнать, где я его видел. Я уже почти вспомнил. Но не совсем. Это как сон хватать рукой: вот он есть, и вот его нету… Спрашивать ни о чем я не буду. И я не стал спрашивать. Потом вспомню.

Тут у меня в кармане задребезжало. Вынул я Прибор с Экраном. На Экране красненькая пометка: с Визиром номер 81 стряслась какая-то глупость. Он не работает. Может, надо его заменить. Вот.

Очень плохо!

Эти я сейчас вспоминаю, как мне было плохо, и даже сейчас до костей пробирает. Наши Визиры за Равниной наблюдают, они внизу. Там, внизу, – Равнина. А у нас, наверху – Плато. Это слово мне Лудаш сказал: «Плато»… Красивое слово, значительное. В старой жизни я его знал и понимал. А потом оно мне просто понравилось. В смысле, когда Лудаш мне его сказал. Плато… И с Плато до низу, или обратно с Равнины наверх можно добраться тремя способами. Лучший способ – через Провал. В смысле, через ущелье. И провал сторожат не два, а три человека. Еще можно пойти по Каменистой тропе. Это хуже. Вот. Неудобно. Сверзишься враз, и костей не соберут. Там наша Третья Дозорная Точка. Место тихое. Только дурак полезет. Или – если себе враг. Башколом. Тогда запросто. И тут еще можно пройти, тут – седловина. Первая Дозорная Точка.

Надо мне было по седловине вниз отправляться. Ой, худо! Там осыпь, там земля как каша из грязи, там острые камни. Но надо веревкой обвязаться и лезть. Мне надо лезть. Потому что прошлый раз лазал Огородник. Из нас двоих я старший, я капрал, я главнее. Но это только потому, что я – местный, а он – пришлый, и совсем недавно тут появился, еще местным не стал. У меня – что? Одежда старая, вся в заплатах. Ружье самодельное, дробью стреляет. Ружье с двумя стволами. А у него – что? Приличная одежда, исправная, без дырок. Сапоги высокие, почти новые, тоже без дырок. И еще у Огородника есть пистолет: новенький, жутковатый. Огородник по-моему, сам его боится. Называет свой пистолет с уважением: «Третья модель». Точно так говорит: «Третья модель», а не просто «пистолет». Вот. Огородник странный. Но, по всему видно, не злой. И не дурак. Ну вот, он лазал вниз прошлый раз, вернулся по уши в грязи. Говорит, контакт отошел у Визира. Визир потом опять заработал. Так было за пять дней до того раза, как мы познакомились. То есть, в дозоре нас часто вместе ставили, но мы не разговаривали и не знакомились. А тут – р-раз – и познакомились. И мне надо вниз лезть. Хоть я и капрал, но очередь моя.

Ой-ой!

И я закряхтел, веревку с карабином подобрал, ружье подобрал, карабин к ремню пристегнул, хочу выйти наружу. Вдруг он говорит:

– Погоди.

– А?

– Погоди-ка.

– Надо Визир посмотреть…

– Сиди, парень. Я через прицел погляжу, что там.

Он старше меня по возрасту, поэтому назвал меня «парнем». Но я старше по званию, и мне было неприятно, что он так меня назвал. И я сказал Огороднику:

– Сиди тут, рядовой, неси службу.

И наружу лезу.

Не тут-то было. Он меня за руку – хвать.

– Извини, Капрал. Просто подожди чуточку.

– Ладно. Тогда давай, смотри через прицел… чего как.

Улыбается.

– Сейчас гляну.

А что мне? Вот, он извинился, и я понял, что мне лучше бы внутри пока посидеть. Вот. Тут тебе ни грязи, ни дождя, ничего такого.

Огородник завозился с излучателем. То есть излучатель старый, со времен Мятежа остался, он работает. Но все наши парни знают только, куда жать, чтоб выстрелило. Вот, еще как перезарядить его. А там еще много всяких штук, военная техника – дело хитрое такое, сложная вся. И штуки наши парни не знают и наладить не могут. И я не знаю. А Огородник чего-то там знал. Я видел, как он в излучателе копался, даже чистил его…

– Вот!

Раз «вот» говорит, значит, дело на лад пошло. Может, грязь меня сегодня не получит? Все-таки небесполезный человек Огородник.

А он как раз прямо из железного нутра излучателева – это вешь тяжелая и большая – вынул два проводочка. Длинные проводочки с шишечками на концах. Шишечки-присосочки. И ловко так присосал их себе за ушами. Вот. Это и есть прицел? Проводочки дурацкие? Я смотрел во все глаза. Ой-ей-ей! Лицо у Огородника сразу серьезное сделалось. А потом он брови в кучку над переносицей собрал, не нравится ему что-то.

– Нет, Капрал, не суйся туда. Не надо тебе туда соваться. Во всяком случае, одному.

Я ему кивнул так вопросительно. То есть, чего ради мне туда не ходить-то? Визир сам собой не исправится.

Огородник с себя проводочки стянул и мне их живо наладил. В смысле, за уши. Вертко так он это сделал, будто всякие излучатели ему – прямая родня. А человек он по повадке тихий. Странно. Я это запомнил.

Ай!

Будто мне какой-то гад пальцем по мозгам провел! Мозги зачесались.

А потом я стал видеть далеко вперед. Вот, я глазами вижу метров на сто. Дождь же, туман туманит, сумеречно. А не глазами я гораздо дальше вижу. Через всю седловину вижу и еще на равнине, аж до развалин Полсберга. Ай! Не могу же я так далеко видеть! Это оно во мне видит… Оно – это прицел, наверное… Да?

– Освоился? Найди Визир. Найдешь – гляди левее.

– Ну… нашел.

Точно, шпенек из земли торчит, где ему и положено торчать.

– Заметил?

– Чего?

Шпенек и шпенек. Железяка.

– Левее. Там канава и валун, на человеческую голову похожий. Глянь за валун.

Гляжу. Почему у меня голова заболела?

Точно, кто-то за камнем шевелится. Едва-едва видно его, осторожный. Я присмотрелся. Вон рука. Верно, рука. Кожа вся пятнах, белого там мало. Людак…

– Спасибо, Огородник.

– Не за что, Капрал.

Как же, не за что! Пошел бы я туда, подкараулил бы меня людак и шею свернул бы. Это им запросто. Сильные, черти. Тут ему и мясо, и оружие… И курево мое, кстати, хорошее пайковое курево, тоже ему, образине, досталось бы. Людаки – почти умные, не сильно глупей нас. Людак это тебе не тупой быкун. И оружие бы унес, и курево бы скурил…

Людаков я видел три раза в жизни. Первый раз, когда ихний шатун, одиночка, чуть не до самого Поселка добрался. На окраине его Капитан подстрелил. Лежал, весь страшный, брюхо разворочено, кожа в коричневых разводах. Такой людак. Мне чуть плохо не стало. Вот. Другой раз их людачья семья перебила Вторую Дозорную Точку на Провале… Причем тихо так перебила, никто не услышал, никто не заметил… Когда шум пошел, они уже ухватили кое-кого из наших и потащили вниз. Поселковые растерялись, я растерялся, все растерялись, только Протез пальнул разок, да еще, может, Капитан. Они трех наших утащили: Байка, Сина и усатую Лукрецию. Их, понятно, потом не сыскали. Тот раз я людаков видел со спины. И опять мне страшно сделалось. Так холодно было, всего пробрало холодом! На третий раз лучше вышло. Я был в резерве. Капитан сказал: «Бегите на Вторую Точку, там прорыв!» Мы побежали. Это как раз полгода назад было. Верно. У Хебберши днями пожар случился. То ли позже на день, то ли раньше на день. И у старика Боунза несушка околела. Хорошая была несушка… Вот, мы побежали к Провалу. А там наши со всех стволов палят. И Таракан кричит: «Туда стреляйте! Видите? Туда, туда стреляйте!» Я смотрю – не пойми куда, не пойми в кого… «Не вижу, Таракан». – «Мать, твою, Капрал, дурья башка, видишь, пальцем показываю! Ослеп?» – «Сам ты дурья башка». Палец-палец! Не надо было ему ругаться. Я потом увидел людаков, правда, совсем издалека. Шевелятся… Я выстрелил с одного ствола. Не знаю, попал или нет. А потом я выстрелил с другого ствола. И второй ствол разорвало. Вот. С полгода прошло, как я по людакам стрелял. А вообще-то нет, пожар у Хебберши был раньше на месяц. Несушка околела – точно, а пожар был раньше. Значит, меньше, чем полгода. Ствол мне тогда разнесло, как фанерный. Старику Боунзу посекло ухо. Так, немножечко, он даже не расстроился. И мне руку посекло. Тоже несильно. Вот. Царапина, да и только. А попал я или нет – не знаю. Людаки тогда нашей стрельбы испугались и ушли. Их как раз по Визиру заметили. Капитан всем сказал: «Видите? Не зря старались, вкапывали. Полезная вешь». А людаки ушли, потому что мы их своей стрельбой отпугнули. Так-то.

А тут опять людак появился…

До чего же у меня голова разболелась! Спасу нет.

Я думаю. Что нам делать? Визир надо чинить. А один я туда не сунусь. Может, издалека его как-то достать, людака этого? Вот. Из дробовика, понятно, не дострелишь до него…

– Огородник… ты… это… из своего пистолета его… как?

Он пожал плечами.

– Добить – добьет, но попадания не гарантирую. «Третья модель» все-таки не для поля производилась.

Какое поле? Причем тут поле? По-английски он хорошо говорит. Вот. Буквы глотает иногда, да. Но все понятно мне. А тут про какое-то поле завернул… Никак не возьму в толк.

– А если излучателем его? А, Огородник?

Сам-то я всего один раз стрельнул из излучателя. Когда учился.

Морщится.

– Попробовать можно. Только к чему заряды тратить? У вас… у нас итак зарядов мало. Подождать, пока он уберется, и все дела.

Это он верно говорит. Зарядов мало. Таракан мне сказал: «Зря пальнешь – душу выну». Злобный человек.

Голова сделалась как бомба. Еще чуток – и взорвется. Отчего ж мне плохо? Зачем я тут заболел?

– Ладно. Переждем.

Я так сказал, а сам думаю: «Если не уберется, опять же хорошо. Тогда Протезу из следующей смены вниз лезть придется. Или Стоунбриджу-старшему». Очень не хотелось в грязь по уши забираться…

Мне как-то неспокойно. Опять закуриваю – на еще один пырх зажигалочки хватило. Сижу, пыхаю. Голова не проходит. Бычок ладошниковый мне пальцы жжет… Вышвыриваю бычок – вот, кончилось когда хорошо, началось когда потерпеть. Курева уже не запалишь. Сорок минут до конца смены у нас с Огородником. Вот. Потом Протез со Стоунбриджем придут, да. Будут возиться. Стоунбриджа мне жалко, он добрый и он старый. А Протез… пускай лезет. А Стоунбриджа все равно жалко. Может, слазить за него? Если людак ушел уже. Как там, думаю, парень мой пятнистый? Примочки-то Огородник у меня еще не снял. В смысле – из-за ушей. Смотрю. Вот он, людак. Завозился чего-то. В канаве своей машинку какую-то настраивает. В смысле, железку. Нет, не пофартило сменщикам, значит. Не повезло. Полезут вниз. Ну, пускай. Ничего. Грязь еще никого не убивала.

Чего ж он там возится, людак этот? А? Теперь его хорошо видно. Наполовину вылез из укрывища своего. Страшный: безволосый, нос провалился, дыра вместо носа… а еще очень тощий – кожа да кости… И машинку свою на нас наставляет… Вот. Зачем это?

Ой-ой!

Меня пробрало: это ж не только я его сейчас вижу, это ж он на меня тоже глядит! Все видит!

Ужасно страшно мне сделалось. И я спокойным таким голосом говорю Огороднику:

– Он… людак… вроде как целится?

– Не бойся. Из чего ему целиться? Откуда у него такое оружие, чтоб издалека целиться? Такого и у вас-то… у нас… раз два и обчелся.

Откуда Огородник узнал, что я боюсь? Я же спокойно так с ним говорил? Да?

– Ладно. Дай-ка я посмотрю… на всякий случай. – И тянется к этим штучкам за ушами, хочет снять уже.

И все-таки почем он знает, что я боюсь? Откуда…

Тут нас с Огородником пришкварило.

Рядом с раскуроченной амфибией был такой ком из старых труб, уже не поймешь, для чего он. Просто в машине в какой-то был, а потом вынули. Ни к каким хозяйственным делам он не годен, уж очень сталь твердая, – а то б давно все разобрали. Вот. И он, этот ком трубный, ка-ак жахнет во все стороны! И огня – море! И жар страшный! Я за щеку с той стороны схватился, где жахнуло, – будто горячую сковороду к щеке приложили! Больно.

Не пойму ничего. Секунду сидел, не страшно, нет. Вовсе я не испугался, просто не понял ничего. Я знаю, когда я пугаюсь, а когда нет.

А Огородник хитрый сразу все понял. Правда, это я потом сообразил, что Огородник сразу все понял. Развернулся и пинка мне такого вмазал! Я как птичка из амфибии вылетел.

И тут у меня в голове помутилось, перед глазами почернело, а за ушами такая боль взялась, хоть помирай. Точно там боль была, где фитюльки от прицела крепились, и еще в затылке. И глаза заболели – где-то внутри, глубоко, будто их прямо из мозгов моих кто-то внутрь за веревочки дернул…

Я кричу, я по земле катаюсь. Мордой в самую грязь хлюпнул. Слезы брызжут, с дождевыми каплями мешаются и с водой из лужи. Никак не проходит, только еще хуже стало. Дождь – едкий! Я руками за глаза схватился, мну их, тру, чешу… А их бы выдрать оба!

Опять рядышком потеплело – я под горячую волну попал. Ну да мне не до того. Я Огородника зову, он мне должен помочь! А Огородник в ответ кричит:

– Сейчас, Капрал! Сейчас! Потерпи секунду, сейчас я! Потерпи, парень!

И ругается по-своему, по-русски. Я их языка не знаю, я только слышу, что ругается он долго, и крепко, видно, забирает. Чего он не идет ко мне?

Я уж помирать собрался.

Один раз я глаза разодрал маленько. Вижу – Огородник у излучателя сгорбатился, лупит вовсю. Серьезный – страсть. Деловой, ловко у него получается. Вот издалека опять огонь прилетел. Целый шарик огня о передок амфибный разбился, пламенные крошки в разные стороны – порск! Опять мне тепло…

Тут глаза совсем слезами застлало. И больно, больно!

Ругается мой Огородник.

А я концы отдаю.

Бамс! Совсем отключился…

Глава 2. Солнечный мальчик

Флореаль 2144 года.

Планета Совершенство, город Сервет, столица риджна Шеппард и всей Республики Совершенство.

Студент Эрнст Эндрюс, 18 лет.

Я нравился себе, когда рассматривал свое тело в зеркале. Сухой, ни капли жира, не то чтобы мускулистый, скорее, жилистый, крепкий. Рот и нос правильно очерчены, детская пухлость губ успела к тому времени сойти на нет. Соломенные волосы, глаза цвета спелого янтаря. Вот уже год как я учился в Сервете, а это город на теплом море, тут бывает либо очень много света, либо чуть поменьше; зима коротка, несколько недель идут холодные дожди, да и все. Поэтому загар круглый год остается ровным: с осени до весны он просто не успевает сойти… Чтобы получить такой загар искусственным путем, надо быть раз в пять богаче меня. В общем, я был хорош, просто загляденье. Только подбородок слабоват. Не хватало воли подбородку…

Не беда. Один подбородок общего впечатления смазать не может. Я обязан был нравиться девчонкам, и я им нравился. На меня поглядывали, мне строили глазки, мне делали всевозможные намеки… И даже влезали на колени под игривыми предлогами. Однажды мне было сказано: «Страшно к тебе подойти, Эрни…» – «Почему?» – «Ну как же! Ты вроде налитой виноградины, аж светишься изнутри» – «И?» – «Балбес! Будь ты самую малость похуже, цены б тебе не было»…

Действительно, роль партнера по развлечениям я играл спустя рукава. Однако высокомерие тут ни причем. Кажется, я лишен высокомерия начисто. Да, красоту свою я осознавал, но никаких выводов из этого не делал. Я был фантастически ленив, вот в чем загвоздка! Мне казалось: если женщина хочет заполучить меня, пусть сама придет и сама совершит все приготовительные пассы.

Родители оплачивали мне комнату в чудовищном спальном октагоне на окраине Сервета. Чудовищном не по условиям, нет. По размеру. С утра все коридоры и переходы в нем наполнялись людским морем, оно выплескивалось на улицы, и я, маленькая щепочка, плыл на гребне одной из волн…

Тогда как раз была очередь Сервета исполнять роль столицы. До 2120-го столицей был Миррор-сити, а потом вышел закон: ради социальной справедливости главный город каждого риджна на планете должен в течение 10 лет побыть в столичной шкуре. Со всеми ее плюсами и минусами. До 130-го «дежурила» Меланхтония, до 140-го – Кампанелла, а потом пришел черед Сервета. Когда я там жил, Сервет был очень богатым, очень дорогим и очень толпливым городом. Поздней осенью и ранней весной он приближался к идеалу. Но летом все губила нестерпимая жара и великое столпотворение: под мантию столицы Сервет надевал цветастую курортную рубашку… По жребию через шесть лет, в 150-м, столичную должность обретал Полсберг. Но я собирался остаться в Сервете. Мне нравился этот город. По крайней мере, тут хорошо готовили рыбу. Иногда – настоящую, свежепойманную. Немыслимое дело: здешним рыбакам все еще было что вылавливать! Не в море, конечно, в озерах высокогорных, в море-то давно всё научилось плавать кверху брюхом…

Мне хватало денег, чтобы вести умеренный, спокойный образ жизни. Я не перетруждался, одолевая учебный курс, не блистал на семинарах и не приводил своими способностями в восторг тьюторов. Но стабильный средний результат у меня всегда был в кармане. Я не особенно много пил и ни разу ни с кем не подрался, хотя возможностей для этого в студенческой среде – хоть отбавляй. Я ненавидел большие шумные компании, но был не прочь поболтать с парой-тройкой милых людей или потанцевать с подвернувшейся девчонкой. Я был не плох и не хорош. Я был я.

Что я любил в ту пору? Что занимало меня?

Во-первых, я немножечко писал. Стихи и еще какие-то невнятные, но глубокомысленные эссе. Ни то, ни другое мне впоследствии не нравилось перечитывать. Но какая это великолепная игра – в Человека, Который Творит!

Впрочем, литературные игры были у меня не во-первых, а во-вторых. Потому что на первом месте всегда стояли мечтания. Совсем не те сильные, яркие, четко оформленные желания, которые обыкновенно называют мечтами. Мечта похожа на плоский цветной кружок, прикрепленный к белой стене. У меня не было кружков, у меня были туманы разных оттенков. Я погружался в мечтания как в длительную легкую дрему, поскольку хотел многого, но ничего – по-настоящему сильно… Все вокруг размывалось. Я купался в жизни подобно пыли, парящей в солнечных лучах, а мечтания мои купались во мне, словно капельки вязкого десертного вина, пролитые в чистую воду… В чистую, очень чистую воду, прозрачнее и легче самого воздуха. Бывает ли вода легче воздуха? Выходит, да. Я был такой водой – летучей, теплой, окутанной винными туманами.

И когда ты чувствуешь себя то ли пылью в солнечных лучах, то ли водой в воздушной стихии, все на свете кажется несерьезным и неважным. Поэтому я играючи тасовал слова и фразы, пытаясь придать себе малую толику блеска… Вон пошел парень, он пишет стихи. Хорошие? Не знаю, не читала. А на слух? Да и не слышала тоже. Факт тот, что он пишет…

Я был никем и пытался – так же и вяло и лениво, как все, что я делал в те годы, – изобразить кого-то. Быть кем-то слишком пафосно, а вот казаться кем-то гораздо уместнее. Да и стильнее, пожалуй.

Я выбрал на побережье, не слишком далеко от своего жилья, кафе «Цехин». Оно посещалось меньше соседних заведений – уж не знаю, по какой причине. Возможно, у них стоял устаревший кухонный автомат. Во всяком случае, кофе, коньячный ликер и жареная рыба слишком откровенно отдавали синтетикой… А может быть, это кафе просто ничем не отличалось от других. Так иногда бывает: некто или нечто до такой степени не выделяется среди прочих, что в конце концов оказывается хуже всех, становится на нижнюю ступень в родной иерархии… Меня это качество «Цехина» как раз устраивало. Чем меньше посетителей – тем тише. Название приятное… «Он творил у самых морских волн, в «Цехине», теперь это место стало меккой для романтически настроенной молодежи…» Я садился на улице, под матерчатыми зонтиками и заказывал все-равно-что, но подешевле. Сидел, смотрел на море, смотрел на песок, смотрел на проходящих мимо людей… И вымучивал из себя стихи. Я где-то прочитал о знаменитом поэте из времен классической старины… как же его звали? впрочем, не важно… Так вот, он писал на салфетках. Я тоже решил писать на салфетках – по его примеру. Но поскольку бумажные квадратики не всегда имелись в наличии, я загодя покупал их и приносил с собой.

Вымучивалось худо. Иногда после двух-трех посещений «Цехина» я не мог похвастаться хотя бы одним завершенным стихотворением. Сколько должен писать поэт, если он поставил себе задачу не утратить поэтского статуса? Обязательно одно стихотворение в неделю? Или можно одно в месяц? Вот незадача…

В наши дни никто не пишет много. Когда-то, говорят, люди зачитывались романами. И романов была просто уймища. Я склонен думать, что это правда, поскольку один настоящий средневековый роман я нашел в приложениях к учебной программе по культуре. Конечно, адаптированный. Если бы старые тексты не адаптировали, их было бы очень скучно читать… Роман назывался «Мадам Бовари». Он был про то, как одна женщина изменила своему мужу. Женщина стеснялась и мучилась. Я не мог понять – почему? Мой тьютор как-то сказал: «У классической литературы привкус нераскрытой тайны…» Точно. Тайна есть: почему женщина так маялась, обзаводясь вторым партнером? Пошла бы к психоаналитику, он бы ей живо вправил комплексы… Но женщина мне почему-то нравилась. Она не была похожа на нынешних девчонок и, тем более, на мою мать. Должно быть, мадам Бовари не хотелось быть примитивной штамповкой, вот она и построила свою психологическую стратегию нестандартно – в надежде прослыть штучным товаром. Или такова хитрая методика повышения самооценки? Но только оч-чень хитрая… Тьютор объяснил: «В старину люди табуировали секс…». Я не понял ни черта, но увлекся. Что-то было в женщине из романа. Странное и притягательное, медлительное и завораживающее… не знаю, как объяснить. Слов таких нет. С тех пор все стало проще. Мы ясны, мы на свету, а она как будто в полумраке. Мы – простые, надежные, удобные в эксплуатации модели. Она – модель навороченная, с опциями и примочками мутного назначения, сразу ясно, что крутая, но среднему юзеру не по зубам. Очень длинный роман. Я читал его на протяжении двух месяцев минут по двадцать в день, или даже по сорок, если было интересно. Жутко устал, но солидно приподнялся по культуре. Нашел еще один роман, про древнюю Америку. Называется «Унесенные ветром». Но его я не дочитал: там были рабовладельцы, и их всех автор показал как хороших людей, добрых и храбрых. А этого быть не может, мы же теперь знаем: все рабовладельцы – моральные уроды, они не могли быть ни добрыми, ни храбрыми. Автор тут явно напутал, вот и я сбился, перестал ему доверять… И решил сделать перерыв. Не читать пока старинные тексты. Антиквариат – интересная штука, но стоит ли сажать на нем столько времени и нервов? То есть времени он жрет исключительно много, и когда читаешь, почему-то очень сильно волнуешься, а так тоже нельзя… Теперь не пишут ничего столь же длинного. Если нормальный человек не может прочитать текст за день – когда он не работает, конечно, а просто читает с утра до вечера, да и все тут – значит, очень странный текст попался. Мало кто захочет возиться с таким текстом.

Стихи сейчас тоже коротенькие. Надо быть полным извращенцем, чтоб писать поэмы, как раньше. Это я по себе знаю. Больше двадцати строк может написать только маньяк, фанат или полный отморозок. Писать надо шутя, играючи. Как целоваться на вечеринке.

Я не маньяк и не фанат. И мне скоро стало тяжело давить из себя какие-то тексты, где все складно, все аккуратно сделано, да еще и много. Двенадцать, например, строчек, или целых шестнадцать. Всего мой «классический период» продлился полгода с хвостиком. Получилось двадцать два стихотворения и два эссе. А еще три стихотворения я написал раньше, до того, как всерьез засел за литературный труд. Это должно называться «предыстория творчества». Потом, когда обо мне кто-нибудь напишет. Или «раннее творчество». И так, и так можно. И так, и так говорят.

Я отобрал, что получше, примерно половину, и запустил в сеть. Там даже обо мне почирикали невнятно. Общий смысл: «О, глядите-ка, еще один пишет!»

А потом я попробовал творить современные стихи. Их писать гораздо проще. Как кого пронесет, в самом натуральном смысле этого слова, так и написать. Умные люди отчасти в шутку, отчасти всерьез говорили: «О, такого-то опять пронесло стишками». Надо только какую-нибудь чудинку свою придумать, иначе затеряешься. И эссе по-современному – тоже дело несложное. Тут должно быть видно три вещи: во-первых, дикая сложность, как бы умность. Во-вторых, дикая непонятность, – не только для тупых, а для всех. В-третьих, все должны видеть, до чего ты волновался и трепыхался, когда писал. Если видно, как трепыхался, значит, высок регистр искренности. А это – катит. Насчет стихов я делал прикольно: рисовал положенную на бок восьмерку, знак бесконечности, и писал кругом восьмерки какую-нибудь ахинею. Но прикол кроме меня никто не заметил и ничего не сказал. Насчет эссе получилось лучше. Я написал на десять тысяч знаков про роман «Мадам Бовари». Причем сначала написал просто и ясно. Как полный дурак. Потом залез в справочную программу и выписал оттуда сто научных слов. Воткнул все сто, посмотрел, и самому понравилось: будто бы настоящий научник писал! Да и больше стало на целую тысячу знаков. Потом разбил все предложения в тексте надвое. Выбросил первую половинку первого предложения и вторую половинку последнего. Сшил вторую половинку первого предложения с первой половинкой второго, вторую половинку второго с первой половинкой третьего, вторую половинку третьего с первой половинкой четвертого, и так далее, до самого конца. Посмотрел. Нет, все равно понятно. Выбросил все числительные, вместо числительных везде вставил знак «бесконечность». Круто! Придумал хорошее название: «Иератика эпического символизма в «Мадам Бовари». Прыжок в континуитет». Круто! Правда, значение слов «иератика» и «континуитет» от меня ускользнуло… Оставалось сделать текст трепыхательным. Сколько ни бился, не мог. Начал спрашивать у знакомых, как это у них бывает, когда они волнуются, и как они про это говорят. Мне сразу накидали отличных фразочек: «Штормит не по-детски», «как бы пришел приход», «колотит, чисто трупешник от розетки», «сама не своя, типа в критические дни», «…и прочищает все люки!» После каждого абзаца я написал: «И когда я думаю об этом, меня штормит не по-детски». Или: «Если пропустить это через свою личность, то как бы придет приход». Или: «Искреннего человека от одного прикосновения с образом соблазнителя колотит, чисто трупешник от розетки». Или: «Ставлю себя на место мадам Бовари и чувствую: вот, я сама не своя, типа в критические дни». Словом, я использовал все, что набрал от народа. А в самом конце: «Написал последнее слово, и чакры открылись, и прочистило все люки!» Теперь вышло – самое оно. Я подал «Иератику эпического…» как учебное сочинение и к изумлению своему выиграл конкурс студенческих работ. Декан Лора Фридман, рыжая носатая стерва, при большом стечении народа вручила мне чек на сто килогульденов, забранную в рамочку пометку о внесении моей этой штучки в реестр «Юная элита», а также «семечку», где был записан адаптированный вариант еще одного старинного романа. Рамочку я быстро потерял. Сто килогульденов – это один раз вдвоем пообедать в приличном месте, а потом переспать в четырехзвездочном люксе. К утру я обладал суммой в полтора килогульдена… На «семечке» я обнаружил роман «Воспоминания о монастыре» Жозе Сарамаго. Прикольного было в романе только одно: Сарамаго, оказывается, из Португалии, и это суперкруто! Никогда не видел ни одного португальца. На Совершенстве их как-то мало… Роман хоть и был адаптирован, а все равно читался с трудом. Муторно писал Сарамаго, ничего не поймешь. Наверное, он считался большим научником. За два дня я прочитал пять абзацев и намертво встал. Но все равно было приятно. Выиграл же я конкурс, а не проиграл. Подарили мне разные примочки…

Угнетало меня одно: современные стихи и современные эссе никто, кроме тех, кому это по работе положено, не читал. Я тоже не читал современные стихи других поэтов. Ничего ж не понятно! И я решил завязать с современными стихами. Мой «модернистский период» продлился без малого четыре месяца. Сто шестьдесят стихотворений и одно эссе.

Три недели у меня тянулся «период мучительных поисков». В смысле, я ничего не писал. Я думал, как бы так исхитриться, чтобы не париться над текстами, но народу было бы приятно читать мое добро.

И я придумал.

Так начался период «романтического минимализма». Стояла весна сто сорок четвертого года. Почему помню: на всем столичн ом континенте как раз начались перебои с чистой водой. Тогда это многих напугало. Потом привыкли…

Вот что я изобрел. Одно стихотворение равняется одной мысли, одному чувству, одной идее. Или, скажем, если я увидел нечто необычное, то одной зарисовке, картинке… Мне тогда показали японские хокку и танка, это стихи, их писали еще на самой Земле. А все написанное на Земле ценится выше нынешнего. Оно как бы более настоящее. Более солидное. Я прочитал с десяток хокку и танка, мне понравилось. Все как надо. Аутентично! Положи на один стол хокку и нашу современную финтифлюшку, так финтифлюшка тут же зарыдает от стыда и забьется в уголок. Сначала я хотел делать стихи под японскую старину. Круто бы получилось. Но когда попробовал, скоро упрел – размер держать, словечки нанизывать… На фиг! – сказал я себе. Пусть будут белые хокку. Хокку в прозе. Коротенькая мысль-чувство-идея, – очень коротенькая! – и обязательно в романтичном изложении. Люди же любят все романтичное, ну, вроде обеда в ресторане над прудом.

Так родился романтический минимализм.

Дело сдвинулось с мертвой точки. У меня поперло. В день я записывал по одному – по два стихотворения. Некоторые из них получались невероятно длинными, но для меня писать их не составило никакого труда. Вот что значит грамотная маркетинговая идея… эээ… то есть, конечно, дебютная идея.

Вот мое любимое стихотворение:

Меня зовут корабли,

Никогда не виденные мною.

Я ищу паруса,

Которых не было, нет и не будет.

Я нуждаюсь в золотых монетах,

Спрятанных давным-давно

В земле несуществующей страны.

Я люблю изящные гербы,

Пурпурные ткани,

Благородных девушек,

Мушкеты,

Рыцарские шлемы,

Плеск штандартов,

Страусиные перья на треуголках,

Стихи сумасшедших людей

В высоких ботфортах

И при длинных шпагах.

Это невозможно —

Все вместе!

И даже в отдельности

Встречается очень редко.

А когда я вижу хоть что-то

Из реестров моей мечты,

Неизменно нахожу в золоте

Подлую примесь меди,

Неизменно слышу

В мелодии благородства

Фальшивую ноту корысти.

Но я храню странную надежду:

Быть может,

Несмотря ни на что,

Где-нибудь

Бесконечно далеко отсюда

На зеленом холме расцветает

Моя мечта во всем ее блеске

И без единого изъяна…

Я думал, оно попадет в такт с мечтами многих людей… Но вышло иначе. На него никто не обратил внимания. Или, возможно, я заглянул людям так глубоко, что они почувствовали неудобство. Кому понравится чужое любопытство, забравшееся в самые глубокие трюмы души?

А может быть, мне просто захотелось объяснить провал этих строк, столь важных для меня.

Зато другое стихотворение вызвало настоящий шквал эмоций. Похлопывания по плечу, ревнивые взгляды иных студенческих поэтов, ободряющие словоизвержения в сети, деловитые объяснения в любви перед тем как…

А ведь это ужасно просто! Почти глупо! За что здесь любить, чем восхищаться? Сам написал, но понять не могу:

Я подобен частичке цветочной пыльцы,

Летящей над кромкой прибоя:

У меня нет веса,

Я не различаю землю, воду и небо,

Не помню, откуда сорвал меня ветер,

Не ведаю, где упаду.

Шесть полубессмысленных строчек. И ты ловишь на себе заинтересованные взгляды незнакомых людей, слышишь обрывки фраз наподобие: «…этот?.. пыльца над кромкой?.. сам?.. о-о-о…»

Вот и о-о-о…

Обо мне даже несколько раз написали всерьез.

Поэты из артели «Глаксинья» дали мне суровую оценку:

«Градус имажной примитивизации Эндрюса принципиально элиминирует деконструкционный вектор его генеральных эттемптов. Очевиден эксплицитный слом устоявшейся парадигмы. Данная морфология постинтеллектуалистского дискурса валидной считаться не может ни с какой точки зрения». Один мой знакомый почитал и сказал: «Ты только к девкам с переломом парадигмы не ходи, а то они тебе последнее доломают…»

Поэты из Аристократического клуба сравнили меня со своим авторитетом, и я, разумеется, проиграл: «Поле художественного небытия вновь принесло урожай в виде множества современных эпигонов, абсолютно неспособных ощущать музыку стиха. Например, шустрый ретроинсталлятор Эндрюс – свежайшее порождение хаоса… Сколько бесплодных стараний! Трескучие фразы, вычурная котурновость… Но Уордсуорт остается, конечно, непревзойденным».

Да я и не пытался цапнуть вашего Урода Суорта! Я и знать о нем не знал. Правда! Я сам по себе.

Поэты-цифровики обвинили меня в предательстве формального эксперимента: «Период положенных набок восьмерок свидетельствовал о живом биении мысли, о научном поиске в области современного стихосложения! Разумеется, все это было наивно. Еще четверть столетия назад великий Прампель объяснил всем литераторам, способным мыслить: во-первых, тексту не следует быть плоскостным, он лишается глубины, если его втискивать в двухкоординатное убожество; во-вторых, художественное произведение должно подчиняться в первую очередь математическим закономерностям, это ведь прежде всего фрагментарная графическая проекция эмоционального плана бытия. Эндрюс этого не понимал, но он уже был на подходах к истине. Общеизвестно, что из молодых поэтов столицы именно он подавал наибольшие надежды. Что мы наблюдаем теперь? Непредвзятый ум обязан констатировать: безжизненная пустыня до самой линии горизонта…»

Оказывается, я подавал какие-то надежды! Раньше-то почему не сказали?

Поэты-канатоедцы клеймили меня последами словами: «Мало одиночества, мало монологизма, мало автоматического письма. Отвратительное пристрастие к строгой форме. Зачем вам это, Эндрюс? Честные поэты идут самым трудным путем. Это путь непонятности, непринятости, непризнанности. А вы, видимо, возжелали дешевой популярности у серых масс!»

Кабы знать, что без монологизма нельзя… Если кто в курсе, где почитать про монологизм, сообщите мне, пожалуйста.

Поэты из Маргинальной Академии двинули вразрез со всеми остальными: «Так держать, парень! Это самый смелый эксперимент за последние двадцать лет – писать стихи, которые можно читать. Мы, бессмысленные упыри, поддерживаем Эндрюса против всех продажных шакалов».

Спасибо вам, упыри, вы мне теперь как родные.

Очень удивили меня виртуальные бомбардисты:

«Пубертатные скрипы Эндрюса – для нас уже пройденный этап. Мы – разрушители! Сатана победит! Не носи в обтяг! Стреляй первым! Сбросим старичье с корабля современности! Эндрюс – весь в прошлом веке. Эндрюс миновал. Эндрюс должен быть разрушен!»

Как же так! Я только-только писать намастрячился, а уже – пройденный этап… Я же еще толком и начать не успел… Ой.

Поэты-ассоциаторы+ выразили свое мнение туманно: «Плей веней эторнитээ мэн веней харт». Я спросил одного знакомого ассоциатора+, что это значит. Он посмотрел-посмотрел и объяснил: «Очевидно, это высказывание универсального плана». Ладно. Раз умные люди говорят универсального, значит универсального…

Зато ассоциаторы- обозначили позицию гораздо яснее: «Гррргр БэгэБэээээ Хрюмсь ГрБэээ!» Я и ответил им столь же прямо: «Сами вы собаки, бараны и свиньи!»

Весомые люди из Института статистической литературы в совершенно научном издании высказались обо мне так: «Сам факт нового поэта – положительный факт!» Я не очень понял их пафоса, но почел за благо согласиться.

В целом же я был удивлен возней вокруг моих штучек. Круто, конечно, но почему эти люди столь серьезны? Я же пишу почти понарошку! Может, дело в этом самом почти?..

Однажды произошло странное событие. Я написал очередное баловство и пустил его на прогулку в сеть:

Перед грозой

Листва наполняется

Призраками ушедших душ.

На следующий день в моей комнате, на моем столе, посреди моих бумаг появилось свидетельство визита каких-то чужаков.

Листок бумаги. Аккуратные строки, буковка к буковке, почерк стилизован под какую-то незапамятную старину. Это чувствовалось, что под старину, но определить, под какую именно, мне не хватило знаний.

«Досточтимый господин и полноправный гражданин Эндрюс, душа свободная от очевидной принадлежности! К Вам обращается нижайший раб, приписанный к Мастерской переливания крови. Имя мое – Имущество Хозяина, и прочего знать Вам не следует. Ваш краткий стихотворный текст об ушедших душах случайным, как мы полагаем, образом, открыл истину, которой достойны только посвященные адепты второго уровня. В силу важности для нас значений некоторых слов и символов, мы собрали Совет Подмастерьев и обсудили проблему Вашего дальнейшего существования. Отвергнув решение пресечь его немедленно, мы согласились между собой подарить Вам жизнь, ожидая очередных Ваших шагов на пути личного духовного просветления и приучения народов к Истинным Символам. Быть может, Вас ведет рука Высокого. Уповаем на это. Если путь, избранный Вами, – не случайность, нам еще предстоит встретиться. Надеюсь, Вы не откажетесь от знакомства с навыками Высшими и Потаенными, от приращения знаний и способностей, данных Вам от природы. Мы будем наблюдать за Вами и способствовать некоторым Вашим начинаниям».

Подпись: «Худший из Братства».

Я ничего не понял, но был напуган. К счастью, вмешательство чужих в мою жизнь ограничилось этим посланием. Или, возможно, оно имело место и впоследствии, но осталось мною незамеченным…

На время я заподозрил каверзу однокурсников. Напрасно.

Зато покровительство Лоры Фридман я испытал на себе в полной мере. Оказывается, она принадлежала к «Обществу ревнителей традиционной литературы». Раз в год Общество собирало деньги и печатало настоящую книгу – какие делали в старину, лет сто назад. В очень красивом артоморфовом переплете с ползучими голограммками и видеомузыкальным сопровождением каждой страницы. Всего сто экземпляров – для подлинных ценителей. Не спросив моего разрешения, она включила туда самое длинное изо всех моих стихотворений. Вот оно:

Однажды я сидел на берегу

И наслаждался зрелищем

Ровного прилива.

Волны плескались о камни,

Изборожденные током воды,

Поросшие зелеными кудрями

Водорослей.

Пленительная картина!

Изгибами водорослей под водой

Можно любоваться

Всю жизнь.

Но вот мне почудилось:

Чего-то не хватает.

Самой малости,

Но важной.

Я пригляделся:

И впрямь,

Это место

Слишком прекрасно,

Чтоб не скрывать

Какой-нибудь тайны

Или клада.

Но ни того, ни другого

Я не видел.

Тогда я отправился в город

И купил там старинную монету.

Серебряную.

Настоящую.

С Земли.

Я принес ее на берег

И бросил в воду.

Но монета провалилась между камнями.

Теперь ее ни за что

Не разглядеть!

Я набрался терпения,

Прошелся по антикварным лавкам

Еще раз.

И купил еще одну монету.

Чистое серебро.

С Земли!

Потом я бродил,

Закатав штаны,

По мелководью.

Отыскал подобие каменной чаши,

Глубокой

И дикого вида,

Словно в камне дремал

Нрав

Лукавый и непокорный.

В той чаше я и оставил

Монету.

А потом до заката ловил

Искаженные отблески

Доброго серебра.

Но назавтра монета моя

Исчезла…

Надо же! Сама выловила в сети и напечатала. Я узнал об этом, только когда Лора Фридман вызвала меня под учебно-административным предлогом, усадила в кресло и молча подала книгу под названием «Забытая река». Я так же молча полистал, нашел стихи о монете и на минуту совершенно утратил над собой контроль. Возможно, я что-то невнятно булькал и, скорее всего, щеки мои сделались красны, как закат на картине, писаной вместо краски сухим Полсбергским вином… Мне сделалось необыкновенно стыдно. Лора Фридман могла вызвать такое же чувство другими способами. Например, заставить меня голышом читать лекцию или задать вопрос о цвете моего кала…

Но постепенно я отошел от мыслительного ступора. О! Деканша, оказывается, все это время что-то вещала, поддерживая монументальный тон и торжественное выражение лица.

По правде говоря, я уловил только два слова: «большая честь». Но тут Лора Фридман замолчала и уставилась на меня выжидательно. От нее повеяло сквознячком беспокойства. Какая-то неправильность. То ли звук, то ли запах, то ли… то ли… непонятно.

Я почувствовал, что сейчас надо оправдать ее ожидания, только не ясно, какого рода. Пауза подошла к отметке «слегка неприлично». Вероятнее всего, требовалось выдавить из себя нечто глубокомысленное. Я напрягся и выдавил:

– Кто я такой? Кто мы такие? Всего лишь песок под солнечными лучами. С титанами прежних времен мы не можем встать в один рост. В лучшем случае мы способны казаться ими…

Сказал, и самому понравилось. Очень значительно прозвучало.

Она поднялась из-за стола и подошла ко мне вплотную. Ее тело почти касалось моего. Протянула руку, небрежно взъерошила мне волосы. А потом скучающе добавила:

– Вы талантливы и робки, Эрни. Для истинного ценителя… или ценительницы это драгоценное сочетание.

– Спасибо. Большое вам спасибо. Я очень вам благода… – Эту фразу я начал произносить на автомате, потом запнулся… запнулся… и поднял на нее глаза.

Увиденное привело меня в состояние крайней растерянности. Да этого просто быть не могло!

Радужки ее глаз – две клумбы с бесстыжими огненными цветами. Однокурсницы научили меня понимать такие взгляды без комментариев. Что за глаза! О, черт, что за глаза! Словно два отверстия, аккуратно вырезанных в спелом, налитом лавой вулкане.

Мощь ее желания на несколько секунд подавила меня и лишила способности здраво рассуждать.

Между тем, ее пальцы все еще не окончили свой туристический вояж по моим волосам. И мне захотелось прикоснуться к ней. Прикоснуться к ее коже – очень белой, белей полнолуния. Почувствовать, чего больше в теле Лоры Фридман: прохлады или пламени? Второго, наверное, второго… Но прежде всего, накрыть ее пальцы своими.

Ой!

Я наконец понял, что именно сбивало меня с толку еще до того, как она… подступила ко мне. А ведь Лора Фридман именно подступила – как армия с осадными орудиями, лестницами и пушками подступает к стенам крепости… Она пахла дорогим афродизиаком. Достаточно сильным, чтобы не давать мужчине покоя и достаточно тонким, чтобы избавить собеседника от излишней уверенности. Наши девчонки рассказывали мне кое о чем… подобном.

Моя ладонь дернулась, но я сейчас же усмирил ее.

Здесь, в этой комнате, в этом университете, Лора Фридман была всем, а я ничем. Она превосходила меня по любым показателям, какие только можно вообразить. И даже моя внешность – выигрышная внешность молодого здорового парня, которому природа даровала приятное отражение в зеркале, уступала зрелому могуществу ее красы.

Но она была старше меня лет на пятнадцать, и ей требовалось, чтобы я разрешил завладеть мной. Таковы правила вечной игры.

А я колебался, не решаясь обозначить последнее позволение. Не ее возраст и не ее искушенность тревожили меня. Просто она слишком сильно хотела получить меня. Так сильно, что ее желания заморозили мои собственные…

Если бы все происходило при других обстоятельствах! Не в ее кабинете. Не столь неожиданно. Если бы ей удалось чуть-чуть прикрутить огонек в собственных глазах! Наверное, все произошло бы очень быстро…

Однако вышло то, что вышло. Здравомыслие держало на вытянутых руках транспарант с двумя крупно написанными словами: «Неизбежные неприятности!» Кроме того, какая-то часть меня, совершенно не связанная с рассудком, нашептывала: «Этот огонь сделает тебе больно».

И я сказал:

– Мне надо подумать… обо всем этом.

Ни один мускул не дрогнул в ее лице. Но глаза, глаза! Будто две заслонки опустились над страшной топкой…

– Верно ли вы поняли меня?

Я встал. Дистанция между мной и Лорой Фридман нимало не увеличилась. Я даже сократил ее на одну десятую шага.

– Полагаю, да.

– Вы свободны. Подумайте… на досуге.

Я вышел от нее взмыленный. Меня бросало то в жар, то в холод. Кажется, обыкновенная административная стервоза, каких двенадцать на дюжину, а поди ж ты, какое пылание скрывает в себе!

За несколько минут я повзрослел года на три…

Разумеется, о близости с нею я и думать не собирался.

Напротив, мне на ум приходили один за другим неуклюжие планы, как избежать связи с деканшей… Но так было только первые день-два. А потом Лора Фридман стала являться ко мне в снах и оборачиваться знакомыми девчонками.

Ее образ…

К свиньям образ! Глаза и кожа. Запах. Грудь. Голос. Пропади оно пропадом!

С другими я проводил ночь, но не помнил на утро, как выглядит их тело, не помнил имен и лиц. Да и они, впрочем, вряд ли вспоминали обо мне, – вплоть до следующего приступа естественных надобностей. А эта бледнолицая ворона теперь мерещилась мне буквально всюду. И даже умудрилась поссорить меня с одной энергичной партнершей, не прилагая к тому ни малейших усилий…

Я не знал, что и подумать. Какое лихо стряслось со мной? Раннее проявление серьезных чувств? Или нездоровая психическая зависимость? Вот, раньше многие писали о любви. Сейчас все больше о своих страданиях и о половом акте. Но любовь и половой акт несоединимы. Первое – старинное чувство, тонкое и благородное, сейчас его можно только сыграть. Второе – быт. А я застрял точно посередине…

Погружаясь в томительную маету, я написал семь строк:

Когда я размышляю о любви,

Всякий раз пытаюсь представить себе

Что-нибудь возвышенное.

Но в голову лезет

Одна только женская кожа.

Белая кожа,

Натянутая округло и звонко…

Или сходить к врачу?

Самое время завести знакомство с недорогим психоаналитиком…

Я не пошел к Лоре Фридман. Я не пошел к психоаналитику. Я не придумал, как остудить кипящие мозги. Но семь строк о любви я исправно загнал в сеть. По привычке. Машинально. Это было худшее из всего, что я мог сделать!

За неделю случилось очень многое. Главным образом, плохое.

В день первый мне закатили пощечины три студентки, не обладавшие белой кожей, – по очереди, с интервалом примерно в час. Потом «довесила» совершеннейшая беляночка. Дабы никто не подумал, что белые женщины остались равнодушны к моей расистской выходке. На выходе из университета ко мне подошел накачанный афр в майке и с серьгой в ухе. Ничего не говоря, он двинул меня в скулу. Я его. Он опять – меня. И я. А он все то же. Пришлось повторить. И получить ответ… В общем, мне досталось больше. Он все время молчал, но по гневному выражению его лица я понял, что кожа есть и у мужчин.

На второй день я получил только одну пощечину, забыл от кого. Тогда же на меня подала в суд Ассоциация «Равноправие». За расизм. В сети меня почтил открытым письмом признанный лидер канатоедцев Зизи Пегая Свинья. Зизи не хотел бы жить в одном городе с таким моральным уродом, как я. К Пегой Свинье вяло присоединились пять негодующих поэтесс из Аристократического клуба и чудовищный Рёмер Гарц, признанный император графоманов, отметившийся во всех стилях, обществах и академиях.

На третий день никто уже не пытался устроить моим щекам проверку на прочность. Однако из суда дистрикта пришло сообщение еще о двух исках: от всепланетного Фонда «Власть Женщин» и от регионального Союза сексуальных меньшинств «Доминирование». Оба иска – с формулировкой «за сексизм».

На четвертый день мой тьютор Джордж Байокко, приторно улыбаясь, завел осторожную беседу о неких разногласиях в руководстве университета по поводу меня. Что за разногласия, он так и не объяснил. «Вы ведь сами все понимаете…» Беда! Я как раз ничего не понял и хотел переспросить, но постеснялся. Зато Байокко посоветовал мне помедитировать на досуге над шестой строчкой злосчастного стихотворения о любви. Нужна ли она? Как взрослый, умный и не лишенный способностей человек, я должен понимать, где именно проходят невидимые пределы дозволенного вольномыслия. Все здравомыслящие люди, оказывается, видят эти пределы с полпинка…

На пятый день менеджер группы «Малахерба», практиковавшей камерный турбо-рок, связался со мной и предложил порядочные деньги за право использовать семь строк о любви в качестве припева в какой-то их «Садо-брутальной композиции»… Единственная хорошая новость. Садо они там, бруто или нетто, а деньги пригодятся. Лора Фридман, как бы случайно встретив меня в коридоре, опять глянула пылающими глазами и вполголоса высказала ужасную крамолу: «Молодец, мальчик! Народ Авраама, Моисея и Соломона создал все, что сейчас называют культурой. А он тоже бел, и умные люди всегда помнят об этом». Знала бы она, до чего права! Ведь ее декольте наследует по прямой и Аврааму, и Соломону, и Моисею… «Мы будем вас защищать!» – добавила Лора Фридман.

На шестой день доктор философии Жан-Пьер Малиновски прочитал публичную лекцию о рецидивах тоталитарных настроений в студенческой среде. Я там не был. Но мне рассказывали, что выражение «например, Эндрюс» прозвучало раз двадцать. В тот же день я нашел перед своей дверью окровавленную куриную голову. А на самой двери анонимная рука вывела фосфоресцирующей краской: «Очистим наш мир от уродов». Смыть краску можно было только вместе с дверью. В сети появилась моя физиономия. Очень сердитая. И еще там нетрудно было различить мой кулак, расплющивающий нос тому самому афру с серьгой… Все остальное – будто в тумане, нечетко. Ниже неведомый доброжелатель разъяснял суть дела: «Эрнст Эндрюс избивает чернокожего».

На седьмой день перед домом, где я жил, встал пикет из трех человек. Двое смущенно улыбались, а третья хмурила брови и сжимала в руке самодельный плакатик: «Кукуклан – не пройдет!» На тыльной стороне «Кукуклана» красовалось: «Любовь не различает цветов!» Они проторчали до вечера. После заката ко мне поскреблась совершенно незнакомая девушка. Прямо с порога она заявила: «Хочу разок попробовать, как это делают фашисты». Не помню случая, когда секс выходил бездарнее и скучнее… Минуло десять минуло после ее ухода, и мне на чип пришло сообщение от поэтической артели «Глаксинья». Вот начало: «Мы, современные молодые поэты, с презрением отвергаем наглые выходки фашиствующих молодчиков…» Всего одиннадцать подписей в конце. Вчитавшись как следует, я понял, что настоящий живой «фашиствующий молодчик» всего один, и это я. Но относительно выходки оставалось сомнение: что они имели в виду – пресловутую шестую строку или сексуальный опыт с любительницей фашистов? Вероятно, обвинение предъявлялось по совокупности.

Я загрустил.

Но апогеем моих печальных приключений стала встреча с джентльменом в черном…

Я только-только устроился за столиком в «Цехине», отхлебнул невыразительного кофе и принялся мечтательно мусолить салфетку. И тут, откуда ни возьмись, явился человек, одетый явно не по погоде. Строгий черный костюм, черная рубашка, черный галстук, черные запонки. Безупречность и дороговизна.

Он подсел, не спросив разрешения, и без предисловий начал разговор:

– Мистер Эндрюс, я представляю серьезных людей. Буду рад, если вы уделите мне десять минут своего драгоценного времени.

– Конечно же… Как мне вас называть?

– Никак. Послушайте, с недавнего времени публика стала обращать на вас внимание. А слава имеет как лицевую, так и оборотную сторону. Люди, на которых я работаю, способны избавить вас от неприятностей… по поводу кожи… и тому подобной ерунды.

– Что ж, я искренне благодарен. Чем потребуется заплатить за такую услугу?

– Это ваше? – он прочитал одно из первых моих стихотворений в стиле романтического минимализма. Я как раз побывал на посмертной выставке Пола Корда. Странный был человек, но добрый, все ждали от него какого-то главного дела всей жизни, сверхдостижения. И он на протяжении семи лет писал эскизы к картине «Старинные чудаки, такие скоро исчезнут». А потом умер, оставив семьдесят эскизов, но так и не окончив работу…

Я люблю одного художника:

Его картины

И его судьбу.

Это был хороший человек,

И он хотел сотворить

Нечто сверхъестественное,

Чудесное.

Но ему не было позволено.

И он тихо умер,

Никого не оскорбив

Злой бранью.

Я печалюсь о нем.

У моей грусти

Привкус полыни.

Несотворенное чудо разбилось,

Остались осколки.

Они хранят горечь,

У которой нет имени

И священный отряд

Уходящих душ.

Джентльмен в черным читал это бесцветным голосом. Некролог, сводку новостей или, скажем, кулинарный рецепт уместно читать именно так… Впрочем, я не обиделся.

– Мое.

– Мистер Эндрюс, с вами должны были связаться люди из организации, которая называет себя «Мастерской переливания крови». Я не ошибаюсь?

– Да, они… а кто…

– Благодарю вас. Полагаю, предметом обсуждения были три строки…

Он воспроизвел «Перед грозой…» все тем же омерзительным голосом. Я боялся его, но одновременно во мне росло раздражение. В конце концов, не кулинарные рецепты я пишу!

– Вы правы, но… – я так не сумел сформулировать это самое «но», а мой собеседник терпеливо ждал завершения реплики. Повисло неловкое молчание.

– Мистер Эндрюс, вероятно, вы хотели бы знать побольше, однако я здесь не для этого. Меня уполномочили сделать вам предложение. Мы избавляем вас от нынешних сложностей, а также от избыточных порций внимания со стороны Братства. А вы навсегда исключаете из своих литературных опытов мотив уходящих душ… да и вообще каких бы то ни было душ. Будьте самую малость реалистичнее, вот и все.

– Вы ставите запрет на слово «душа»?

– Можно сказать и так.

Меня подмывало задать вопрос, кто они такие, чтобы вмешиваться в мою жизнь, чтобы диктовать мне, как и о чем писать! Но я боялся, и с каждой секундой все больше погружался в пучину холодного, совершенно необъяснимого ужаса. Обычный день, солнышко светит, птички поют, напротив меня сидит унылое чучело в черном, так почему ж мне так страшно?

Я так и не задал вопрос «кто такие?» Но моего мужества хватило на вопрос попроще:

– А если нет?

– Если вы скажете «нет», мистер Эндрюс?

– Вы правильно поняли меня.

– Ваши сложности возрастут многократно. Вы – дитя мегаполиса и привыкли к определенному уровню бытового комфорта. Лишение малой его толики станет для вас настоящей катастрофой. Допустим… только допустим на секунду, что вы окажетесь в месте, где вам не позволят мыться ни горячей водой, ни холодной, в течение значительного периода… А кормить будут весьма скудно. Например, один раз в два дня.

– Я все еще колеблюсь. Вы не были в достаточной степени убедительны.

– Возможно, у вас просто слабое воображение, мистер Эндрюс. Вы можете представить себе, хотя бы чисто теоретически, что неподалеку от вас, в том же самом месте, окажется ваш отец?

Я почувствовал себя раздавленным. Червяк под сапогом, да и только…

– Я согласен.

– Со своей стороны, заверяю: все обещанное нами остается в силе.

Джентльмен в черном встал из-за стола и покинул кафе. Больше я его никогда не видел.

Он не лгал. За двое суток истцы отозвали все три иска. Нападки в сети моментально улеглись. Пикет пропал. Университет начисто забыл о моем «вольномыслии». И даже безголовая курица не пришла за своей головой… Правда, на протяжении нескольких дней я худо спал. Снилась чушь, однажды под утро явился все тот же черныш и потребовал чаще смазывать дробовик, угрожая в противном случае выбить мне последние зубы. И ведь видел я тот самый дробовик, но к чему он появился в моей жизни, так и не понял…

Было во всем этом нечто гораздо более жуткое, нежели угрозы моего собеседника – и в реальности, и в сновидениях. На минуту-другую мне вдруг показалось, что я кем-то стал. Или становлюсь кем-то. Обретаю вес, материальность… Я почувствовал дыхание жизни, совершенно отличной от того существования, которое я веду изо дня в день. Это нестерпимо!

Нельзя жить, требуя от себя столь многого. Шаг в сторону принес мне облегчение.

Как раз начался месяц флореаль, и в городе стало худо. Каждый год команды упитанных менеджеров насмерть бились друг с другом и с избирателями за Самый Богатый Контракт. Этот контракт делал команду победителей правительством планеты, а «призеры» могли еще побороться за отдельные ведомства и мэрии… Месяца на полтора Сервет превращался в истинный бедлам. С раннего утра город швырял в тебя миллионами разномастных криков. Их тон, дизайн, продолжительность и настойчивость различались бесконечно. Их суть из года в год одна и та же. «Купи нас! Мы недороги и эффективны! Другие хуже!» Так что я убегал из Сервета в гавань Двух Фортов чуть ли не каждый день. Занятия. Потом часа два дома, у инфоскона. Затем Цехин. Напоследок – гавань. На следующий день то же самое, и снова, и снова, и снова. Я задерживался там до глубокой ночи. Тогда город стихал, и можно было вернуться, не опасаясь утонуть в волнах страстей. Страстей чужих и фальшивых…

Гавань Двух Фортов стала в те весенние дни самым любимым моим местом. Там всегда было тихо и безлюдно. Я мог делать там все, что хотел. Но чаще всего я лежал на песке и размышлял, чего хочу, не двигаясь с мечта и подолгу не меняя позы, однако неизменно приходил к выводу, что ничего не желаю с такой силой, как продолжать процесс лежания…

Имя этому месту дал я.

Гаванью оно никогда не было и быть не могло. На Совершенстве давно никто не строил корабли – ни, надводные, ни подводные. Антигравы лишили их права на существование…

Дно округлой мелководной бухты устлано было галькой. Над нею возвышались рябые глыбы валунов, поросших длинными мочалами водорослей. Вот откуда взялись «кудри зеленые»… От остального побережья заливчик отгораживали два грязно-серых чудовища из эпохи титанов. Отвесная скала с тремя пятнистыми соснами на макушке, а неподалеку – ее родная сестра, чуть пониже и с двумя соснами. Счастливы те деревья, до которых не может дотянуться рука человека… Благо, альпинисты на нашей планете не водятся. Два циклопических монолита как будто сторожили бухту от вторжения с моря и суши. Мне иногда казалось, что я различаю на самом верху пушечные стволы и людей в латах. Да-да, мне чудилось отдаленное посверкивание меди. Поэтому я называл каменных сестер фортами. Они появились здесь за много тысячелетий до того, как человек пришел на Совершенство, и, может быть, переживут нас. Время размягчило камень, избороздило титанические тела шрамами, подточило их снизу, высверлив глубокие каверны, но еще не победило, еще не повалило двух стражей бухты.

Мне нравилась их непреклонность. Кажется, они готовы были умереть, но не уступить, не сдаться.

Иногда я представлял себе, как в гавань Двух Фортов на всех парусах влетает фрегат… И тут же поправлял себя: допустим, он даже влетит, хотя поискать бы того идиота-капитана, который поведет свой корабль под всеми парусами на мель, но, предположим, нашелся такой псих; каменные зубы валунов сейчас же вопьются в деревянную плоть фрегата и прикончат его! Наверное, дело было так: вражеский фрегат долго обстреливали меткие канониры. Капитан, штурман и рулевой погибли, а штурвал заклинило… заклинило… э-э-э… заклинило осколком чего-нибудь. Осколком мачты, например. Или реи… одной из рей. Вот и попала бедная посудина валунам на обед. Совершенно не склеивались начало и конец этой сказки: фрегат – и посудина, на всех парусах – и заклинило штурвал… Ерунда какая-то. Возвышенное и бытовое плохо сочетаются друг с другом. Низкие обстоятельства лучше бы вовсе презреть. Да, влетел на всех парусах. И никто по нему не палил из пушек, потому что это наш фрегат, незачем его калечить. И на камни он вовсе не напоролся. Потому что… потому что… взлетел перед самыми камнями. Ну да. Иногда у него получалось летать. Иногда у всех получается летать. Он сделал круг над побережьем и ушел за горизонт.

Я постеснялся увечить Сказку о летучем фрегате стихотворением. Пусть останется, как есть. Не стану ее ни с кем делить.

Галечная полоса оторачивала линию прибоя, но в некотором отдалении от моря начинался песок. Сероватый крупный песок с камушками и ракушками. Там я и полеживал, там и предавался мечтаниям. Порой я сам себе казался точкой, где стихии смешиваются друг с другом, не заводя споров.

Бывало и так: я вскакивал, начинал какие-то дикие пляски, прыжки и кружения на песке, бегал по берегу, выкрикивал стихи и тут же их забывал. В такие минуты меня подмывало записать на чип все то, что выкрикиваю, вероятно, тогда у меня получалось лучшее… Но даже если я поддавался этому соблазну, потом все равно тщательно стирал записанное. Запыхавшись, я останавливался и принимался писать на песке; писал, пока оно само лилось из меня, прекращал при первом же затруднении. А остановившись, немедленно смешивал слова с песком, так, чтобы от слов не осталось и следа.

Должно быть, во мне просыпался древний инстинкт, запрещавший выносить все сколько-нибудь ценное за пределы гавани Двух Фортов. Не знаю, откуда он взялся. Но я ни разу не нарушил табу.

Однажды я задумался о смысле странного внутреннего запрета. Именно так: сначала он явился и подчинил меня, потом я осознал его существование и попытался понять.

Мне очень хорошо здесь, в бухте. Я как будто просыпаюсь от иной жизни. Там, в городе, в университете, даже в моем жилище, даже в «Цехине», я сплю. Все происходящее со мной, окружающие меня предметы и люди не вполне реальны, они – часть моего сна. Иллюзорного в них намного больше, чем действительного. Изредка я ненадолго выныриваю из глубин дремы, вижу что-нибудь настоящее и до смерти пугаюсь его. Единственный способ существовать в мире снов – сливаться с общей виртуальностью, быть на беспутье, избегать пути. Наверное, по рождению и самой природе мне не дозволено приобретать нечто настоящее или становиться его частью. А в бухте всё действительно. Мир наполняется весом и материальностью. Однако мне ничуть не страшно здесь и даже уютно. Значит, может существовать истинный мир, где мне позволительно жить, не рассекая кожу об острые грани… и тут затерян маленький его кусочек. Сделав шаг за его пределы, я вновь с головой ухожу в Иллюзию. И если я попытаюсь вынести отсюда хоть что-то: песчинку, слово или мечту, там, за границей реальности, они станут ненастоящими. Хорошо, если просто исказятся; не исключено, что они перестанут существовать. Пусть уж лучше здесь проживут короткую истинную жизнь, чем там – длинную и фальшивую…

Конечно, мне никогда не приходила в голову мысль искупаться. Этой роскоши я позволить себе не мог. Море у побережья между Серветом и Бэконом отравлено до такой степени, что никакое живое существо не протянет в нем и пяти минут… Такая красота, и так загадили! И всего-то за несколько десятилетий.

Именно там, в гавани Двух Фортов, я попал в ужасно неудобную ситуацию. Страшный день, 9 флореаля.

До лета оставалась сущая ерунда, наша звезда, Либидо, палила немилосердно, антизагарный крем ничуть не защищал от нее, и лишь в сумеречный час я осмелился стащить с себя все, кроме плавок. А потом на меня напал бес кружения и плясок. Город выходил из меня вместе с потом. Я облился чистой водой из бутылочки, вытерся полотенцем и упал на колени. Закрыв глаза, я чертил пальцем по песку отдельные слова и странные знаки, выкрикивал безо всякого лада и порядка отдельные фразы. Потом эти фразы слились в нечто цельное, однако все еще бессмысленное. В словесную гору как будто не вдохнули душу, и она оставалась вроде голема, еще не приведенного магом в движение… Голем, это глиняный человек, мне про него рассказывала одна девушка… Вдруг ко мне пришло одно-единственное слово, я вставил его, куда надо, и тем самым как будто повернул невидимый ключ. Невнятная куча фраз стала живым созданием, красивым и нравным. Она начала вести себя, и это было прекрасно…

Не поднимая век, я ровным и торжественным голосом продекламировал в пустоту стихотворный орнамент.

– Браво!

Кто-то хлопал в ладоши.

Я вскочил на ноги. Я почувствовал себя одновременно оскорбленным, обворованным и застигнутым за каким-то постыдным делом.

Девушке можно было дать на вид лет семнадцать или восемнадцать. По моде неосуфиев она отрастила длинные волосы. По моде артмаргиналов выкрасила их в семь цветов радуги, не забыв расплескать поверх радужных полосок фальшивые грязные брызги. По моде турбо-рокеров обезобразила живот блуждающей татуировкой: нечленораздельный набор индустриальной атрибутики. По моде боди-редакторов превратила свое тело в набор палочек, едва обтянутых кожей: «Ни грамма жира, ни грамма мышц!» – так, кажется, они говорят. Груди ее явно подверглись дорогостоящей операции на уменьшение. Теперь лишь огромные темные пятна вокруг сосков выдавали тайну: здесь когда-то была грудь, а рядом вторая, и если провести археологические раскопки, то в нижней части культурного слоя обнаружатся их фундаменты… Пупок хирурги-косметологи зарастили вставкой телесного цвета. Глазной белок закрыт слоем живого серебра. На щеках переливались красной медью изображения двух янтр, уж и не вспомню, каких именно. Бедра искрились: сейчас многие, как она, вставляют себе прямо в плоть тонкие золотые нити, но никто не вставляет столько… На каждом ногте красовался миниатюрный портрет его владелицы. Десять разных портретов… впрочем, то, что они отличаются друг от друга, я разглядел позднее. Смуглая кожа, чуть раскосые глаза, мощный подбородок, крупный, идеально прямой нос, тяжелые, чувственные губы и плоские скулы выдавали настоящий коктейль рас в ее генах. Из одежды на ней был только набор из тонких белых ремешков, хаотично перекрещивающихся и сплетающихся в узлы.

Королева стиля. Что рядом с ее телом – истинным произведением искусства – моя провинциальная миловидность и мои стихи! Я почувствовал безнадежное ее превосходство.

Я не люблю женщин-тростинок. Предпочитаю варианты, приближенные к венерам каменного века. Тела, «выточенные» по последнему фасону, нередко вызывали у меня робость, страх и даже гадливость.

Но на этот раз тело незнакомки пробудило прямо противоположную реакцию. Совершенно необъяснимо я возжелал ее. Почти сразу. То есть, по прошествии пяти или десяти секунд после того, как впервые увидел. Наверное, труд, вложенный ею в собственную плоть, сделал недоброе технологическое чудо. Все маленькие косметические хитрости до такой степени фокусировали взгляд на теле девушки, что его просто невозможно было не захотеть. А плавки – худший занавес для пьесы об устройстве мужчины.

Итак, мне было стыдно, я злился и одновременно испытывал сильнейшее желание… Что за несчастье!

Одним своим появлением незнакомка получила надо мной власть. И теперь в ее воле было повернуть ситуацию как угодно.

– Солнечный мальчик.

– Что?

Я не поверил своим ушам. Слишком красиво это было сказано. Слишком большой подарок она делала мне с высоты своего совершенства.

– Солнечный мальчик! Ты – мой солнечный мальчик.

Слово «мой» вселило в меня восторг.

– Я…

– Ты – Эрнст Эндрюс, и ты, оказывается, мне нужен, – не дала она мне закончить.

Незнакомая госпожа подошла ко мне вплотную. Она ничем не пахла. Вернее, пахла тем, что было вокруг нее: песком и морем. Восхитительный аромат! Провела пальцами косую черту по моей груди – от ключицы к солнечному сплетению…

– Меня зовут Эйша Мабуту, но те, кто ближе ко мне, пользуются истинным именем – Кали.

– Кали?

– Я убиваю любовью, убиваю без пощады. Ты попробуешь на себе, Эрни, как это бывает. От тебя останется только тень. Веришь мне?

– Я? Не знаю… почему…

Кали дотронулась до моей шеи. Мой рассудок полностью растворился в точке касания.

– Послушай, Эрни, первый раз будет у нас совсем простым. Сбросим энергию, да и все тут. Более сложное и более длительное взаимодействие – чуть погодя, когда ты сможешь пойти на второй заход. Ты ведь простой человек, если я не ошибаюсь?

– Что?

Я ничего не понял. Слушал ее и не слышал.

– Парень! Сделай это быстро, грубо и незамысловато.

– Прямо сейчас?

Она сделала неуловимо быстрое движение, и я полетел на песок. Кали моментально избавила меня от плавок, раздвинула свои ремешки и легла сверху. Ее объятие оказалось неожиданно крепким.

– Долго болтаем… – прошептала Кали.

Первый раз у нас получился… как бы поточнее выразиться? наверное, технологичным. Кали сделала несколько провоцирующих движений, и я в ответ исторг томительный избыток себя. Вот и все.

Едва мы отдышались, как она принялась учить меня дыхательным упражнениям. Одному, второму, третьему…

– Все это, в сущности, чепуха, Эрни. Но на твоем уровне даже такая мелочь может дать сильный эффект.

– Да… Учи меня.

Когда она углубилась в тантроинструкции по пропусканию воздушного столба через чакры, я неожиданно подумал: «Какого фига она сюда явилась? Какого фига ей понадобился именно я?» Но именно в эту минуту желание вновь начало восставать из пепла. Кроме того, Кали ни на секунду не отпускала моего взгляда. Глаза в глаза, на расстоянии предпоцелуя, только так она позволяла общаться с собой, – с первых минут знакомства и до той ночи, как мы расстались.

– Не отвлекайся, весь будь здесь и сейчас, – уловила она мое секундное колебание.

«Вероятно, все у нас вышло случайно… И еще ее темперамент…» – я не сумел додумать эту успокоительную мысль до конца. Прошло уже полчаса с тех пор, как мы впервые соединились; она говорила и прикасалась ко мне; мой рассудок вновь распался на составные части, и я утратил способность не то что удерживать в голове сколько-нибудь сложную мысль, но даже просто концентрировать внимание…

Я было потянулся к ней, но Кали резким движением остановила меня.

– Делай в точности то, что я велю. Уверяю, Эрни, ты не пожалеешь.

Я делал. Кали беспощадно дрессировала мое желание, отсекая лишние протуберанцы. Оказалось, ее любимая фраза: «Не торопись!» И я пытался не торопиться.

Пытался…

Пыт-тался…

Пытался!

А потом со мной стряслось цунами. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного…

Потом я долго лежал ничком, приводя в порядок расстроенные чувства. Я был поражен, я почувствовал себя бабочкой, наколотой на иголку. Именно так: игла роскошного соблазна продырявила мою личность. Выходит, я ничего не знаю о жизни… И стою ничтожно мало.

Кали сидела рядом, поглаживала меня, как маленького ребенка, и приговаривала:

– Ну-ну, это всего лишь начало. Это всего лишь начало, Эрни…

Наконец, я осмелился спросить:

– Как я тебе, Кали?

Она усмехнулась:

– Я знала, каков ты, еще до того, как мы начали. Мой диагноз оказался верен. Не сердись, милый, но пока ты… дерево.

Видимо, она хотела сказать «бревно», однако в последний момент сжалилась надо мной.

– Впрочем, Эрни, у тебя неплохие задатки. Просто придется тебя подучить. Иногда это будет жестоко, иногда больно, иногда страшно. Но моя цель – не мучить, а совершенствовать тебя. Я требую абсолютного послушания, пока ты со мной. Ты мне понравился… мне понравилось твое безумие. И я буду возиться с тобой даром, но только при одном условии. Повторяю: аб-со-лютное послушание, ни единого слова, ни единого жеста поперек. Либо ты веришь мне, либо – до свидания.

Кали говорила ровно и почти бесстрастно. Правда, при этом она улыбалась, и улыбалась дружески, ободряюще. Мол, не дрейфь, парень, какие проблемы? Я вновь заколебался. Не хочется быть в плену, хотя бы и в таком. Но ее глаза, ее улыбка, в которой заранее читался мой ответ, покорили меня.

– Я твой. Делай, что сочтешь нужным.

– Отлично. Курс молодого бойца считаю открытым…

Так я стал одной из ее игр. На больший статус я не претендовал. Может, я и хотел бы, но результат любых моих поползновений в сторону повышения статуса было очень легко предугадать…

Первую неделю мы почти не расставались и почти не вылезали из постели. Я не ходил на лекции, не встречался с тьюторами, не посещал библиотеку, не писал стихи, не бывал в «Цехине» и гавани Двух Фортов. Иная жизнь пожирала мое время без остатка, но я не чувствовал себя обделенным.

То, чем мы занимались, не всегда влезало в рамки старого доброго понятия «секс». Иногда Кали говорила:

– Ты всего-навсего учишься управлять энергией, спрятанной внутри тебя.

Я досадовал в такие моменты: каскады сложных и болезненных упражнений, обрушившиеся на меня, ничуть не вписывались в мои чаяния. Я надеялся на более простой и… и… адекватный вариант. Но высказывался намного мягче:

– Кали, а надо ли все это, чтобы мы с тобой могли наслаждаться друг другом?

Она строго отвечала:

– Свою порцию удовольствий ты получаешь, милый. Надеюсь, за нашей гимнастикой ты когда-нибудь увидишь нечто большее…

– Что?

– Возможно, смысл жизни.

Время от времени она разрешала мне оргазм. Всякий раз выходило ослепительно! Но потом Кали насмешливо ухмылялась и отпускала язвительные шуточки:

– Все, чего ты хотел, – плюнуть спермой в бесконечность?

Очень быстро я сделался наркоманом. В любое время суток мне требовалась доза Кали. Я испытывал настоящую ломку в ее отсутствие. Промежутки от одного периода блаженно-удовлетворенного состояния до другого делались все длиннее и длиннее. Наконец, они заполнили собой все. Мне стало трудно поймать даже сам момент наслаждения, в лучшем случае, я мог ненадолго приостановить ломку. Мое тело как будто захлебывалось криком: «Еще Кали! Еще Кали! Я не могу без Кали!» Орала кожа, вопили внутренности, возбужденно хрипел мозг… Каждая частичка меня словно протягивала руку за подаянием. Моя боль познала градации: настоящий кошмар, когда Кали нет рядом; ужас, когда она здесь, в шаге, но недовольна мной; очень худо, когда она всем довольна, но не собирается начать игру в постели…

На второй неделе нашего знакомства она, как нарочно, стала покидать меня и отсутствовала чем дальше, тем больше. В перерывах между Кали и Кали я просто стенки грыз… За десять дней я влил в себя больше успокоительных, нежели за всю прежнюю жизнь. Способность работать разрушилась. Я не мог справиться с собой, не мог забить тоску тупыми и незамысловатыми развлечениями. Сутками я не ел, – мне не хотелось… Сон не шел ко мне, если она не лежала около меня. Из зеркала на меня смотрел тощий нечесаный субъект, под глазами у него двумя бесформенными клоками собралась тьма.

Ревновал ли я? Да нет же. Вернее, ревность моя относилась не к кому-то конкретно – пусть она спит хоть со всем Университетом! – а ко времени, которое Кали тратит не на меня.

Я очень просил ее не оставлять меня, во всяком случае, пока я не привыкну к новой жизни и не смирюсь с отлучками моего наркотика. Кали говорила:

– Теперь ты никогда не привыкнешь и никогда не смиришься.

Однако первое время она снисходила к моим просьбам. Потом мое положение изменилось к худшему. Чем больше страсти и унижения вкладывалось в мольбы к ней, тем суше и злее она отвечала:

– Эрни, дурень, пойми, это часть обучения. Ты не должен привязываться ни ко мне, ни к чему-либо еще. Ни к кому и ни к чему, Эрни, балбес, запомни навсегда! Ты должен уметь разорвать любую связь в любой момент. Разорвать и уйти!

Я отчетливо понимал безобразие собственного падения. Я отлично видел себя со стороны: качусь по наклонной, стремительно разрушается все то, что было во мне цельного и здорового. Впоследствии, по всей видимости, в пустой оболочке родится совсем другой человек, а от меня нынешнего и впрямь сохранится одно имя. Но мне заранее противен был урод, которому предстояло занять мое место в этом мире.

Мне требовалось за что-то зацепиться и выскочить из ловушки. На любом, даже самом обрывистом склоне, растут деревья, бывают уступы и ниши… Надо схватиться хоть за что-нибудь!

Я вновь садился за стихи. Не шло. Я пытался возиться с учебными программами. В голове оставалась пустота. Однажды я вспомнил, как хорошо мне бывало в гавани Двух Фортов, и на несколько часов обрел подобие внутренней независимости. Казалось, здравомыслие начало ко мне возвращаться. Я лихорадочно обдумывал планы, как ослабить хватку Кали на моем горле. Разумеется, и речи быть не может о том, чтобы совсем расстаться… Или может? Или очень даже может?

Придя в тот день, Кали вела себя ласково. Сверкающая глыба невероятного оргазма начисто смела весь мой суверенитет.

Больше гавань Двух Фортов не помогала.

Я почти не выходил из дому. В Университете забеспокоились на мой счет. Я получал оттуда вежливые запросы и не отвечал на них. Запросы сделались требовательнее и холоднее по тону. Я врал. Мою ложь легко раскрывали. Запросы облачились в одеяние угроз. Я не знал, что делать. Наконец, ко мне пришло послание от декана. Лора Фридман была невероятно лаконична: «Мальчик, иди ко мне. Немедленно!»

Мой дух пребывал в измочаленном состоянии. Кали с утра отсутствовала. У меня не хватило сил сопротивляться посланию в форме прямого приказа. Легче оказалось подчиниться.

Я шел в Университет и маялся мыслями о Кали. Я сидел в приемной Лоры Фридман и взывал к Кали. Я слушал деканшу, а внутри меня стоял непрекращающийся вопль: «Ка-а-а-а-али!» Я возвращался домой, задыхаясь от страдания.

Смутно помню, что говорила мне Лора Фридман. Потом, дома, я частично восстановил в памяти ее монолог. Я был настолько не в себе… до такой степени… Короче, я не сумел извлечь из себя ни единой фразы в ответ.

Я думал с трудом, я вспоминал с трудом.

О чем… Лора… эээ… вот: «пропустил зачет»… «академический отпуск»… Отпуск, видимо, лучший выход из положения, она давала умный совет, да. Но моего утлого разумения сейчас не хватит даже на оформление отпуска… И… и… еще… какое-то… важное… «Премия… имени Анатоля Франса… фактически… открывает путь… к магистратуре… по крайне мере… очень… способствует…» Лора Фридман боролась за меня.

И тут я вспомнил совершенно ясно: она не смотрела мне в глаза все то время, пока я был у нее. И только в самом конце остановила на мне тяжелый взгляд. Огонь в ее глазах потемнел. Черное пламя гнева, вот что это было теперь.

Она все знала!

И все еще боролась за меня…

Кали в тот день хворала. Злилась, ехидничала, ворчала, да и в постели была много ленивей обычного. Легла спать рано и сейчас же уснула.

А ко мне сон не шел. Я ворочался, я пил снотворное, даже выходил из дому на пару минут – подышать свежим воздухом… Наконец, забылся полудремой-полуявью: никак не мог понять – сплю я, или все еще маюсь, принуждая себя заснуть. Надо мной летала Лора Фридман, белоснежно-голая и ужасно хмурая. Потом я брел по каким-то омерзительным пустырям, огибая завалы строительного мусора и ржавую технику, а руки мои сжимали две банки дешевых рыбных консервов. Нелепица, дурь.

Проснулся я рано утром. Голова болела страшно, будто просилась, чтоб ее оторвали. Кали спала мертвым сном, открыв рот и сбросив одеяло. Я поднял его и уже хотел было укрыть мой хворый наркотик, но вдруг остановился, как громом пораженный.

В первый раз я почувствовал ее запах. И это был гадкий запах гниющих гланд. Обыкновенная простуда в один миг разрушила всю магическую мощь ее привлекательности. Я смотрел на Кали, застыв в самой нелепой позе, не выпуская одеяла, я глядел во все глаза. Это тело впервые показалось мне безобразным. Хилое, искаженное усилиями косметологов, разрисованное в стиле сельской ярмарки… зачем оно мне понадобилось? Почему я со сверхъестественной силой вожделел к нему? Прекрасная Лора уничтожила все барьеры между нами, а я променял ее на чудовище! Как это можно объяснить? Ничего рационального не приходило мне в голову. Должно быть, когда-то Эйша сама прошла… обучение, и поднялась до таких высот, на которых нетрудно вязать узлы из мыслей и желаний другого человека. Должно быть, ее личность тоже когда-то сыграла роль корма для личинки нового существа, и мне, маленькому ученику, ни за что не представить всю его жутковатую силу, все его навыки и возможности.

Я понимал с необыкновенной отчетливостью: стоит ей открыть глаза, стоит прикоснуться ко мне всего один раз, и я моментально забуду все, о чем сейчас думал. На минуту чувство полной беспомощности охватило меня. Ничего нельзя сделать; я пропал, сопротивление невозможно! Но тут мне в голову пришла идея иного сорта. Допустим, сражение я заведомо проиграю, но что мешает мне бежать? Бежать! Немедленно, не теряя ни секунды, бежать! Бежать! Пока фортуна не поставила крест на этой надежде, пока мой шанс на ее счету не обнулился! Ну же, давай, пентюх, осел, глист безмозглый, спасай свою шкуру!

Я тихо-тихо положил одеяло на пол, наспех оделся, взял идентификационную карточку и выскочил за дверь. Инстинкт подсказывал мне самую простую тактику: уносить ноги, не глядя по сторонам. Но я все-таки зашел в ближайший информ-сервис, отправил сообщение в Университет, прося академический отпуск на месяц, и еще одно – фирме-домовладельцу: с сегодняшнего дня аренда аннулируется, просьба отправить мои вещи по отцовскому адресу, поскольку чрезвычайные обстоятельства мешают мне сделать это самостоятельно. Затем списал со счета на идентификационной карточке невыплаченный остаток арендной платы и приличную, с моей точки зрения, сумму за беспокойство о моих вещах.

Кажется, здравый смысл начал ко мне понемногу возвращаться… Добрый знак!

Через несколько часов я был в городишке Даймонд-Харбор, у отца. Он, конечно, поинтересовался, чего ради я решил внеурочно отдохнуть, и он, конечно, не поверил моему лепету: «Переутомился… заболел… психоаналитик советует…» Но и лишних вопросов задавать не стал, только сказал: «Ты уже большая зверюшка, сам за себя отвечаешь». Ну и оторопел он, когда я его обнял, – ни с того, ни с сего!

Я отключил на чипе принимающую функцию, попросил отца игнорировать любые запросы относительно моей персоны и никого ко мне не пускать. Он ограничился одним вопросом: «Надеюсь, ты не мистеру Закону рога наставил?» С отцом мне исключительно повезло.

Дней восемь я ничего не делал. Слонялся по улицам, просиживал вечера в барах. Я чувствовал себя глубоко отравленным, как будто из геракловых времен неведомым путем пришла в наш мир капелька черной крови Несса, и досталась мне. Про Несса и Геракла я знал из учебной программы… Яд выветривался, яд терял силу, но это происходило слишком постепенно, с гибельным промедлением. Возможно, последние частички отравы останутся во мне вплоть до смертного часа. Учиться в университете, работать… это я еще смогу. Но писать стихи – никогда. У меня руки трясутся при одной мысли о стихах.

Нечто важное внутри меня безнадежно испорчено.

Я по часу сиживал над чашкой кофе, размышляя. Как будто восстанавливал навык думать… Что такое Кали? Сверхиллюзия, иллюзия в предельной концентрации. Мир породил ее, когда я нашел территорию, – пусть совсем маленький клочок – где мог ему не принадлежать. Точка, добавить нечего. Однажды утром я увидел реальное тело иллюзии, ее механизм, и… и… и – что? Во-первых, испугался, во-вторых, разозлился. Если б я мог увидеть механизм нашего мира, интересно, до каких величин вырос бы мой страх и мой гнев? Но ведь было же что-то настоящее… в самом начале. В основе. Иначе не существовало бы ничего иного, помимо миражей, а я нашел, все-таки нашел кое-что… оставшееся. Просто куда ни сунься, все загажено… Даже голова моя, мое сердце, мои глаза – и те загажены. Я думаю, чувствую, смотрю из-под многоэтажных слоев грязи. Я сам на девять десятых иллюзия. Одна сплошная кажимость… Почти сплошная.

Я захотел всплыть. Всплыть отсюда. Не знаю, как сказать. Вообще, всплыть.

И мне вновь понадобилась зацепка. Мне нужно что-то твердое, настоящее, – только от такого можно оттолкнуться, поднимаясь к поверхности.

Гавань Двух Фортов? Нет, не подойдет, я истратил ее, борясь с Кали.

Может быть, стихи мои? Уже написанные? В них я тоже чуть-чуть не принадлежал… опять не знаю, как сказать правильно… Нет, слишком уж чуть-чуть, не хватит.

Отец? Да. Но все равно не хватит. Я ведь не смогу жить рядом с ним долго, я уеду, и он растворится за моей спиной.

Тогда, наверное, Лора. Лора Фридман. В ней было настоящее чувство ко мне. И, кажется, во мне тоже шевельнулось тогда маленькое чувство ей навстречу. Простое, тупое, незамысловатое чувство, но на другие я пока и не способен. Я вызвал в памяти ее лицо, и лицо послушно явилось. Тогда я испытал благодарность к Лоре Фридман за то, что она существует, и за то, что она пыталась кем-то стать для меня.

Простит она? Или не простит? Кажется, она – сильный человек, а значит, мои шансы на прощение и благосклонность повышаются. Надо бы мне… надо бы мне… надо бы мне… но боязно.

А встретить Кали – еще того боязнее…

Утром девятого дня отец подошел ко мне и спросил:

– На твоей морде написано: «Я нечто задумал, но духу не хватает». Вроде запора у кота – к лотку подошел, лапой скребет, себя, стервец, подбадривает, а до дела все никак у него не дойдет… Я не ошибся?

– Вроде того.

– Не знаю, какие там у тебя проблемы. Захочешь – сам расскажешь. Дам тебе один совет… если не понадобится, можешь отправить его в мусорную корзину. В общем так, Эрни: всегда лучше попробовать.

– А?

– Да ничего сложного. Сделать попытку и проиграть лучше, чем всю жизнь маяться от собственной трусости.

И я через час уехал.

Мои опасения столкнуться с Кали носом к носу и опять стать ее пленником не оправдались. Менеджер фирмы-домовладельца передал мне коротенькую записку: «Жаль. Я вложила в тебя немало труда». Больше я не видел Эйшу Мабуту, убивающую любовью. Странно. Впрочем, Университет очень велик…

Лора Фридман полтора часа продержала меня у дверей своего кабинета. Встретила неприветливо. И разговор начала напрямик, как с равным.

– Добрый день, молодой человек. Желаете извиниться? Минни, дорогая, нужны ли нам его извинения?

А на столе у нее сидит шахматный хамелеон, тварь безобидная, но внешне – просто чудовище. Молчит, разумеется. Только расписной шарик глаза, утопленный в кожистой гофрированной выпуклости, беспокойно дернулся. Круто! Ну и зверюга…

– Интересуетесь возможностями выхода из карьерного тупика? – Лора Фридман ехидно поджала губы и подняла брови, бросая мне женский вызов.

На миг я растерялся. Но потом вспомнил отцовские слова: «Всегда лучше попробовать…»

– Извинений не будет. Карьера меня не интересует. В частности, не интересует магистратура…

Мы были одни. Мы стояли в полутора метрах друг от друга. Я сделал шаг вперед, а она – полшага назад.

– Меня интересуете вы, Лора.

– Вы не смеете.

– Прямо сейчас.

– Нет.

Я схватил ее за руку и подтащил к себе. Она сопротивлялась. Вертелась, как змея. Хамелеон, чувствуя настроение хозяйки, покрылся огненными пятнами, но не двинулся с места.

– И надолго ты заинтересовался мной, гаденыш?

– Как выйдет.

– Пошел вон!

– Нет.

Я прижал ее к себе. Да какого…

– Театра на сегодня достаточно!

И тут она спрашивает меня, раскрасневшаяся и злая:

– Чертова дверь… заперта?

– Да.

– А сразу ты не мог сказать? – Ее губы коснулись моих.

…что-то, напоминающее любовь… наверное…

Лора Фридман была нетерпелива и нежна.

Глава 3. Две банки рыбных консервов

21 фруктидора 2156 года.

Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.

Капрал Эрнст Эндрюс, 30 лет, и некто Огородник, в два раза старше.

…Огородник получил волдырь на лоб. Так его огнем людачьим подпекло. Из машинки. И на щеку второй волдырь приспел. Но на щеке – маленький, почти не заметно, если не приглядываться, а на лбу – здоровый. Вот. Очень здоровый. Это я ой как помню.

Потом уже я своим умом дошел, зачем Огородник пинка мне зарядил. Если б не зарядил, пекся б я вместе с ним. Может и до смерти сгорел бы.

Вот, я очнулся. Мне хорошо. Ничего не болит. Только муторно, и какой-то я свинцовый. Огородник сказал чуть погодя, что была у него дрянь от боли… от шока от болевого – он сказал. И Огородник мне такой дряни не пожалел, вколол. Вот. А после нее всегда, говорит, тяжелеет народ. Такая вещь. Я очнулся, да. Он на мне сидит и меня же по роже хлещет.

Гад какой!

А у меня сил нет.

– Живой? Живой? Глаза открыл, молодец, молоде-ец! Не уходи, давай, борись!

И рукой своей – хлясть! хлясть!

Я заворочался. Язык едва слушается, пальцы совсем не слушаются.

– Не хлещи, гад! – говорю ему.

– Жив-в-о-ой! – орет Огородник.

– Слезь, гад. Тяжело.

Слез.

– Ты… ты… извини меня. Не рассчитал. Старый стал. Ни рожна не помню уже… Прости меня, парень.

– Чего еще?

А сам я едва соображаю.

Огородник рассказывает: не надо было ему прицел от излучателя на меня вешать. Совсем не надо. Вот. Без привычки, говорит, да еще слабый человек, да еще голодный, да еще если снять рывком, так и концы отдать можно. Запросто.

Выходит, он меня от смерти спас, он же чуть в гроб не вогнал. Такие дела. Ну, тогда я без соображения был, потом додумал. Да и ладно. Жив же я. Чего еще?

А в тот раз я ему только сказал:

– Я не слабый.

– Да, да! Ты не слабый! Ты просто ослаб чуток.

Я подумал и добавил, чтоб он не зазнавался:

– И я не голодный.

– Верно, верно! Ты не голодный, просто ешь мало.

Точно. Едим мы тут не очень-то. А когда терранских пайков не было, уже собирались загнуться всем Поселком. Хеббер загнулся. Бритая Лу загнулась. Я сам мало не загнулся. К тому шло. Вот. А с пайками жить можно. В смысле, не помирать. Огородника не любят – уж больно он сытый был, когда приехал. Теперь похудел. На наших – то харчах небось не разожрешься. Нет, с пайками можно жить, конечно. Совсем другое дело. Но и с пайками жиров на ребрах не нарастишь.

Я сел и спрашиваю:

– Чего с людаком? Убил ты его?

Это для порядка я спросил. Капрал же я.

– Нет, не убил. Ушел людак. Но машинку я ему попортил, больше палить ему не из чего.

Я киваю. Хоть машинку попортил…

Тут рация заголосила. Самодельная такая фуфлошка, ее Капитан с Протезом из разной мелочи смастрячили. Она раз – работает, два – не рабротает, три – опять работает, четыре – опять не работает. Вот так.

Мы слышим с Огородником: тарахтенье, потом свист и голос. А голос – Вольфа-младшего. Значит, Вольф-младший ругается. Ой, ругается! На все сразу.

Огородник вертит рацию.

– Может, мне ответить, Капрал?

– Нет, давай сюда… я… это… обязан же…

И кажется мне, будто я виноват. Виноват, и точка. Будто это он, Огородник, должен все Вольфу рассказывать, а я влез по ошибке между ними.

Все-таки я тянусь к рации… Ну и мне – р-раз! – и судорогой скручивает ногу. Ой-ой!

– Давай, – я кричу, – ты ему все скажи.

Огородник приложил говорилку ко рту:

– Господин лейтенант, сэр! Говорит младший дозорный рядовой Сомов.

Пауза.

– Возится с техникой, сэр.

Это он, наверное, про меня. Не говорить же, ему, что вот, не отвечает капрал из-за ноги. Нога у него, видишь, заболела! Хороший человек Огородник.

Пауза.

– Капитан не видит сектор, потому что Визир 81 выведен из строя, сэр.

Пауза.

Ногу отпустило мою, но к говорилке подходить неохота.

– Людаком, сэр. У нас с ним был огневой контакт, пострадала дозорная точка и личный состав дозора, нужен санитар.

Как он это все ловко и четко выводит! По всему видно, был Огородник военным. Даже не просто каким-то там военным, а целой военной шишкой. Вот.

Пауза.

– Никак нет, сэр. Огневой контакт.

Потом он возвысил голос и по складам сказал Вольфу еще разок:

– Ог-не-вой кон-такт… сэр.

Пауза.

– Никак нет, сэр. Вполне здоров.

Пауза.

– Никак нет, сэр. Моя мать никогда не предпринимала подобных действий. Откуда вы знаете, сэр, что подобные действия вообще возможны? Личный опыт, сэр?

Пауза. До меня донеслись прямо из рации слова «трепаный огрызок». Огородник слушает, ухом не ведет. Вот. Как будто Вольф там сейчас не пеной исходит, а конфет ему обещает…

Конфеты… слово издалека. Что это было – конфеты? Какая-то приятная вещь…

– Так точно, сэр. Рад стараться, сэр. И вам того же, сэр. Разрешите обратиться?

Пауза.

– Визир я заменю сам, сэр. После нашей смены. Но санитар нам нужен немедленно, сэр.

Все. Больше из рации ни словечка не пришло.

– Здорово ты его, Огородник. Вольф – злыдень, правильно ты его… припечатал.

Напарник мой только вздохнул, не сказал мне ничего. Даже не улыбнулся. Вот. Угрюмый очень.

Конечно, санитар к нам до смены не пришел. Я же говорю, злыдень этот Вольф. Даже Таракан его добрее. Таракан вообще не дурак, только любит покуражиться. Но бед никаких от него не случается. Иногда бывает грубый. Даже злобный бывает. Но плохого ни разу не делал. А Вольф – дрянь-человек. Гнилой, зубастый, глупостями полна голова…

И потому что злыдень, он с санитаром совсем не поторопился. Мы завидели Протеза и дедушку Стоунбриджа через долго. Они с опозданием на пост брели. Вот. На целых двадцать минут опоздали. Не иначе их Вольф задержал. Стоунбридж ни за что бы не опоздал. Он у нас человек-часы. Все минута в минуту делает. Да. Как до Мятежа люди жили, так он и сейчас живет. Протез бы, может, и опоздал бы, но на двадцать минут даже Протез бы не стал опаздывать. И с ними Ханна бредет. Она у нас по медицинским делам знаток.

А Огородник, как их увидел, и впрямь вниз полез. Прицел нацепил, поглядел – нет никого. Запасной Визир взял и полез. Я ему сказал:

– Ты чего? Сейчас в тепло пойдем. Чего ты?

А он мне:

– Ты иди. Я тебе потом расскажу.

И полез. Ну, бешеный. Откуда силы берутся? Я как дозорную смену отстою в такое-то время, мне ж без еды и без отогрева лишнего шага шагнуть не хочется. А этот вниз скакнул! Силен.

Старик Стоунбридж курево сам разжег, сам же мне в рот его сунул. Понимает – обидно нам за ихнее опоздание. Вежливый. Даже Протез не зубоскалит. У него, у Протеза, шуточки дурные. Но сейчас он шуточек своих не шутит, тихо сидит.

Только сказал мне: «Все Капрал, приняли мы Точку. Топай в караульную хибару, Капрал». И все. Извиняться не стал. Но и шуточек не шутит. Хорошо. И на том спасибо.

А Ханна – добрая. Мне нравится, что она пришла. Ханна высокая, шея у нее тонкая, волосы светлые, как если бы медяшку до крайности начистить. Еще у нее серые глаза, я на ее глаза люблю смотреть, очень красивые глаза. На левой щеке у Ханны – ожог от кислотного дождя. Тут у нас редко бывали сильные дожди, у нас бывают слабые дожди, после них только язвочки, да кожа шелушится, да глаза болят, если маленький брызг залетел. А на Равнине очень сильные дожди шли, особенно когда по небу тучи багровые ходили, ну, в первое время после Мятежа, еще тогда Полсберг до конца сгорел и быкуны только-только появились… Но раз пятнадцать или двадцать и у нас дожди ужасные лились, вот дрянь! Совсем нехорошо. Она под такой дождь попала чуть-чуть. На щеке ожог остался, на руке на левой, и еще где-нибудь, наверное, осталось, только не видно. Но она все равно красивая, Ханна. Среди нас она вроде бы цветок в траве.

Ладони у Ханны большие, пальцы сильные, как мужские. Она меня принялась жать, мять и переворачивать. Я употел. Хотя и холодно, и дождит все время… И спрашивает меня, спрашивает, как я, чего я, почему я вялый, как дождевой червяк. А спрашивает вежливо. Не то что Таракан или Вольф, или Бритые. Хотя она побольше их всех знает. Вот. Ханна – ученый человек. К нам она попала, понятно, потому, что ничего у нее не осталось. Вот и живет у нас. Очень вежливая. Делать ей у нас нечего. А деваться некуда. Но хоть жива.

Если ты жив, – радуйся.

Она на Огородника разозлилась. «Вот какой глупец! Сопля терранская. Он не должен был так с тобой, он должен был о тебе подумать». – «Да ладно, Ханна. Он не злой… Вот. Просто не привык еще». А самому мне так сладко стало: вот, кто-то должен думать обо мне, и это сама Ханна говорит. И еще я подумал про слово «глупец» – странное слово. Можно же сказать «дурак», и всем понятно. А вот скажет Ханна «глупец», понятно совсем другое – до чего она сама умная! «А где он сам – Огородник твой?» – «Внизу. Визир меняет, Ханна. Сам полез. Мог бы не лезть». – «Да? На дурь сил хватает у него». Я ничего не ответил. Она сказала как женщины говорят, и я этого понять не могу. Вот. Почему – дурь? А сил много – хорошо, пригодится. Нет, не понимаю я.

Еще полчаса прошло. Ханна все беспокоится, вот, надо Капралу уходить, и вообще четвертую дозорную смену достаивать ему не надо. И ужасно холодно мне, смерть как холодно. Может, я заболею совсем. Слабость одолела. Спать хочется. И одежду посушить надо. Курить хочется очень сильно – Стоунбриджево курево уже в нутре моем переварилось и силу потеряло. Но я никуда не иду. Мне без Огородника уйти – неудобно и плохо. Я же Капрал. А он мой солдат. И вообще мне с ним лучше. Хоть он и гад. И по лицу меня хлестал. А все равно.

Вылез Огородник из провала, весь в грязи, весь мокрый, страшный, как чучело, в лужу сваленное. Устал, видно, – дышит тяжело: ух-ух! ух-ух! Но довольный, улыбается. За собой какую-то железяку тягает, здоровая железяка.

Стоунбридж ему без разговоров кубик пищевого концентрата дает. Старик понимает – за него слазили. А Протез отвернулся. Будто бы он тут ни при чем. Куда-то в сторону глядит.

– Джеф, запроси Вольфа, как там Капитан, может он вести наблюдение за сектором? Я Визир сменил.

Стоунбридж завозился.

Ханна подошла к Огороднику и хлясть ему пощечину!

– Ты думаешь – кто он и кто ты? Ты вообще-то разницу заметил?

Огородник щеку потер и отвернулся. А что ему сказать? Сказать ему нечего.

– Посмотри-ка мне в глаза. Тебе не стыдно?

Огородник поворачивается и глядит прямо Ханне в глаза. А она ему. И так – с полминуты. Вот. Странные люди. Стоунбридж в рацию орет, не слышно его там никому, Протез сухарь грызет, а эти смотрятся друг в друга, как в зеркало. Я говорю:

– Отставить, Ханна. Солдата в дозоре… бить совсем нельзя. Это преступление. Военное. Вот так. И настроение ему портить нельзя.

Они разошлись молча. Я тогда еще спросил:

– А чего за железяку ты приволок, Огородник? Зачем это?

– Это? JVX-2132. В очень хорошем состоянии. Значит, перед самым Мятежом его, голубчика, выпустили. Полобоймы не израсходовано…

– А… джэйвиэкс… с цифирьками… из него… по нам…

– Из него.

– Вот лихо дурацкое! Откуда ж он… оно… у людаков-то? Они же – зверье…

– Умные вопросы задаешь, Капрал. Не знаю. Я пока ничего не знаю. Одно я тебе точно скажу: там, где я раньше… жил, эта штуковина считается устаревшей. Но здесь – другое дело. Если она попадет в умелые руки, половине славного поселка Слоу Уотер – конец.

Я испугался как маленький зверек. Захотел забиться в какую-нибудь дыру. Какое холодное страшное слово – «джэйвиэкс»! Как будто колдун хочет вызвать злого духа. «Дух» я не помню, что такое, но точно плохое. А «джэйвиэкс» – холодное слово, ужасное слово, хуже только «ви-ти-кей»…

А Стоунбридж, наконец, докричался.

– Капрал, Огородник! Идите оба к Капитану. Он вас срочно к себе зовет.

И мы пошли. Ханна с нами пошла, даже разрешения спрашивать не стала. Вот. А Огородник джейвиэкс с собой прихватил.

Хороший дом себе Капитан под жилье приспособил. Под жилье и под штаб свой. Раньше тут школа была. Еще в Мятеж, дети тут учились. Теперь, понятно, никто тут не учится. Еще бы кто-то учится тут стал! Во всем поселке Слоу Уотер нашем детей с десяток наберется, притом больной каждый третий. Чего им учиться? Куда им учиться?

В штабу своем Капитан хорошо все обиходил. Чисто у него, тепло у него. Вот. У нас народ какой? У нас народ спокойный – никому ничего не надо… Как кто живет, так и живет себе. Мало кто трепыхается. Вот, Капитан хочет жить прилично и с узорами. Вот, Лудаш хотел, но нет его уже. Вот, еще Ханна как-то так же… любит все чистое, аккуратное. Ну и Огородник, вроде. Так про него говорили, сам-то я не был у Огородника, не видел… Ну, для ровного счета, может, я еще. Окно же я себе засобачил? Засобачил. Из хорошего прозрачного биопласта засобачил. А что все сказали? Все хихикали. Олдермен Петер так и сказал: «Вот и дурак наш пофорсить решил». Капитану, небось, никто не скажет, над Капитаном хихикать не станут. Капитан – шишка. Его боятся. И уважают его тоже. Где бы без Капитана был Поселок? На самом дне помойки.

Вот приходим мы к Капитану.

Там у него сидят две женщины, смотрят на экранчики, а экранчиков мно-ого. Глядят, какие дела им визиры покажут. А вот проморгали нашего людака. Ничего не сказали нам. Одна женщина старая, а другая молодая, но тоже некрасивая.

Капитан на Огородника быстро так посмотрел. Ханна тут же заговорила, какой дурак Огородник и какая Огородник свинья. Капитан ее не слушает. Капитан ее не видит. И меня он тоже не видит. Ну и ладно. Я умаялся и мне надо домой… Капитан встал.

Ой-ой!

Ни перед кем Капитан не встает. Ни разу не бывало. Даже перед мэром Поселка Филом Янсеном, которого еще зовут Малюткой, он не встает. Гордый Капитан. И еще старый тоже. Шестьдесят ему лет, весь седой, лохмы седые во все стороны торчат. И однорукий. Левой руки нет, во время Мятежа где-то ему левую руку оттяпали.

Чего же он перед Огородником встал? Огородник – простой человек. Даже не капрал. Никак не возьму в толк.

– Без чинов, парень.

Это Капитан сказал. Он как-то так наполовину спросил, наполовину просто сказал, вроде бы и не спросил.

– Спасибо. – Огородник ему отвечает.

– Из чего стреляли?

Огородник молча кладет железяку на стол.

Оба они друг другу в глаза смотрят. Молчат. Видно, знают и понимают какую-то большую гадость. А я не знаю и мне не понятно. И еще чуть-чуть обидно. Но не очень сильно.

Ханна тут рядом щебечет, а они стоят как каменные. И тогда ей надоело, она подходит к столу и давай по нему ладонью стукать. Очень громко.

Капитан будто бы очнулся и голову к ней повернул. Вот. А она ему:

– Вы потом решите все свои дела! Без меня. А мне нужна всего одна минута.

– Да, Ханна.

– Капрала надо снять с дозора. Дать ему отлежаться. Иначе мы можем потерять человека, после того как он с этим… – на Огородника глаза скосила очень сердито —…типчиком… в одной смене постоял.

Капитан глазами пошарил-пошарил, ответ он словно бы глазами искал, и говорит ей:

– Хорошо. Я отдам соответствующие распоряжения Вольфу.

Пауза. И добавил:

– Вы двое. Поговорим – и свободны от дозора. Оба.

Пауза. Еще добавил:

– Ханна, обработай этому типчику ожоги. Прямо сейчас.

Я подумал: вот сейчас Ханна заспорит, заругается. Вот. Что Огородник – дурак и свинья. А дурака и свинью зачем обрабатывать? Нет, другой человек Ханна. Молча кивнула Ханна. Примерилась к Огороднику.

– Садитесь.

– Спасибо.

Это уже он ей сказал.

Завозилась Ханна вокруг него, а Капитан разговор свой важный дальше потянул:

– Ошибка исключается?

– На все сто.

– Откуда бы это взялось?

– Сам голову ломаю. Пошлю запрос в штаб ограниченного контингента, может тамошние ребята знают больше нас.

Я удивился. Где терранцы – и где мы! Чего это они с нами возиться будут? Чего это они Огороднику ответят? Кто он там такой, чтобы отвечать ему? И как это он запрос пошлет? Чем это? И я спросил:

– А ты разве… можешь?

– Могу, Капрал.

Капитан поморщился сильно. Больше я ничего не спрашивал. А то опять начнет морщиться, а мне неприятно…

– Если ты думаешь, что я больше об этом знаю, чем рассказал, Огородник, то напрасно. Ноль информации. Ноль идей.

– Понятно. Может, они поумнели?

– Людаки что ли?

– Да.

– Вряд ли.

– Почему?

– Сразу как они появились, были почти как люди. По уму четырех людаков можно было приравнять к трем людям. Условно. Потоми – трех к двум. Теперь людак вроде половинки человека. Быстрый, зараза, но больше, чем на пяток движений вперед думать не может. Это я тебе говорю. А я сведения о них коплю как об условном противнике. И больше меня о людаках и быкунах на Плато не знает никто.

И повторил:

– Это я тебе говорю!

– Иными словами, они, наоборот, глупеют?

– Точно схвачено…

– Этому хватило ума, чтобы поливать нас огнем.

– Но не хватило ума убить.

Ханна вздрогнула тогда. Никто не заметил, я только заметил.

– Повезло. И потом… я еще не совсем разучился…

– Да понимаю я.

Капитан поскреб в лохмах своих. Долго скреб, основательно. То медленно, то быстро. Когда медленно, наверное, это мысли у него были. А когда быстро – мыслей, значит, не было.

– Знаешь, в конце Мятежа… да уже и Мятеж весь в фук вышел, уже неразбериха стояла… первых людаков хотели к военным делам приспособить. При людях-то они куда сообразительнее, чем сами по себе. Сами по себе людаки – стая. А хороший специалист может в них кое-что вколотить на уровне…

– …рефлекса.

– Да. Как в цирке дрессируют. Только навык надолго остается. Это я тебе говорю.

Цирк… Цирк? Цирк – это что такое? Забыл уже. Ведь помнил. Был какой-то такой цирк…

– Специалист, говоришь…

Оба они замолчали. Думали: откуда специалист? И я тоже думал: откуда специалист? Ну и… не знаю. Равнина – не для нас. Там кошмар же. Ужас. Дикие. Отрава. Ради… ради… радиациция. Плохо, очень плохо.

Тут Ханна работу свою доделала. Огородник ей кивнул и улыбнулся. А она посмотрела на его лицо внимательно и не улыбнулась. Наверное, хотела. Но удержалась. И пошла-пошла к дверям, ничего никому не говоря. Потом обернулась.

– До свидания.

И опять пошла-пошла. И опять обернулась:

– На днях зайди, Огородник, сделаю тебе перевязку.

– Я зайду, Ханна. Обязательно.

Ушла. Очень она вкусно пахнет.

– Огородник, я не знаю.

Ой-ой!

Я удивился: когда это Капитан говорил, что вот он чего-то не знает! Никогда не говорил. Он всегда все знает, а мы на него очень надеемся… Вот. А тут он не знает! Страшно.

– Огородник, наведи справки.

– Да.

– И еще: будешь ходить в дозор через сутки.

– Я понял.

– Ты, и еще человек семь надежных ребят. А с вами будет целая орава шалопутов. Только не проморгайте.

Кивнул Огородник. И я кивнул. Интересно, а я – надежный парень или шалопут?

Напоследок выдал нам Капитан премиальные – две банки рыбных консервов Огороднику и две банки рыбных консервов мне. А это большое дело. Потому что больше двух банок рыбных консервов у меня было последний раз… о! да. Когда первого быкуна поселковые увидели и убили. Тогда Лудаш целый склад нашел. Военный. Там много всего было. Четыре года назад, то ли даже больше четырех уже…

Я обрадовался.

Мы идем с Огородником по хибарам по своим. Он мне и говорит:

– Выспишься – заходи. Угощу тебя.

– Да. Зайду я. Да.

И он пошел-пошел. К себе. А я думаю: «Чем ты меня угостишь-то, когда у меня целых две банки рыбных консервов!» Но это я зря так думал.

Иду, тяжело мне. Я устал, все болит, одежда тяжелая, мокрая, банки тяжелые. Спать хочется страсть как. Вот. Едва иду. Добрался вот. Кофе делать затеял, но потом немощь одолела и решил я передохнуть чуток, посидеть. Сел на кровать. Ох и устал же я…

Глава 4. На вершине

11 вандемьера 2146 года.

Планета Совершенство, поселок Гельвеция, южная окраина риджна Шеппард.

Старший инспектор биоаварийной службы Эрнст Эндрюс, 20 лет.

В то утро мне повезло. И еще раз повезет на закате. А в целом день был хуже некуда. Меня как будто засунули в мясорубку и поворачивали ручку до тех пор, пока все прочное не оказалось сломанным.

На рассвете прибыл Грегор.

Сказать, что он устал, как собака, – ничего не сказать. Когда я увидел его, распластавшегося в кресле, руки висят как веревки, глаза закрыты, и весь он вроде мешка с песком, то первым делом подумал: «Помер Грегор. Приехал, свалился и помер». В первую секунду я не испугался и даже на жалость меня не пробило. Сам был никакой. Двое суток не мылся, на сон у меня было всего четыре часа и, кроме того, в последнее время сразу после пробуждения ужас подступал мне к горлу. Тяжелый мертвящий ужас. Каждый день начинался с ожидания: убойный сегодня будет вылет или не убойный? За последний месяц мы похоронили отряд Овакимяна, отряд Лойера и Марту… великолепную безотказную Марту, самую опытную среди нас, самую красивую на Станции, да и самую идейную, наверное… Одним словом, на Грегора просто не осталось жалости. За спиной у меня тявкнула Щепка: «Еще один…» – и тут он пошевелился. Живой. Твою мать, живой. Радоваться тоже сил нет.

Людвиг поднялся и засипел, голос у него отравой порченый, один сип, а не голос:

– Давайте, садитесь. Долго тащитесь.

А нас и было-то всего человек десять. Сам Людвиг, техники, Грегор и два отряда: мой, да Кристианссона, остальные в разъездах. Причем Грегор не в счет: сил в нем сейчас не больше, чем в зомби, у которого кончился завод.

Людвиг начал сегодня раньше обычного. Видно, не рассчитывал он на Грегора. Ну, продержится парень еще пять минут, ну десять, ну, пятнадцать, а потом вырубится. А держать его на таблетках до семи, когда у нас развод бывает, – глупо и нехорошо. Сейчас отбарабанит свое и баиньки.

А мы, значит, в дороге отоспимся. Наверное.

Людвиг:

– Грегор, тебе слово.

– На мысу Грей Найф – ничего особенно. Радиоактивные отходы… чьи они, я понять не смог, маркировки вытравлены в нулину. Но похоже, это наши старые знакомые, концерн Лысого Мэта… И, ребята, состояние такое, что надо решать вопрос срочно. Я Людвигу замеры передал, он вам скачает, тому, кто поедет, да… но лично, чисто субъективно, передаю ощущение: дерьмо стрясется ни сегодня, так завтра… А остров… Остров – похуже. Подземный завод, склады, все что должно жить – давно не живет… Короче, во-первых, есть кое-какие признаки панфира… уверенности нет у меня, но признаки оч-чень подозрительные… Во-вторых, очевидные следы активности женевцев. Года восьмидесятые, наверное. Или конец семидесятых, перед самым предоставлением независимости от Федерации… Потом они всё аккуратно запаковали… Я едва пробился с поверхности. Не знал бы, где искать, не пробился бы. И, в-третьих, вода у них кое-где капает. В шахтах, в переходах… А если вода просочилась туда, отрава обязательно найдет способ просочиться оттуда. Вы только представьте себе: вылезет на берег многорукая огнедышащая рыба… Ха-ха… Или местные жители позеленеют до летального исхода. Ха-ха… – и тут я посмотрел на лицо Грегора. Да он пьяный в сиську! Пьяный и счастливо улыбается. Доволен, что выбрался с Острова целым и невредимым.

– Замеры сюда, мне, и свободен.

Они с Людвигом поколдовали пару минут над рекордером, и Грегор ушел. Щепка его взглядом проводила. Герой, герой! Какая баба не сомлеет в одночасье…

– Теперь осталось решить, кто из вас куда отправится.

Я прикинул: панфир – это верная смерть. Теоретически можно вывезти контейнеры на орбиту и там спалить. Но практически… практически по дороге они погубят уйму народу. Потому что ни один контейнер, кроме довольно экзотичной конфигурации силовых полей, не способен держать это больше двадцати лет. Все портится, все протекает, панфирная эссенция сверхтекуча, это я как очень секретный специалист знаю, а нормальным людям лучше об этом ничего не знать… Тамошним контейнерам шестьдесят лет с хвостиком. А может быть, и все семьдесят. И они старого типа, потому что энергетические коробочки появились только сорок лет назад. Убойная работа. Радиация – плохо, но терпимо. Как-нибудь выберемся.

И я всей душой возжелал, чтобы Людвиг убил сейчас Кристианссона и его ребят, а меня оставил в живых. Но ни слова не сказал. Еще меня хватает на это. Молчать, когда очень страшно и чужой дядя определяет, жить тебе или не жить…

А Кристианссон подал голос:

– Людвиг, давай-ка меня на остров. В конце концов, биохимия – это моя специализация.

Начальник Станции почесал подбородок.

– Специализация твоя. Да. Но только твоя. А остальные двое у тебя в отряде – салаги, без году неделя тут… Нет, Олаф. Нет. Эрни, ты готов?

Я кивнул.

Да я труп, труп! Мне хотелось заорать, мне хотелось ударить Людвига. Но ничего этого я не сделал.

Место здесь не такое.

– Давай. Перед выездом зайди, скачаешь данные Грегора.

Я опять кивнул, поднимаясь.

– Джоан, Марек, пошли.

И мы отправились получать снаряжение… Я еще не знал тогда, что убойная работа досталась Олафу и его парням, а не мне. Я не знал, что Кристианссон вернется живым и живым пробудет еще целый месяц, но его ребята умрут намного раньше…

Нам просто не хватало людей. И мы знали, до какой степени надо торопиться. Если бы инспекторов в биоаварийной службе было побольше, нам приходилось бы намного реже платить трупами за самую обыкновенную работу. Нам просто не хватало людей…

* * *

…вёл отрядный антиграв уже второй час.

– Марек, – сказал я ему, – сколько нам еще?

– Минут десять, шеф.

Надо срочно просыпаться. Я похлопал по карманам… нет курева. Забыл курево на Станции, придурок.

– Держи, – Щепка протягивает мне уже прикуренную.

– Спасибо.

– Пару слов, Эрни.

– Дуй. Слышала, сколько у нас в запасе?

– Да.

И она заговорила о том, какая у нас чудовищная текучка кадров, либо люди уходят, либо их увозят, либо сжигают… И что-то еще о ветеранах: полгода-год в таких условиях, и ты уже ветеран… да, как-то так… А я слушал Щепку в полуха. Она сама служит в младших инспекторах вот уже года три, никак лычку старшего заработать не может. Память у нее плохая. По тестам выходит: память – никуда; значит, дорога наверх ей закрыта. И всем новичкам она вроде мамаши. Приголубит, обаяет, проинструктирует ненавязчиво… раз, другой, пятый, десятый, сотый… Болтает Щепка без умолку и очень хаотично. Либо ты научишься посылать ее подальше, либо просто перестанешь слышать «инструктажи». Я ее командир, я на два звания старше ее, а бедная Джоан никак не уймется. Сорок три года бабе, габариты тяжелой спасательной амфибии – это раньше она худющая была, говорят, потом-то раскачалась. Мужа у нее нет, детей нет, семья – Станция. И ведь не будет уже детей: слишком много отравы приняло тело Джоан… Кто ей нахамит, тот бессовестное дерьмо. Я отключаюсь от ее болтовни, начинаю думать о другом: вот, когда вернемся назад… если вернемся… но об этом думать не стоит… да… когда вернемся, я возьмусь за грибной паштет. У меня припрятана банка грибного паштета, отец прислал. Говорит, натур-продукт, ни грамма синтетики. А в баночке никак не меньше полкило. Со Щепкой и с Мареком поделюсь, конечно, но больше все-таки съем сам. Обожаю грибной паштет. Просто жить без него не могу… Добраться бы до него быстрее. Жаль, фризер у нас на двоих с Таннером. А Таннер – проглот известный. Вернется раньше меня, хапнет баночку… Тогда что? Тогда я его убью.

Что она говорит? О, это интереснее:

– …ты какой-то деревянный в последнее время…

– В последнее время?

– Да, Эрни. Недели две как. Вот я и говорю: это верный симптом.

– Я прослушал, Джоан, извини. Чего симптом?

– Да ветеранского барьера. Никто не слушает меня. Олухи! Салаги! А стоило бы. Да и тебе бы стоило, Эрни. Знаешь, что я тебе скажу?

– … «ветеранского барьера», Джоан.

– Я не беспамятная! Знаешь, что я тебе скажу?

– Время, Джоан.

– Да черт с тобой. Могу повторить на бис. Первые месяцы здесь человек себя держит, не дает себе бояться. Понимаешь? Сам себе говорит: «Чем бы меня заранее не пугали, а я все равно не испугаюсь. Не испугаюсь, и баста!» Кого на сколько хватает. Кого-то на сутки, кого-то на неделю… Но чаще – месяца на три, а то и на пять. Тебя вот почти на шесть хватило, нервы просто железные… Знаешь, есть у тебя некоторые необычные свойства, они могут помешать…

– Пять минут, Джоан.

Она вздохнула. Так вздыхают все люди, неспособные изъясняться быстро.

– Хорошо. В конце концов, у всех воля отказывает. Каждый остается один на один со своим страхом. Половина, – ты только прикинь, Эрни! – половина инспекторов психуют и увольняются. Другие пережидают и становятся настоящими ветеранами. Офицерами-которые-навсегда. Тебе надо переждать, Эрни. Просто перетерпеть. Через месяц полегчает, это я тебе со всей ответственностью…

И она пошла на повтор. Свойство у Щепки такое: одно и то же влупить собеседнику раза по три. Или по четыре – для верности.

Перетерпеть, говоришь… Скоро два месяца как я терплю. Не легчает.

Как на грех явилась мне в эту секунду улыбающаяся рожа Фишера. «Мое предложение действительно на протяжении недели…» Сукин сын.

Марек завис над исходной.

– Работаем, – говорю я им. – Джоан! Вот твой маршрут. Здесь зайдешь под землю.

– По следу Грегора?

– Да. От сих и до сих – твой сектор. На первый заход даю полчаса. Встречаемся здесь. Есть вопросы?

– Все ясно мне.

– Вперед.

Она загерметизировала рабочий костюм и спрыгнула вниз, звякнув всем своим тяжким снаряжением. А потом медвежьим шагом отправилась к отдраенному люку.

– Марек… По периметру… на самой малой… зависаешь тут и тут. Максимум через сорок минут – на исходную. Мы выходим на связь как обычно: каждые десять минут. Если кто-нибудь из нас на связь не выйдет или застрянет под землей больше, чем на сорок пять минут, ты за нами не суешься. Понял? Не суешься! Вызывай помощь и жди. Ясна диспозиция?

– Вполне, Эрни. Ты за салагу-то меня не держи.

– Ладно. Извини.

И спрыгнул.

Работаем, работаем…

Зашел под землю через тот же люк. Женевцы, что ни возьми, всё строят из универсальных блоков. Госпиталь от батареи противокосмической обороны хрен отличишь с первого взгляда. Что, по идее, тут могли спрятать? Либо завод, либо склад. А если склад, то заводик где-нибудь неподалеку, и должен быть специальный разгрузочный терминал. Где? Не могу понять. Спецангар они тоже пакуют что надо, так просто не отыщешь. Стратегическое сырье – штука дорогая… Какого черта они его тут бросили? Почему не вывезли? Не моя, по большому счету, проблема, конечно…

Техническая зона. Механизмы обеспечения. Капает – да. Дерьмово. Комплекс типа ArmWS-2? По размерам не тянет. AngT-3s? Тогда тут некого и нечего было бы обеспечивать. StSup/MS? Для штабных подразделений строили иначе, слишком грубо построено. Да и к чему тут штабные подразделения? Та-ак… Энергоузел. Нет, ребята, это не склад. Режьте меня, но это совсем не склад.

– Марек, первый на связи. Как слышишь меня?

– Все нормально, Эрни.

– Отбой.

…Тогда заводик? Сплошные маркировки «биоаварийная опасность»… А если заводик, должен быть схрон для отходов. Бетонный пакет с многослойной спецзащитой на глубине… на глубине… двести метров, да? Да. Потому что женевцы – скрупулезные ребята. Сказано двести – будет двести, эти не схалтурят. Ну, допустим, пакет. Мог он за такое время выпустить панфир на волю? В том-то и дело, что мог… Даже не концентрированную панфирную эссенцию, а отходы от ее производства – и то мог.

Делаю замер на панфирную взвесь. Нет взвеси. Ни следа. Еще один замер, для успокоения души… Нет взвеси.

– Джоан…

Молчит.

– Джоан, это первый, как слышишь?

Молчит.

– Джоан, это Эрни на связи, ответь.

Молчит.

– Мать твою, Джоан, опять связь только на прием включила?

– Ой, Эрни…

– Пора с тобой сделать что-нибудь неполиткорректное… Замеры?

– Ой, Эрни. Ну, извини.

– Замеры?!

– Ничего нет. Пусто.

– Отбой.

Я опять связался с Мареком. И вот какую интересную штуку он сообщает: маловат периметр. Либо тут несчитано подземных этажей, либо… либо… странный какой-то заводишко. Где тут само производство? А? Нет, вы скажите, под этакий монстроидальный энергоузел какое же производство должно быть наворочено? А я прохожу пятый универсальный блок, и – ничего. Сплошное техобеспечение. Или они производство к ядру планеты переместили? А что? Продуктивная идея. Только жарковато немножечко…

Замер. Замер. Пусто.

Комплекс «Фактория»? Нет. Только новичок и только с пьяных глаз…

О!

Все что угодно, только не это… А я-то думал, журналистские байки.

Кубрик. Обыкновенный солдатский кубрик примерно на взвод или чуть меньше. Караульный пост. Помещение для дежурного. Пульт управления боевого дежурства. Люк. Наверное, к резервному пульту… Это такой же заводик, как я – балерина.

И никакого пакета не будет. И никаких отходов. Никаких складов. Никаких схронов.

А вот ОМП-салон отыщется обязательно.

– Марек, Джоан, как слышите?

– Эрни, дружище, ты уже оставил дурную привычку называть себя «первым»?

– А я-то уже почти привыкла…

– Цыц. Слушайте меня внимательно, особенно ты, Джоан.

– Слушаю, комманданте…

– Это не завод, не склад, не кладбище отходов. Это ОМП-батарея.

Молчание. Марек:

– Шутишь?

– Нет. Сами знаете, женевцы, до того, как решили уйти, контролировали здесь все. И на всякий случай оставили запасной вариант.

– В смысле – чтобы вернуться когда-нибудь?

– Соображаешь, Марек. Ребята, мы нашли маленький кусочек очень большой проблемы. Можно сказать, не нашего ума проблемы.

Вежливое покашливание Щепки.

– Парни, вам хорошо вдвоем? Женщины вас не интересуют?

Голос Марека:

– Не сердись, Джоан, раньше мы скрывали, и вот теперь… наконец-то… решились признаться… как-то само собой вырвалось…

Я рявкаю:

– Заткнитесь! И почему мне достались такие кретины как вы?

Они правильно поняли мое настроение и не стали отвечать – почему.

– Ще… Тьфу, Джоан… Извини. Тебя интересует, о чем это мы?

– В самую точку, Эрни.

– Есть информация… собственно, больше слухи, чем настоящая информация… Будто бы в 70-х женевцы создали тут «пояс безопасности». Полтора десятка ОМП-батарей на поверхности – по всей планете, да еще пяток на орбите. Только биоактивное оружие и химия. Ничего способного подсадить лучевую болезнь… Одновременный залп очистил бы планету радикально. Почти все живо, только люди отсутствуют. Пробирка вымыта… И так будто бы ловко сукины дети подобрали коктейль, что за год игредиенты взаимно нейтрализовали бы друг друга, а прочее потеряло бы токсичность. Ну и – просим к столу. Желающие могут занимать территорию…

Молчат. Прониклись, идиоты. Очень хорошо. Но Джоан все-таки переспрашивает, ей боязно поверить в такую гадость:

– Это одна из батарей, Эрни?

До чего ж ты медленно соображаешь, медовая.

– Да.

Тяжкий вздох. Переваривают.

– Джоан! Оставь свой сектор и двигайся ко мне. Где-то тут должен быть ОМП-салон с боеголовками. Поищем на пару.

– Иду, Эрни. – Ответила необычайно тихо. Неужто подменили мою Щепку?

Сейчас я уже научился думать о других женщинах, – помимо Лоры. Надо бы разучиться. Надо бы срочненько разучиться. Я слишком редко вижу ее. И я принимаю на борт слишком много страха, чтобы желать Лору с прежней силой. Я, черт побери, сбиваюсь с тонкой настройки. Худо все это… но куда деваться? И даже это нелепое создание, Щепка, офицер-который-навсегда, порой вызывает во мне увечные вспышки желания.

– Марек, Джоан, если вы еще не поняли, комментирую: объект НЕ УБОЙНЫЙ. Панфиром травить бы не стали, он за год не рассеется.

Ни за год, ни за два, ни за десять, ни за пятнадцать, ни за двадцать…

Марек откликается:

– А что тут? Есть соображения?

– Не надо думать, Марек, работать надо. Сейчас найдем и все узнаем…

Грохот. Скрежет. Грохот. Что-то покатилось. Что-то разбилось. С почином тебя, Джоан, с почином, милая, сегодня ты еще ничего не разбила, не раздавила и не расплескала. Вот, дебют…

– Не бойтесь, ребята, я какую-то ерунду свернула с полок… и… (грохот)… вот я (металл упал на металл)… выбираюсь (помехи)… из-под обломков…

– Помощь нужна?

– Нет, Эрни, что ты, я еще не старуха. Задержусь самую малость. Да.

Звук обрушивающегося неба.

– Ой.

– Джоан?

– Задержусь… немного.

Идиоты. Почему они такие идиоты?

Как выглядит переходная камера в ОМП-салон, я знал только теоретически. Но тут негде было особенно разгуливать, и я нашел ее минут за пять. А найдя, моментально узнал. Все-таки крепко нас дрессируют…

Замер. Есть что-то. И даже на панфир похоже. Не зря Грегор испугался, правильно он испугался, лучше лишний раз испугаться до полусмерти, чем оставаться до смерти храбрым. Для нашей работы храбрость неполезна… Да, на панфир похоже, но еще на полдюжины декоктов похоже в неменьшей степени.

VTQ? Амаранта? Мистралин? VTK-100m? «Поцелуй Нептуна»? GWGA? Нечто совсем уж экспериментальное? Не понимаю пока.

Подстыковываю дешифратор к электронному замку. Обычная процедура. И гробились на ней люди всего-то раза два за последние десять лет. На более простых вещах люди чаще гробятся. Или на более неожиданных. А эти десять секунд хоть и не самые опасные, зато самые страшные. Медлю, не нажимаю на клавишу запуска. Конечно, столько лет прошло, старинная защитная электроника – дерьмо, архаика, на один чих моей машинке… Нонсенс, тут и бояться-то нечего… Но каждого из нас когда-то предупредили: «Девочки и мальчики, эта дверь рассчитана на функционирование в двух режимах. Своего она пропускает, а чужого убивает». Наши, родной сборки устройства, и посложнее, и поопаснее, но на режим ликвидации их ставят редко. А женевцы – народ математический: либо единица, либо ноль; либо плюс, либо минус; либо свой, либо чужой; либо должен жить, либо не должен… Все, что посередине, как-то им на ум не приходит.

Выпить бы сейчас. И закусить грибным паштетом.

Жму.

И холодею от ужаса. Машинка работает бесшумно. Через десять секунд меня пропустят. Если не убьют.

Какого черта я не согласился на предложение Фишера? А? Надо же быть таким кретином…

Четыре дня назад, на уикенде, я был у Лоры. И как бы случайно, совершенно случайно, явился дальний ее родственник, господин Фишер. Невнятно представленный транспортник и большой любитель сухих вин. Лора упорхнула на кухню, обед у нее, видите ли, ожидает завершающих мазков… «Надеюсь, вы развлечете друг друга беседой!»

У меня стойкая антипатия к толстякам. А родственник-транспортник был безобразно толст. Мистер-свисает-отовсюду… И еще тонкоголос, просто рожден для детского хора. Как было бы хорошо не видеть его и не слышать!

Фишер говорил очень быстро и очень много. А улыбался постоянно и чрезмерно.

– …Послушайте! Послушайте! Я с огромным уважением отношусь к Биоаварийной службе. Сейчас ее работа, насколько я понимаю, представляет собой затянувшийся акт спасения планеты. Разумеется. Конечно же. Как жаль, что наше государство столь скупо финансирует ваше ведомство, очень жаль! Это от непонимания, всего вероятнее, или же от простой административной лени. Я прав?

Он был прав. Я кивнул.

– С другой стороны… послушайте! Послушайте! Поверьте, мне не хотелось бы задеть лично вас! И не должно создаваться впечатление, будто я пытаюсь влезть глубоко в коллективное сознание целой группы… Да-да. Я простой человек, я в этом ничего не смыслю…

– Простите, о чем вы?

– Я? Извините, я сбивчиво и невнятно объясняюсь. Как жаль. Очень жаль. Скажу напрямик, без предисловий: по-моему, работа биоаварийщика – один непрекращающийся ужас. Поток ужаса. Конечно же. Разумеется.

Я вздрогнул. Кем бы ни был этот Фишер, он попал в точку. Ужас.

– …Так вот, молодой человек… Вы позволите мне, старику, с высоты прожитых лет обращаться к вам так?

Киваю, хоть и не годится Фишер мне в отцы. Мне не жалко, я с ним скоро расстанусь.

– …Биоаварийная служба наших дней – это армия в зоне боевых действий, не иначе. Или я не прав?

– Вы правы.

– Послушайте! Послушайте! Любой честный, порядочный и здравомыслящий человек раз в жизни должен отдать долг своей стране. Так или иначе. Именно. Да. Это всегда тяжело, всегда неприятно, а иногда рискованно – кому-то что-то всерьез отдавать. Ваша служба очень быстро дает право сказать: «Больше я не должник». Я не слишком прямо и грубо выражаю свои мысли?

– Нисколько.

Если я и был должен в каком-то метафизическом смысле, то теперь уж точно расплатился сполна. Кстати, с кем? С планетой? С отцом? С прекрасным городом Серветом, где я нашел Лору? Наверное, оптом со всеми…

– Конечно. Несомненно. Тогда, простите, я позволю себе задать вопрос… мы с вами знакомы совсем мало, если не хотите, не отвечайте мне, да?

– Вопрос.

– Именно! Разумеется. А вам не кажется, что вы давно выплатили свой долг… в метафизическом смысле? Нет?

Ой, как непрост оказался улыбчивый Фишер…

– Не знаю, понравится ли вам мой ответ.

– Не беспокойтесь! Не беспокойтесь! Молодой человек, искренность – прежде всего.

– Возможно, эта служба – мое предназначение. Тогда дело совсем не в долге. Понимаете? Там я чувствую себя… как бы правильно сказать… там я чувствую себя на вершине.

Фишер энергично закивал. Растянул губы еще шире, налил себе вина, полез чокаться.

– Понимаю, понимаю. Определенно. Разумеется. А как же. Теперь я вижу: вы – нравственный человек.

Я пожал плечами. Странный разговор.

– Но все же послушайте меня, старика, послушайте! Заранее прошу извинить меня за простоту и дерзость моих слов. Да-да. Вы можете погибнуть в любой момент. И вам очень мало платят. Простите. Простите. Я прав? Простите.

– Прощаю.

– Да. Спасибо. Конечно. И даже очень порядочный, очень нравственный человек в таких условиях может однажды сказать себе: «А не стоит ли попробовать что-нибудь еще?» Иную, так сказать, жизнь. И я не вижу в этом никакого этического падения, а? Дороже жизни у нас ничего нет. А вы ведь итак уже закладывали-перезакладывали ее многое множество раз, нет?

– Ну, допустим.

– Но такому человеку очень совестно будет сказать «да», если к нему придет кто-нибудь и предложит иную работу. Ведь так? Ведь так? Несомненно.

– Вы пришли с предложением?

Фишер с хрустом надкусывает яблочко и продолжает разговор, плотно набив рот яблочной мякотью. Темп словоизвержения ничуть не снижается.

– Нет-нет! Что вы. Как можно. Разумеется, нет. Нисколько. Я пришел с очень вежливым намеком на предложение. Не более того! Ну что вы. Я уважаю вас, я определенно уважаю вас. Я уважаю вас исключительно! И я очень хорошо отношусь к Лоре. Совершенно не желаю быть удаленным от дверей сего дома…

– Предложение.

Он посмотрел на меня оторопело. Кажется, Фишер готовился к гораздо более холодному приему. По совести сказать, я и должен был оказать ему более холодный прием. Но я еще не затвердел внутри. Я еще мягковат для нормального биоаварийщика. Я еще пытаюсь быть корректным там, где не надо быть корректным. И я устал. Страх – утомительная штука…

– Да-да-да… Определенно. Конечно же. Мой большой друг Дан Гельфанд владеет парой лайнеров. Отличные, отличные корабли, поверьте мне! Рейсовые пятизвездочные лайнеры женевской постройки, настоящие красавцы… Так вот, они честно проработали целый год на линиях от Совершенства до Солнечной системы, до Терры-2, до Терры-6 и до Нью-Скотленда. Проработали образцово, я знаю толк в этих делах! И вдруг из-за какой-то паршивенькой инструкции их поставили на прикол в орбитальных доках… Ни с чем не сообразные убытки, да. Вы понимаете меня? Ну не глупо ли? Ну не произвол ли это? Послушайте! Послушайте! С недавнего времени на каждом лайнере такого класса положено иметь в экипаже одну совершенно особенную штатную единицу… Им видите ли понадобился офицер-специалист по экологии, гигиене и биоаварийным ситуациям… И нам исключительно срочно нужен…

Так. Дело начало проясняться. Им нужен специалист с моим образованием. Все равно кто, лишь бы не фанатик-«зеленый». И я подхожу идеально.

– Сколько?

– Что? Что? Ах, да. Понятно. Я понимаю, да. Разумеется.

Морщась, он назвал сумму, превышавшую мое нынешнее жалование втрое. Плюс страховка. Плюс льготы. Плюс премии. Плюс подарки. Плюс…

– Нет.

– Я и не сомневался. Да-да! Придя сюда, я и не ожидал иного ответа… И вас, конечно, не заинтересует возможность пользоваться корпоративными юристами для решения ваших проблем… Да, я понимаю, не заинтересует… И возможность служебного роста, а вместе с ним и вашего жалования, тоже вряд ли вам покажется заманчивой…

Я ответил ему безразлично-спокойно:

– Вряд ли.

– И даже шанс совмещать свои обязанности с обязанностями старшего стюарда… конечно, не полностью, половинная работа стюарда, половинное жалование…

Я хотел было прервать словоизвержение Фишера, но тут он назвал другую сумму, а именно, сколько это – половина жалования стюарда… И замолчал. Заткнулся. Очень резко. Только что болтал без устали, а тут моментально закрыл рот. Просто это был его последний козырь, и козырь очень серьезный. Выложив его на стол, Фишер как бы отошел в сторону. Человеку тут добавить нечего. Цифра должна говорить сама за себя.

Тогда я молча выставил фужер перед собой. Он сделал то же самое. Стекло тенькнуло о стекло. Мне изо всех сил хотелось казаться холодным, твердым, невозмутимым биоаварийщиком. Чистым, как бриллиант. Я же видел смерть, я ей в самые глаза смотрел, так чем меня можно теперь удивить? Особенно если удивлять взялся какой-то менеджер-транспортник средней руки.

Он поразил меня. Я очень мало понимаю в жизни. Сколько раз убеждался в этом! Должно быть, наш мир опутан сетью невыразимо грубой несправедливости. Ее нити жгут наши лица и тела, они у нас перед носом день и ночь, день и ночь, но мы не видим их… Ведь было бы слишком больно заметить и осознать злую прочность этой паутины.

За какие гроши мои товарищи дохнут на аварийных зонах! За какие гроши я сам… твою мать. Твою мать!

А Фишер внимательно смотрел на меня и молчал. Потом просто, безо всяких «послушайте-послушайте!», без прибауток своих, положил передо мной контракт.

– Мое предложение, – сказал он, – действительно на протяжении недели. Потом все может стать неактуальным. Если вы решитесь, просто принесите подписанный контракт по указанному вот здесь адресу. Рад был с вами познакомиться, молодой человек.

Он самую малость пощебетал с Лорой, потом сослался на занятость и откланялся. А я все сидел за столом, крутил пальцами фужер и по инерции пытался изображать холодность и невозмутимость.

Лора села рядом, потянулась ко мне, прижалась к моему плечу.

– Эрни, если хочешь, наплюй на все это. Я тебя пойму. Извини. Не стоило мне его приглашать.

– Почему же? Кое-что он прояснил мне… в жизни этой.

– Прости, прости меня! Я думала… ты останешься цел… я думала… у нас будет больше возможностей… побыть вместе…

Любовь холодным лезвием ковырнула мне сердце. Когда чувство любви становится сильнее, в первую секунду всегда очень больно.

– За что мне тебя прощать Лора? Пора бы нам завести детей. А тебе так и вовсе… очень пора. Это ты меня извини: уж очень я редко…

И тут она закрыла мне рот ладонью.

– Молчи. Молчи, Эрни. Поцелуй меня.

…шшшшшшш – броняжка двери уходит в сторону. Жив. Я жив!

Шел бы он, этот Фишер, подальше.

Надо же, аварийное освещение моментально включилось. Не ведаю, чем мой дешифратор задурил мозги охранной системе, но, кажется, она воспринимает меня как ремонтника… Вот они, боеголовочки. Здравствуйте. Хор-роши, голубушки. Хор-роши, родные. Отсюда я вижу восемь дюжин, но там, дальше, тонет в полумраке еще примерно столько же. Кажется, столько же. Да. Судя по всему.

Меня разбирает нестерпимый зуд. Очень хочется почесать правый бок, но защитный костюм это тебе не рубашечка. Оставь надежду, всяк в него влезающий. Я начинаю молотить себя по боку ребром ладони, укутанной в перчатку, как младенца укутывают в пеленки. Зуд усиливается. Ладно. Все. Кончаем дурить.

Маркировка сохранилась отлично. И это не панфир. Это не панфир, ребята, да. Вот только зря я каркнул заранее, что объект не убойный. Дудки.

– Марек, Джоан, как слышите?

– Слышу нормально.

– У тебя все в порядке, Эрни?

– Это VTK-100m.

Марек ругается, мешая слова из трех языков. Джоан пытается ободрить меня, но лучше бы уж молчала:

– Эрни, только ничего не трогай, я уже на подходе!

У меня появляется здравая мысль: отправить ее на поверхность. Немедленно. В рамках защиты от дурака. Беда состоит в том, что я слишком мягкотел, и не хватает мне воли для воплощения в жизнь каждой здравой мысли.

Как минимум, две боеголовки протекли. Они-то, проклятые, и дают фон, портящий замеры. А это что такое? Темный ободок лужицы у стенки зарядного контейнера. Совсем плохо. Сделать пару тестов и скоренько уходить отсюда. Раззявленная дверь ОМП-салона – слишком большое отверстие наружу. Очень неуместное отверстие.

– Джоан, ты…

– Я уже тут, Эрни! Прямо за тобой.

И Щепка хлопнула меня по плечу.

Очень по-дружески. Совсем не сильно. Своей. Полуцентнерной. Клешней!

Все дальнейшее напоминало кошмар. Я поскользнулся, растянулся на полу и въехал предплечьем точнехонько в темную лужицу. Индикаторы защитного костюма немедленно взвыли. И я почти рефлекторно заорал:

– Наверх! Быстро, наверх!

У Щепки, при всех ее недостатках, реакция военного человека. Она понеслась без лишних разговоров. И бежала, не забывая сворачивать на своем пути все плохо закрепленные предметы. Я выскочил из салона, ввел команду на закрывание двери и понесся вслед за ней, перепрыгивая ею же сокрушенное имущество. Работал ногами так, как никогда в жизни не работал. Семейство VTK умеет жрать защитные оболочки ремонтных скафандров. Скафандров, а не то что наших полупрозрачных спецкостюмчиков! И эти проклятые капельки исправно взялись за мою одежку. Индикаторы то и дело сообщали, сколько секунд осталось до того, как сильно действующее ядовитое вещество соприкоснется с моей кожей.

Кажется, я орал. Наверное. Мне потом сказали: «Как же ты орал, Эрни!» А я ничего не видел вокруг себя и не слышал собственного ора. Я рвался наверх, как утопающий рвется глотнуть воздуха.

У того, кто попробовал на себя VTK-100m, может быть только два диагноза. Во-первых, летальный исход. Это как правило. Но если тебе исключительно повезло, тогда ты получишь “во-вторых”. То есть будешь жить, но на всю жизнь останешься идиотом. К слову сказать, неизлечимым при совремнном состоянии медицины…

Наконец, я вылетел из-под земли и принялся срывать с себя защитный костюм.

Пять секунд… четыре… три…

– Марек, жги! Жги! Жги!

Огненный язык впился в землю передо мной.

– Левей!

Мне опалило лицо. Я упал, покатился по траве. Глаза! Мои глаза! Впрочем, нет. Ничего особенного. Брови подкоптило чуть-чуть. Ерунда. Будем жить. Будем жить, ребята!

Тех капелек, которые Марек сжег на моем костюме, хватило бы вполне, чтобы меня убить. Запросто. В воздухе эта дрянь рассеивается исключительно быстро: только зазеваешься на лишнюю секунду и пожалуй примерять урну для праха.

Джоан подходит ко мне, снимает шлем и говорит весьма удрученно:

– Как ты неосторожен, Эрни…

Стереть в порошок! В мелкий! В пыль! В атомы!

– Младший инспектор Джоан Дарк…

– Чего?

– Не “чего”, а “да, сэр”.

Хрюкает в сторону.

– Короче, Джоан, прибудем на базу, и ты немедленно доложишь Людвигу, чтобы он записал тебе в карточку девятнадцатый выговор.

– Чего-о?

– Не забудь, крошка.

– Ну, Эрни, какой ты нудный.

– Это от недостатка юных красавиц вокруг меня.

Отвернулась. Переживает.

Она и мысли не допускает, что минуту назад едва не угробила своего командира.

Кричу нашему пилоту:

– Марек, сажай консервную банку.

Он еще мало что понимает, но выполняет приказ исправно. Мы с Джоан влезаем внутрь, и я, предваряя всяческую болтовню, говорю им:

– Заткнитесь оба. И сидите тихо. Всего пару минут.

Сидят тихо, сукины дети. А у меня сердце бьется, сволочь, так, будто ему потребовалось растолкать ребра, выглянуть наружу и как следует засветить мне в рожу. Мол, сверься с инструкцией, придурок, я на таких режимах функционировать не рассчитано… Я выдыхаю страх, наверное, мое дыхание сейчас сделалось зловонным. Но тут уж ничего не поделаешь. Сейчас мое тело извергает пот, а моя кровь – ужас. И то, и другое избавляются от лишнего.

– Марек, дай хлебнуть.

– Э?

– Я сто лет знаю, что у тебя есть. У тебя всегда есть, кретин, и лучше дай мне его сейчас, или потом выливать заставлю.

– М-м-м… сэр… Эрни…

– Выливать. На каждом вылете. Денег не напасешься.

И он дал мне хитрую изогнутую флягу. Виски. Хороший виски с Земли. У нас он хорошим не получается, что бы там не говорили…

– Вот что, ребята… Там полна лавочка. И надо, чтобы кто-то сегодня же вернулся сюда и выжег каждый дюйм, всю отраву, всю до грамма. Иначе как у нас бывает? Знаете, олухи, как у нас бывает? За сутки информация просочится, и завтра здесь будут военные, а им это дерьмо понадобится. Вот я и говорю: если кто-нибудь из вас проболтается хоть на ползвука… кому угодно… кроме Людвига, со свету сживу мерзавца. Или мерзавку. Ясно вам?

Марек кивнул.

– Да Эрни, я же не первый год…

– Ясно вам, младший инспектор Джоан Дарк?

– Да, сэр, мать твою, Эрни!

– Отлично. Домой, Марек.

И мы летим домой. По большому счету, мне просто повезло. Второй раз за день.

Я мечтаю о грибном паштете. Представляю себе, как открою банку, как вдохну этот убийственный аромат, только у отца получается такой ароматный паштет, как увижу розоватую массу с черными крапинками… Слюнки текут. Я, пожалуй, все съем сам. Нет, ложечку оставлю Мареку. А Щепке не дам. Не за что ей сегодня.

От мыслей о паштете мне делается уютно, меня клонит в сон. На этот день – все. На этот день я больше не работник. Принять душ, поесть и завалиться спать. Нет, не так. Съесть паштет, принять душ, выспаться, а потом как следует пообедать. И тогда меня опять можно будет считать человеком. Я даже, может быть, сгожусь на что-нибудь доброе. Марта сказала однажды: «Мы добрые люди…» Парень из новеньких бился в истерике, едва-едва пену не пускал, и все вопил: «Какого дьявола мы делаем все это? Какого дьявола вы – не я, я тут больши часа не пробуду! – а вы, придурки, зачем вы жизнь свою здесь гробите? А? Вы! Это ж сплошная тупая смерть! Смерть, и больше ничего! Что, герои? А? Герои?! Самые храбрые? А? Самые храбрые?! Или самые тупые, деваться больше некуда?!» А Марта ему ответила: «Герои у нас не водятся. И храбрецы не водятся, храбрецы в наших условиях долго не живут. Тупых не держим: у них срок годности и того меньше… Глупости говоришь. А занимаемся мы этим, поскольку мы добрые люди». – «А? Добрые?» – ошалело переспросил парень. «Верно, – говорит ему Марта, – Добрые. Логика такова: чтобы многие жили спокойно, некоторым приходится рисковать. Это понимают все. Но только добрый человек сознательно запишет себя в некоторые».

Кажется, я задремал. Щепка растолкала меня, спросонья я ударился головой, выходя из антиграва. Принялся тереть – не проходит. Шишка там будет. Большая дурацкая шишка.

Так и пришел к Людвигу на доклад. Так и докладывал, – не отымая руки от темечка. А когда я закончил, Людвиг заулыбался и стал передвигать какую-то мелочь у себя на столе. Э, да что это он? Не говорит ничего… Напоролся кто-нибудь из наших? Свежий труп на Станции? Нет, он бы сразу сказал. И тут я допер. Расчислил всю последовательность. Сначала он помолчит для порядку, словно бы с мыслями собирается. Потом похвалит сообразно случаю. Потом не даст уйти и скажет, мол, есть еще одно пустяковое дело. Потом сообщит: знаешь ли, Эндрюс, просто беда – людей категорически не хватает… и ты, Эндрюс, сам же сказал мне пять минут назад, дескать, надо немедленно отправить кого-то на остров, надо выжечь все… а послать мне сейчас некого… дам команду технических работников, хороших дам, лучших дам, обещаю, и катись-ка ты со своими ребятами обратно… никого, совсем никого, видишь ли, нет сейчас под руками…

– Нет, Людвиг. Ищите людей, где угодно.

– Верно ли я понял, Эндрюс? Вы отказываетесь от обратного рейса?

– Нам надо отдохнуть.

– Часа вам хватит?

Приятно было бы убить его. Прямо здесь, прямо сейчас. Это не Людвиг вляпался в смертельно ядовитую дрянь. Это не он сломя голову мчался по подземелью. Это не его спецкостюм спалили, чуть не спалив и самого хозяина… Но мне следовало оставаться спокойным. На Станции не нужны люди, фонтанирующие эмоциями.

– Людвиг, мы… я не способен туда вернуться. Я не в форме. Очень прошу вас: найдите кого-то еще. Боюсь гробануться, а заодно положить ребят.

Черта с два я думал об отряде. Просто меня колотило, и я готов был намертво вцепиться руками в кресло: человека, намертво вцепившегося в кресло, не отправят на убойное задание. Пожалеют кресло.

Людвиг наклонился над столом, придвинулся ко мне.

– Сынок, я мог бы тебе приказать. Но я знаю тебя очень хорошо. Поэтому я просто скажу тебе: пожалуйста, сходи туда и сделай все необходимое. Сынок, если ты не расслышал, я повторю. Прошу тебя. Пожалуйста. Я бы сам слетал, но не бывает спецкостюмов для одноногих…

– Людвиг…

– Ты сам сказал: завтра это будет у военных. Подумай, стоит ли давать им такую игрушку.

– Ладно, Людвиг. Ладно.

– А потом отсыпайтесь хоть месяц. И отъедайтесь. Я обещаю.

– Да всё, всё. Я ведь сказал: ладно…

– Тогда давай-ка, сынок, отдохни чуть-чуть. А я соберу техников. Иди.

Я пошел к себе. Мне было худо. Я чувствовал себя обманутым. Мне хотелось плакать. И еще я должен был зайти к ребятам и сказать пару слов… Обязательно нужно сказать им пару слов, они ведь не железные…

Обдумывая, как бы получше им всё объяснить, я почти смирился с перспективой «обратного рейса». Как он там сказал? Точно, этот паразит сказал: «обратный рейс». Тихая, убаюкивающая формулировка, очень соответствует нашей работе… Страдалец одноногий. Вторую бы ему отшибить. Подготовлю ребят, потолкую с техниками, а за минуту до вылета приду к Людвигу и отшибу ему ногу. Улыбаясь. Мило улыбаясь, я отвешу первый пинок… Надо будет поделиться с ребятами затеей. Может, они захотят поучаствовать? Марек наверняка захочет.

Но сначала зайти к себе, вынуть баночку и съесть ложечку-другую-третью. Есть в жизни маленькие радости. И когда они пришли к вам в гости, большие проблемы могут подождать. В конце концов, сколько времени я потрачу? Минуту-другую. Какая ерунда!

Когда я заходил к себе в кабинет, я был почти спокоен. И в первый миг заставил себя не поверить в то, что увидел.

Таннер сидел за столом и жрал мой паштет. Увидев меня, он застыл, но никакая сила не могла оторвать его от банки, и Таннер, потеряв не больше секунды, принялся доскребать остатки.

– Ты! Что ты делаешь, гад!

Он скорбно улыбнулся, не переставая жевать. Как собака улыбается хозяину, нагадив в углу.

Я опустился на стул. Сказать не могу, что со мной творилось. Как минимум дважды за сегодняшний день я мог умереть. Но VTK-100m и стена огня перед самым носом не сделали меня ни психом, ни трупом. И я отправился бы на проклятый Остров и сделал бы все как надо. Но баночка, моя баночка… Как же так? Откуда несправедливость такая? Да как он мог? Ведь это же моя баночка!

Сижу перед Таннером, смотрю на него и отлично понимаю: ни в чем Таннер не виноват. Ему тоже страшно, только он спасается от страха обжорством. Просто не знает других способов. Слопал мой паштет, точно, слопал, однако это, в сущности, ерунда. Но только мое понимание – умственное, а душа моя пылает, будто Таннер украл нечто бесконечно дорогое, будто он ножом меня полоснул.

Таннер принимается с набитым ртом бубнить:

– Эрни, прости… извини… я деньги тебе отдам… только Людвигу… не рассказывай… пожалуйста… он… не любит…

– Да пош-шел ты!

Людвиг! Напрасно ты Людвига приплел.

Поднимаюсь, отыскиваю в кармане мундира сложенный вчетверо контракт. Кладу на стол и принимаюсь ставить подписи. Не читая. Вот вам не спать! Вот вам убойные выезды! Вот вам дура-Щепка! Вот вам дверь с замком-убийцей! Вот вам отрава в подземелье! Вот вам огонь перед самым носом! Вот вам «обратный рейс»! Вот вам чужой паштет жрать! Вот вам, гады! Вот вам всем! Катитесь вы!

Моя баночка!

Еще я подумал: хорошо бы наведаться к Людвигу и лично объявить ему об отставке. Такой гнев меня тогда обуял… словом, так я и сделал. Людвиг удивленно уставился на меня:

– Сынок, да что случилось?

– Неважно. Теперь уже неважно.

Он потер подбородок.

– Вы правы. Теперь действительно неважно. Вы ведь уже не с нами, Эндрюс.

Хотел было спросить, кого он отправит вместо меня, рот даже открыл, но не стал. Выражение лица у Людвига изменилось. У него были дела, у него появилась новая проблема, проблему требовалось срочно решать, а лишняя мебель под названием «бывший старший инспектор Эндрюс» его уже не интересовала. Я тихо поднялся и ушел.

Чувство любви, усиливаясь, делает больно. К вечеру я знал, до какой степени любил Станцию.

Я запомню: здесь я был на вершине. И вершина носила меня всего полгода. А потом сбросила.

Глава 5. Говорящий кот

22 фруктидора 2156 года.

Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.

Капрал Эрнст Эндрюс, 30 лет, и некто Огородник, в два раза старше.

Мне другая жизнь часто виделась.

И я внутри нее думаю, как раньше думал. Когда сплю, во сне. И вижу все как раньше. Совсем другой человек, старый человек, умный человек, память длинная. Сегодня опять старая жизнь ко мне приходила. Когда глаза открывал, еще мысли интересные по голове перебегали, умные слова роились, роились…

А совсем когда проснешься, уже не помнишь: вот, слово «роились», что оно значит? Наверное, как муравьишки в куче.

Я в самой середине Мятежа попал в армию. Я мало помню про войну. Помню, было какое-то Северное Правительство и оно воевало с каким-то Комитетом Независимости. Или Комитетом За Независимость. Или Комитетом За Совершенную Независимость. Или Комитетом За Независимость Совершенства От Уродов. Я забыл. Тогда было много Правительств и Комитетов. Комитет это что такое? Я сейчас уже не знаю… И меня прямо из дома утащили в 10-й Добровольческий Полк. Даже оделся я кое-как, очень меня торопили. Ну. Я стрелял даже куда-то. Или я не стрелял? Или стрелял? Вот, четыре дня я стрелял или не стрелял. А потом я попал под «Ви-ти-кей сто эм», которое еще называется «Дыхание Химеры». Как это было, в голове моей не осталось совсем. Очень плохо, очень страшно. Нас было там много, я один живой теперь. Мне сказали потом: «Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался!» Вот. А рота – это много людей. Да. Я помню. Я не забыл. Я никогда не забуду.

А потом я долго маялся. Лежал в госпитале. Долго лежал. Лежал-лежал, себя не помнил: не разобрать, где я сплю, а где я не сплю, где я вижу все на самом деле, а где мерещится. Люди расплывались. Мысли расплывались. Ночью просыпался – ай-ай! – не помню, кто я, где я, как меня зовут, что вокруг такое. Кричал! Очень боялся. Вот. Запахи меня мучили. Запах кошачьей мочи стоял вокруг, такой густой, вонючий, просто жуть. Изо всех углов. Прямо рядом: от моей подушки, от моего халата, от моей ложки! Я говорил: «Опять кошка написала». Мне говорили: «Нет никакой кошки». Как же нет? Как же нет? Ночь и день, ночь и день сплошь меня кошкин запах мучил. Есть я не мог, даже засыпал худо, а я тогда спал почти все время, только иногда просыпался. Вот проснусь, а заснуть не выходит. А то вдруг проснешься, а забыл, как что называется. Начнешь говорить, а половины слов-то и вовсе нет. Это сейчас я умный, ну, почти умный, это я сейчас много слов вспомнил, а тогда больше забывал.

Что с моей головой творилось – ой-ой!

Какое-то мне лекарство не то дали, и я совсем стал как младенец, все терял, еду в руку брал, а не в ложку, и до рта донести забывал. Истощал. Вот. Был я одни кости без мяса. Три зуба выпало.

В другой госпиталь повезли, потом еще в другой. Это уже тут было, на Плато на нашем. Тут холодно, еды мало, я весь промерзал, как лужа зимой. До самых до кишочков промерзал. От холодов, правда, мне полегчало. Ходит замог. То есть не замог, неправильное слово… ну… уже получалось ходить у меня. Раз я вышел на улицу. Смотрю кругом – все понимаю. Почти все слова помню, как что называется. Солнышко пригрело, люди ходят, литоморфовый плац растрескался, трава отовсюду торчит. Ли-то-мор-фо-вый… правильно сказал… Я смотел-смотрел на зеленую траву и мне все так пронзительно стало, какая-то стенка разломалась, я как будто через прозрачную стенку на все смотрел, а тут она сломалась. Я испугался! Вот. Думал: еще хуже заболел, совсем сейчас умру, но нет. Мне сказали: «Идешь на поправку, скелет». Ладно, хорошо. Да. Сказали: «Будешь убирать везде в госпитале, еду помогать готовить тоже будешь». И я так и делал. Я стал вялый, слабый, хуже, чем раньше. Все хихикали надо мной. Пока я болел совсем, не понимал, какой я стал. А потом понял: я стал хуже, слабее. Многие приходили и обижали меня. Еды стало очень мало. Меня хотели выписать… не знаю, что такое выписать… наверное, кто-то меня захотел себе выписать как товар, например, как новые стулья раньше себе домой из магазина выписывали… Угнать из госпиталя – вот как они там хотели. Пришел один и говорит: «Завтра отправишься в строй, солдат. Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался! Пришла пора отомстить за боевых товарищей». Вот когда мне сказали такое. Я застыл, сразу понять не мог – сложно сказали, а потом сделалось мне скучно и тоскливо. Зато потом другой вошел и говорит: «Отцепись от него. Куда ему служить, несчастному дураку! Будет тут у нас помогать по хозяйству, лишние рабочие руки пригодятся». Они двое ссорились, а я только сказал: «Я не дурак», – но они меня не услышали, громко ссорились потому что. Меня там оставили. Вот. Тихо работал, спал, ел немного… много уже с тех пор не ел, с первого госпиталя много не ел, еда пропала. Но кормили же меня все-таки.

А потом людей стало мало, и пищу привозить не стали. Зима стояла, мороз стоял, два раза шел град из красных градин, очень ядовитый… Больничные люди мне сказали: «Мы уезжаем, солдат, а тебя забрать не можем. Уходи куда хочешь». Я спросил: «Куда?» Мне сказали, они не знают, просто надо уйти. Кормить больше не будут. Одежду мою старую отдали, она на мне болтается. Вот. Одна женщина мне банку с кашей дала и убежала. Вот я побрел. Кашу съел, ничего больше нет, мороз. Уже я умирать собрался. Почти заснул на снегу. Просто лег и знаю: еще вечера не будет, а я уже умру.

Ужасно повезло мне, прибрал меня Лудаш. Сухарей дал немного, погрел в тепле. Какой хороший человек! Тогда Поселок маленький был, совсем маленький, может, сорок населения… Нет, правильно «сорок жителей». Я Лудашу вещи искал, которые могут гореть. Потом он меня научил как еду искать в старых домах, которые развалились. Ой, тогда много кто от голода помер. Мы даже мертвых ели… я два раза ел. Лудаш говорил еще, вот, мы бродим по смертной долине и добрались до самого глубокого места… но бояться не надо. Или нет, он сказал не «по смертной долине», а «по долине смертной тени». Непонятно, но страшно. «А мы вылезем?» – я спросил его. – «Откуда, парень?» – «Из долины, Лудаш… из самой глубокой глубины». – «Обязательно вылезем». – «Как, Лудаш?» – «Чудом, парень»… Город мне тоже Лудаш показал. В Полсберг водил разок, потом там совсем нельзя стало бывать, сплошная отрава. Потом Капитан появился, и меня спросили: «Служил в армии?» – «Да». – «Пойдешь в дозор. Будешь рядовым добровольной стражи». Я сначала не хотел, но Лудаш сказал: «Лучше не спорь. Должен же ты кем-то быть! А сейчас ты как дырявая половая тряпка – все просвечивает, тебя нигде не видно». И я согласился. Вот. Правильно Лудаш сказал, надо кем-то быть. Потом Капитан один раз объявил: «Давно у меня служишь, а все еще живой. Даю тебе звание капрала». С тех пор меня зовут Капралом. А то все Дурак, да Дохлик, а Эрнстом редко кто звал, тут мало кого зовут по имени, только первых-первых старожилов. Бритые меня Психом звали, они плохие люди. Капрал все-таки лучше, чем Дохлик…

Так я тут и живу. Вот. Как маленькая собачка в углу.

И теперь я проснулся, потому что почуял приятный запах.

Я открыл глаза, во рту гадость, значит долго я спал, пахнет кофе, голова моя на столе моем, и руки мои на столе моем, а попа в кресле, и она очень затекла. Как я не упал? И голод еще мне кишки точит.

Гляжу: Огородник сидит на полу, пьет мое кофе, зараза, не спросимшись. А на полу он сидит, потому что у меня всего одно место для посидеть – хорошее старое кресло, правде, облезлое, где-то каракас торчит. И я на нем сижу. Вот. А больше места для посидеть у меня нет, только место для полежать, но оно тоже одно. А в Поселке закон: на чужую лежанку не садись и не ложись, это большое преступление. Огородник знает. Вот и сидит на полу.

– Ты чего мое кофе пьешь… без спросу?

– Я свой принес, не беспокойся. Кстати, доброе утро.

– Утро уже? Ай!

Сам свой кофе принес! Ну это он да-а-а…

Я встал, пошел, лицо умыл, руки умыл. Сон вроде бы и отскочил. Воды в умывальнике еще до половины осталось, хорошо, не надо с канистрами к олдерменову резе… резревуа… к железной здоровой штуке с водой внутри. Умывальник я у Протеза выменял. Вот. На старые военные сапоги. Мне они не по размеру, а Протезу – как раз. Он и взял. А потом сносил быстро, – они же старые, – притаскивает мне: давай-ка обратно умывальник! Я не дал. Я что – дурак? Он до сих пор очень злится. Лучше бы сапоги зашил, чем злиться попусту, почему он такой грубый человек?

– А зачем ты кофе принес, у меня же есть… Помнишь, я говорил тебе, Огородник?

– Помню. Но я пришел извиняться, Капрал. А это пустое дело – прийти извиняться и лопать хозяйские харчи. Я вижу, у тебя тут и так негусто…

– Не-ет! У меня две банки есть… – а помялся и для вежливости спросил:

– Рыбу будешь мою?

Вот, я спросил, и сразу пожалел. А вдруг он согласится? И съест ведь один не меньше полбанки! Но он – хороший человек, мне с ним уютно. Так что жалко конечно, а все равно, пускай лопает.

– Рыбу я твою не буду есть…

Мне сразу полегчало!

– …я тебе кое-что получше принес.

Он встает, кофе мне наливает. А потом рвет какие-то бумажки и рядом с кружкой кофейной кладет коричневый квадратик. Большой, целиком в рот не положишь.

– Это что это?

– Уже не помнишь? А ты попробуй, Капрал.

А я присмотрелся и узнаю, что за вещь он принес. Это шоколад, кусок шоколада. Я тянусь к нему медленно, очень медленно тянусь и еще медленнее ко рту подношу. Потому что моментом на еду набрасываться невежливо. Меня еще Лудаш отучил. Конечно, когда ты один сидишь, это можно. А когда кто-нибудь еще рядом сидит – не надо.

Огородник говорит:

– Ты меня извини, Капрал. Я свое дело подзабывать стал. Извини, чуть не угробил тебя. Так вышло… По глупости… Эй! Эй, что это с тобой? А?

А я откусил кусочек и почуял сладость. И тут как будто вся моя старая жизнь ко мне пришла. И сладко, и больно. Вся моя старая жизнь ко мне на одну секунду вернулась! У меня слезы потекли, потекли по щекам, я их остановить хочу, но никак не получается, они текут, текут, текут, а я их размазываю… Отвернулся от Огородника, в горле все комом у меня встало, я плачу.

– Подожди…

Это я хотел в голос сказать Огороднику, а вышло только прошептать. И еще раз я попробовал, и опять шепотом вышло.

– Подожди…

Я лицо руками закрыл. На языке у меня вкус старой моей работы, вкус сытого житья, вкус моего счастья, вкус моей свободы, женщина у меня была, так еще и вкус того, что была у меня женщина, тоже тут как тут…

– Какие мы все были дураки, Огородник. Какие мы все были дураки!

Он молчит, кофе пьет. Потом подходит, стоит рядом, не знает, что сделать. Похлопывает меня по плечу. Потом еще раз.

– Ну-ну, не надо Капрал. Все будет хорошо. Не плачь, все устроится.

А я все равно плачу и никак не могу остановиться.

Огородник топчется рядом, наверное, уйти уже хочет. Наверное, ему неприятно тут.

– Не уходи, Огородник. Не уходи. Не уходи.

Вот он опять сел, сидит тихо. Я потихоньку справился со слезьми. Шоколад уже просто так доел. Говорю ему:

– Спасибо.

Он улыбается в полулыбки.

– Огородник, ничего такого. Это я старое житье вспомнил. Сколько всего у нас было… ничему не знали цены. Да.

– А-а. Понятно.

– Сколько я спал?

– Сейчас утро, ближе к середине дня.

– Ого.

– Я заходил к Капитану…

Ничего себе! Без году неделя тут, а уже так запросто ходит к Капитану! Таракан мне про таких говорил: у человека растет автотритет. Вот.

– …и он сообщил, что ночью на Вторую Точку выходила группа из десятка быкунов. Был огневой контакт на большой дистанции, и быкуны одного своего утащили назад.

Про быкунов мне Лудаш рассказывал. Если вот людаки – просто были люди, их сразу много тысяч одной заразой попортило, то вот быкуны совсем другое дело. Вот. Нет, сначала они тоже были люди, только маленькие, даже не младенчики. В стеклянных штучках сидели-сидели… росли там. Хотели сделать их солдатами, даже сделали, они такие мощные, один – как два человека сразу… Тольки им… не знаю, как назвать… управлялки в головы вставили, а потом все управлялки в один день испортились. Одичали быкуны. Стали голодные, злые, ничего не понимают, на всех нападают, все жрут. Тупые. Зверье умнее быкунов, а людаки в три раза умнее быкунов. Их на Равнине много, их отрава не берет – очень прочные. Я видел быкунов много раз. И живых, и совсем трупов. Говорят, у людаков детей не бывают, скоро все помрут. А у быкунов – бывают, у них быкунихи специально выведены. Тоже я видел – очень животастые. Ни разу больше трех или четырех быкунов ни я не видел, ни кто еще не видел. Чего это им десятками ходить?

– Чего это им десятками ходить, Огородник? И зачем это они своего утащили? Они своих не жрут. Все жрут, а своих жрать гнушаются.

– Поумнели быкуны. За одну ночь. А может, и не за одну ночь…

Тут он вытащил курево, закурил, и глаза его куда-то далеко ушли, не пойми куда. Значит, думает о важном. И я тоже попытался подумать: чего это людаки поумнели и быкуны поумнели все разом? И я думал-думал, но додумался только что вот, нам от этого могут быть неприятности. Мы тупых-то их очень опасались, а от умных просто сбежим. Или они нас поубивают.

– Ой-ой…

Это я нечаянно сказал и сразу застеснялся. Так не надо говорить. Но Огородник мне ответил спокойно:

– Ты прав, Капрал. Действительно, ой-ой.

– Почему это все, Огородник?

– Пока не знаю. Пытаюсь разобраться. Я навел кое-какие справки у своих. Ребята говорят: ничего крупного не заметно. Никаких осколочных правительств, никаких мятежных бригад, в общем, от старой планеты Совершенство никаких гостей… Как я думал, все подчистую перебито. Поселки вроде вашего тихо живут, ни во что не смешиваются. В ста двадцати километрах отсюда есть большая аграрная концессия индонезийцев. С самой Земли. Я было подумал, не они ли тут воду мутят? Но нет, о них все известно. Им не до того, они там едва-едва выживают.

– А твои, Огородник?

– Мои? А что мои?

– Ну… Может, они чего-нибудь… тут… хотят…

Он посмотрел на меня нехорошо. Но потом рукой махнул.

– Глупости. Наш терранский пятачок всегда держал нейтралитет. Бес знает, сколько лет назад был один инцидент…

Он вроде как запнулся.

– …а потом ни Терра Совершенство, ни Совершенство Терру никогда не трогали. Наши тут в основном чисткой занимаются. Это ж надо так планету засрать! Один Русский сектор обратно на Терру две тысячи переселенцев отсюда вывез! И латино, говорят, еще полторы тысячи вывезли…

Я молчу виновато, будто это я всю планету засрал. Вот.

А потом вспоминаю кой-что.

– Я не засирал… я сам чистил. Я до того, как летал, еще в биоаварийке работал…

Вот, длинное слово, а я его правильно сказал.

– Да разве о тебе разговор, Капрал! Ладно… В общем, что с людаками и быкунами творится, я пока не понимаю.

Потом он пошел домой, сказал только, вот, давай, Капрал, тоже ко мне заходи… Напоследок еще шоколада оставил и все свое кофе. Чудак какой! Правда, у него еды побольше, чем у нас всех. К нему раз в месяц антиграв прилетает, забирает его на день в Tikhaya Gavan’. Это Поселок их такой, терранский. Там по-нормальному, по-английски не говорят, там у них еще есть космо… космодор там есть. Вот. Оттуда летают космические корабли, и туда тоже прилетают космические корабли. Наверное, это интересно. Я вот тоже когда-то летал на космических кораблях. А теперь вот нет. Когда Огородник возвращается, он привозит кой-чего. Раздает почему-то, не меняет ничего на вещи. Я спросил: зачем? Он сказал: «Я хочу жить не лучше вас, здешних». И точно, ест он не больше нас. Ну, может, чуть-чуть больше. А может, и нет.

В тот день больше ничего не случилось. Я съел всю рыбу, а потом смотрел в окно. Никто меня не дергал. Вечером я за водой вышел, а там были Бритые. Все трое. На обратном пути они меня пинали. Я шел, воду нес, а они сзади подходили и ударяли. Я говорил: «Не надо, зачем же вы!» А они мне: «Молчи, Дурак, а то вообще до смерти забьем». Смеялись. Потом отстали. Очень плохие люди.

На другой день Огородник стоял в карауле, а весь наш дистрикт погнали работать на терранские пайки. Олдермен пришел, колченогий Петер, вот, пойдем, говорит, нечего разлеживаться.

И я пошел.

А собралось всего семнадцать человек. Кто болеет, кто в дозоре стоит, кто совсем немощный и не встал. Два детя, они не работают. Вот. Всего семнадцать человек, сам Петер семнадцатый. А живет тут у нас в дистрикте человек тридцать. Разный народ. Бритые, гады, в другом дистрикте живут, который называется Центр. А наш называется Станция. Потому что тут была станция. До мятежа еще. Вот. Станция чего-то такого с вагончиками, а ходило оно на магнитах. Теперь на полпути от города пять вагончиков лежит, три сгорели, а два просто заржавели совсем, испортились. С них все полезное сняли, открутили, лежат потрошеные. И ничего не ходит. Нигде ничего не ходит, и у нас не ходит.

Петер свел нас как раз на ту самую станцию и говорит: «Давайте, разбирайте ото всякого мусора, чистите, если жрать хотите». Мне тележку дал. Чтоб я мусор увозил. Еще другим дал инструмент кой-какой. Лопаты дал – яму копать, где чтоб мусор зарыть. Крючья дал. Вот. А сам уйти хотел, будто бы он немощный. Старуха Боунзиха и Хебберша принялись его ругать и обещали ему гадостей наделать, если уйдет. А он все равно работать не хочет. Таракан тогда подошел к Петеру и сказал: «Только шаг шагни, я тебе руку сломаю». И Петер остался. Лопатой землю ковыряет. Наверное, Таракан хочет олдерменом быть. Таракану командовать нравится. Автотритет хочет вырастить себе большой. Такой Таракан у нас.

Я быстро устал. С Мятежа станция не работает. Тут уж не завалы, а почти что развалины. Старуха Боунзиха тележку мне грузит, а сама скрипит-скрипит: «Что за сволочи эти теранцы! Да нет, что за сволочи! Чего они просто так нам еды не дают? Мы же голодаем! Или они не видят? Глаза настежь закрыли и не видят. А не видят, потому что не хотят видеть! У них продуктов – горы, океаны! Жадные, вроде нашего Петера… Ты спроси, спроси давай своего дружка Огородника, почему они просто так с ближним не поделятся? Сукины дети…»

А я молчу. С Боунзихой всегда так: пока молчишь, она только скрипит, а когда чего скажешь, то начнет в голос разоряться. И тут уж ее не остановить. А зачем это она еду продуктами называет? Ведь о еде же речь. Неудобное слово… Вот. А терранцы нас кормили раньше за так, это она забыла просто. Когда мы тут совсем загибались, дали еды нам. Раз дали, и другой, и третий. А потом говорили: сделайте то, сделайте это, вот и будет вам еда.

Да. Спрошу у Огородника, почему они поменялись.

Нет, неправильное слово. Правильно сказать – «изменились».

Полдня мы работали, все с ног попадали. Сил нет совсем. Лопаты-тележки-крючья тут побросали, потому что нести их тяжело очень нам. Через день опять тут соберемся, будем шевелиться. Я хотел к Огороднику пойти. Он хоть и чудной, а поговорить с ним хорошо.

Ой-ой!

Не-ет, не пойду к нему. Он с дозора сменился, спать хочет, пусть поспит. Завтра приду к нему. Я и сам спать захотел. Как подумал: вот, Огородник с дозора сменился и спать хочет, так и сам спать захотел. Не-ет, не пойду. Буду спать.

А назавтра я пошел к нему.

Плохое место у него. Там раньше дом над землей летал – плоский и длинный, на сто человек. Может, не на сто, но на много, это точно. До Мятежа везде любили странные дома. И тут тоже любили. Вот. Дом на антигробитации держался… Или нет? Как-то не так я сказал, но я не помню. А потом в него чем-то попали, вот он и пенькнулся на землю. Народ весь оттуда разбежался, полдома рассыпалось. Конечно. Кусочек дома почти целым остался, но там уже не жил никто. Огородник пришел, все почистил, грязь вынул, трупы вынул, кучки вынул, сам устроился. Место плохое, а устроился хорошо. Да. Дверь очень крепкая. Я поскреботал в дверь, он ее мне электричеством открыл, сам не подошел, нет. Больше никто в Поселке дверь электричеством открывать не умеет, а Огородник умеет. Внутри у него длинный корибор с лампами. Я пошел-пошел по корибору, дверь сама за мной закрылась, я даже испугался. Он мне кричит:

– Капрал, проходи! Я тут вожусь кое с чем, давай, иди ко мне.

Как это он узнал, что я к нему пришел, а не кто-нибудь еще? У него, наверное, гляделка на двери. Из старой жизни помню: раньше были гляделки, много гляделок…

Вот корибор кончился, вокруг комнаты, а в комнатах все железным хламом завалено. Приборы, апарратты, всякие штуки, чтобы возиться в приборах и апарраттах… Очень много. Целые кучи. А-а! Вот нормальная комната! Нормальная же! Да. Посуда лежит, еда лежит, шкаф лежит, а в шкафу, наверное, одежда лежит. Или стоит? Одежда – стоит. Все чистое очень, все на месте, он тут, наверное, часто прибирает. Лежанка у него бедная. Совсем простая лежанка, хуже моей. Над лежанкой Огородник крест к стене прибил – деревянный и с картинками. А рядом с крестом – еще картинка. Я посмотрел: очень красивая, только непонятная. Там три человека с крыльями сидят за столом, а на всех троих у них одна всего мороженница с мороженым. И ложек у них нет. Почему это?

– Где ты там?

– Я иду, Огородник. Не кричи.

Ой-ой!

Как он хитро устроил! Тут было много жилых блоков, он везде стены посносил, получилась одна очень большая комната. И крыши над комнатой нет совсем… Там сетка. Ме-еленькая такая. Но, наверное, прочная. Потому что зачем ему непрочная сетка? Непрочную сетку каждый порвет, а к нему, говорят, хотели-хотели залезть, но никто не смог. Значит, прочная сетка. Вот. Внизу у Огородника как бы маленькие вагончики стоят, все прозрачные. Внутри вагончиков земля набросана и растут растения. Это я знаю что такое. Это он мне говорил, что у него есть. Это называется Еплицы. Да. Правильно сказал. За еплицы Огородника и прозвали Огородником.

Хорошее прозвище. Протез – хуже. Таракан – совсем хуже. Зато Капрал – намного лучше, да.

И я полез в Огороднику в Еплицу. Влезаю, чувствую, очень тепло, аж в пот бросает…

А-ай!

А у него тут кот. Не кто-нибудь еще, а настоящий кот. Полосатый!

Кот большой. Забрался в зеленя, сидит на попе, вылизывает мох у себя на животе. Лапы расклячил и давай наяривать… Усы везде растут – белые, длинные: над пастью растут, из щек растут, из бровей растут… А из ушей растет у него шорсть. Нет, он не толстый, у нас тут совсем нет никаких толстых, он, наверное, худой кот. Но моха много у него, мохнатый очень, поэтому кажется, что вот – большой котище.

Вот он сидел сидел-сидел, а меня увидел и сразу – оп! – стоит на четырех лапах. Очень нервный. Глаза большие, круглые, темные, смотрит ими на меня, не мигает. И не только глаза, а весь кот застыл, один хвост по земле дыдынькает. Да, очень нервный кот. Морда тоже полосатая, но только наполовину, а наполовину белая. И лапы белые – там, где люди сапоги носят.

Очень плохо на меня смотрит. Наверное, думает, как бы ему укусить меня. Или еще как убежать от меня. Или сразу и то, и другое думает. Это он правильно думает. Вкусный кот. Один такой кот стоит банку мясных консервов. Правда, их всех давно съели, котов. Вот. Этого кота видели много раз и хотели поймать, но он не поймался. О нем рассказы рассказывают, до чего хитрая зверюга! Ишь ты, расслабился, к Огороднику забрел, а тут раз – и я. Не уйдешь, котюга.

И я стал ноги в коленях сгибать медленно-медленно, чтоб половчее прыгнуть.

– …Познакомься с моим котей, Капрал. Ты видишь его? Не правда ли, настоящий красавец!

Кот не убежал и драться не захотел. Кот зашипел и попятился на голос Огородника. Зашипел – это он сказал мне: «Вот, знаю все твои мысли черные». А попятился… это я не пойму никак. Что, Огородник котов не ест? Почему он кота своим назвал? Как может быть кот – чей-нибудь? До Мятежа коты были чьи-нибудь, а потом – всех. Вот. Всех, кто поймает…

И я растерялся. Прыгать не стал совсем.

Кот до Огородника допятился, развернулся ко мне хвостом, и дальше-дальше в зеленя затрусил. Напоследок пожаловался Огороднику:

– Мяк! Мяк мямяк!

Огородник – тут уж я его увидел – лицо недовольное сделал:

– Ты с ним, Капрал, обращайся повежливее. Он существо робкое и осторожное. Но как и все мы, котя нуждается в покое и простых земных радостях. Ты его испугаешь, он и приходить перестанет.

– Как же кот приходить перестанет, если кот теперь твой?

– А это сложный вопрос, кто чей. Возможно, он считает меня своим имуществом. Допустим, я имущество ценное, но ведь не настолько, чтобы рисковать жизнью и здоровьем ради пребывания рядом со мной, не так ли?

Совсем запутал меня.

– Ты совсем запутал меня, Огородник. Чего-то ты несешь, не пойми чего.

– Ладно. Просто не трогай его, и он с тобой, возможно, подружится. Я вот, например, дружбой с котей очень дорожу.

Я молчу. Вот же Огородник, совсем обалдел от кота своего. Но если хочет, не буду трогать его кота, хоть и вкусный.

Кругом я смотрю – зеленя, зеленя, зеленя на палочках, на шесточках и… с зеленей маленькие огурчики свисают.

Ой-ой!

Еда.

Рот сразу слюной наполнился.

Огородник смотрит на меня внимательно так, все видит.

– Сейчас поедим. Только я умоюсь, а то весь в земле. Вообще-то я рад, что ты зашел.

– Не-ет…

– Почему нет? Ты уже поел?

– Не-ет…

– Объясни толком, я не понимаю.

Умник тоже нашелся! Не понимает он.

– Я ничего своего не принес.

– Считай, угощаю.

Оох…

– Правда?

– Правда.

– Тогда очень большое спасибо.

– Пойдем.

Пошли тогда мы в его комнату-кухню, в его жилище. Там он умылся. А потом вынул из разных мест еду и тоже моет ее, чистит ее. А я от запахов просто помереть хочу, и слюни мои только что через уши не текут. У него тут огурчики, чеснок у него тут, лук, синтетический концентрат, который будто бы горох с мясом… Правда, констерват… ой… то есть концентрат, да… концентрат гороховый у всех бывает, когда терранцы дают. А еще у Огородника вареное месиво какое-то, он его называет kasha, это по-русски. Потому что Огородник с Терры-2, он терранец, а терранцы говорят либо по-русски, либо по-испански, либо по-поляцки. Иногда, правда, они еще как-то говорят, но никакого терранского языка нет, мне Таракан рассказал, а он наверняка знает. Он у них жил недолго. Я и сам знаю, только забыл. То есть да, вот я забыл, но помню, но расплывчато-расплывчато. Я еще до Мятежа у них был, давно, когда я летал же. В столице у них был, в Ольгиополе, да. В Латинском секторе у них я был, и в Русском секторе у них я был, а Огородник как раз оттуда.

Длинная мысль, я ее додумал и устал. Все так давно было, что будто бы ничего не было.

Пока он моет-чистит, я терплю. Потом он еду на стол ставит, и я ем-ем-ем. В самом начале – очень быстро ем. А потом р-раз, и я понял, что так только дикое зверье лопает, пегие крысы, например. Большие, больше обычной крысы намного, и пегие. Жрут все съедобное и несъедобное тоже жрут. Как только увидят, так и подскакивают. Нет, я так не буду. Я должен есть медленно и беседовать. Вот. Если кто-нибудь рядом ест, с ним лучше беседовать. Это мне Лудаш говорил.

– А скажи мне, Огородник, зачем твои терранцы просто еду не дают? Раньше же давали.

Он заулыбался-заулыбался.

– Умеешь ты вопросы задавать. Ладно. Я попробую ответить, только не в двух словах… Сначала мы просто сделали подарок. Вы умирали один за другим, надо было вас выручать, вот мы и прислали продукты. Это, по-моему естественно и понятно.

Лудаш говорил: «Добрые люди, пожалели». Это да. Лудаш меня сам пожалел. А потом почему жалеть перестали?

– …Вам полегчало. И тут бы вам самим устроить свое хозяйство. Конечно, химия тут… говорить нечего. Экология нарушена, климат сумасшедший, людей мало, все против вас. Но радиации такой, как на Равнине, нет. Да и вообще, по сравнению с тем, что на всем Совершенстве творится, вы, можно сказать, оазис благополучия…

– Кология? Уазис? Это… это…

– Я проще скажу: здесь плохо, но здесь лучше, чем где бы то ни было на планете.

– А.

– Я как раз тогда у вас поселился. Как наблюдатель, но еще и как обычный местный житель. Поселок Слоу Уотер – самый крупный на Плато. 400 человек. И только у вас есть какие-то начатки организации. Вероятно, когда-нибудь станете столицей… если, конечно, додумаетесь возродить государство в полный рост. И если хватит силы, упорства, терпения…

Вот это да, я подумал. Четыреста человек! Как много. Откуда столько? На Холме – чуть меньше, чем у нас. За Трубой всего полтора десятка, наверное. А на Болотах и где Сноу-роуд проходит, по пятнадцати человек точно не наберется. Вот. Может, в Центре их много развелось? Да, в Центре всегда много народу было, там дома получше. Четыреста человек! Толпища какая!

– …Наши поговорили с мэром Поселка, дали зерно, кое-какие инструменты. И что же? Инструменты на разнообразную домашнюю ерунду перевели, из зерна самогон сварили. Тьфу, мать твою! Разгильдяи. Тогда мы стали давать еду за определенную работу: расчистили улицу – получили, отремонтировали здание – получили, наладили связь, как следует, – получили, водонапорную башню в порядок привели – получили. Когда сами догадаетесь посевами заняться, будем каждому дистрикту давать зерно по отдельности. Кто попросит – тем дадим, не откажем. А на бражку разбазаривать… – тут он несколько русских слов сказал, я их не знаю —…и бездельников просто так кормить никто не станет. Тут, на Плато, кроме вас еще дюжина маленьких поселков. Тысяча человек. Всех их накормить – очень дорогое удовольствие. Допустим, Терра на это пойдет. Но только до поры, до времени. Вы себя сами должны кормить, обувать, одевать. Последние восемь лет на Совершенстве такая свистопляска творилась, Господи спаси и помилуй! Люди разучились работать. Мало того, если один начинает работать, трое стремятся его обворовать или ограбить… Так быть не должно. Ну да ничего… со временем все наладится. Вы же сами все и наладите!

Он так долго говорил, я половину не понял, а самое начало уже забыл. Я только понял, что он хороший, что он плохого никому не хочет. Может, он прав. Вот. Только как мы все тут исправим, я не знаю. Ужасно плохо тут.

– Огородник, почему вы сами тут все не поправите? Умный один был человек, Лудаш, он говорил: «Вот, у нас должен быть прогресс. А никакого прогресса нет, есть одно дерьмо собачье». Это он про всякую технику говорил, про другое житье… Ну, как раньше. Чего вы не дадите нам прогресс?

– Как раньше? – он усмехнулся, головой помотал… собаки так головами мотали, если им надо было от воды отряхнуться. Когда были собаки.

– Раньше у вас тоже порядочный балаган был… Ладно, прости меня, это я зря. Не о том речь. Мы многое можем дать, но никто нас об этом не просит.

– Я не пойму тебя никак.

– Да ничего сложного, Капрал! – опять у него голос стал такой… такой… как когда мы в дозоре стояли… в общем, хочется все сразу так сделать, как ему нужно.

Однако, Огородник ужасный голос опять упрятал.

– Ничего сложного… Что у нас просили поселковые власти? Продовольствия. Это раз. Медикаментов. Это два. Чистой воды. Это три. Еще Капитан – умница, светлая голова! – визиры наблюдения захотел получить. Это четыре. Мы все дали. Наладить кое-какую технику помогли. Еще мэр и его ребята оружие у нас просили – от людаков с быкунами. Оружия мы не дали и не дадим, иначе друг друга перестреляете. Кроме того, я посмотрел ваш арсенал. Поселок вполне способен справиться с любой угрозой. Хоть с Равнины, хоть откуда угодно. Это уж ты мне поверь, я как профессионал заявляю. У вас тут такого собрано! Никакого недостатка в оружии и боеприпасах нет, есть даже избыток…

Точно-точно как Капитан Огородник заговорил. Чем-то они похожи, да. А про «арсинал» я не понял. И про «профсионал» я тоже не понял. Остальное все понял. «Продовольствие» – это еда, только длиннее гораздо. А «медименты» – это чем лечат, такое слово я и раньше слышал.

– …Больше у нас ничего не просили. Никто не пришел и не сказал: «Дайте нам прогресс!» Никто не пришел и не сказал: «Переделайте у нас тут все!» Никто не предложил: «Управляйте нами!» И правильно, так не должно быть. Да мы бы и не стали ничего переделывать. Помочь – поможем. А как вам жить, вы же сами и должны разобраться.

– Мы плохо живем, мы грубо живем, Огородник.

– Сами выбираете себе способ жизни, сами его себе обустраиваете. Как обустроите, так и будете жить. Воля ваша. Вы же не литоморфовые заготовки, не бессмысленные болванки, а люди! Никто у вас свободу выбора отбирать не вправе, она дана свыше… Терранцы никогда к вам не полезут. И я лично «прогрессом» у вас заниматься не стану, не мое дело. Сейчас я простой житель Поселка, на самом низу. И, стало быть, могу изменить у вас не больше, чем любой другой житель Поселка.

Пока он говорил, я всю еду уже съел, какая у меня была. Вкусно! Сколько лет я огурцов не ел? Ой-ой! И чеснок тоже не ел очень давно.

Я смотрю-смотрю, что-то не так у Огородника. Нет, не так что-то у него. На лице. Точно! Ожоги у него маленькие-маленькие, а пластыря нет совсем.

– Ты зачем пластырь снял, Огородник?

– Это не я. Заходила Ханна, мы с ней мило побеседовали, она над моей рожей поколдовала… Сказала, еще заглянет. Какое-то покраснение ей не нравится… Она у вас молодец. Ловко лечит.

Ханна-то да, молодец, я подумал. Только чего она сюда, к Огороднику зачастила? Может, Огородник понравился ей? Может она… это… задружиться хочет? Вот.

Я ничего не сказал.

Смотрю-смотрю опять на него. А он еще не доел, говорил много потому что.

– Я тебя, Огородник, точно помню, только забыл. Я тебя раньше видел.

Он доел, рот утер, руки утер, помолчал. Потом отвечает мне:

– Конечно, видел. Меня кое-кто в Поселке знает, но болтать им не велено. Говорил ведь: я живу здесь как обычный поселковый человек. Обычный, и точка! Вижу, если тебе не сказать, ты сам вспомнишь и языком молоть примешься…

– Я языком молоть не примусь.

– Хорошо. Хорошо… В общем, брат, помалкивай. – Тут вынает Огородник денежку из белого металла и мне ее бросает.

Я ее хвать-хвать, а мимо. Но все-таки денежку я локтем к штанине прижал, не упала до конца. Беру, смотрю, чего за денежка такая. Тяжеленькая. Надписей много. Разными языками написаны они. Вот испанский, я его знал самую малость, но теперь забыл. А это русский что ли? Дурацкие до чего у них буковки! Но я ничего Огороднику не сказал. Хотят – пускай своими дурацкими буковками пишут, вместо нормальных. Тоже ведь люди, а не болванки. Как хотят, пускай так и пишут. Вот. А это… это…

Ай-ай!

Это ж рожа Огородникова! На денежке! Точно! Только помоложе и красивая. И нос не перебит. Огороднику нос перебило, когда он на мину нарвался. Говорили же ему – не ходи за Парком… Нет, сунулся. Это когда было? Когда на Выселках женщина от радиации померла, очень она мучилась, все ногти у ней вылезли… Еще весной мне рассказали про женщину. Вроде, Таракан рассказал, а может, Протез… Но рожа на денежке точно его, Огородника. Никакой ошибки быть не может.

– Этот брат твой, Огородник?

– Это я сам. Лет пять назад. Я, Виктор Сомов.

– А-а… ты… кем там был? – Читать мне трудно, я чего-то волнуюсь, буковки прыгают-прыгают. Да и давно я ничего не читал.

– Много кем, Капрал. Сначала я строил космические корабли. Потом служил офицером на флоте. Потом управлял терранской колонией на планете Екатерина. А потом и всей Террой.

– Значит ты…

– Там это называют умным словом «старейшина» или кучей глупых слов: «секретарь Объединенной Координирующей Группы Терры-2».

– Старейшина Терры? Ух ты!

– Терры со всеми ее потрохами и инопланетными владениями. Шесть лет.

– Как же ты… Зачем же ты… Здесь-то ты…

Вспомнил теперь я. Раньше много его видел: и на деньгах, и в инфосконе, и разные портреты еще… Вспомнил и уже очень занервничал. Вот. Я… Его, наверное, примучили там, на Терре. Ему плохо сделали. Может, провинился Огородник, вот его и… к нам. Иначе зачем его к нам? Терранцы хорошо живут, у них еды полно, всяких вещей полно, воды – хоть залейся… Вот. Зачем Огороднику к нам? Нет, над ним чего-то сделали, отчубучили. Только если спросить его просто так, выйдет грубо и нехорошо. Вот я и не знаю, как бы получше Огородника спросить, чтоб он не обиделся. Интересно же мне.

А он сам отвечает, безо всякого вопроса:

– Я ушел по собственной воле. И к вам забрался по собственной воле. Никакой вины за мной нет. Капрал, поверь мне, я могу вернуться в любой момент. Но я… В общем, кое-что произошло, и я устал. Больше не мог оставаться на своем месте.

– А…

– Не твое это, по большому счету, дело. Только не обижайся. Я и так тебе многое рассказал.

Он завздыхал-завздыхал, а я уже молчу. Вот, обидел его все-таки. Очень не хотел. Ну. Оно как-то само собой получилось, без меня.

– Знаешь, Капрал, я… хотел в монастырь пойти. Вероятно, так было бы уместнее всего. Но по зрелому размышлению, отказался от этой идеи. Нет у меня ни смирения, ни тяги к монотонной жизни. Вот и пришлось забраться подальше: туда, где меня толком никто не знает. Правда, и тут любопытствующие находятся… вроде тебя.

– Огородник… а что такое монастырь?

И он ка-ак захохочет!

Аж хрюкал.

– Это брат, долго рассказывать…

Я сначала тоже хотел обидеться, но потом не стал. Он ведь мне дал еды своей, теперь я не могу на него обижаться! Просто я ему сказал:

– Чего ты хрюкаешь, как свинья полосатая? Чего ты колыхаешься? Не колыхайся.

И он, вроде, успокоился. Ну, немного подхрюкивал еще, распирало его изнутри, наверное. Зато извинился. Вот. Смешно получилось: подхрюкивает и извиняется, подхрюкивает и извиняется… Огородник даже пальцами рот зажал, из-за пальцев неслось всякое чмоканье, стонанье, иканье. А потом он пальцы отнял ото рта, уже совсем серьезный, и опять извинился. Так-то. Но про монастырь я больше спрашивать не стал. Я подумал: опять разопрет Огородника. Кстати, почему свинья – полосатая? Никогда свиньи не видел. До Мятежа тоже не видел, да. На картинках – видел, но там никаких полосок нет… Это, видно, выражение такое, научно – биологическое: «свинья полосатая».

– …Огородник, зачем ты к нам-то… сюда… Почему?

– О! Это вопрос вопросов. Ты в Миррор-сити был?

– Э-э-э-э…

– Понял. Тут его называют просто «Город».

– В Городе я был, понятно. А кто там не был?

– Ты знаешь, кто его разрушил?

– Кто? Мятеж же был… все поломали, все порушили…

– Нет, брат. Миррор-сити в Мятеж только додолбали. А месиво из него сделали намного раньше, еще в тридцать шестом. Как раз тогда у Терры не заладилось с Совершенством… Короче говоря, я тут был среди прочих, и среди прочих конкретно я громил этот город. Теперь… я хочу дать что-нибудь взамен. Если не город, то хотя бы огород. Маленький огородик. Овощи раздаю понемножку… хочу синюк с планеты Екатерина сюда присадить… а может и с терранским бешеным груздем дело наладится. Так-то вот.

Ой-ой!

Беда прямая! Я гляжу-гляжу на Огородника, никак понять не могу: разве мог он порушить Город? Огородник же невысокенький, худенький, волосы коротенькие торчком стоят, как у мальчишки… Так, на вид, лет ему пятьдесят, значит, на самом деле все шестьдесят. Это потому что маленькие люди часто моложе выглядят, я знаю. И еще, говорят, терранцы долго живут, дольше нашего… Раньше Огородник моложе был, да, но у меня чего-то не получается его молодым представить. Может, Огородник всегда был будто бы пятидесяти лет, уж больно серьезный. Вот. Ну и вот как этот… маленький-серьезный… Город рушил? Встал во весь рост, ходит-ходит вровень с высокими домами, в руках дубинка, этой самой дубинкой он все вокруг крушит… аж куски метацемента летят-летят. В Городе все сплошь из метацемента понастроили… Нет, не мог Огородник. Больно хлипкий, хотя и жилистый он. Или нет, мог. Голос какой у Огородника, когда он не следит за голосом за своим… о-о-о! Испугаешься. Голос как для очень большого и очень сильного человека. Вот. Мог…

– Ну что сидишь, Капрал, ошарашенно? Правду я тебе рассказал.

– Ну и гад же ты был, Огородник!

– Я был военным человеком. Как ты сейчас, Капрал.

Не знаю, чего мне подумать надо было. Может, я должен был сердиться на него. Наш же город-то порушил, паразит. А потом я сообразил: это тридцать шестой год! Я маленький тогда совсем был. Целая жизнь с тех пор прошла-прошла. У меня женщина была. Я учился. Я работал. Потом в другом месте работал. И опять другая женщина была. Потом Мятеж был. Потом я болел. Потом я тут стал жить. Потом меня капралом сделали.

– Это все давно было, Огородник… Ты… давай, копай свой огород. Огурцы вкусные, всем пригодятся…

– Ты зла на меня не держишь?

– Нет уж, не держу. Хочу разозлиться, а не выходит. Давно все это было, Огородник.

– Правду сказать, я рад. Не знаю, поймешь ты или нет, но мне хотелось, чтобы кто-то меня простил.

И он принес мне еще два огурца. Сам разрезал, сам попки отчекрыжил… хотя я и с попками огурцы съел бы… сам посолил, чуть только в рот мне их не положил.

– Спасибо.

– Да ничего, Капрал, ты еще ко мне заходи…

И я пошел домой. А он со мной на улицу вышел, не знаю, зачем. Просто так, наверное. Идет, довольный. По лицу видно, что довольный.

По дороге нам встретились Бритые. Очень злые и насмехливые. Шуточками своими подъелдыкивают. А Огородника будто бы не видят. Будто бы нет его совсем. Хотели они поближе подобраться и пнуть меня. Да, хотели, это точно, даже один Бритый обходить меня сбоку начал. Это у них игра любимая. Вдруг Огородник ка-ак рявкнет на них, и они замолчали, встали, больше не хотят меня пнуть. Огородник смотрит на них, тоже встал, руки в боки. Торчим все посреди улицы. С полминуты проторчали, наверное. Огородник им говорит:

– Ну? Как решим это дело?

И Бритые пошли своей дорогой. Ничего даже не сказали. Почему? Огородник же один, а их трое… Ну, я еще с Огородником, да.

Потом я много думал и понял.

Они забоялись!

* * *

Вот, стоял месяц вандемьер и дожди тоже стояли.

Я к Огороднику сходил еще раз и второй еще раз. Ханну видел у него. Огородник по улице с ней ходил и разговаривал. Что-то Ханна сделала себе с волосами, и они стали очень красивые. Раньше я не смотрел на ее волосы. Что было смотреть: волосы и волосы! А теперь очень красивые.

Неделя прошла с того дозора, когда Огородник за страшным джэйвиэксом лазил. Ничего особенного не случилось. Разве только я в Парк ходил, и там вечный фонарь нашел. Его давно-давно потеряли, он весь грязный, я его из земли вытащил. Чуть мимо не прошел! Наружу только один уголок торчал, трудно заметить. Ценная вещь. Можно фонарь на еду поменять или на какую-нибудь полезную штуку. Вот. Еще я огородничьего кота видел. Кот поймал пегую крысу, а я хотел его самого поймать, но потом не стал. Я же задружился с Огородником, да? А он просил кота не трогать, так я и не буду… Конечно, если я кота поймаю, то Огородник ничего не узнает, откуда ему узнать? Но он, наверное, очень огорчится.

Два дня дожди-дожди лили, совсем дожди, без передыха. И я дома сидел. Потом нам с Огородником положено было в дозор заступать, такая служба. А холодно, мокро, и еды никакой на дозорные сутки не осталось. Очень плохо. Я решил: хотя бы отосплюсь. Раньше спать лег, сосем рано, еще даже темень не пришла.

Ай-ай!

Звоночек электрический, который у меня над кроватью – дрррррр! И я – раз! – проснулся. Быстро оделся, дробовик с зарядами взял, побежал на свою дозорную Точку. Потому что так велено всем, кто Поселок охраняет: только-только сигмализанция зазвоночит, и надо бежать на свою Точку. Всего три раза до сих пор звоночило. Сначала Капитан проверял, соберемся мы, как надо, или нет. А когда проверил, то очень ругался. Вот. Потом был тот случай, когда людака убили и распотрошили. А на третий раз… я не расскажу. Потому что… потому что… потому что ужасная вышла гадость.

И я бегу-бегу, а льет, как из ведра. Лужи из-под ног брызгами разлетаются. Темно. Я рубаху снял и то место ружья, где патроны… забыл, как оно называется… ну, я его обмотал, а то промокнет и стрелять не будет. Это мне никто не говорил, это я сам сообразил. И еще четыре заряда я в левую подмышку засунул: там точно не промокнут, хотя бежать с ними неудобно. А остальные заряды я по дороге в сухое место спрятал, а то бы они все попортились.

Вот, прибегаю к караульной хибаре. Там уже народу собралось – целых двадцать человек! И Капитан тут, и Протез, и Длинный Том с Холма, и Таракан, и Стоунбридж-старший, и Чанг Сало с Болот… И еще много людей. Набегают и набегают! А где ж Огородник? Нет его почему-то.

Протез схватил меня за руку и орет в самое ухо, не пойми чего. Потом я разобрал, чего он говорил, только не все:

– …наскочили! И мы палили по ним, палили… а они… хоть выколи глаз… все мимо, все мимо… Капитан прибежал… Бритая, хоть и баба, а тоже стреляла… по нам гранатами, у них гранаты есть… и химию взорвали у самой караулки… я говорю, какую-то химию… а все равно… откуда у людаков… безмозглые… откуда… я уж думал – каюк… Таракан подстрелил одного, и они убрались…

– Таракан попал?

– Он как шарахнет из ручного излучателя…

– Нет, ты скажи, он попал? Точно попал?

– Да я тебе говорю! Конечно. Иначе за ким лядом они убрались бы?

– Протез, а где…

Тут мимо Капитан прошел, а с ним куча разных людей. Ну, меня потеснили-потеснили, и я Протеза потерял. Зато я Таракана увидел. Таракан ходит-ходит, довольный, улыбается. Ручный излучатель у него в руках. Я спросил его:

– Ты попал, Таракан? Да?

– Верно, парень. Сегодня Таракан отстрелил задницу одному наглому ублюдку.

– А… А где…

– За телом Огородник с Рувимом Башмаком пошли. Я бы и без них сходил, но парни сами вызвались.

Рувим Башмак… Да, знаю его, помню. Башмак вроде меня – Капрал! Говорят, что будто бы он не глупый.

«О! О! Вот! Вот! Бу-бу-бррррр…» – это все люди вокруг забухтели.

Входит Огородник в караульную хибару задом, а лицом к нему Башмак. Они тащат тело.

Оба – хоть выжми. Плохая ночь.

– Всем: встать у стен! Дать им место! – Это Капитан командует.

Мы у стен становимся. Огородник с Башмаком тело посередине на пол бросают. Устали они таскать, да.

И я смотрю… Так это ж…

– Чего это?

– Капрал, – Огородник отвечает, – сам видишь, кто это.

– Не люда-ак? – тянет Протез.

– Не людак… – говорит Рувим Башмак. – Человек. Сволочь и бандит.

– Но мы видели людаков! Мы же видели людаков!

– Да, людаки! Проклятая нечисть.

– А мне тоже показалось…

– Это должен быть людак, иначе, мать твою, это полный…

– Заткнись, Протез. И разуй глаза.

– Да как же…

Капитан командует:

– Ма-алчать!

Все замолчали. Он говорит:

– Кто не слепой, тот видит: это мясо хоть и подкоптилось маленько, но с людачиной его не спутаешь. Это человечина. Не исключено, правда, что на нас напали и люди, и людаки.

– Как же… – кто-то начал было говорить, но не докончил. Капитан на него посмотрел.

Огородник вынает из кармана маленькую фитюльку. Поблескивает фитюлька, значит, из металла она. Полосочка красная по ней…

– Узнаешь, Капитан?

И Капитан взял фитюльку, к самому носу поднес, рассматривает со всех сторон.

– Фрагмент стакана?

– Угу.

– Сборка местная, года тридцатого…

– Угу.

Протез как заорет:

– Да не тяните ж вы! Что это за чертовщина?

А Капитан ему:

– Не тебе меня торопить, Протез. Радуйся… все радуйтесь. Нам сегодня повезло. Если б эта дрянь не скисла, лежать бы тут всем и каждому в смертельном параличе. Это сегодня. А завтра… Завтра: Таракан, Огородник, Протез, Башмак – ко мне. Сразу после смены. Вольфу передайте, пусть тоже придет. И… давай-ка ты еще, Капрал. Раз капралом числишься…

* * *

И я назавтра пошел к Капитану.

Капитан послушал-послушал, кто про что галдит, а потом у Огородника спросил:

– Ты что скажешь? У тебя опыт…

– Скажу: готовьтесь к неприятностям. Я получил экстренное сообщение из терранской администрации. Полтора часа назад все та же банда вырезала поселок Слипинг Фарм. Старики, женщины, дети… Всего сорок два трупа. Все съедобное и все сколько-нибудь ценное унесли. Только тела утащить не успели: терранский патруль спугнул.

– А тела-то зачем?

– Балда! Тоже ведь пища… – объяснил Таракан Протезу.

«Бру-бу-бу-бу-бу-бгрррр…»

Шумят.

Огородник сказал очень громко:

– Это еще не все. На месте преступления обнаружены труп людака и два трупа быкунов. А также следы применения огнестрельного и более серьезного оружия. Люди защищались.

– Дерьмо собачье… Да нам всем крышка!

Я не понял, кто про «крышку» сказал.

– Так… – начал Капитан, – послушайте меня. Во-первых…

И потом он долго объяснял, куда кому бежать и что делать, когда начнется заваруха. Вот. И как теперь устроены будут дозоры, хотя никому это не понравится… Вот. И чтоб Огородник сразу вызвал терранскую помощь… Вольф его перебил:

– Может, мы сами, Капитан? Мужчины все-таки, не больные старухи… Справимся.

А Капитан, не глядя на Вольфа:

– Огородник, они придут?

– Да.

– Когда?

– Не могу сказать точно. Минут через тридцать-сорок.

– Сделай, как я сказал. Парни, я надеюсь, никто не прохлопал ушами? Нам надо продержаться сорок минут. Деритесь. И не надейтесь жить вечно. Лучше пристойно подохнуть, чем стать посмешищем для пацанвы…

Тут опять встрял Вольф:

– А может, все-таки…

Капитан вздохнул тяжело так.

– Лучше бы ты молчал. И не забывай, кстати, обращаясь ко мне, добавлять короткое слово «сэр»… Ясно?

– Да, сэр.

– Ты не знаешь, сколько их, Вольф. Ты не знаешь, чей они раскопали арсенал и какой дрянью вооружились. А хорошего ждать не приходится.

– Простые же разбойники, не военные, Капитан, сэр…

– Простые бандиты при нашем состоянии дел – смертельная угроза Поселку. Если их окажется много… Ты не находишь Вольф, что на сегодня сказал достаточно? Пусть твой язык отдохнет до завтра. Так. Теперь всем. Вы не первый день живете, знаете, наверное, что людак без труда приучается работать в одной команде с людьми. При людях он вроде бы умнеет. Верно? Быкун – никогда. Одичавшим быкуном человек управлять не может. Но я порасспрашивал кое-кого, навел справки… Короче говоря, есть у них особая порода: быкун-инструктор, вроде сержанта. Этот никогда не одичает. Если есть у банды быкун-инструктор, хозяин управляет им, а он – всеми остальными быкунами. Безо всяких чипов. И тут уж всё у них беспрекословно. Это я вам говорю. Если инструктора выбить, остальные разбегутся. Но он… всем быкунам быкун. Здоровый, как бронеамфибия. Кажется, я одного такого видел, когда еще Мятеж стоял… Тогда по нему долбали из батальонного излучателя, но не смогли остановить.

Капитан потер переносицу и закончил:

– А нам надо его остановить. Ясно? Можете расходиться.

* * *

Потом не приходили быкуны. И Людаки больше не приходили.

Неделю, и другую неделю, и третью, и еще чуть-чуть.

Только поселок Кау Рок спалили, а к нам никто не совался. Я подумал: должно быть, не понравилось разбойникам, что у нас много народу с ружьями и одного ихнего запросто подстрелили, а они нам ничего не сделали.

Капитан пробную тревогу устроил. Потом еще одну. Первый раз я так по улице поскакал, что упал и руку вывихнул. Вот. А Ханна мне ее обратно вставила. Второй раз со мной все правильно было, а Рябой Джон стрельбу поднял, будто бы он видел кого-то, но никого он не видел. И Таракан дал ему в нос, чтобы не был дураком. Капитан и Рябого Джона наказал, и Таракана тоже наказал: дал им работенку на Точках окопы копать…

Огородник – хороший человек оказался. Добрый очень. Еды мне своей давал. Правда, я когда съедобные ягоды нашел, тоже ему принес девять ягодок. Еще мы с ним в дозор ходили-ходили, с ним хорошо в дозор ходить, не страшно. А как только мы сменялись, я спал, а к нему Ханна шла. Беседы беседовать. Вот. Я тогда понял, что Ханне за Огородника замуж хочется. Иначе зачем ей к Огороднику шастать? А на другой день, когда отосплюсь, уже я к нему ходил. Есть и болтать. Он так рассказывал про разные места – заслушаешься!

Еще Огородник строил на дворе chasovnia. Это маленькое помещение, только я не понял, зачем. Как-то с богом связано, но про бога я тоже не все понял. Огородник притаскивал разные железяки отовсюду и сваривал одну с другой. У него специальный апарратт был, про апарратт я потом расскажу, очень уж он тоскливая штука… Вот. Сначала Огородник хотел из деревьев chasovnia делать и ходил за деревьями в Парк. А Парк далеко-о-о. И деревья тяжелые, так просто не притащишь. И еще он там на мину нарвался, ему нос осколком попортило, да. Он тогда стал из железок chasovnia варить. Я посмотрел-посмотрел, сказал ему:

– Некрасиво у тебя получается. И медленно.

А он ответил: «Чем болтать, лучше б помог».

И я ему помог. Немножко.

Вот, разок вышло, что мы после дозора не два, а три дня отдыхали. И я к Огороднику не только на второй, но и на третий день тоже пошел. Вот, зря.

Прибредаю, вижу: у Огородника дверь открытая. Совсем. Забыл он? И я захожу, уже хочу ему сказать: «Дверь же ты закрой, забыл совсем!» – но не говорю. Кто-то у него разговоры разговаривает. Ой, Ханна. Точно. Тогда я хотел уйти, но не стал. Вот. Интересно же мне, чего она, идет замуж за Огородника, или не идет?

Сбоку комната была хорошая, вся с железяками, с железяками. Я в самый угол забился и спрятался. Сижу тихо, дышу медленно.

– …Почему, Вик?

– Ты замечательный человек, Ханна…

– Почему, Вик?

– Настоящая красавица…

– Да почему же, ради всего святого, ответь мне!

– Ты мне нравишься, и я уважаю…

– Если нравлюсь, то в чем причина, Вик?

Ой. Не надо было мне прятаться. И слушать мне тоже было не надо…

– Причина?

И кот ему вторит:

– Мря-а?

– Причина тебе нужна… Послушай, Ханна, ведь у нас еще есть шанс остаться друзьями.

– Нет, Вик. Мне нужно нечто больше, и я знаю это твердо. Дай мне все, или впредь нам лучше не знаться.

– Ханна, милая моя Ханна… кое-что не хочется высказывать вслух. Это больше, чем неудобно.

– У нас с тобой зашел особый разговор. Неудобного остаться не должно. Кажется, я готова к чему угодно…

Вдруг она заплакала. Ханна заплакала!

Я решил выбраться потихоньку, да и уйти.

Кот:

– Мммя-мя-ка-мя-ка-мя-ка…

А она заливается.

– Встретишь… то, что тебе… надо… позарез… никогда не было так… встретишь… там, где и найти-то такое нельзя… и вдруг… черт… черт! черт!.. месяц хожу вокруг него… как кошка вокруг сметаны… хвостом мету… никогда! никогда еще… ведь два же порядочных человека в таких… мама, ты бы не проверила… Вик, я прошу… я умоляю тебя…

– Я женат, Ханна.

– Как? Как? Ты же сказал… она умерла… погибла… Ты же сказал: авария…

– Все верно. Но я не могу с ней разлучиться… даже с мертвой. Она здесь, Ханна. Она рядом. Я разговариваю с ней каждый день… всегда.

– Время все исправит, Вик. Просто одни излечиваются быстрее, а другие – дольше. Поверь моему опыту, Вик. Женщины понимают в этом чуточку больше, чем мужчины.

– Возможно. Но только… время лечит тех, кто хочет этого.

– Новая жизнь – хорошая штука, Вик. Всегда стоит начать заново, если есть силы. А разве ты ослаб? Разве ты одряхлел, Вик?

– Новая жизнь – хорошая штука, Ханна. Я знаю. Но мне она не нужна. Хочу дорисовать то, что должно быть дорисовано. Мужчины понимают в этом чуточку больше, чем женщины.

Все, замолчали. Я стою на одной ноге, другую опустить боюсь.

Ханна говорит медленно-медленно:

– Кто бы она ни была, она бы тебя отпустила.

– Я сам не отпускаю себя.

И тут Ханна вскочила, загремела чем-то, чего-то еще сшибла…

– Да… какого… а!

Кулаком по столу шваркнула и по корибору понеслась. Я сразу на пол – хлобысть! Она в пяти метрах пронеслась, а меня, вроде, не заметила. Сердце мое – дыг-дыг-дыг-дыг-дыг!

У самой-самой двери Ханна остановилась.

– Передумаешь – заходи. Я тебя жду, Вик. Я жду тебя! Пока еще жду.

И выскакнула. А дверь не закрыла. Очень хорошо, да.

Я с пола поднялся. Весь пол у него тут в масле, штаны теперь насмерть изгвазданы.

– Что думаешь? Хорошая она женщина, красивая. Да и умница к тому же.

Я испугался. С кем это он? Кто это у него еще? Или это он со мной?

– Мя.

– Еще бы ты не согласился! Это же очевидно. Кажется, она влюбилась в меня. Твоя экспертная оценка, котя?

Ой-ой! Да он со зверюгой болтает со своей. Рехнулся?

– Мро-оур-р.

– Выразись яснее.

– Мру-у-у-ур-р. Мру. Мру-у.

– Я не тщеславен, котя, ты же знаешь. И я не настолько обожаю себя. Мне всего-навсего требуется трезвый анализ ситуации. Со стороны-то виднее…

– Мякк. Мя-якк!

– Жрать потом получишь.

– Мя-я-я-якк!

– Сказано – потом. Избаловался. На кого ты стал похож, вольный сын подвалов?

– Мау-яу-уау!

– Согласен, это не мое дело. А все-таки насчет Ханны. Ты ж понимаешь, и посоветоваться-то не с кем…

– Яуо. Мру-у-я-у-ояу…

– Значит, и ты полагаешь, что влюбилась. Скверно, котя, очень скверно. Замечательный человек, а чем я ей могу ответить?

– У-ууууу-у!

– Оставь свои сальные шуточки насчет женщин!

– Мяк. Мямяк.

– Ладно, я беру свои слова назад. Я прошу прощения. Видишь ли, уважаемый котя, у людей все несколько сложнее…

– Мя-я-ау. Уау-уау-уу. Яуа-уа-уау!

– Сам понимаю, что не оптимально. Но такими уж нас Бог создал… Как мне поступить, котя? Принимаются здравые, обдуманные советы. В качестве взрослого, зрелого, много повидавшего мужчи… то есть кота, подскажи, какой образ действий мне…

– Яу-яу-яу-яу-я!

– Ладно, лопай.

Даже отсюда мне слышно было, как этот котище челюстями работает. Хрусть-хрусть-хрусть! Совсем с ума сошел Огородник. Мало того, что с котом разговаривает, еще и кормит его!

Я опять начал потихоньку выбираться. Железяк разных вокруг меня – тыщи, как бы не задеть чего-нибудь… Плохо, если Огородник меня поймает. Осторожненько надо, очень-очень осторожненько…

– Что ж мне делать? Как ей объяснить? Угораздило же…

Пауза. Кот еду изничтожает, надо думать. Ему беседовать некогда.

– Некоторые вещи кажутся правильными, совершенно очевидными, но на самом деле они абсолютно невозможны…

И тут чувствую, какая-то штуковина меня назад тянет. Ну, обернулся я – ай! – там проволочка одним концом мою штанину разорвать хочет, а на другом у нее особенная петелька, которая петелька сейчас-сейчас кучу железяк прямо с верстака сверзит. Я застыл.

– …Сколько лет прошло?

Поворачиваюсь-поворачиваюсь тихонечко, проволочку отцепляю… Фу-уф, теперь не сверзит. И я иду наружу, еще чуть-чуть осталось.

– А впрочем, какая разница…

Прямо передо мной стоит кот. Он, видно, по корибору шел, услышал шорох и морду в мою сторону повернул. Смотрит. Вот я. Кот меня оценил, морду лениво так отвернул и затрюхал-затрюхал к двери. Понятно мне: я нестрашное и несъедобное.

Но если кот – тут, с кем же там Огородник болтает?

Ой-ой!

Я весь холодный сделался. Опять застыл на месте.

– …Знаю, как ты поступила бы. Ты бы дала мне свободу. Ты всегда была очень добра, добрее всех, кого я помню. Благодарю тебя, Катенька, но свобода мне не нужна, свобода мне совсем ни к чему. После тебя уже никого не будет… Я истосковался по тебе. Жду – не дождусь, когда мы встретимся там, за чертой… Но, видишь, Господь к тебе не пускает. Значит, еще что-то нужно ему от меня, значит, еще не все мои дела тут окончены. Потерпи немножечко. Я чувствую, Катенька, осталась какая-то ерунда. Слышишь? Да-да, раньше меня пригибало к земле, а сейчас земля меня едва удерживает… Я уже такой легкий, что ноги сами отрываются от пола. Душа моя хочет улететь… Потерпи, Катенька, срок мой на исходе… Потерпи солнышко. Мне ведь тоже приходится терпеть…

Я вылетел оттуда, как ошпаренный.

* * *

Когда я к Огороднику в следующий раз пришел, его дома не было. И я подумал: зачем это? Я всегда прихожу одинаково. В одно время я прихожу. И он знает: вот, Капрал будет… Не хочет видеть меня? Что я плохого сделал? Не-ет, видно торчит где-нибудь рядом.

Я походил-походил кругом и нашел его. За домом за огородничьим совсем пустой пустырь, никого нет и ничего нет. Только кострища есть и большой пруд есть, очень ядовитый, к нему подходить не надо. А где кострища, там балка метацементная лежит, на три куска расколотая. Вот. Гляжу я: спиной ко мне на одном балочном куске сидят полтора человека. Один человек – Огородник, а половинка – его кот. Кота, наверное, можно считать за половинку. Ветер у-у-у! у-у-у! Холодный ветер. А они сидят. У Огородника волосы треплются, у кота – мохны. Огородник голову задрал, на небо смотрит, и кот тоже смотрит, только не на небо, а вообще.

Я подумал: «Долго сидят. Как у Огородника попа не отмерзла!» Почему долго – не знаю. Вот показалось, что долго, и все тут.

Грустно мне сделалось. Ветер у-у-у! пустырь пустой, холодно, ничего живого кругом, только эти двое. Вот и всё наше житье тут, в Поселке, вроде сиденья на холодном пустыре.

– Привет, Капрал! Это ведь ты?

У! Спиной меня почуял! Ловкий какой.

– Я, Огородник.

– Гляди, вон какое облако красивое, гляди… Во-он там! Видишь?

– Вижу, Огородник.

Облако, как облако… Нет, оно и вправду ничего. Здоровое, пушистое…

– Нравится?

– Нравится.

– Знаешь, что я тебе скажу, Капрал?

– Да откуда?

Шутит он. Это я понял.

– Что мы такое без семьи? Тщеславные придурки и больше ничего.

– Угу.

А это я не понял. Больно длинно.

Кот вниз соскочил, подошел ко мне и глаза выпучил. Круглые. Потянулась зверюга, землю когтит, а все на меня смотрит, не отрывается. Кот мне что показывает? Кот мне показывает: «Дурак ты дурак, Капрал. Не соображаешь. Даже я сообразил…» И хвостом – дынь! – об землю.

– Ну, раз угу, то пойдем, картошечки порубаем.

И мы пошли…

Вот, ясно мне, что с Ханной у Огородника не заладится. Облака ему, видишь, интереснее… Добрые они люди, а никакого дела у них, однако, не выйдет. И я подумал: может мне подбить клинья к Ханне? А что? Высокая женщина, не старая еще, не злая. Еда у ней водится. Еще она мне не противна. Вот, например, Стоунбриджева дочка мне противна, у нее зубы вкривь и вкось. А Ханна – ничего, большая, высокая женщина, у нее все правильно. И я стал на нее поглядывать. В смысле, разглядывать, как она и что. А она, понятно, заметила. Женщины – такой народ, что враз замечают, когда ты на них глядишь. Вот. Она заметила и так ухмыляется… Я видел, как она ухмыляется. И я забоялся. Чего у нас там с ней выйдет? Может, она обидит меня? Наверное, не обидит, потому что добрая. Но кто их, женщин, знает? А вдруг она скажет мне какую-нибудь гадость? И я буду маяться – зачем она сказала мне гадость?

Нет. Ну. Я покружился, покружился, вокруг Ханны, даже поговорил с ней раза два, а потом отстал. Совсем от нее отстал. Я ее боюсь.

Мне, наверное, надо какую-нибудь маленькую безобидную женщину.

Две недели прошло.

Ханна отправилась к терранцам. В их Tikhaya Gavan’. С Огородником не попрощалась, а попрощалась со мной. Вот. Сказала мне: «Знаешь, Капрал, по тебе буду скучать… И еще по кое-кому. Но уехать отсюда надо. Обязательно уехать отсюда, Капрал». – «Почему это?» – «Либо ты одеревенел совсем, либо ты чего-то хочешь от жизни. Так вот, я недавно поняла, что еще недостаточно одеревенела. Мне мало просто существовать, я хочу большего».

Я не понял, о чем это она. Но умная женщина.

* * *

И как Ханна ушла, так все и случилось. На следующий день.

Нет, на следующую ночь, еще утро когда не наступило, а середина ночи уже прошла.

Вот, чего-то мне не спалось. Сам не пойму, обычно я сплю и сплю, потому что устаю очень. А тут – встал в самую темень, холодно, еды нет никакой, только что курево. Я курево и закурил. Сижу, лущу одну порцию за другой, вся комната моя в дыму: Ладошник, он дымит густо и вонюче. Вот. Знобит меня, знобит, никак я не согреюсь. Хотел побольше одежды на себя нацепить, но тут звонок зазвоночил, и поскакала кутерьма…

Я выскочил, дробовик с собой забрал. Потом вспомнил, что лучше его сразу зарядить. Ну, я остановился, заряжаю-заряжаю его. Мимо летит Вольф, пистолетом машет, кричит мне чего-то. А чего кричит, не слышу, ветер же.

– …стоишь тут как… – и ногой меня пнул в бок.

Ой-ой!

Я упал, ударился головой, дробовик мой из рук улетел… И перед глазами все кружит-кружит-кружит…

Глава 6. Подземный город

Брюмер 2148 года.

Планета Совершенство, окрестности города Кампанелла, пивные бары всех сортов и развлекательный комплекс Брэйнбилд-модерн.

Бездельник Эрнст Эндрюс, 22 года.

На свете не существует ничего лучше пива.

Я знаю это совершенно точно.

Если у тебя хотя бы раз водились деньжата, и ты сумел попробовать кой-чего повкуснее обычной своей жизни, то наверняка тебе пришлось выбирать между двумя типами удовольствий. Сначала всем кажется, что их гораздо больше… Я имею в виду, типов удовольствий. Но постепенно начинаешь все разнообразие твердо делить на две большие группы. Во-первых, те удовольствия, которые способны тебя обмануть. Таких – большинство. И чем сложнее удовольствие ты накликал себе на голову, тем выше вероятность обмана. Вот, женщины… Это прямо-таки мошенническое удовольствие. Нет бабы, которую нельзя купить. Не обязательно платить ей напрямую. Есть тысяча иных, более хитрых и менее вразумительных способов. На худой конец, ты платишь самим собой, – разумеется, когда у тебя больше ничего нет. Подвох состоит вот в чем: ни от одной женщины ты не добьешься в точности того, о чем мечтал. Если ты ловок, получишь пятьдесят процентов от обещанного, если ты обычный парень – десять процентов, а если полный неудачник, то тебе ничего не светит, ты зря потратился… Но, допустим, ты научился покупать женщин, и понял в этом деле толк. Тогда ты обязательно погоришь с другого бока. Ты хотел бы попробовать удовольствие прочной и доброй семьи. Да, это хорошая вещь, но тоже из числа тех, что обманывают. Понимаешь, тебе мало будет одной, даже самой любимой и самой желанной. Тебе захочется отхватить один кусочек там, а другой – тут, а третий – вовсе невесть где… И тогда ты пропал. Настройка на любимую женщину – сложная штука. Чуть что не так, и сгинула настройка, вместо нее одна сплошная расстройка. Ты перестаешь чувствовать тонкости, очень важные тонкости, а ведь раньше ты их отлично чувствовал, видел, понимал… И в конце концов, однажды на рассвете ты спросонья не поймешь, где ты и с кем, ляпнешь неправильное имя, поленишься сращивать еще небезнадежно порванную ткань… твой вклад сгорел, парень. Игра окончена. Если вдуматься, почти любое удовольствие может обмануть. Найдется умелец разбодяживать качественный продукт дерьмом, и ты опять попался. Твой кайф опять измеряется в сотых долях от ожидаемого. Чем больше я живу, тем больше знаю удовольствий, которые могут обернуться надувательством. Во второй группе – удовольствия, не способные обмануть. Их гораздо меньше. И пиво непоколебимо стоит на первом месте. Пиво может быть хуже и лучше. С затеями и без. Светлым и темным. В разной упаковке. Разных сортов и фирм. С большим или меньшим градусом. С большим или меньшим процентом синтетики. Да. Но пиво всегда пиво, в любом виде, любого качества, в любое время дня и ночи. И ты получаешь от него именно то удовольствие, на которое настроился.

Обожаю пиво, хотя и пристрастился к нему совсем недавно.

С того дня, как диспетчер в подземном городе сказал мне: «Эти парни просто хотели оказаться не здесь и не собой…»

* * *

Я бреду по пыльной улице, а двухэтажные дощатые домики бредут мимо меня в противоположную сторону. Широкополая шляпа спасает мою кожу от солнца, каблуки с железными подковками оставляют глубокие следы на земле. Тут никто не мостит улицы. В больших городах – да, брусчатка, что надо. А тут и видели-то брусчатку от силы двое. Бывший коммивояжер и бывший бандит. Первый из них сидит сейчас под замком у шерифа – вздумал плутовать с чужими денежками, сукин сын, и сегодня он за все свои делишки ответит. Второй в прошлом году продал свой салун и сделался мэром вместо Пата Индюка. Всем надоел Пат Индюк, пусть-ка отдохнет. Городишке Дип Вэлли требуется рука потверже.

Гляжу – на площади уже собрался народ, человек сто или вроде того. Женщины, конечно, в первом ряду. А говорят – нежные создания! Впрочем, Ма Дуглас из Филадельфии то еще было нежное создание: наспор палила в мишень с двух рук и все двенадцать пулек садила точнехонько, не мазала… А вот и Брюс Такер – регочет с молодухами во всю глотку. Он и есть настоящая баба. Телок. Даже глаза телячьи. Какого рожна я взял его помощником шерифа? Ну, переспал разок-другой с его сестрой… надо сказать, так себе у него сестра. Но в этих местах баб вообще недобор, на двух парней приходится одна девка. Так что ладно, был резон. Долго ль мне его терпеть? Деревенщина, фермер вонючий, навозом до самых потрохов пропах, кожа на руках вся в темных пятнах: то ли земля, то ли все тот же навоз в нее въелся – ничем не отмоешь. Ногти гнутые, а кое-где и вовсе поломанные. Говорит: «Работа их мне поломала…», – пентюх. Вот пентюх! Кем он был, когда я его прибрал к рукам? Нищебродом. Сам себе рубаху штопал. Сапоги не мог новые купить, веревкой подошву подвязывал. Стрелять толком не умел и до сих пор не научился. Правда, с лошадьми хорошо управляется, этого не отнимешь… И то бы не дал я ему это место, даже из-за сестры не дал бы. Одним Брюс меня убедил, хоть и сам того не знает. Была у него манера – побрасывать в воздух и ловить серебряную денежку. Разговаривает с кем-нибудь и дурью мается: денежка вверх – денежка вниз. Я разок монетку его выхватил и смотрю, что за вещичка. Старый доллар, еще 1799 года. На одной стороне птичка наша, на другой – грудастый бабец и вокруг бабца звездочки. Я б с такой при случае познакомился поближе, но не выйдет, потому что это наша свобода, а не какая-нибудь женщина из плоти и крови. «Талисман это у тебя? – спрашиваю – На удачу?» – А он ко мне подступает: «Отдайте, мистер Эдвардс, это все, что у меня от отца осталось…» – и смотрит, ну чисто телок, аж по шее ему резануть захотелось. Ну да не те времена. Лет шесть назад я таких ребят как скотину под нож пускал. Было у меня трое лихих стрелков, и каждый банкир от Сан-Антонио до Альбукерке наши рожи знал наизусть… Да и не только банкиры: мы были ловкими парнями, нигде не упускали своего… – «Когда отец-то помер?» – «Десять лет назад, мистер Эдвардс». Ну, раз до сих пор монету свою не пропил, значит не такое уж он дерьмо, этот Брюс Такер. Я отдал ему папашин доллар и определил к шерифу Драю в помощники. Драй мне давно известен, он из щенка человека-то сделает, потому что крепкой породы шериф Драй… Парень хоть в порядок себя привел, шляпу купил нормальную – высокую, на мексиканский манер, а то его была совсем уж рвань. Стоит, девок забавляет, шляпу эту самую аж на затылок сдвинул, красуется.

– Брюс! Брюс, прощелыга!

Подбегает. Улыбается. Почему он все время улыбается? Нельзя, чтобы люди считали помощника шерифа идиотом.

– Да, мистер Эдвардс.

А все-таки расторопный паренек.

– Ты сам, своими ножками, все проверил? Потоптался на Красотке? Попрыгал?

– Конечно, мистер Эдвардс! А как же иначе? Каждою досточку. Веревку сам выбирал.

Отлично. Красотку сколачивали Гас Гаррис и Уил Хэт, известные пьянчуги. Нет им веры.

– Ну тогда беги к Драю и скажи: мэр велел тащить сюда Бена Мастерсона. Пора начинать.

Парень замялся.

– Что еще?

– А может… все-таки… помягче как-то…

– Живей, пентюх!

И Брюс отправился скорым шагом к шерифу. Тоже мне, помягче! У меня полдюжины обворованных, я целую неделю с Драем на пару вылавливал этого подонка, потом возил его к окружному судье и от судьи специально добился такого приговора, какого Мастерсон заслуживает. Не должно быть тут мягкости. Не вздернешь очередного мерзавца вовремя, – и он распоясается. По себе знаю. К тому же, власть должны уважать. Меня они должны уважать, меня, своего нового мэра, Джосайю Спенсера Эдвардса! Уважать и бояться, и ждать помощи, и приходить ко мне за справедливостью. А иначе они сами возьмутся за ружья. Так-то.

Я хочу, чтобы все знали: небогатый кабинет на втором этаже деревянной халупы, которая у нас считается мэрией, я заработал честно. Всего богатства в этом кабинете – хороший дубовый стол, старый сейф и чернильный прибор, купленный еще при Пате Индюке у торговца из Нового Орлеана. Прибор красивый, бронзовый, мне нравится. И пусть-ка ради справедливости и покоя в городе Дип Вэлли прямо перед окнами моего кабинета постоит виселица. Ее здесь называют Красоткой. Она и впрямь мила, да и пахнет приятно – свежеструганными досками. Вдыхать – одно удовольствие.

– Сейчас начнем, – говорю я толпе и для солидности вынимаю из жилета часы в серебряном футляре. Раньше бы я эти часики пропил, трех дней не проносив. Теперь совем другое дело. Надо соответствовать. Я и пушку свою не взял сегодня по той же причине. Патронов полон карман, а ствола нет. Чувствую себя, как голый на рынке.

О, пылят ко мне Драй, помощник его непутевый и Мастерсон со связанными руками. Толпа сначала вздыхает облегченно – уж больно жарко, никто не хочет задерживаться, – а потом оживляется. Особенный бубнеж устроило семейство Леруа. Их Мастерсон освободил от пяти сотен баксов, причем всех денег вернуть не удалось. Тут же и братец Бена, пьяный и злой. Двое держат его за руки, не рыпнуться ему, зато браниться он может за троих.

– Тише вы, – говорю, нарочно понижая голос, – сейчас получите свое. Нечего галдеть.

Вроде, утихли.

– Драй, давай наверх.

И шериф с подонком на пару топают к петельке. А Брюса я отсылаю в толпу. Пусть-ка приглядит за Беновым братцем, хоть какая-то будет от парня польза.

Поднимаюсь на помост. Мастерсон мелко дрожит, как от лихорадки. Голову опустил, слезы у него текут, а утереть их он не может, поскольку руки я развязывать не велел. На всякий случай.

– Жители города Дип Вэлли… – начинаю я. И говорю дальше, что на дворе уже 1860-й год, в президентах у нас умный человек Джеймс Бьюкенен, и ни один проходимец не уйдет, стало быть, от возмездия, даже если он затеет озоровать в глухих краях вроде нашего Арканзаса. Никуда ему, мерзавцу, не удрать от правосудия… Ну и тому подобная чушь. Не был бы Мастерсон придурком, ни за что бы мы с Драем его не поймали. Меня же никто не поймал! Правда, рожа нынче у Джосайи Спенсера Эдвардса вся в шрамах, опознать трудновато будет…

И вот я все это говорю, говорю, говорю, а самому мне делается худо. От жары что ли? Стою, как похмельный у коновязи, слово к слову толком не привяжу. И чудится мне, будто не надо мне быть здесь, будто не надо мне так делать, будто внутри меня сидит какая-то мразь и бунтует против меня же. Что не надо? Око за око. Здесь все так думают, кроме пары полных кретинов и святош. И город скажет большое спасибо мистеру Эдвардсу за полезную работу… Нет, не надо мне быть мэром и не надо жить в городке Дип Вэлли… Да какого дьявола?

– Да какого дьявола! – это я вслух сказал и малость оторопел.

Надо бы как-то выкрутиться. Зачем ляпнул?

– Какого дьявола, говорю я вам! Ясно все, нечего больше болтать понапрасну. Вздернем его, добрые люди!

– Давай, Джо!

– Посмотрим, как он наделает в штаны!

– Не тяни, Джо!

– Давно пора…

– С-сволочи! По одному… перестреляю… – это братец проклюнулся. Ну да Брюс ему сунул разок в скулу, и он заткнулся.

Тут выходит Том Драй на два шага вперед, к самому краю помоста и раскрывает пасть. А голос у него – сиплый рык, будто деревянная колода заговорила:

– Цивилизованные люди выбирают закон. А разная шваль выбирает виселицу.

Все как один угомонились – до того мрачный тип Том Драй.

– Вот приговор окружного судьи! – показываю всем бумагу. – А теперь, Мастерсон, твое последнее слово.

Молчит, подонок. Слезы текут, щеки трясутся, ни одного слова Мастерсон сказать не может. И гляжу, от его молчания люди как-то размягчились. Подождать еще самую малость, и сочувствие проявят. Толпа – девка капризная: то губы к тебе тянет, а то кулаком засветит… Ну нет, не бывать такому делу. Зря что ли мы с Драем пыль глотали и сидели на голодном пайке, пока гонялись за этой тварью!

– Мастерсон! Либо разинь рот, либо кончаем представление.

– Люди… вы же меня не простите? Я никого не убил… Может, вы простите меня?

Старший Леруа кричит:

– В аду тебе место!

В толпе хохот. Нет, не размягчатся, не простят. Люди тут тертые, деньгам цену знают.

– Ладно. Мистер Эдвардс… Джо… скажи, чтоб мне на голову не надевали мешок. Хочу еще полюбоваться напоследок.

– Чем, Бен? Тучками?

– Да хотя бы и тучками! Меня сейчас повесят, а это моя последняя воля, и нечего смеяться!

О, разозлился! Хорошо. Так-то сподручнее на тот свет уходить, а не в соплях, вроде бабы. Не убил он никого! Стрелок дурной, вот и не убил. А пулька-то его в пальце от моего виска прошла и кору с дерева счистила.

– Драй, не надо мешка. Дай мне флягу.

Шериф молча протягивают мне увесистую штуковину, в которой у него круглый год плещется одно и то же.

– Глотни виски, Бен.

И подношу флягу ко рту Мастерсона. Хоть он и мерзавец, а все ж человек. Кадык ходит ходуном, темная струйка марает подбородок, а потом рубашку.

– Все. Давай на табуретку, Бен. Пришло твое время.

Драй набрасывает петлю на шею висельнику и подтягивает узел. Даю Мастерсону последнюю минуту, хочет на белый свет насмотреться впрок – пускай. Вреда не вижу. А там, где он окажется, любоваться не на что…

Пришло время выбить из-под него табуретку, и я сам хотел было отправить мерзавца в преисподнюю, но передумал. Не солидно. Даю знак Драю, он цепляет табуреточную ножку носком сапога и одним резким движением лишает Мастерсона опоры.

Толпа загудела враз. О-о-о, интересно им. Знать, весело сучит ножонками проходимец Бен Мастерсон. А я не смотрю на это. Я стою спиной к дергающемуся трупу. Зачем мне наблюдать смерть? Я и так видел ее в разных обличиях, куда ж еще-то.

Пахнуло мочой. Ну, правильно.

Вдруг раздается треск, и тело висельника падает на помост. Дерьмо! Мастерсон извивается на досках, хрипит, воет, а в первом ряду отворачивает от меня свою поганую хитрую рожу Брюс Такер. Выкормил помощничка себе на голову! Веревку он сам выбирал! Хитрую же веревочку выбрал! На какую блажь надеялся?

Бенов брат вопит:

– Второй раз нельзя! Развяжи его, Эдвардс, второй раз не вешают! Давай, развязывай его, дерьмоглот!

Опять мне делается плохо. До чего ж невовремя! Страшно хочется оказаться не здесь и не собой… Страшно хочется не делать того, что я сейчас сделаю.

Толпа молчит. Она вроде большого тупого зверя. Кто первый ей вложит мысль: «Так-то и так-то будет правильно», – того она и послушается. Не зря надрывает глотку братец Мастерсона, ой, не зря. Как бы все дело не загубил.

– Люди города Дип Вэлли! Вот смертный приговор, – опять всем показываю бумагу окружного судьи, – а все остальное глупости.

Тяну руку к шерифу:

– Драй, дай-ка мне пушку.

Только не медлить!

Подношу револьвер к голове Мастерсона. Он не видит меня, он дрыгается лицом вниз. Это и к лучшему, меньше забот.

– Га-а-а-а-а-д! – надрывается его брат.

Жму на курок.

Даххх!

Мастерсон дергается в последний раз и распластывается на досках. В мои ноздри входит запах пороховой гари – привычный, а потому сладкий.

Некрасиво получилось: пуля вышибла кусок черепа, людей обрызгало кровавой дрянью. Не так я хотел. А в общем, ладно. Мелочи. Дело сделано.

Но на всякий случай кладу в неподвижное тело еще пять пуль. Теперь точно не оживет…

Тут какая-то сволочь бросила в меня нож. Лезвие ударило по затылку, но бросок был до того неловок, что на бедной моей голове даже царапины не появилось. Я пощупал затылок – нет крови. Ни капли. Вояки, твою мать. Кто?

Я огляделся. Но не увидел на лицах ни страха, ни удивления. Будто ни один житель Дип Вэлли не заметил броска. Что, не хотят выдавать кого-то? Я поискал глазами нож… Нет ножа на помосте. Наверное, отскочил от меня и упал прямо на землю.

О-о! Еще один удар в затылок. И еще!

– Да какая сволочь…

Сую руку в карман, достаю патроны и набиваю ими барабан. Пальцы привычны к этому делу настолько, что сами справляются с работой, а я все ищу в толпе мерзавца, который, видно, решил преподать урок шерифу…

Опять эта боль!

Я верчусь на помосте, мне нехорошо. В глазах темнеет. Достал он меня все-таки, этот невидимка… О! Еще… Палю в воздух. Какие странные лица! Словно у кукол. Взгляды устремлены мимо меня, куда-то вдаль, не пойми куда… Нет, не только лица застыли. И сами люди не шевелятся, никто слова не скажет, не откашляется в кулак, даже курево ко рту не…

Город Дип Вэлли исчез в одно мгновение.

Я лежу голый в темноте, плескаюсь в тёмной жидкости. Ванна.

– Извините за причиненные неудобства, мистер Эндрюс…

Мистер Эндрюс? Кто – мистер Эндрюс? Что – мистер Эндрюс?

– Мы вынуждены были скоростным методом отключить ваше сознание от имитационной модели…

Да. Конечно. Я не мэр, я и дня не провел в мэрах. И бандитом тоже не довелось… Мне просто захотелось попробовать – каково это: быть громилой с револьвером в руке и чумой в голове.

– Остаток денег на вашем счету будет вам возвращен. Сменный администратор объяснит вам, куда обратиться и какие документы подписать…

– А какого… Вы что, досрочно вытащили меня отсюда? Но почему?

– Мы понимаем ваше беспокойство, мистер Эндрюс. Мы приносим вам официальные извинения от лица руководства корпорации «Брэйнбилд». Однако в нынешней сложной военно-политической обстановке мы не можем нести ответственность за жизнь и здоровье клиентов.

Когда я пришел в Подземный город, наверху тлела невнятная заварушка. Это было далеко от меня, это меня не интересовало, я не стал наводить справки: кто, с кем, из-за чего. Последний год вообще многовато стреляют на Совершенстве, но у нас всегда была планета не для слабонервных…

– Если позволите, мы просим вас поторопиться, мистер Эндрюс.

– Да, разумеется. Одну минуту.

Несколько месяцев я провел как в тумане, и мне очень хочется, чтобы ничего глобального не происходило. Все глобальное бывает так невовремя! Проклятие. Мне надо отдохнуть. Мне надо собраться с мыслями. Мне надо… мне надо быть в другом месте. Что за чушь! Впрочем, да. В другом месте. Где лучше. Или хотя бы спокойнее. Пусть бы меня как-нибудь отнесло в другое место.

– Сколько я… не добрал.

– Без малого десять суток, мистер Эндрюс.

Значит, внутри модели я пробыл восемь суток. Неужели за это время они там наворотили какую-то большую беду? Я почувствовал глухое раздражение.

Верните мне мой туман! Отдайте мне мой покой! Не трогайте меня. Пожалуйста, очень прошу вас, не трогайте меня…

– Мистер Эндрюс…

– Иду.

К кому я обращаюсь? Кто займется возвращением тумана, покоя и тому подобных прелестей? Тьфу, чувствую себя как тряпичная кукла. Видел один раз такую – в музее, еще когда учился… Сил нет подняться и начать действовать. Ходить, говорить, проверять сдачу я вполне способен. Никаких затруднений! Но думать не хочется. Просто авария какая-то. Катастрофически не хочется думать. Или уже не можется?

Лень пошевелить плавниками лишний раз.

Надо встать. Надо начать двигаться. Мыслить я начну потом, потом, потом… Надо привести себя в порядок, выпить пивка, и в голове что-нибудь перещелкнется на «вкл.»… что там должно перещелкиваться, то и… да.

Поднимаюсь, вылезаю из ванны, сдираю присоски, через которые мне вводилась питательная жидкость и выводилось то, чему в организме оставаться не следует. Снимаю шлем и бросаю его на пол. К черту! За такие деньги они сами тут наведут порядок.

Автосушка. Одежда. Стимулятор для воостановления сил.

Кожа зудит, зудит, шелушится. А говорили: «Наполнитель абсолютно безвреден»…

Что же я как вареный рак сегодня? Сегодня и давно…

Стены здесь по последней моде покрыты полудюймовым слоем дорогого прозрачного биопласта, а под ним водят огненные хороводы микроскопические светляки. Красиво.

А так – гроб гробом. Ячейка три на три на два с половиной в гранитной толще на глубине сорок метров. Освинцовленная со всех сторон. Горный массив, в который «упакован» подземный город Брэйнбилд-модерн, начинается всего в полумиле от окраины мегаполиса Кампанелла. Время от времени здешние волновые импульсы пробивают защиту, и жители Кампанеллы видят странные сны или ненадолго перестают отличать явь от обманки… А обманки бывают всех сортов: это уже не концентрированная имитационная модель, это рваный, искаженный свинцовыми барьерами каскад образов, каша из жуткого и сладкого. Пусть она и ослаблена во много раз, но остаточных явлений достаточно, чтобы время от времени устривать в десятке жилых комплексов массовые приключения духа. Впрочем, желающих там поселиться хватает. Некоторых привлекает низкая арендная плата, а кое-кто любит экстремальное житье… Прежде чем прийти сюда, я всякого начитался о тамошних происшествиях. Подобные инциденты обычно именовали обтекаемым термином «эффект». Например, эффект «Зоопарк» (40 участников), эффект «Лабиринт» (69 участников), эффект «Тартар» (109 участников), эффект «Бойцовский клуб» (540 участников), эффект «Шабаш» (почти три тысячи участников, 11 трупов, два пожара и рехнувшийся полицейский полковник – он сунулся в зону поражения до того, как менеджеры корпорации «Брэйнбилд» согласились «ослабить режим», или как еще это у них называется). Говорят, случалось забавное: один парень попытался засунуть жену в пивную банку – супруга живо напомнила ему джинна… Трехсотфунтовый охранник банка почувствовал себя Малюткой Джилл и принялся, энергично круша коммуникации, искать своего Джека в канализации, куда тот упал, бедняга, совсем-совсем недавно… Малютку Джилл схватили довольно быстро и вправили ей/ему мозги, причем обошлось малыми потерями – всего-навсего парой свернутых челюстей. А вот Освободителя так и не поймали. До сих пор, наверное, бродит по ночным улицам и освобождает текст высших сил от «опечаток» – отрезает ноги, руки, уши, носы и прочие излишества у людей, каковые, по его мнению, являются знаками в этом тексте, а затем пытается прикрепить свою добычу к другим людям; Освободитель никого никогда не убивал (если не считать умерших от потери крови), в действиях своих исключительно вежлив, но настойчив…

Я ступил на платформу лифта и через чип отдал мысленный приказ «подъем!». Там, наверху, менеджер-администратор, как видно, забыл отключить внутреннюю связь и я слышал, как он переругивается со своим коллегой. «…восемь поленьев! Ты слышал, я говорю – целых восемь! некоторые не выдержали ускоренного… бубубррр… не дотащим… бубубррр… тупорылых суицидников… бубубррр… какое мне дело! таскайте, где положено… далеко… а мне какое дело? мне еще не надоело… бубубррр… редкая сволочь! да я… бубубрррр… ладно, с тебя выпивка…» Тут мой лифт встал. Выхожу к пластиковой стене, за которой сидит администратор. Он не видит и не слышит меня, он смотрит в боковой коридор. Я невольно перевожу взгляд туда же.

Караван из больничных каталок. Дюжие ребята толкают их перед собой, и приходится им прикладывать заметное усилие: каталки рыскают, каталки не пусты. На каждой – тело.

Я до того отупел, что меня в этой сцене сначала ни одна деталь не смутила и не испугала. Потом я совершенно спокойно задал себе вопрос: почему лица-то у них закрыты, дышать же неудобно… Спустя несколько секунд пришла, наконец, спокойная мысль: дышать им, всего вернее, уже не понадобится. Чуть погодя я все-таки испугался. Смерть прошествовала мимо меня во всем темном великолепии, обдала холодом и ушла под пошлое поскрипывание колесиков. Я не хочу видеть смерть. Я не желаю быть рядом со смертью. Я даже помнить-то не должен о смерти! И тут она сама явилась, обыденно и просто, напомнила о себе мерзавка… Мерзавка, мерзавка!

В конце концов я сообразил, до какой степени влип. Не следовало мне видеть, что я увидел.

Администратор давно повернулся в мою сторону. Смотрит холодно и неприязненно.

– Эндрюс? Какого черта… Хотите сигарету?

– Н-нет.

Я не решаюсь бежать. Куда тут бежать в их подземном царстве? Некуда, некуда больше бежать!

И драться не с кем – разве что с пластиковой стеной…

– Да не бойтесь вы! Корпорация давно не делает секрета из некоторых вещей. Ну, увидели, ну испортили настроение себе и мне, ну черт с ним! Велика ли беда, мистер Эндрюс, а?

Мне захотелось вновь стать мэром Эдвардсом и вогнать в эту наглую глотку одну за другой все шесть пуль. Но я стоял, боясь шелохнуться.

– Не подумайте, это не наша работа. Остаток на счету клиента все равно придется возвращать наследникам.

– А… что?

– Точно не хотите курить?

– Не хочу.

– А я закурю. Я смолю по штучке в час и уже, знаете ли, посасывает, давно не пускал дымок… О-о! Почти полтора часа прошло.

Он затянулся.

– Вы вообще-то курите?

Как видно, насрать ему на трупы клиентов, насрать ему на все, кроме курева. Или тут всем насрать?

– Курю.

– Стало быть, знаете: чуть дал себе слабинку и втягиваешься аж по самые уши… У меня это теперь как в туалет сходить по маленькому: не сходишь, когда приспичило, и внутри себя чувствуешь большое неудобство. А вы? У вас как? Что, то же самое?

– Да нет, я еще…

– Вы еще не дошли до жизни до такой. Поня-атно. Значит, перед вами сидит ваше светлое будущее.

Я никак не пойму, о чем это мы с ним разговариваем?

– Расслабьтесь. Поговорите со мной. До конца смены еще полдня, со скуки на потолок выть хочется.

– Да. Ладно.

– Вы, значит, трупятами интересуетесь?

Я кивнул.

– Вы знаете, какой у нас поток? Вы представить себе не можете, какой у нас поток! Все всё знают, и идут, идут как бараны… извините, не о присутствующих речь, у вас-то конечно была серьезная причина.

Он усмехается краешками губ. А с меня страх-то понемногу стекает, вместо страха появляется злость. Да кто он такой? Кто они все тут такие?

– Причина была: поленился как следует прочитать договор с вами.

– Никто не читает. Нет, не то чтобы уж совсем никто, но очень редко. И таких мы сразу отваживаем. У нас тут все просто: хочешь конфетку, будь готов, что зубки заболят…

– Но из-за чего?

– Не понял. Из-за чего люди к нам идут?

– Не только… но и это – тоже.

– Чудак-человек, из-за чего ты пришел, из-за того и они идут.

– А трупы? Почему? Техника не в порядке? Неужели так просто…

– Пойди, позови адвоката!

Он засмеялся. И смеялся долго, громко, раскатисто, эхо вонзилось во все переходы подземной паутины коридоров.

– Давай, позови!

– Ну а все-таки?

Он утер губы ладонью и ответил совершенно спокойно:

– Да по разным причинам. Сегодня нам велено всех вас будить скорячком, ты тут чуть ли не последний остался. Кое-кто и… того. Не выдержал. Но это к властям вопросы, это не ко мне. А чаще суицидники попадаются. Вот публика! Клоуны. Думают, кому-то они интересны. Контур в каждой камере имеется… э-э-э… гипер… гипербы… – он махнул рукой, – в общем, форсирует ваши эмоции. Захочешь самоубиться, так он тебя и самоубьет. Запросто. И записки они оставляют – просто оборжаться. Через одного. Вот, послушай…

– Нет. Этого мне не надо. И никогда не поверю, что таких людей может быть много.

Он пожал плечами, мол, много – не много, а есть.

– Тут кроме суицидников, и простых дураков хватает. Был у нас один… медик… с самых верхов. Медик-педик. Тоже трупятами интересовался. Так он сказал: «Синдром отсутствия». Названьице придумал, а?

– Синдром отсутствия?

– Ну да. Эти парни просто хотели оказаться не здесь и не собой…

Я не сдержался. Куда он лезет, этот наглец, куда его потянуло, зачем он туда заглядывает? И я почти крикнул:

– Да что за глупости?! Что за чертовы глупости!

Но он внимания не обратил на мой тон.

– Никакие не глупости. Клиент идет малохольный, вялый, сам не знает, чего ему надо. Грузнется такой кретин в модель, и давай чалить самого себя: «Я не то, чем должен быть». Да? «Я должен быть другим». Да? «Я не должен здесь жить, я должен жить в другом месте».

– В другой модели?

Он поморщился.

– Да в какой другой модели! Ему какую модель ни дай, он все равно будет так думать. Потому что кретин и ублюдок кретинов. Ему в нормальной жизни неуютно. Но там он себя в руках держит, не распускается. А если в модель сунулся, то одна половина мозгов киношку смотрит… знаешь, что такое киношка?

– Знаю. В старину была.

– Все-то ты знаешь… Короче, одна половина киношку смотрит, а другая продолжает маяться. И так она, видишь ли, вопит: «Я хочу быть не собой! Я хочу быть не здесь!», – что система это воспринимает как приказ и пытается его выполнить. Она же тупая, она же, брат, железка простая, ей как скажешь, так она с тобой и сделает. Что кретин получает? Ему его же эмоцию накручивают. Он, значит, принимается вопить еще сильнее, и опять же все у него форсируется. А есть всего один способ быть не здесь. Этот способ, брат, простой: здесь не быть. И если ты мертвец, то тебя как бы и нет. Система – дура-дурой, но как такую радость клиенту доставить, она с пятидесятого раза догадается. А может с сотого. Или с двухсотого. Науке это неизвестно. Но надо быть очень упорным и очень малохольным кретином… Э, куда ты, брат?

Молча направляюсь к выходу. Сыт по горло.

…что же я сам с собой делаю, зачем я себя загнал в этот гроб и…

Лишняя мысль. Не своевременная. Не стоит ее додумывать. Концентрироваться надо на чем-нибудь практическом.

– Э, брат! Мистер Эндрюс! Бабки-то ваши на счету… То есть деньги… куда… вы… это…

Я пробую ответить ему на ходу, но меня как будто заклинило. Челюсти не слушаются. Я думаю, как ему ответить, потом злость подавляет мои мысли, потом я опять пытаюсь думать и опять злюсь. В конце коридора поворачиваюсь и пытаюсь сказать хоть что-то, но вместо этого плюю на пол и ухожу. Будь оно все проклято!

* * *

Кажется, я становлюсь проще.

Я потолстел. Бабы теперь редко цепляются за меня взглядом. Вдвое реже, чем раньше. Мне с трудом даются длинные мысли, да и память то и дело подводит меня. Я начинаю испытывать скуку от многоумных разговоров. Впрочем, занудство моих нынешних знакомых разозлит кого угодно…

В городе неспокойно. Надо бы уехать куда-то. Или спрятаться. Или еще что-нибудь. Но мне наплевать на всех и на всё. Потом я, скорее всего, поищу, где спрятаться, а сейчас не стану об этом задумываться.

Обожаю пиво. Трачу на пивные бары по шестнадцать часов в сутки.

Денег мне хватает. Дан Гельфанд платил исправно, – пока параграф об обязательной вакансии биоаварийщика не сгорел в административном огне. А стюард из бывшего старшего инспектора и бывшего поэта Эрнста Эндрюса, как выяснилось, ниже среднего… С тех пор у меня кое-что осталось, и я могу себе позволить безделье. Сегодня, завтра, еще месяц и другой… а дальше мои мысли давно не залетают.

Что от меня, прежнего, осталось? Оболочка. Внутри – одна звенящая пустота, никакого внутри наполнения. И я никак не пойму, чего мне хочется больше. То ли доброй случайности, которая встряхнет меня, как следует, выбьет дурь из головы… Может, мне опять захочется писать. Может, на меня набредет какая-нибудь бабешка, да и приберет к рукам. Может, у меня кончатся деньги, и тогда придется искать работу. Может, может, может… То ли я ничего не хочу. Пусть я буду никем. Пусть судьба мотает меня, как ей заблагорассудится. Надо только привыкнуть к этому. Надо это полюбить.

В конце концов, если оказаться в другом месте невозможно, надо оставаться здесь и сейчас, но быть никем…

По-настоящему сильно меня привязывает к жизни только пиво. Оно никогда не обманывает. На свете не существует ничего лучше пива. Я знаю это совершенно точно, уж поверьте.

Глава 7. Атака

Ночь с 9 на 10 брюмера 2156 года.

Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.

Капрал Эрнст Эндрюс, 30 лет, и некто Огородник, в два раза старше.

– …вставай же! Старина, ты жив? Эй? Да что… Жив. Не раненый? – Старик Боунз меня трясет за плечо, покою не дает.

– Оох…

– Ранили тебя? Ранили? Ранили, Капрал? Или что? Опять упал и ударился?

– Оох…

– Что, они уже здесь, уже до Станции добрались?

– Не-ет… Это наш один ду-урень…

– Как же так? А? Капрал?

Я подымаюсь, злой, бок болит и голова тоже болит.

– Давай, – я говорю, – до караульной хибары дойдем. Там все узнаем.

– Пошли, Капрал! Три ствола – лучше одного.

А у него обрез и длинный нож, вроде кухонного. Обрез самодельный тоже, как у меня. Только одноствольный.

– Да.

И мы пошли быстро-быстро, а потом побежали, потому у меня в голове развиднелось. Там, где хибара наша для дозорных начальников, стрельба дакает и дадакает.

– Я… долго… лежал?

– Нет… Тревога пять минут назад… была. – Боунз на бегу пыхтит.

Вдруг как пыхнет впереди! Как пыхнет еще раз!

И потом гром до нас докатился.

– Что это, Боунз?

А Боунз ругается страшно, никогда я от него таких слов не слышал. Ругается-ругается, а дальше бежит. И я бегу, только уже задыхаться стал.

Тут из-за поворота, где энергоузел раньше был, еще до Мятежа – Бритый один, я не разобрал какой. Прямо носом к носу.

– …парни… мать… ноги в руки и ходу… срань такая!..

Боунз его за локоть ухватил:

– Ты чего? Где все?

– Поубивали, гады, сволочи, быкуны порезали Третью точку… Сало и Бобра порешили… сейчас весь тамошний дистрикт режут, всю Трубу…

– Капитан где?

Бритый локоть выдернул:

– Хана Капитану! Ты рехнулся, старый пень?! Беги, пока жив!

Боунз хотел было его опять уцепить, но Бритый – молодой, ловкий, изогнулся и отскочил.

– Пош-шел ты!

Бритый от нас побежал, Боунз ему кричит:

– А в караулке что? А на точках? Да ты хоть это скажи!

А тот даже не обернется нисколечко, только завывает:

– Ха-наа! Всем ха-наа! Бе-гии-те!

И тогда я спросил у Боунза:

– Чего нам теперь делать?

Боунз за ухом чешет-чешет, ничего сказать не может. Главное дело, стрельба еще дадакает, а Бритый сказал – уже все… Как это? Или, может, людаки женщин убивают, а не дозорных, не добровольную стражу? Нет, как раз там хибара караульная. А домов, где обычные люди, в той стороне нету. От Трубы тоже дадаканье, значит, там тоже… чего-то… гвоздят друг друга… Я очень занервничал. И я сказал Боунзу:

– Надо бы нам Капитана найти…

А Боунз мне так сомнительно отвечает:

– Все, Капрал, нет его больше.

– Ну… может, перепутал Бритый… может… как-то… еще…

Боунз опять за ухом чешет:

– По правде говоря, этот субчик – враль известный… Ладно, Капрал, пойдем, посмотрим. Только мы медленно пойдем, а то я совсем запыхался…

– Пойдем медленно, Боунз. Да. Так лучше все разглядим.

И я очень мерзну, пока мы идем, очень мерзну! Даже мышцы все трясутся.

Потом нас Огородник нагнал с Гвоздем и с Мойшей Кауфманом из Центра, а с ними еще Полина Ковальска – тоже из Центра. У ней обрез, в точности как у Боунза, У Гвоздя я не вижу, какая стрелялка, а у Мойши только железяка наточенная, вроде сабли. Огородник со своей с «Третьей моделью», и еще карманы у него оттопырены, и еще на поясе у него чего-то висит, не разберу чего. Вот. Они все далеко живут, позже прискакали…

Я уж хотел рассказать Огороднику, какая беда вокруг, но Огородник слушать меня не стал и только крикнул:

– Давайте, друзья, быстрее! Бего-ом!

И мы все припустили. Понятно: Огородник всегда лучше знает, как правильно.

К самой почти к хибаре караульной мы добрались, а уже ничего почти оттуда не слышно. Дадакнет разок-другой – и тихо. Дадакнет опять – и тихо. И еще шелест такой особый, то ли шип. Это когда из излучателя жахают, такой шип бывает. Я знаю.

Вдруг выныривает целая кампания. Полина уж пальнуть хотела, и я хотел, а Огородник кричит:

– Отставить! Свои!

А спереди:

– Эй! Кто там?

– Это Огородник, Капрал, а с нами еще трое…

– Отступаем, Капрал! Разворачиваемся – и в Центр.

Теперь я понял: это Вольф. Его голос. И с ним еще человек пять, то ли даже шесть, не пойму в темени такой. Огороднику он словечка не скажет, Огородник вроде бы рядовой, а я капрал. Вот он мне и говорит всё, а ему ничего не говорит. А я ему чего скажу? Я ему одно только скажу, мне непонятное:

– Вольф, а где Капитан-то?

Он злится.

– Заткнись, Капрал! Сказано тебе: отступаем! Не можем мы их удержать! Занимаем оборону в Центре, там, может быть, доживем до терранцев… Как там, кстати, вызваны терранцы?

– Вызваны, Вольф… – отвечает Огородник, – только кто у караулки палит до сих пор? Вы же ушли оттуда…

– Таракан рехнулся, сказал, мол, не уйдет… Давайте, ребята, заворачивайте. Рябого Джона убили, который с Трубы, Протеза, Сэма с Холма… Тоже на тот свет хотите?

Как-то он очень мягко заговорил. Вроде бы мы не солдаты его, а он нам не командир вовсе. «Ребята…» Чего это он нас уговаривает? Огородник и Боунз сразу вместе одно и то же у Вольфа спросили:

– Где Капитан?

– А Капитан – жив?

Вольф очень тихо отвечает:

– Капитан на Трубе прорыв закрывает с Бритыми. Там быкуны, и ему их не сдержать, ребята… Надо…

Огородник его перебил. Всё, даже не глядит Огородник на Вольфа:

– Слушай мою команду! За мной отбивать караульное помещение бего-ом… марш!

– Стойте! Да стойте же вы! Это неподчинение офицеру!

Но больше народу Огородника послушалось. Я послушался, и Боунз послушался, и Полина, и Мойша Кауфман, и Гвоздь, и еще от Вольфа олдермен Петер отцепился, с нами побежал, и еще Яна заводская, и еще Джон Филд, и молодой парень, которого я не видел ни разу.

Вот, добежали, чуть только с ног не падаем.

Ой-ой!

У хибары полкрыши нет, а что осталось – дымится, и огоньки под дымом ходят. И в стене дыра большая, даже не дыра – дырища. А у дырищи копошатся людаки. Кого-то из наших потрошат. Много же их, очень много, целая толпа людачья!

Огородник кричит:

– Огонь!

И мы все прямо по куче людаков палим! И я палю – с одного ствола, потом с другого! Я пока перезаряжаю-перезаряжаю, никак в ствол заряд не лезет, почему так? Я его толкаю пальцами, а он не лезет… Неровные они, самодельные же. И все вокруг стреляют, палят, а людаки к нам бегут. Ай! Как ужасно! Они не как люди, они как кузнечики прыгают, или вот еще бывают боголомы… Точно людаки как боголомы на нас… Упал один! Подбили его, да. А у меня заряд все никак не лезет…

Слева от меня прямо среди наших, в куче в самой, огнем полыхнуло. Кричит кто-то, поджарился. Брызги пламенные… И тут – р-раз! Я заряд выронил. От нежданности. Не могу стрелять! А один людак прямо на меня прыгнул, я с краешку стоял… Вот он совсем рядом. Я ружьем его – бам! – по руке… ну, по лапе, опять – бам! Прикладом. И он меня чем-то тоже отшвырнул… Все, сейчас убьет! Я лежу, он надо мной…

Вдруг голова его, людачья, брызгом во все стороны разлетается, а он на меня падает. Прямо на меня.

Оох!

Я отскочил. И даже дробовик не потерял. Другой заряд засовываю. Кто ж меня спас? Вроде, Гвоздь. Спасибо ему огромное! Отстрелил голову гаду…

– Вперед!

Все, я зарядил один ствол. Смотрю, куда стрелять, куда вперед идти… А людаки-то, разбегаются! К седловине бегут, на Равнину хотят, обратно! А многие уже совсем не бегут никуда, они лежат, мы их поубивали. Да, много таких. Доскакались. Допрыгались.

Огородник к хибаре людей ведет, и я за ними пошел. Никто пламенем больше на нас не фукает, значит, убили того гада с огневой стелялкой… Все тут наши? Нет, не все. Мойшу Кауфмана я не вижу.

– А Мойша где? – я у Боунза спрашиваю.

– Убит.

– Это он сгорел?

Боунз не отвечает. Не до того Боунзу. Уже Огородник у дыры остановился, которая в стене, и кричит:

– Если жив кто-то из наших, отзовитесь! Не стреляйте по нам!

А оттуда – только мычание и кряхтение.

– Это Огородник и еще наши…

Опять мычание и кряхтение. Потом оттуда доносится хрипло так:

– Быстрей!

И я говорю:

– Вроде, Таракан…

Огородник внутрь сунулся, а потом и Гвоздь за ним, и Полина. А потом – я.

Внутри все в крови, сплошная кровь. Рябой Джон лежит, совсем мертвый, у него лицо прострелено. И Сэм с Холма лежит, он живой, это он мычал. За руку схватился за свою, из руки кровь хлещет. Протез лежит, а у него та нога, где у него как раз протез-то и был, оторвана, а вторую ногу ему людак грызет. И Протез лежит белый-белый, не шевелится. Еще два людака лежат мертвые или почти совсем мертвые – не шевелятся тоже. Чужой человек рядом с ними лежит, наверное, бандит. А Таракан и здоровый людачина в углу возятся. Таракан ножик ему в плечо вгоняет и кряхтит от натуги, а людак одной лапой ножик из плеча тащит, а другой лапой Таракана душит.

Я эту всю гадость одну секунду видел. Но на всю жизнь запомнил.

Гвоздь с Полиной – раз! раз! – застрелили обоих людаков: и на Таракане, и на Протезе. Таракан на нас глядит, глаза у него дикие, ужасные, я даже отвернулся. А потом он принялся хохотать. Очень громко. Хохочет-хохочет, никак не остановится. Полуголый, вся одежда на нем разорвана, кровь из царапин цедится, лицо перепачкано у него чем-то, а он все хохочет. Огородник ему:

– Встать!

Таракан, вроде, успокоился. Встает.

– Где Капитан?

– Прорыв… где Труба… затыкает… А тебе… Огородник… век не забуду… Считай… должен.

– Потом сочтемся. Почему Вольф…

Таракан Огороднику договорить не дал, Таракан сказал, чем Вольфа его, Вольфова, мать родила. Я Вольфову мать знал, это была хорошая женщина, совсем не грубая. Она так неприлично сделать не могла.

– Ладно… – Огородник ему отвечает, – что дозоры на Первой и Второй Точках?

И Таракан ему быстро все говорит, будто бы начальнику. Уже совсем в себя пришел Таракан.

Оказывается, на нашей, на Первой Точке, дозорной смене пришел конец. Там был Ахмед, и его сожгли из какой-то гадости. И еще там был Рябой Джон, он дополз до хибары, но в хибаре концы отдал. А на Второй что делается, никто не знает. Может, все живы. Хитрые, – говорит Таракан, – разбойники, не пошли по самому удобному месту, в обход пошли…

– Боунз, Филд и Дистроф! Останетесь здесь. Охранять караулку, дожидаться подкрепления. Старший – Боунз… Все, кто сюда еще доберется – твои.

Я только когда Огородник молодого парня Дистрофом назвал, вспомнил, кто это. Да.

– …Таракан, возьми с собой Капрала, Петера, Яну и Полину. Дуй Капитану на помощь. А ты, Гвоздь со мной. У нас особенная работенка будет.

Таракан добавлять ничего не стал. Ствол свой поднял и говорит:

– Слыхали? Двигаем отсюда. Живей мослами трепыхать!

И мы Капитана спасать побежали.

Ну, не побежали, потрюхали… Сил уже бегать никаких нет.

Вот, я ноги передвигаю-передвигаю, и тут страх на меня находит. Когда мы по людакам палили, не страшно было. И когда людачина падал на меня – все равно не страшно. Даже когда в хибару влезли и там все увидели – не страшно. Не поспевал за мной страх, я все раньше делал, чем он до меня добирался. Да. А тут он мне в самые кишки влез… И я ему шепчу: «Уйди! Уйди!» Не уходит. Что я тогда? А ничего. Боюсь, но бегу дальше.

У самой Третьей Точки – дистрикт Труба. Маленький. Домов там старых, целых, для житья пригодных, много. Но селиться никто не хочет: уж больно близко к Равнине. Вот. Оказалось, правильно не хотят.

Там улица одна была, почти сплошь целая. Крэнстон-стрит называется. На ней целых четыре дома жилых, да. Она дальше к Поселку тянется, до Станции, а потом до Центра. Только от Станции она называется по-другому. Вот. И там как раз самая пальба. Мы до Крэнстон-стрит добежали, до ее угла со Сноу-роуд. Таракан за угол заглядывает, ругается. Я тоже выглянул…

– Ой-ой!

– Что там, Капрал? – у меня Яна спрашивает.

– Там их сто! Ну, или, может, пятьдесят. Но очень-очень много…

– Кого?

За меня Таракан ответил:

– Проклятых быкунов. Две твари трупами играются, две из огнеметов дом Тощей Сары поливают, остальные в других домах разбоем занимаются… Мама, если ты у них есть, роди каждого урода обратно!

А Яна ему:

– Ты дело говори, Таракан!

– Из Сариного дома кто-то из наших отстреливается. Мало того, напротив, где-то на крыше что ли, засели люди. Мразь, стрелки с Равнины, срань недоделанная… за нашим барахлишком пришли… Это точно люди. Садят из старого крупнокалиберного пулемета «Веллер-2100»… Каждый заряд при ударе срабатывает как осколочная граната… плюс разрыв дает очень высокую температуру, кто рядом стоят, те просто поджариваются. Для быкуна – слишком сложная техника…

– Что делать-то будем, Таракан?

– Надо отвлечь на себя внимание. Чтоб наши ушли оттуда… кто бы там ни засел. Может, тогда выживут: терранцы, по идее, с минуты на минуту будут здесь… Так. Выскакиваем и палим в упор, а потом обратно, за угол… во-он там спрячемся, там подвал со вторым выходом… На счет три… Ну, раз… два… три!

И мы выскакнули! Я только раз – бах! – потому что второй ствол не успел зарядить. Мы ж бегали. У Полины чего-то заклинило, она даже не выстрелила, сразу принялась заряд выковыривать…

Там не попасть никак нельзя. С огнеметом ходит очень большой быкун… этот… как Капитан говорил… быкун-конструктор. Три метра росту, наверное. Яна три раза бабахнула: у нее три ствола проволокой к деревяшке прикручены. Но вот она обратно из-за угла нейдет… Я уж опять один ствол зарядил, а она нейдет. И Таракан нейдет, он там ругается, и у него излучатель делает такой звук: шррх-шррх-шррх… И Петер нейдет.

И я тогда из-за угла выглянул.

И онемел.

Оох…

Стреляли мы стреляли, а только маленькому быкуну огнемет попортили, он сюда бежит как раз… И все. А большому быкуну, который конструктор, хоть бы хны. Зато он к нам повернулся, да. У него струя огненная прямо в Яну хлещет, а Яна бьется-бьется на земле, прямо как сухой листик в огонь попамший… Пулемет лупит теперь по Петеру, и Петер рядом с Яной дрыгается, земля вокруг Петера дыбом стоит, все рвется. А он даже не кричит. И только Таракан долбит и долбит по большому быкуну, а тот не падает и не падает…

Тогда струя огня переходит на него. Быстро так. Таракан роняет излучатель свой и весь горит. А все тоже не падает и ругается очень громко. Горит и ругается. А потом упал лицом вниз…

Я никак с места двинуться не могу. Вот. Полина кричит чего-то, я не пойму чего… Вроде, «сейчас»… А маленький быкун уже рядом как раз. Прямо в двух метрах, да! И я сам не понял как, просто у меня руки дробовик подняли и на курок нажали. Вся дробь ему в образину полетела. Он аж встал, головой вертит, лапами по щекам себя хлопает, кровяные брызги в разные стороны от него… Я хотел быкуна ружьем ударить, ничего другого-то нет у меня. А он ружье мое схватил и сам меня по плечу шваркнул. Ах, как больно. Я упал. А он ко мне. Только головой все вертит и надо мной лапами машет, никак не прицелится, чтоб убить меня враз. Мне бы бежать, а тут ноги перестали меня слушаться. Вот. Как же так? Расползлись по земле, бечь не хотят. И я закричал:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а!

Тут эта зараза точно прицелилась и прямо по больному плечу меня саданула… Может, на звук? Я вою, вою, а убежать никак не могу. Быкун надо мной машет, кровь из головы его во все стороны льется, наверное, глаза ему застит. То ли я ему дробью глаза повыбивал, и он, гад, лупит, когда по воплям моим приметится… Нет не повыбивал, вон они, смотрелки его.

Это он рядом с большим быкуном – маленький. А меня он выше на три головы, да еще шире. Он как два я вширь. Заденет по голове и прихлопнет моментом.

Что мне делать? У меня еще фонарь был. Я фонарь ухватил, на полную силу его поставил и в самое рыло быкуну сунул. Он теперь вроде меня завыл и упал в лужу. Глаза себе дерет, разодрать не может никак. Ослеподырился.

Полина к быкуну подбегает и палит ему в шею. В упор.

Быкун аж на метр из лужи выпрыгнул. И сразу завалился, лежит, не двинется…

«Я буду жить. Как хорошо, я буду жить…» – это я подумал так странно, как до Мятежа думал… Обычно я по-другому думаю.

О! Ноги опять заработали.

Я встаю, свой дробовик ищу, надо его зарядить. Нашел. Гну, заряжаю… Полина в подвал наладилась.

– Стой! – я ей кричу, – погоди.

– Капрал?

– Может, мы еще здесь понадобимся. Заряжай, Полина.

Она меня послушалась. Хорошо. Люди меня редко слушаются.

По новой я выглянул на Крэнстон-стрит.

Быкуны из домов к своему главному сбегаются. Как их много! А главный, самый большой, крутится посреди улицы. Прямо на шее у него кто-то сидит. Маленький такой, одежда на нем дымится… Капитан? Наверное, из дома Сары спрыгнул. Не убежал, а быкуну на шею спрыгнул. Быкун его схватил за ногу, давит ему ногу, калечит ему ногу. А Капитан кричит. Капитан кричит, но быкуна не отпускает никак. В ухо ему, быкуну сует чего-то… Зачем?

Вдруг прямо на том месте, где они боролись, огнем пыхнуло. А грохот какой! У меня уши заложило.

Полина дергает меня сзади:

– Что там, Капрал? Может, уйдем все-таки? Капрал?

– Погоди, погоди…

Дах!

Упал главный быкун, о землю тело стукнуло. Даже не весь он, а нижний его кусок. По грудь. Да.

– Полина, Капитан погиб…

– Что?!

– Тихо! Тихо! Теперь нам отсюда уходить нельзя… Никак нельзя, да.

Вот, упал конструктор, а маленькие быкуны вокруг стоят кругом, не двинутся. Только ногами… лапами притоптывают. И пулемет сверху не жарит. Почему пулемет не жарит? Меня ж они видели, давно могли пульнуть по мне, да?

Начали быкуны разбредаться потихонечку. Всё, никто теперь ими не командует, это Капитан сказал. Еще когда жив был. Теперь они на Станцию пойдут всех драть. Но только по одному, по два, по три они пойдут. Не так страшно, как если всей толпищей. Может, их пугнуть? Теперь они совсем не то, без главного. Может, они испугаются?

– Полина, сейчас мы по ним пальнем…

– По кому?

– По быкунам, там их целая куча. Пальнем – и в подвал. Может, оттуда – еще разок. Да. Готова?

– Ну… да…

– Значит, выбежим, прицелимся, пальнем как следует, и в подвал. Вот так…

Но вовсе мне палить не пришлось. И Полине не пришлось. Я только слышу: тиннн… тиннн… тиннн…

– О, летят! Гляди, Капрал, летят!

– Чего?

– Да вверху…

Точно, прямо над Крэнстон-стрит летят два здоровых железных сапога.

– А? Чего это?

– Капрал! Какой же ты молодец, Капрал! Какие мы все молодцы! Это ихние патрульные антигравы!

Полина вокруг меня скачет, на шею мне примеривается.

– Да чьи?

– Ихние, терранские, дурья твоя башка!

Тут она точно на меня прыгнула, обняла за шею и в самое ухо поцеловала.

В ухе – звон.

Все-таки я еще спросил:

– А тинькает-то что?

– Бортовые волновики работают на поражение, – говорит мне Полина мужским голосом.

– Ой!

– И нам всем следовало бы отойти подальше. Под горячую руку запросто мозги вскипятят… Особенно в такую темень. Помоги-ка мне, Капрал!

Полина отцепилась от меня, вижу, стоит рядом Огородник, а на плечах у него – чужой человек. Руки связаны, ноги связаны, во рту тряпка. Ноги-то его Огородник мне и перебросил на левое плечо.

– Тащи.

– К-кто?

– Старшая погань.

– Главарь ихний?

– Да. Напоследок Петера подстрелил и положил Гвоздя. Ножом. Ловок, гнида…

С Крэнстон-стрит доносились визги и верещание. Дохли быкуны очень громко.

* * *

Еду у нас выдают раз в неделю. Не ту еду, которую сам нашел, а которая терранские пайки. Еды, которую сам нашел стало совсем-совсем мало. Назавтра должны были дать терранскую еду. А сегодня у меня один брикет пищевого констервата остался. Нет, неправильно сказал. Надо сказать «пищевого концентрата». Вот. И спать очень хотелось. Хоть до лежанки не доходи, а прямо так падай. И есть – тоже. Я подумал: сегодня съем брикет, а завтра встану – нет ничего! Голодно будет. А если завтра съем – то вот сегодня очень голодно уже мне. И я съел половинку и еще чуть-чуть. А потом спать лег.

А спал, ой спа-ал! Долго-долго-долго. День и ночь.

И еще не доспал. Не хватило маленько.

Глава 8. Абсолютная свобода

12 прериаля 2149 года.

Планета Совершенство, город Кампанелла, столица Северной Конфедерации Истинной Свободы.

Волонтер Эрнст Эндрюс, 23 года.

Спал я в ту ночь отвратительно. Всех нас, «добровольцев», согнали в здание увеселительного центра на площади Цзонкавы, там, где в нее втекает Джордано-стрит. На первом этаже стояли игральные автоматы, но из нас по дороге вытрясли и идентификационные карточки, и наличность, так что развлечься тут могли редкие счастливчики. Всегда найдется хитрец, способный обойти правила, установленные для всех. Я люблю подобных людей, но и побаиваюсь их…

На подиуме – четыре столба, вокруг двух их них извиваются тощие голограммы: грудастая африканка и азиатка, совсем девочка. Вокруг третьего выделывает коленца натуральная беляночка, высокая блондинка, как бы из скандинавов, тоже тощая; женщины внушили нам: тощая – значит красивая, – да, может быть и красивая, но привлекательная ли? вот уж нет… Может быть, в этом стрип-баре всем верховодит женщина? Один из парней цапнул было скандинавку за задницу, получил электрический разряд и вырубился на четверть часа. Только андроиды могут плясать вокруг столба часами, ничуть не уставая… У четвертого столба должны были работать настоящие женщины из плоти и крови, но их тоже сделали доброволицами, только мешать с нами, мужиками, не стали. Плоть стриптизерши послужит войне ничуть не хуже плоти студента, фермера или водителя рейсовой амфибии… Когда я подумал об этом, мне стало нестерпимо жаль девчонок, даже больше, чем себя самого.

Еще тут были барные стойки, комнаты, где клиентам дозволялось покурить кой-чего, от кальяна до «Свинцового Грэга» – это модная штучка от «Синтетик джой лэб», говорят, сносит крышу вчистую. Впрочем, я такими вещами не рискую, заряжаюсь дурью полегче… Комнаты для уединения. Комнаты для группового уединения. Комнаты для уединения с игрушками (игрушки поленились убрать). Виртуальный салон. Туда – ни ногой, подземного города мне на всю жизнь хватило. Кабинки с электростимуляторами – у того, кто глубоко вляпался в это дело, в голове проделан специальный передаточный канал, и электрод вживляют им прямо в центр наслаждения… бррр… прочие довольствуются волновым ударом или стимуляцией особой приставочки на чипе, чипы-то есть почти у всех и приставочки тоже… мне, правда, родители почему-то не поставили… мать говорила: «Здоровей будешь!» – я этого не понимаю, но сам шевелить плавниками лишний раз не стану, что она мне, эта приставочка, так уж нужна? А может, и нужна, но лишний раз шевелить плавниками я все равно не стану. Если электрод вживлен, это называется «сочняк», если через чип, то «вибрец», а волновой удар – «кислянка». Кислянку я пробовал, это недорого и кайфово, потом полдня руки трясутся, башка болит и во рту стоит живая кислота, затем и называется так…

А на втором этаже – большой неглубокий бассейн, стенки у него из мягкого материала, вроде желе. Здесь мальчики могли побороться с девочками в макаронах с подливой. Я разок тут боролся. И потом говорил всем: «Очень приятно, просто дух захватывает!» Ну да, зачем мне выделяться? Все говорили: «Очень приятно, просто дух захватывает!» А правда состоит в том, что любое удовольствие теряет силу, если получать его на виду у толпы. Может, я урод? Нет, наверное. Скорее, все прочие тоже врут, и ни у кого тут дух не захватывает…

Все эти салоны, кабинки, уединяшки давно заняли другие парни. Говорят, добровольцев сгоняют сюда со всего риджна вот уже третьи сутки. Мне и еще двум десяткам волонтеров достался офис на четвертом этаже. Очень тесный. Парни все злые, мрачные, угрюмые, каждый сам по себе. До чего ж неприятны бритые рожи! Неужели и у меня такая же? Самые ушлые сразу заняли хорошие места по стенкам. Мне досталось похуже – у окна, ночью там холодновато, поддувает… Но это еще ничего, это еще приличный вариант. Хуже тем, кто лег на проходе, особенно у двери. Их пихали все, кому не лень. Они отбрехивались, конечно, отпихивались, да, но было им, наверное, совсем плохо. А двое не нашли себе места на полу и устроились на офисных столах. Один из них ночью сверзился и крепко получил по рогам от тех, на кого. Вообще, ночка была еще та. Вокруг храпят, ворочаются, воняют, раз-другой у дверей дрались, но на драчунов шикали, и они до большой беды дело доводить не стали. Мой сосед толкнул меня локтем, раз, другой, третий, ему, видите ли, тесно. Я набрался храбрости и сам двинул паразиту по ребрам, как следует. Он проснулся, присел и посмотрел на меня внимательно. Решал, надо полагать, стоит ли со мной связываться. И я смотрел на него, мы оба чувствовали, что этой ночью нет во всем мире врагов хуже и злее, чем мы, два случайно встретившихся человека, которых насмерть прижало друг к другу. Если бы кто-то из нас оказался чуть-чуть смелее, мы вцепились бы один в другого по-настоящему, всерьез; мне очень хотелось задушить, покалечить этого гада. Но он только пробормотал вполголоса какую-то гадость и опять завалился спать. До утра я ни разу не сходил в уборную: боялся потерять место. Один такой сходил, пописал вволю, а потом до самой побудки неприкаянно бродил, тыкал спящим в бока, нарываясь на мордобой. Правда, хотя бы пол был с подогревом и не тянул из меня тепло. Одна радость…

Когда нас подняли, холодный тупой гнев переполнял меня. Нам дали час, чтобы вся орава могла выдавить лишнее из мочевых пузырей и кишечника. Кое-кого отвели в санчать. Им тоже, надо думать, ночью не хватало жилых сантиметров… Потом из зала на первом этаже вынесли игровые автоматы, притащили трибунку и поставили стулья рядами перед подиумом.

– А ну садись, уроды!

И мы расселись. Я оказался то ли в третьем ряду, то ли в четвертом.

Толстый майор, старший вербовщик, выплыл над подиумом, сидя на тонком блине антиграв-оратории – креслица для ведущих шоу. Вот осёл! Редкий осел. Он выглядел как тюря на кастрюльной крышке. Просто блеск. Включил микрофон, прокашлялся, засипел что-то невообразимо скучное о святой важности присяги… Майора мучила одышка, он все пытался построить длинную фразу, но не мог довести до конца ни одной. Сбивался, мэкал и мнэкал.

Пузан не вызывал ничего, кроме презрения.

Зал сначала хихикал, потом загудел, послышались насмешки. Старший вербовщик побагровел и замолчал. Потом, собравшись с силами, прикрикнул на нас:

– Горлопаны! Я призываю вас к дисциплине!

На протяжении целой минуты не смолкал хохот. Зал пережил легкую коллективную истерику…

Тогда в первом ряду поднялся маленький человечек, то есть совсем невысокий, в генеральской форме. Одышливый майор тяжко спрыгнул на подиум и подтолкнул к нему антиграв-ораторию. Креслице поплыло по воздуху, качаясь и забирая кверху, будто детская игрушка, лишенная дистанционного управления… Коротышка даже не попытался задержать шоуменскую примочку, когда она проплывала мимо него.

– Отставить. Мне этот балаган не нужен.

О, какой у него голос! Ясный, звучный, высокий! Ни у кого из моих знакомых нет такого голоса. Словно песня в прозе…

Генерал повернулся к нам лицом. Он не встал к трибунке, не поднялся на подиум, он просто сделал строевой оборот на сто восемьдесят градусов. И хорошенько прищелкнул каблуком. Наверное, хотел показать: он первым подчиняется дисциплине, хотя и стоит в армейской иерархии намного выше нас.

В петлицах сверкнули золотом крупные значки Чрезвычайного конвента по клерикализму и саботажу: серп, мастерок и фригийская шапка. Я не люблю смотреть на вещи, от которых делается страшно. Поэтому пришлось мне отвернуть голову. Я глядел в сторону. Мне не хотелось держать в поле зрения лицо генерала, его глаза, его петлицы. Он как фантастическое чудовище среди нас, людей. Одно его дыхание, наверное, способно убивать. Отчего он стоит так близко, так нестерпимо близко ко мне? Чем я провинился? Я хотел спокойно и не без удовольствия прожить свою маленькую милую жизнь, ухаживать за бабешками, зарабатывать немножечко деньжат, водиться с приятными безобидными людьми, и даже, – чем черт ни шутит! – попробовал бы писать героические мемуары о биоаварийной службе, когда она еще могла спасти, предотвратить… сейчас она по инерции барахтается, да, но это, в конце концов, стало просто смешно. И, может быть, еще мемуары о веселом студенческом времени… В общем, я не хотел никого трогать, и пусть бы меня никто не трогал, вот и вся радость. Чего ж еще? Жизнь коротка. Так почему мне надо тратить мои драгоценные дни, часы и минуты на времяпровождение бок о бок с чудовищем? Да еще в таком месте, в такой мерзости, с таким хамьем вокруг…

– Солдаты! Я призываю вас к чистоте. Я, премьер-комиссар Максимилиан Домбровски, с вами. И я хочу наполнить ваш труд и ваши лишения смыслом. Послушайте меня.

Тут я его узнал. Видел по инфоскону. Не слушал, конечно, он никогда не говорил ничего забавного, только грузил, грузил и грузил пафосной чушью… Нет, конечно, я не помню ни одного раза, чтобы переключатель инфосконовских программ не пискнул у меня в руке сразу после того, как на экране появлялась эта рожа. Но рожу-то все-таки запомнил.

Большая шишка этот Домбровски.

– Что вы думаете? Я знаю каждую вашу мысль, понимаю вас. Может быть, один из двадцати пришел сюда по доброй воле и с сердцем, полным священного энтузиазма. Впрочем, я льщу вам. Не более одного на пятьдесят человек. Некоторых привела на вербовочный пункт нужда, дошедшая до крайней степени. Кое-кто воспринимает нашу борьбу как повод впрыснуть себе лишнюю порцию адреналина в кровь. Но каждые четыре из пяти сейчас смотрят на меня и ненавидят меня. Мало того, ненавидят армию, которая взяла их под свое крыло, ненавидят правительство, давшее на это санкцию, ненавидят своих командиров, вынужденных быть суровыми наставниками. Каждые четыре из пяти – в двух шагах от того, чтобы возненавидеть само наше дело…

А он меня, пожалуй, заинтересовал, умеет завести аудиторию… Лицо у него грубовато. Губы оттопырены, глаза прищурены, раскосые, раскосые у него глаза… Хоть и Максимилиан, а прямо монгол какой-то… И, главное, крупно все слеплено. Как будто математик с линейкой и транспортиром размечал территорию для глаз, носа, рта. Разметил математически правильно, да. Соразмерно, – если смотреть на взаимное расположение всех ниш и выпуклостей. Но все в целом – слишком велико. Словно из лица резали плакат. Честный, умный, волевой… плакат. Он говорит, этот Домбровски, а плакатик остается в неподвижности, как рисунок на скале, как снежная пустыня… Не люблю. И не полюблю никогда.

– …А теперь давайте сделаем вот что, – продолжал свою работу премьер-комиссар, – я отвернусь и брат майор отвернется. Никто не увидит ваших лиц, никто не будет записывать крикунов… Мы постоим, отвернувшись, ровно одну минуту. А вы шумом и возгласами выразите, насколько я прав. Те самые четверо из пяти… Кричите, что хотите, делайте, что хотите, я не собираюсь вас наказывать. Давайте. Брат майор…

Оба они встали спиной к залу. Поначалу никто ничего не предпринял. Я, признаться, боялся технических штучек: допустим, эта двоица и не станет лично вычислять самых буйных. Но потом, когда им дадут материалы съемки… Такое же благоразумие я ожидал найти и во всех прочих «добровольцах». Однако война, как видно, многих вытряхнула из мозгов.

Вдруг с задних рядов кто-то оглушительно засвистел. Сбился, опять зарядил, да еще выдал в конце несколько издевательских коленец. Домбровски ледяным голос осведомился:

– И это все? У вас еще сорок пять секунд и вы вольны выплеснуть вашу ненависть без последствий. Или я должен поверить, будто любите меня как родных мамочек?

Мой сосед слева вскочил и заорал:

– Ур-род! Ур-родина! Из-за таких как ты…

Что случилось из-за таких, как Домбровски, я интуитивно понимал, но дослушать версию соседа не смог. Конец его фразы потонул во всеобщем гаме.

Зал орал, визжал, выл. Меня так и подмывало присоединиться ко всеобщему буйству, ведь внутри у меня все совершенно так же орало, визжало и выло… Но я сидел тихо, помня о хитрой технике.

Наконец, на последних секундах, кто-то плюнул премьер-комиссару в спину. Беленькая струйка устремилась книзу. А зал моментально успокоился, и непонятно было, отчего. То ли парни исшумелись досрочно, выпустили пар и притихли в самом конце, то ли… то ли… один сделал, а все испугались сделанного.

Мы свободные люди, поэтому кричим, только когда позволено…

Домбровски повернулся.

– Майор, кажется, кто-то плюнул мне в спину? – он спросил это совершенно спокойно, ничуть не выдав голосом гнева и недовольства. Словно осведомился о погоде.

Старший вербовщик, белый, как яичная скорлупа, не нашел сил, чтобы разжать губы и ответить. Он просто кивнул.

– Полагаю, это было лишним, братья-солдаты. И когда я закончу говорить, вы сами поймете, до какой степени это было лишним.

Кто-то из нижних чинов подскочил к Домбровскому, вычистил ему мундир и попятился назад, улыбаясь, в полупоклоне.

Премьер-комиссар, он же полный генерал, если мерить на армейские чины, простецки запрыгнул задницей на подиум, поерзал, поболтал ногами, провел двумя пальцами по лбу, словно припоминая нечто важное. Он сидел, сутулясь, и весь зал в полной тишине уставился на этого маленького человечка, возвышавшегося над первым рядом в лучшем случае на две головы…

– Чего вы все хотите? Чего хотят миллиарды мужчин и женщин по всему Внеземелью, а особенно те, кто молод и в ком кипит энергия? Прежде всего, свободы. Какой свободы хотите вы и какой свободы хотят повсюду и везде? Я вам скажу: свободы абсолютной, самой высокой ее степени! А такая свобода означает прежде всего чистоту. Что такое чистота? Скажу попросту: нет никакой чистоты в том, чтобы насиловать себя, пытаясь стать нравственным человеком. Вы только изменяете себе, калечите себя, губите уникальное содержание ваших личностей. По-настоящему свободна только природа. Думает ли ветер о кораблях, которые он топит в море? Нет. Думает ли звезда, кому она светит и кому дает тепло? Нет. Думает ли почва о том, что ее долг – вырастить на себе цветы и плоды? Нет. Вселенной наплевать на гибель Помпеи и страдания Вертера, если вы, конечно, знаете, кто такой Вертер… Скажу проще: небу все равно, бросила вас девчонка или нет. Вот – чистота. Именно в этом – чистота! И мы хотим того же. Мы хотим уподобиться природе, очиститься от грязи человеческой, от мощных ее пластов, накопленных за тысячелетия.

Он говорил очень тихо, мы затаили дух, стараясь не пропустить ни единого слова. Этот коротышка словно заворожил нас. Я видел его вживую первый раз, но ему удалось взять мое внимание в плен. Я чувствовал себя так, словно попал под гипнотическое воздействие.

– Что тяготит вас на протяжении всей жизни? Я вам скажу: это чувство долга. Оно и есть главная грязь! Вы облеплены связями с другими людьми, и чувство долга заставляет вас поддерживать их, укреплять их, становиться их рабами. Вам диктуют правила игры, вы подчиняетесь им. А законы любого общества в Ойкумене направлены к одному: заставить вас придерживаться этого курса, даже когда не срабатывают долг и нравственность. Я правильно говорю? Ответьте мне, братья солдаты, правильно ли я говорю?

– Ну, вроде правильно…

– А чо, всегда так было…

– Верно, верно.

Премьер-комиссар позволил себе краешками губ обозначить улыбку.

– Кто-то из вас сказал: «Всегда так было». Да! Так было всегда, и так не должно быть. Я знаю, тут есть ирландцы, англосаксы, скандинавы, финны, поляки, желтый народ, африканцы, славяне, немцы… Что вам дала принадлежность к вашим народам, кроме чувства пустоты? Если вы хотели что-то сделать для своего народа, то можете ли сказать: мой народ был мне благодарен, мой народ нечто сделал для меня? Нет, не можете, потому что все это блеф, иллюзия. Скажите мне, братья-солдаты, испытывал ли кто-нибудь из вас тяжесть родительской власти в детстве и юности? Я вижу улыбки у вас на лицах. Да! Конечно, да! А вскоре вы испытаете кандальную тяжесть брака и всех присущих ему обязанностей. Брак уходит в прошлое. Мы берем с семейных большой налог. Для чего, как вы думаете? Чтобы иго семейных уз стало очевидным для каждого кретина, который решился попробовать их на себе. А на старости лет каждый из вас рискует испытать ненависть собственных детей, ведь им тоже захочется свободы, им тоже старичье будет в тягость, им тоже не понадобитесь вы! И тогда вы станете воевать с собственным отродьем, воевать насмерть, за уважение, за власть, в конце концов, за собственное имущество. Или вы не понимаете, о чём я говорю?

– Да понимаем, в общем-то…

– У меня младший брат отцу в рыло дал. Так это он за дело, за дело!

– Что тут говорить, кому охота возиться!

Домбровски возвысил голос:

– Да! Возиться, как я тут услышал, не охота никому. Но долг, нравственность и закон заставляют. И принуждение к семье – самое жестокое и страшное издевательство над личностью в нашем мире! Пойдем дальше. Я знаю, что среди вас есть верующие. Пара иудеев, с дюжину мусульман, полторы дюжины вудуистов, кое-какая экзотика и даже христиане имеются, хотя казалось бы…

Он усмехнулся.

– Ну и, конечно, масса слабых людей, верующих в абстрактное Созидательное Начало. Якобы существует нечто великое, доброе, запредельно могущественное, и если у него… или у нее?…попросить что-нибудь в пределах разумного, может статься, подарок свыше прибудет. Что из этого следует? Для вас – ничего хорошего. Это новый долг, долг самый несправедливый из всех. Вы сами – боги, сами – герои, сами – творцы своей судьбы. Если у вас есть что-то, значит, вы сами добились этого и никому ничем не обязаны. Вы боги, говорю я вам! И те, кто служит любому культу, что они вам скажут? Прежде всего: «Вы обязаны!» Обязаны совершать те или иные обряды, обязаны подчиняться, обязаны платить, обязаны придерживаться пустых и бессмысленных запретов, обязаны ограничивать себя! Ограничение – вот ядро любой веры, вот сокровенный смысл любой религии! А правда, голая правда проста, я повторю ее: вы никому никогда ничем не обязаны. Все остальное иллюзия. Все остальное – обман. Все остальное – попытка уловить вас в сеть, а потом использовать на благо ловца. Разве вы сами не чувствуете правду моих слов?

– Да! Да! Мать твою!

– Так-то оно так, но…

– Достали эти проповедники! Я хочу просто жить!

– На хрен!

– Да! Да! Мать твою!

– Я бог и я хочу ссать.

– Слушайте его, в нем есть сила…

– Да! Энергия так и прет!

– Я тоже чувствую энергию…

– Да! Мать твою!

– Всех на хрен! Я посылаю всех на хрен!

Признаться, я тоже почувствовал веселье. Будто принял дозу слабенького, но качественного синтетического наркотика. Очень похоже. Приятно, черт побери. Из него вышел бы отличный спец по реал-тайм шоу.

Голос премьер-комиссара загремел, перекрывая общий гам:

– Я говорю вам: освободитесь! Я говорю вам: очиститесь! Вам никто не нужен, кроме вас самих! Вам не нужен ваш народ! Вам не нужна ваша вера! Вам не нужны ваши родные! Вам не нужны жены и дети! Вы чисты, как полуденный свет и ветер! Вы факелы чистого пламени! Я пришел, чтобы дать вам величайшую свободу!

– Да! Даааааааааааа! Даааааааа!

– Мать твою!

– На хрен!

– Свободу!

– Ширева!

– Баб!

– На хрен!

– Мать твою!

– Даааааааааааа!

И даже я, спокойный тихий человек, встал и крикнул: «Да! Давай!» Домбровски поднял руку:

– Братья-солдаты, тише! Мне осталось сказать всего пару слов.

Он подождал с четверть минуты и зал утих, как послушная овечка.

– О нас говорят: мятеж великорассов. Мы говорим: восстание чистого разума! Да, мы творим освобождение разума от кандалов долга. Те, кто не понимает истинного значения свободы, те, кто не чувствует истинного значения чистоты, убивают нас, желают исправить нас, уничтожить нас! А нам нужно немногое – только истина! Здесь и сейчас, в этих завшивленных казармах, рождается сверкающий младенец истины и свободы! Здесь и сейчас клокочет плавильный котел, где должны сгинуть все оковы, где должно сгинуть все лишнее. Посмотрите вокруг, посмотрите в глаза друг другу! Видите? Появляется на свет великая раса людей простых, равных, сильных и свободных!

Мой сосед справа сграбастал меня в объятия, а мой сосед слева сграбастал нас обоих. Их немытые тела воняли.

Вокруг – шумное братание.

– Нашему братскому воинству надлежит сделать последнее мощное усилие, последний удар. Может быть, именно ваш полк решит дело. Я вижу в вас, братья-солдаты, божественный порыв, божественный напор! Вы знаете, за что идете на войну. Да, сейчас вы попали в условия величайшей несвободы, но величайшая свобода ждет вас! Завоюйте ее! Завоюйте ее! Завоюйте ее! Весь мир – ваш!

Аааааааа! Грррррррр!

Зал рокотал, как водопад, зал издавал рык, словно зверь.

А я, что же я? Я всегда был сухим листом, кружащимся в воздухе, меня несло туда, куда дул ветер. Иногда я сопротивлялся внешнему давлению, но надолго моего сопротивления не хватало. Вот подрался я с вербовщиками, и разве не было ясно с самого начала, чья возьмет? Что закричало во мне и заставило махать кулаками? Какое-то архаичное зверство, иначе не скажешь. Избыточная тяжесть моей личности. А надо быть легче, легче, тогда ничто не ударит тебя достаточно сильно, чтобы разрушить… Как правило, мощный воздушный поток выдувал меня из очередного укромного местечка, вертел, нес и бросал, куда хотел. Да разве иначе было и со всеми нами? Мы, всё наше поколение, невесомы, просты, нигде не бросаем якорей, всюду чужаки и всюду живем легко. Мои родители, кажется, были сделаны из того же теста, но они умели сбиться в кучу, почувствовать своих, назвать общую цель… А мы… мы не то. Мы не столько живем, сколько носит нас по жизни, и это непередаваемо счастливое ощущение: лететь, ни о чем не думая, быть скитальцами, бегущими всего тяжелого, грязного, обязывающего… Премьер-комиссар точно подобрал ключик. Мы боимся и не любим все то, что способно придать нам вес. Мы ненавидим все то, что способно дать нам точное определение: ты, мол, то-то и то-то… Он, этот чудовищный. Домбровски, говорит: да, вы отяжелеете ненадолго; но ради вашего же блага! потом будете легки до прозрачности, и жизнь ничем не зацепит вас, не привяжет вам гири на шею. Верно, верно! К чему нам гири? Та самая тяжесть внутри меня, избыточный груз неведомого свойства, лукаво нашептывает: какие недобрые слова у этого комиссара! И я знаю: да, слова его лишены добра, но где в нашем мире сохранились залежи добра? Тут и говорить не о чем… Тогда груз мой, лишняя обуза, опять принимается за меня: коротышка просто владеет техникой накачки, накачал вас, карапузов, и отправит на разделку туш… А я уже лечу, я уже отверг мясные ассоциации, я слишком легок, чтобы задумываться над этим. Я не должен думать. Я воздушный корабль без штурвала. Прозрачная стихия вокруг меня подчиняется всеобщему потоку. Имя этому потоку – ликование. И я ликую вместе со всеми. Должно быть, мне не хватает простоты, но вот, я сломил себя, и мачты мои ликуют, паруса мои ликуют, шелковые вымпелы ликуют… пусть будет так. Пусть унесет меня, пусть закружит. Пусть моя жизнь понесется вдаль вместе с миллионами других жизней. Я просто сухой лист, свет звезды опаляет меня, ветер целует меня…

Домбровски заулыбался почти по-настоящему… Да нет же, он хорошо, очень мило всем улыбнулся, он нам всем друг. Соскочил с подиума, заложил руку за спину, походил перед первым рядом, вглядываясь в наши лица. А вокруг – мельтешение, мельтешение, мне его плохо видно. Я захотел подобраться ближе, чтобы получше разглядеть его. Какой сильный человек!

– Эй, братья солдаты! Теперь понимаете, чего стоил ваш гнев и ваши плевки мне в спину?

Он сказал это, не переставая улыбаться. Он даже не попытался перекричать толпу. Но его услышали. Справа от меня послышалась возня. Что такое? Чуть ли не драка!

Толпа выметнула какого-то парня из себя. Извергла, можно сказать. И десятком ртов дала имя его вине:

– Он плюнул, он предатель!

Премьер-комиссар подошел к парню, потрепал волосы.

– Эх, брат-солдат, зачем же ты так? Ты и я, мы ведь в одной лодке.

Тот прохрипел нечто невнятное. Должно быть, дурачку здорово досталось.

– Я не злюсь на тебя, хоть ты и поступил некрасиво. Я не стану применять к тебе соответствующее воинское наказание, хотя это было бы логично. Я прощаю тебя. Полагаю, твои товарищи сами оценят твой поступок и сами разберутся, сколько ты стоишь…

Домбровски отвернулся и заговорил с майором. Обидчик его больше не интересовал. Между тем, толпа втянула в себя отторгнутое тело.

– …сейчас разберемся!

Я услышал глуховатый стук ударов по человеческой плоти. Парень вскрикивал, но без особого пыла. Наверное, не хотел стонами и воплями еще больше распалить толпу.

Премьер-комиссар и старший вербовщик оказались прямо передо мной.

– …все, майор, тесто взошло. Когда поутихнут, построить, разбить на подразделения, отправить на обед. Потом – присяга. Вечером познакомишь с командным составом, раздашь оружие и обмундирование. И сразу же – под Плифон. Понятно? Сразу же.

– Эхм… брррр… брррр…

Мне не слышно, что отвечает ему майор. Он говорит очень тихо.

– Что?!

– Хоть недельку… на обучение… хмбррррр…

– Мы не в том положении, брат, чтобы цацкаться. Выполнять!

И майор ответил Домбровскому так, как требует устав, а потом совершенно не по-военному отвесил глубокий поклон. До чего же жалко, неуклюже он поклонился…

Я не стал над этим размышлять. Я не должен думать. Я должен лететь, я должен скользить по поверхности мира…

– Строится в коридоре! В три шеренги…

Нас очень хорошо накормили. Последнее время с продуктами были перебои. Да-да! Все говорили: «Какое безобразие и неудобство! Куда смотрит правительство!» А тут мы вволю поели. Нам даже дали настоящее, несинтетическое мясо, нам дали фрукты и хороший кофе. Парни радовались.

Никто присягать не отказался. А зачем?

Кому нужны лишние сложности?

Глава 9. Милосердие

11 брюмера 2156 года.

Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.

Капрал Эрнст Эндрюс, 30 лет, некто Огородник, в два раза старше и все поселковые власти.

Меня тормошила-тормошила Бритая Кейт, и я проснулся. Сначала испугался: чего трясет меня? Бритая Кейт злая, может ударить. Потом не испугался уже. Потому что я вчера сражался, и я ее тоже ударю, если она меня ударит.

– Вставай, Дурак! Давай-давай!

– Я не дурак. Называй меня Капралом. Или Эрнстом. А дураком не называй.

– Да пошел ты! Шевелись. В мэрии суд, ты должен быть прямо сейчас!

– Кого суд… ой. Кого будут судить?

– Козла этого, душегуба, который банду сколотил. Давай, Псих, все хотят его линчевать, и нужна твоя дурацкая подпись!

– Не называй меня…

– Да хоть Мистером Совершенство! А сейчас, дорогой, если ты не поторопишься, я выну из тебя последние зубы!

И я представил себе, как она будет зубы у меня вынать. Ой-ой! Ужасно плохой вид. Или – что? Ужасно плохая картина? Ужасно плохая голограмма? Ужасно плохой кадр? Наверное, кадр.

И я подумал: она попробует зуб вынуть, а я ее кусну.

– Я тебя тогда кусну.

– Что? Что?

– Пальцы тебе кусну.

Она как принялась хохотать.

– Ой, не могу! Куснет он меня! Ослик серый! Да я вообще порву тебя тогда. На лоскутья. Понимает это голова твоя чугунная?

Я опять испугался, может она все-таки захочет на меня напасть. Но я не показал, что вот, я боюсь ее. Я даже брови сдвинул, что вот, я ее не боюсь. Да. И она не напала и не ударила.

Я собрался, я умылся, я пошел с ней.

А потом понял, какая тут непонятность.

– Зачем это я вам всем? Какая нужна моя подпись? Я не пойму.

– Такая. Считай: Петера вчера прибили?

– Прибили.

– Таракана вчера прибили?

– Прибили, да.

– Протез ночью загнулся, кровью изошел, огрызок.

– Ой…

– Вот тебе и ой. Короче, Малютка сказал: на Станции все остальные – простой народ, а придурок Эндрюс хотя бы капралом числится. Пусть пока побудет за олдермена.

– Какой Малютка? Ай. Мэр? Да?

– Нет, мой неродившийся младенчик.

Не надо ей так шутить. Плохие шутки…

И зачем это они меня олдерменом? И я что ли сегодня еду выдавать буду? И на работу я всех водить буду? И в дозор я людей выталкивать буду? О-о-ох… Надо посоветоваться с Огородником.

– Не дрейфь, это не надолго.

Опять мне не понравилось, как она говорит. Раньше она меня называла: Дурак или Псих. Капралом она меня не зовет. Да? И Эрнстом она меня тоже нет зовет. Да? Ну вот. Значит, задираться она ко мне не хочет, все время задиралась, а сейчас вот не хочет. Почему это? Значит, ей чего-то очень от меня надо.

Зачем я свой дробовик не взял?

Надо было взять.

Мэрия это у нас раньше был великий магазин. При мне там магазина уже не было, все распотрошили. Только зал большой, и мусор там. Потом там стали собираться, если что. Зал-то бо-о-ольшо-о-ой. Правда, очень холодный. Зимой там не посидишь особенно, мне Лудаш говорил. Холодно. Сам-то я не сидел там ни разу. Вот. А потом терранцы велели оттуда мусор выгрести, и наши выгребли. А потом терранцы велели там лавки поставить и стол для мэра. Наши сказали: нету лавок, и нету стола. Терранцы дали апарратт для безогненной сварки. Наши вздохнули тяжело и сварили лавки из железяк, а потом стол из железяк. Апарратт хотели отдать, чтоб потом ничего им больше сваривать не пришлось. Но терранцы его у Огородника оставили. Вот, сказали, может, еще пригодится.

Вспомнил!

Я на апарратте умел когда-то работать на таком. Ну, почти.

А теперь не умею… И образование мое все растворилось тоже.

Вот, я гляжу вокруг. А вокруг стоит Огородник и другие люди. Огородник мне подмигивает, а я улыбаюсь Огороднику. Хороший человек! Еще там разбойник. Очень некрасивый он оказался. Губа отвислая, поллица красное, от старого ожога, наверное. А еще третьлица раскровянены и здоровительным пластырем залеплены. Или не здоровительным, а лечебным? Или каким? Каким-то пластырем, да. Разбойник сидит маленький, низенький, как рогулька от фитюльки. Такой маленький гад, неужели все от него случилось? Сидит-сидит, а потом зло так на всех посмотрит… У-у, гад. Хоть и маленький.

Еще там мэр Малютка. Здоровый, как быкун. Ест много? Откуда еды столько у него?

Еще вокруг ходят-ходят олдермены. Не все. Из дистрикта Центр есть олдермен, его зовут Тюря, я его давно знаю. Ну, не то что вот, – знаю. Просто видел. Тюря – негрище, тоже очень большой, вроде мэра Малютки. За Станцию я сам. Вот. За Гигамаркет – Брусье. Это второй Бритый, его на самом деле зовут Эд. А третьего Бритого вчера быкун поломал. Бритые – два брата и сестра. Теперь, значит, один брат и сестра. В этом самом гигамаркете мы и собрались, по которому дистрикт назвали. Длинное слово, неудобное слово. Это великий магазин так называется… За дистрикт Холм – Длинный Том, он совсем старый стал. Длинный Том тут жил, когда еще не было дистриктов никаких совсем. За Ручей – женщина, я не знаю ее. Где-то сорок лет ей. Лицо сердитое. Левым глазом все время подмигивает женщина, может, это болезнь такая у нее? От Трубы не пришел никто. Говорят, там и не осталось никого. Жило человек десять, а может, пятнадцать человек, всех их вчера поубивали насмерть. От Сноу-роуд передали, пусть за них старик Боунз говорит, он достойный человек, а у самих у них нет никакого олдермена, потому что их совсем стало мало, и никакого олдермена им не нужно. От Завода, от Франклина и от Болот пришли люди. Там, где завод, там много народу живет. Может, пятьдесят человек. Очень много. Олдермен от Завода последним пришел, сказал, его зовут Алекс. От Болот пришел Хромой, в первый раз его вижу. А имя у него – Хаким. Он не только хромой, у него еще и руки трясутся. Люди говорили, он своих обижал, воровал, его побили очень. Но вот, в олдерменах оставили Хромого. Да. Такие дела. От Франклина пришел новенький, его вообще никто не знал. Ему, как мне, Малютка сказал: вот, пока что будешь за олдермена, а там посмотрим. У новенького шляпа меховая. Холодно было, хоть и не зима. Новенький шляпу меховую совсем не снимал. Все время в шляпе сидел. Может, его зовут Шляпа? Вот. А от Выселок и от Парка никто не пришел. Просто не пришли, да и все тут. Ничего не сказали. Выселки и Парк – дальше всех. Они не всегда людей сюда посылают. Это мне так Длинный Том сказал.

Вольф-младший еще тут. Нет у нас теперь Капитана, Вольф теперь капитан. Жалко. Вольф потому что – дырявый человек, злой. А Капитан замечательный был человек… За наш Поселок он погиб, а мог бы живым остаться… Никогда его не забуду.

Огородник тут. Ему тут не надо быть. Он ведь у нас никто – он наблюдатель от терранцев, а у нас он простой человек. Вот. Я спросил: «Ты почему тут? Ты же простой человек?» А он и говорит: «Будет суд по всей форме. И я договорился выступить в роли адвоката…» – «Чего? Чего это?» – «Защитника» – «А! Непонятно опять. Я думал, его просто… убьют» – «Я тоже слышал такое мнение. Потому и договорился, что будет суд, и что я буду его защитником. Иначе бы его еще вчера пристрелили» – «Ты же его и поймал же!» – «Нельзя пленного просто так прикончить. Где тогда совесть? В заднице?» – И я тогда голову почесал, но мысль никакая не пришла, что ему ответить. Не знаю я, как лучше.

Оказалось, Бритая будет за прокуротора. Это который обвиняет.

И я сказал Огороднику: «Вот, все как до Мятежа устроилось». А он мне ответил: «До Мятежа у вас тут не особенно закон уважали. Вертели им как… – он русские слова вставил, я их не знаю, – …но хоть видимость была, дела шли как-то. Теперь вовсе нет никакого закона. Будем не по закону, будем по жизни разбираться. По-человечески». И вздыхает.

Что ему не нравится? Живем, как живем. А теперь настоящий суд будет. Это ж все по-настоящему! Как люди, как раньше! Чего ему еще надо? Я не пойму. Хороший он человек, но странный.

Погода с утра вроде бешеной собаки. Мечется. То дождь шел, то звездой нашей палило, очень жарко, я думал: может, выше пояса ничего одевать не надо. Потом решил, что вот, нет, я теперь олдермен, а олдермены голыми не ходят. Вдруг мороз сделался, снег пошел чуть-чуть, снег перестал, а мороз остался… Месяц вандемьер кончился, месяц брюмер уже совсем начался, снегу пора быть, это да, а солнышко – откуда взялось? Я не знаю. У нас погода еще до Мятежа совсем сбесилась, что-то мы с ней подпортили… Вот. Сейчас никак ее не угадаешь. Сидим мы, все руками ногами болтают, согреваются. Еще куревом согреваются, хотя куревом как следует ни за что не согреешься. Дым стоит ужасно густой.

Вот Фил Малютка к столу идет и говорит громко:

– Все! Короче, хватит галдеть, все сели на лавки.

Ну, все сели. Он тогда продолжает:

– Вот что. Огородник из дистрикта Станция поймал этого мерзавца, от которого столько наших людей к чертям раньше срока отправилось. Все в курсе?

По залу: «Бу-бу-бу-бу!» То есть, в курсе все. Вот.

– Надо было на месте задавить гаденыша, да вот руки ни у кого не дошли. Жалко. Но вздернуть его мы и сейчас можем запросто… Тюря, подонок, кончай жрать, ты что, жрать сюда пришел?!

Тюря унялся.

– Теперь такое дело. Огородник его взял, но просто так прибить не дает. Если б какой другой человек – уломали бы как-то. А Огородник – нет. Знаете откуда у нас харчи?

«Бу-бу-бу-бу!»

– Правильно, по большей части от терранцев. А это ихний человек. Поэтому надо уважить. Огородник сказал, хотя и дурь, но ладно… Он сказал: «Будем судить как люди, а не грызть, как зверье».

Малютка сделал пазузу. Глядит на всех. Понятно, чего хочет. Хочет словами своими и рожей своей показать, до чего же осел Огородник.

– В общем так. Сначала слово скажет прокурор, это будет Кейт Брусье. Потом скажет защитник, это будет сам Огородник. А потом послушаем этого говнюка.

– Чего его слушать, козла?

Это Вольф влез. Хочет он, наверное, показать, что вот мол, я тоже теперь большой человек. И Малютка ему отвечает:

– Положено.

Опять он сделал пазузу. Никто спорить с ним не стал, с ним вообще никто не спорит, он очень здоровый, и если врежет, то сразу в гроб… Вольф, понятно, молчит уже, ничего больше не спрашивает.

– Значит, это не все. У меня листок бумаги – вот он…

Точно! Листок старый, желтый, на обратной стороне чего-то написано. Наверное, от упаковки какой-то отодрали.

– …Там сказано попросту: виновен, надо повесить. И вот еще лайнрайтер зеленого цвета, ничего больше писучего я не нашел. Каждый, кто захочет по правде вздернуть вонючку, распишется. Каждый, кто не захочет, проволынит. Вот так. У нас тут двенадцать дистриктов. Слушайте правила игры: должно быть хоть шесть подписей на листке. Тогда – петля. Троих нет, это ладно, это мы потом разберемся. Значит, девять олдерменов всего… Я полагаю, там и будет девять подписей, вы же все – нормальные порядочные люди! Но на всякий случай говорю: шести хватит.

– А сам ты?

Это Хромой его спросил.

– Я не голосую.

– А может, вместо Трубы – ты?

– Нет, я сказал.

Хромой садится и бурчит себе под нос тихо-тихо, чтоб все слышали, но никто б его не прижучил: «Чистеньким хочет быть, терранцев за…»

– Рот закрой, Хаким. Все вам ясно?

«Бу-бу-бу-бу!» Ясно.

– Теперь пусть скажет Кейт…

– Подождите, мэр! У меня есть важное уточнение.

– Да, Огородник. Только живее, очередь не твоя.

– Простите, мэр. Я обращаюсь ко всем: поставки провизии с терранских складов не прекратятся, какое бы решение вы ни приняли. Терранцы помогают вам по божеским причинам, а не по политическим. И никто не угрожает отобрать пайки у Поселка, если Поселок проявит непослушание… У меня все.

– Это был действительно важно, Огородник. Но больше мы порядок нарушать не станем. Никто! Говорит один человек, и если заговорит второй, то я ему свинчу башку. И все говорят по очереди. Я сказал! А теперь, давай, Кейт! Давай, подруга.

– Сограждане! Да тут не о чем спорить, тут нечего обсуждать. Кто перед вами сидит? Скажите, кто сидит перед вами? Кровосос, дерьмо, убийца! Чего он хотел? Он хотел вас всех задавить, барахлишко забрать, поселиться тут и дальше разбойничать. Это гнилая душа. Может, он больной, может, он псих? Нет, никакой псих на такую военную кампанию не способен. И мы будем различать психа и злодея. Он, эта гадина, нормальный. Просто убийца. Или, может, кто считает, что он убогий и надо его пожалеть?

Она, наверное, и спрашивать ни у кого ничего не хотела, просто так сказала, а ей вот целых два человека ответили. Во-первых, Тюря:

– Да кого это волнует, псих он, или не псих!

И сам разбойник тоже ответил:

– Коротышка Бо психом себя не считает и дурковать не собирается…

Бритая Кейт сбилась, но ей помог Малютка:

– Заткнулись оба. И другим молчать!

– …Так вот, сограждане, он несет полную ответственность за все свои дела. Вспомните, сколько бед от него: двадцать пять человек сгинуло! И каких людей! Мой брат, Капитан, Петер со Станции, Мартышка-Ахмед, Яна из заводских, Протез, Гвоздь, Бобер, Сало, Мойша Кауфман из Центра, а от Трубы вообще никого не осталось… Помните об этом! Сколько исправных домов сгорело! Сколько народу побито-покалечено, и ни на работу, ни в дозор не выйдет. Где Рахиль? Лежит со сломанной ногой. Где Сэм с Холма? Два пальца у него оторвано, кровью исходит Сэм. Где Болгарин? Лежит Болгарин, харкает краснухой…

– А что, подох Протез? Правда? – новенький спросил, который Шляпа.

– Да, ваш товарищ умер. А ты не перебивай меня, Шапка. Умный выискался – перебивать.

Новенький замолк, тут даже мэрово слово не понадобилось. Интересно, как его лучше называть: Шапка или Шляпа? Я все равно буду его Шляпой называть. Шляпа – лучше, звончее. Если, конечно, не обидится и сам не скажет называть его Шапкой.

– …В общем, напрасно я тут, наверное, разоряюсь. Вы же и без того все понимаете: надо гадину раздавить. Смерть гадине!

– Смерть гадине! – выкрикнул Тюря.

– Смерть гадине! Убьем его, и дело с концом… – сказал Хромой.

– Убить! Стольких дозорных не досчитались! – это Вольф.

– Прикончим гадину! Отомстим за наших! – это Бритый Эд.

Шум поднялся. «Бу-бу-бу! Гу-гу-грррррр….»

Фил Малютка встает:

– Удоды, что я вам говорил? А?!

И это «А?!» так он громко выговорил, что все сразу оглушились. А когда оглушились, то и замолчали. А у меня зачесалось под коленом. И я сижу, маюсь: удобно мне поскрести как следует, или не удобно? А потом ступня зачесалась. Ой-ой.

– Еще Огородник своего слова не сказал. Давай, Сомов. Только покороче. Видишь, люди волнуются.

– Уважаемые люди Поселка! Я не стану оспаривать: перед вами злодей и душегуб. Он убил многих наших сограждан своими руками, а в смерти остальных полностью виновен как главарь банды…

Теперь Огородник пазузу сделал. Смотрит на всех.

– О! Это по-нашему! Кончай его! Огородник сказал – виновен! – загудел было Хромой, но наткнулся, наверное, глазами на лицо мэра, потому что совсем замолчал. Зато сам разбойник бубнить начал:

– Сдается мне, гнило ты защищаешь Коротышку Бо…

И все ему сразу, в один голос:

– Заткнись!!!

А я под коленом поскреб. И ступню из ботинка до половины вынул, рукой потянулся, но не успел. Замер. Все опять молчат. Ступню я обратно в ботинок вдевать пока не стал.

Огородник опять заговорил:

– Он виновен – я сказал. Так оно есть. О чем тут спорить? Вопрос в том, как его наказать. Я хочу отговорить вас от убийства этого мерзавца…

Кто-то захихикал по-особенному, как будто хрюкнул. Кто-то тихо сказал:

– Ну-ну…

– …Я изложу вам несколько важных доводов. Это не займет много времени.

– Дав-а-ай… – вяло так потянул Вольф.

– Во-первых, Поселок видел подонков с Равнины. Они убивают, не задумываясь. Неужто и нам, то есть жителям Поселка Слоу Уотер, опускаться до такого скотства? По-моему, мы люди, и нам не стоит уподобляться зверью. Во-вторых, многие желают отомстить, и я понимаю их чувства. Со мной такое бывало. Но я хочу напомнить простую вещь: мертвых не воскресишь, убитых не вернешь, даже если трижды снести голову этому… этому, мать твою, подзащитному. В-третьих, я могу внести за него выкуп едой. Первосортными терранскими продуктами. Большой выкуп, потом можем обговорить, что именно и сколько. Под мою личную гарантию на мои личные деньги. А я здесь – среди вас, я не обману. Соглашайтесь.

Малютка:

– И куда ты его?

– На терранские принудительные работы. Уверяю, там никому жизнь медом не казалась.

Все молчат. Даже не смотрят на Огородника. Нет, Алекс смотрит. И женщина с мигающим глазом тоже смотрит. А больше никто. Фил Малютка говорит:

– Харч – это хороший аргумент, Огородник. Но людям кровь интереснее. Поверь моему опыту.

– Угу… – это Вольф откликается.

– Так. Защитника мы послушали. На ус намотали. Теперь вот что: пусть эта мразь тоже выскажется.

Разбойник тогда поднялся, ухмыльнулся очень нагло и отвечает:

– Сдается мне, это ведь не ты, мэр, такую мразь, как я, сцапал…

– А ты, я вижу, хочешь попасть на тот свет даже быстрее, чем мы все надеялись! Короче, давай по делу или заткнись.

– Сдается мне, вы думаете, будто бы Коротышка Бо может кого-то тут испугаться. Это вы зря. Коротышка Бо никого не боялся и не боится. Коротышка Бо вас даже не уважал, потому что вы в помойках роетесь, а он – вольный человек…

– Дерьмо, вольно плавающее… – это Алекс, который от заводских, сказал. Как отрезал.

– …да, Коротышка Бо – вольный человек. И он вас зауважал, когда вы его побили, а потроха его зверушек намотали на ножи. Хотите – вздерните его! Имеете полное право. Его жизнь одного евробакса, и того не стоит. Ему наплевать. Но я вам скажу, Бо помнит, если кто ему сделал доброе дело. Бо ценит. Если вы отвесите Бо пинка и отпустите на вольную волю, он вам за это даст слово не трогать ваш вшивый Поселок и отводить любого с Равнины, кто еще захочет тронуть ваш вшивый Поселок. А на Равнине мнение Бо кой-чего стоит. Давайте, решайте, Бо слушает.

Зря он выпендривался. Вот. Зря он. Все разозлились еще хуже. Даже не кричит никто, все помалкивают, под ноги смотрят, ждут, наверное, когда веревку принесут. Только Вольф сказал:

– И чего ты ради него старался, Огородник? У него ж понимания – ни на понюх табаку. Видишь?

А я как раз ступню почесал. Очень хорошо!

– Да, я вижу, что дерьма в нем хватает. Еще я вижу, что это все-таки человек, а не поганка – ногой пнул и дальше пошел.

Вольф на Огородника за эти слова очень разозлился, весь покраснел, мелкие слюнки у него изо рта брызжут:

– Челове-ек? А во сколько его ценить, человека, в наших-то местах? Когда тьфу – и нет его! А? А? Что за чушь ты тут порешь, адвокатишка? Ты видел, как сюда из города народ толпами пер и дох прямо на улицах? Ты видел, как мы их трупы поедали? А под Фиолетовый Морок ты попадал? А под серый снег, от которого счетчик зашкаливает? Что ты видел, Огородник? Что ты вообще видел?

– Я видел, как сгорают за несколько секунд боевые крейсеры, набитые людьми, как огурцы семечками. Я видел, как в бой ушло без малого две тысячи человек, целая бригада, а вернулось всего восемьдесят. Это были красивые, сильные, молодые мужчины и женщины. Война их съела, не прошло и нескольких часов… И все равно, я вам говорю: жизнь человеческая – не глоток воды, она чего-то стоит! Я вам это говорю!

Он почти кричал, никогда я таким его не видел. Совсем другой Огородник, совсем мне не знакомый Огородник.

– …И еще я скажу вам, убийство – это отрава. Человеку должно быть трудно нажать на спусковой крючок. У него руки должны дрожать при этом. А лучше бы вообще никогда не делать этого. Так зачем же вы, хоть и бедные люди, а все ж не бандиты, всем народом хотите прикончить эту мразь?! Чтоб попробовать, а потом искать – кого бы еще вздернуть? Научитесь убивать чужих, и не в драке, а как сейчас, – по общему согласию, спокойно, – так и за своих скоро возьметесь!

– Око за око, Огородник, – спокойно так говорит Фил Малютка.

А меня как бы дернуло, я вспомнил, да. Я очень важное вспомнил. Он, Огородник, видел, как много народу поубивали. А мне вот тоже сказали один раз: «Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался!» Я тоже видел, я тоже знаю!

И сразу я заволновался, сразу сердце мое забилось-забилось…

– …Нет, мэр, не согласен с вами. – Спокойно так отвечает Огородник. – Я себе на душу этот грех брать не хочу, и никому не советую. Бог убивать не велел.

– Значит, пора и тебя ножичком пощекотать! – Заорал Вольф. – Кем бы ты там ни был, а ты чужак. Ты чужак, ты сам – вонючка!

– Что ты мешаешь людям, Огородник, они хотят позабавиться, им больно за вчерашнее… – опять же спокойно говорит мэр.

– Хороша забава! – отвечает Огородник.

– Уйди, парень… – это Бритый Эд шипит. А сам с места встал и поближе к Огороднику подбирается.

– Отойди, отойди, отойди! – это Хромой шумит.

– Ножичком… пощекотать…

– Сука, еще защищает его!

– Не доводи людей, лучше не надо…

– Да вали же ты, придурок!

А Огородник им отвечает:

– Не лезьте. Я его так же защищать буду, как вас вчера защищал. Понятно?

– Уйди-и-и-и-и!!! – Хромой завыл.

– Ты же нормальный, Огородник!

– Брата моего из-за этой гадины…

– …значит, обоих пора хоронить.

Вольф, Бритый Эд, Хромой, Шляпа, Тюря – все уже повскакали с мест и помаленьку окружают Огородника. А я не знаю, чего мне делать-то… Длинный Том сидит, голову руками обхватил, Алекс – нога за ногу, будто ему и дела нет, чего тут будет… Женщина бормочет:

– Да вы, ребята, с ума сошли… Своего же…

– А-а-а-а-а-а-а!

У меня мимо уха чего-то – свисть! Чего это? Ой-ой! Огородник прямо из воздуха ножик поймал! Это Кейт ножик бросила. Закричала, а потом ножик бросила.

И опять у меня мимо уха – свисть! Я даже не испугался, я как-то понял все потом, а сразу-то я ничего не понял. Выходит, и Огородник этот ножик обратно кинул. Куда?

– Сволочь! Сестру!

И Бритый Эд на него бросился. Но на полдороги поскользнулся. Да. Пол в великом магазине гладкий, очень гладкий. Сыро было, морозно было, пол под ногами скользил. Ну. Бритый и упал. А я вставать начал, может, я подумал, надо Огороднику как-то чего-то помочь? Ну, не знаю как, но…

Дыщ-щ-щ!

Вот я завставал, а как раз Вольф на Огородника летел. И от меня Вольф шарахнулся, тоже упал, ногами прямо на Бритого упал, а боком об пол ударился. А я его даже ничуть не задел. Они ворочаются-ворочаются, а Хромой уже и свой ножик вынает. И Тюря тоже вынает, а он – такой бугай!

– Стоя-а-ать!!

Малютка со своего места вылетел, быстро-быстро подлетел к куче, ну, к Вольфу с Бритым, и р-раз ногой по куче! Р-раз еще, р-раз еще, р-раз еще!

– Ну, хватит?

– Все, Фил, все, я в порядке… – это Бритый ему говорит, а Вольф молча уползает.

– Ты, Тюря, спрячь железяку, и чтоб я не видел вообще!

Тюря ножик прячет, а Хромой со Шляпой стоят как стояли. Очень напрягнутые. Нет, неправильно сказал. Правильно надо сказать «напряженные». Я думал, народ у нас вообще тихий, а оказалось, что народ у нас буйный…

Вдруг Алекс захихикал-захихикал.

– Ты чего? – Длинный Том спросил.

Заводской пальцем показывает, и все тут хихикать начинают. И я хихикаю. Потом такое ржание уже стоит, аж стонут. Никак остановиться не может никто. Даже Малютка ржет.

Бритая Кейт, обвинительша, у лавки дергается. Ее же ножик, ну, когда его Огородник бросил, прокурорицыну куртку к лавочной деревянной спинке пришпилил. И Кейт давай наяривать! Рвется-рвется! Ножик вынуть из деревяшки никак не может, а куртку дерануть жалко. Вот, подошел Бритый Эд, ножик потащил, а все равно ничего не получается. Он этот ножик туда-сюда, ножик из деревяшки не вынается. Вот. Вдвоем они только с Вольфом ножик вытащили.

– Кончили забаву! А ну-ка тихо! – мэр всех угомонил.

Теперь опять будет не до смеху. О-о-ох…

– Потрясли животами, и хватит. Делом займемся. Короче, все кому положено, высказались. Теперь подписи ставим. Сели все по местам!

И все сели.

Тюря листок берет и на Огородника косится:

– А если, Огородник, тут будет шесть подписей, ты тоже между нами и гаденышем встанешь?

– Я не знаю. Раньше думал: не встану, не буду препятствовать. Подлость сделаете – да. Грех совершите – да. Но все-таки это будет суд, а не расправа. Значит, такова воля Поселка. А теперь посмотрел на тебя и на прочих… Нет, не нужна мне в моем Поселке смертная казнь. Тут и без много способов потерять облик человеческий. Так что посмотрим, как дела пойдут.

И Тюря подпись свою поставил. А потом Бритый Эд поставил. Без разговоров. А потом еще Шляпа поставил. Сказал только:

– Собаке и смерть собачья.

И вот, понятно, все тоже подпишут. Настроение такое: раз одни подписались, значит, другие тоже подпишутся.

Следующим Хромой подписал. Улыбается Хромой, говорит:

– Здоровый у нас тут народ. Все понимают, что правильно и что неправильно… Вот только мне мало, ребята. Он тут людей наших косил направо и налево, а мы всего-навсего вздернем его… Несправедливо. Нет, я спрашиваю вас всех, есть тут справедливость? Мое мнение: как подпишем, надо бы посовещаться, – может, помучить его маленько? Чтоб легко и просто не ушел… Как думаете?

– Обсудим, – ответил ему Малютка, – а сейчас не задерживай бумагу, дальше двигай.

И пришла бумага ко мне…

А очень холодно, ужасно холодно. Кончики пальцев моих совсем-совсем замерзли. Почему это они все на меня накинулись? Зачем это я им понадобился? Надо бы им было найти большого человека и его спросить. А я – маленький человечек, как зеленая лягушечка под коряжкой…

«Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался…»

Я хотел подписать, но сильно неудобно мне стало. Вот, Огородник – хороший человек, а ему не нравится прибить разбойника. А Вольф – плохой человек, очень злой. И Тюря злой, я знаю же. А Бритый еще хуже, он кусачий, как собаки были, когда еще были собаки. Ну, когда еще не съели всех собак. Вот. А Хромой – тот вообще расписной паразит. Шляпу я не знаю, а Малютку не поймешь, он хитрый. И всем им нравится разбойника прибить. Вот оно как. Один хороший против, три плохих за, и еще один за, которого не поймешь, и еще один за, которого я не знаю…

Ой-ой!

Чего сделать?

«Цени, парень, ото всей роты один ты живой остался…»

Побьют меня, если я не буду подписывать. Или совсем забьют, все мне попереломают. Вот.

А я сражался. Не хочу их больше пугаться. Если надо, я с ними тоже сражаться стану.

Чего мне хочется? Я чего хочу? Не Огородник чего хочет, и не Малютка чего хочет, и не Бритый чего хочет, и не все чего хотят, а я чего хочу? Ну… как… вот… я… я знаю, чего я не хочу, чего мне не нравится. Мне не нравится грубость и злобность. Я хочу тихости, и чтобы все были добрые. И никто бы никого не обижал. Ханна один раз сказала: «Экий ты кроткий!» Это не как крот, это такой милый, хороший, незлобный кто-нибудь. Не как собака. Какое хорошее слово! Кроткий… Вот, кроткий бы ни за что никого не убил… Один я ото всей роты остался. А вчера… вчера сколько народу поубивали? А еще раньше сколько народу померло разными способами, когда Мятеж был, и еще после Мятежа? Нет же, пусть еще одного не убьют, пусть еще один поживет…

И я сказал:

– Надо быть добрыми людьми…

А ничего подписывать не стал. Отдал листок Боунзу.

«Цени, парень…»

Они все вокруг молчат, они все на меня смотрят. И я тогда еще сказал:

– Надо быть кроткими людьми…

Тогда Бритый Эд как захрипит на меня:

– Убью тебя… Потом найду и убью тебя, засранец… Не прощу. Запомни, муха навозная, никогда тебе не прощу…

И Бритая Кейт туда же:

– Одно дело тебе доверили серьезное, придурок, и то сделать не смог. Ты думаешь, чего ради тебя в олдермены…

– Цыц, Кейт! – это Малютка.

И Эд хрипит:

– Убью тебя…

– Я не придурок.

А чего она еще про олдеремнов-то? Я не понял. Ну да, олдермен я. Вот и не хочу подписывать. Да. Ну. Хотя очень мне страшно. Но я олдермен, и я не должен же бояться совсем ничего…

– Ладно-ладно! – говорит старик Боунз, – уже бумага у меня. Чего привязались к убогому?

– Я не убогий.

– Да, Капрал, да старина. Прости, это я глупость сказал.

Малютка ему тогда:

– Не трепи, Боунз. Люди мерзнут.

А Боунз вздохнул так тяжко два раза и говорит:

– Я вроде бы очень старый, чего мне жизнью дорожить? Мне бы пора жизнь и в грош не ставить, хоть свою, хоть чужую. Пожил, одной ногой на том свете стою. Когда при мне перечисляют тех, кто недавно откинулся, я боюсь услышать свое имя…

Женщина хихикнула. И Алекс тоже хихикнул. И Шляпа.

– …А мне все равно жалко. Я еще помню те времена, когда тут кое-кто верил в Бога, когда тут помнили слова «не убий»… Да.

– Да не трепи ты, Боунз!

– Да, Фил. Я недолго. Я только хочу сказать, что жить мы вроде начали чуть получше. И на людей опять становимся похожими. Одного нам не хватает. Не хватает нам милосердия. Все есть. Понемножку, а есть. Только милосердия у нас нет ни крупинки. Капрал хоть и… а правду сказал. Я не буду подписывать.

Тут Бритый Эд с места своего взвился-взвился, подскочил к Боунзу и по уху ему – р-раз тресь! два тресь! А Вольф кричит Бритому: «Освободи-ка место, я ему тоже фасад попортить желаю…» Тогда Боунз им говорит:

– Дряхлого деда ударить не страшно. Вчера-то вы оба от людаков бегали…

– Замолчи, старая ветошь! Раздавлю тебя! – это Бритый ему ответил. Но тут Алекс опять захихикал. И Бритый глядит на него, глядит, уже не трогает Боунза. Сбился. Вот. Понятно ему стало: точно же, видели все, как он убегал. И про Вольфа тоже правда, он тоже убегал. А Капитан не убежал. И Огородник не убежал. И я вот тоже не убежал, хоть я и кроткий. Алекс громко так хихикает, очень громко. Вредно он хихикает. Бритый от старика Боунза отходит и молчит. И Вольф молчит. Не вышло драки. Уже все, не вышло драки никакой.

Боунз листочек передает.

Дошло теперь до Длинного Тома. И Том расписался. А как расписался, то сказал:

– Вот что, Боунз. Я тебя уважаю. Ты почтенный человек, давно тут с нами. Считай, с самого начала.

– Я тут жил и до Мятежа, Том.

– Да, я помню. Так вот, тебя все знают, к тебе и счет особый. Капрал – простой человек, к тому же несмышленый… а ты совсем другое дело…

Я хотел сказать: «Я не несмышленый», – но не стал.

– …В общем, плохо ты подумал, Боунз. Или свою жену мало любишь. Вот мы оставим плохого парня в живых. Он парень-ловкач, проныра, а слову его веры нет никакой. Убежит он, скажем, а потом к нам вернется… с новыми громилами. А ну как жене твоей головешку открутит? А? Что скажешь? Или моей жене? Больше надо о таких вещах думать, Боунз.

Старик Боунз тогда головой покачал, ничего не сказамши. Непонятно, согласился он с Длинным Томом или не согласился.

– Теперь ты, Салли, – говорит Фил Малютка.

Ага, значит, женщину зовут Салли.

Берет она бумагу. Смотрит на нее. В другую руку перекладывает. Потом обратно же листок кладет в ту руку, которой рукой в начале бумагу взяла. Потом опять перекладывает. Хромой к ней поближе подходит:

– Не подведи, детка…

Женщина Салли вся вскидывается и смотрит на Хромого страсть как сердито:

– Дома у тебя детка! А я олдермен Салли Маккой.

– Да я что? Я ничего. Просто давай, давай, Салли, давай, милашка…

– Хаким, заткнись! – и Хромой слушается мэра, тут же Хромой затыкается. Вот.

А Салли все бумагу теребит. Подмигивать чаще стала, прямо глазом тарахтит… Нервничает. Да. Я вот тоже очень нервничал, я ее понимаю. Я еще до сих пор весь нервный. Когда ко мне в жилище змеюка заползла с двумя головами – одна висит как бы дохлая, а другая изо всех сил шипит на меня – я тоже очень-очень нервничал. Супернервничал я тогда. Это еще когда было? Когда на Выселках тройня родилась. Один нормальный и два уродца. Вот когда это было. Года два назад, наверное. Или три.

Вот, женщина Салли вертит-вертит листок, потом говорит:

– Я не знаю… Надо подумать. Зачем нам торопиться? Возможно, найдется какой-нибудь третий… новый… в смысле, лучший выход из положения? Куда мы торопимся? Я не готова. Нет, я не готова…

– Дура! Дурища! Вот дура-то! – кричит Хромой, – все хочешь угробить?!

– Просто дайте мне подумать, как следует…

А Хромой уже не кричит, а прямо рычит, будто бы он собака.

– Чем рассуждать, иди ко мне сюда, щель медовая… – и Хромой показывает себе между ног.

А она ему:

– Дружок, я полагаю, у тебя там тоже все… хроменькое.

Хромой вынает ножик свой и улыбается нехорошо. По всему видно, не хочет Хромой женщину своей сделать. Хочет он ее побить и порезать. А она вынает пистолет и направляет ему прямо между глаз.

– Теперь что скажешь, калека?

Бах! Бах!

Опять все оглушились. Сил нет, как громко! Все уши заболели! Ну чего же они так…

А это вот оказалось, что мэр Малютка стрелял. Женщина с Ручья за правую руку держится, охает, пистолет улетел из руки из ее. И Хромой Хаким тоже за свою за правую руку держится, морщится, стонет. Кровь у него из руки идет, но так… не сильно, чуть-чуть идет. И нож из руки из его тоже улетел совсем.

– Что за люди! Как стадо баранов! Я же ясно сказал: стволы никто не приносит! Ясно же было сказано! Так какого… ты Салли, свою машинку сюда…

– Ты ж принес.

– Я другое дело. Я тут закон и власть, мне можно. А вам всем не положено. Ладно. Короче: не тяни резину. Подписывай и передавай дальше.

– Теперь я точно не буду! – и передает женщина Салли бумагу с подписями человеку по имени Алекс от дистрикта Завод. А сама, значит, не подписалась.

И кто-то всем говорит, я не увидел кто, вроде бы Вольф: «Вот оно – бабье рассуждение. Всем видно?» А Шляпа ему отвечает: «Да которые с Ручья – те все прощелыги».

Алекс вертит-вертит бумагу. Хитро улыбается. Чего он улыбается-то?

Ой-ой!

Тут до меня дошло. Подписей-то вышло пять. Вот. Если подпишет Алекс, то будет разбойнику конец, повесят разбойника. А если не подпишет Алекс, то разбойнику, значит, жить.

– Эй, заводской! Слышь, ты! Смотри, не ошибись… – это Тюря ему говорит.

Алекс этот заводской к нему поворачивается и спрашивает так громко, все его очень хорошо слышат:

– А если ошибусь, то что?

А ответил ему не Тюря, а Вольф, да и сказал как-то не глядя на Алекса, в сторону куда-то сказал:

– Умные люди помнят о разнообразных неприятных случаях…

А Тюря ничего не ответил, Тюря только ухмылялся.

– Да-а-а?

Заводской специально так потянул «а-а-а», чтоб всем ясно было: ни Тюрю он в грош не ставит, ни Вольфа. А потом он медленно-медленно-медленно листок поднял и харкнул в самую в середину.

– Это вам, болты, вместо подписи моей.

Бумагу скомкал и на стол бросил.

Тут опять половина повскакала с мест, опять шумно сделалось. А я уже устал. Я столько много сразу слушать не могу. Я уже не пойму, о чем они, чего они, совсем я устал. Никакого ума не сбереглось. Я стал как маленькая рыбка, мне бы надо в ил зарыться…

Тут Фил Малютка вскочил и закричал:

– Все! Все, я сказал! Как мне надоело орать на вас, вы что вообще? Вы кто? Вы псы или вы олдермены? Какого рожна вы тут гавкаете?

– А ты кто такой, Малютка, чтобы так с нами разговаривать?

Ай! Это Вольф спросил. И так на него Малютка посмотрел, просто жуть. Ответил ему тихо-тихо, но все всё равно услышали, потому что сделалось еще тише:

– Я тебе чуть погодя объясню, волчонок, кто я тут такой, и кто такой ты.

Вольф отвернулся, не смотрит на мэра. А Малютка говорит уже нормальным голосом:

– Так. Теперь всем довожу до понятия. Ясное дело, было бы лучше все-таки вздернуть злодея. Вы хотели его вздернуть, пока вас всех Огородник не сбил. Со своей малявкой полудохлой… И я тоже так хотел. И народ просил: «Вздернуть его!» А? Разве не так люди вам говорили, когда вы сюда шли? «Вздернуть его!» – вот что вам говорили. Теперь будет много недовольных, и мне это не нравится. Но дело сделано, и переигрывать мы не станем. Я на тебя, Огородник не в обиде, хоть ты и сделал нам большую пакость… И никто пускай к нему не лезет. Короче! Теперь: с паршивой овцы – хоть шерсти клок. Людям своим скажите: продали мы терранцам козла этого за хорошие харчишки. Скажите еще: Огородник и мэр заключили выгодную сделку. Скажите, мол, будут жить как люди какое-то время. Скажите: попразднуют маленько. Народ, конечно, другого хотел, ну да ничего, пошумят и успокоятся. Харчем утешатся. А если кто будет лезть на рожон, то пускай ко мне отправят, я разъясню, что к чему и под каким соусом. Еще раз всем довожу, кто по дури не понял: кончено дело! Не трожьте… этих… Тьфу. Огородник! Забирай своего подонка. Через 48 часов его не должно быть в Поселке. Все! Расходимся.

И кто-то негромко сказал, я не понял кто: «Ну, это мы посмотрим: кончено – не кончено…»

Люди уходят, очень угрюмые все. Женщина, правда, довольна, улыбается чего-то. Женщина Салли.

Разбойник той частью рожи, которая у него не запластырена, ухмыляется. Спрашивает:

– Сдается мне, ты теперь хозяин Коротышке Бо… Как тебя называть? Огородником тебя называть?

– Господин Сомов.

– Что?

– Будешь называть меня «господин Сомов», – говорит ему Огородник, а сам – спокойней спокойного. Вот. Точь-в-точь больной. Весь белый. Руки трясутся у него, прямо как у Хромого.

– Слушай, господин Сомов, что теперь светит Коротышке Бо? Сдается мне, помилование пошло псу под хвост… Не обсуждается помилование?

– Нет.

– А тогда… что?

Огородник вздохнул так тяжко, вроде, после дела сделанного дыхание перевел. Я так думаю, очень устал Огородник. Я захотел подойти, погладить его по руке. Мне его сделалось жалко. Большой человек, хороший, сильный тоже, а очень он, наверное, устал…

– Лет десять или вроде того земельку поковыряешь. Тут, на Совершенстве… А потом, возможно, и получше что-нибудь подыщем. Только учти, с терранского пятачка теперь – ни ногой… Пускай корни.

– Земельку?

– Сдается мне, земработы очень облагораживают характер… – передразнил его Огородник.

– Десять лет… – и видно: разбойник запечалился.

И тут Огородник ка-ак рявкнет:

– А когда людей зверью своему скармливал о чем думал? А? Не слышу? О премиальных?

И дал ему плюху будто бы мальчишке какому-то. Рука у Огородника тяжелая, тот аж упал.

– Вставай, пойдем! Живее.

Тут к нам ко всем Алекс подходит, ну, который от Завода судил. Разбойник морду трет, медленно так подымается, болтать не хочет больше. Алекс руку Огороднику тянет:

– Давай-ка получше познакомимся, болт. Давай-ка.

Огородник руку жмет, а сам молчит, ничего не говорит.

– Я давно подумывал, болт, как подъехать к тебе, на какой кривой козе…

– А попросту не пробовал? – Огородник ему говорит.

– Да кто тебя знает. Вы, русские, народ мутный, агрессивный… Да и все вы, терранцы, хоть русские, хоть нерусские… Вот что, болт, ты мне понравился. И шпендрик твой понравился. – Тут заводской не глядя мне руку сует, значит, заметил меня все-таки; я его руку жму. – Я думал, вы облажаетесь. А вы ничего, прилично себя вели, еще этих обезьян из Центра в лужу посадили…

И вот стою рядом, чую, какой сильный человек рядом. Объяснить не могу как, да, но вот, чую, когда рядом сильный, опасный человек, которого либо бояться очень надо, либо с ним задружиться. Алекс заводской из таких. Вот. Огородник слушает его, слушает, а ничего не говорит. Ждет чего-то? Чего это он ждет?

И Алекс замолчал тоже. Смотрит на Огородника, разглядывает-разглядывает. Потом говорит очень тихо, я почти не слышу:

– Ты нормальный человек, и они тебе этого не простят. Уезжай, болт. Это хороший совет, хотя и бесплатный. А то ведь могут над тобой учудить…

– Я никуда не уеду, – Огородник его перебил. Спокойно так.

– Или ты не видишь?

– Вижу. Мне жаль, что…

– …что зверье кругом…

– Нет. Все-таки не зверье. Злобы много – да. От нищеты в основном. И еще от бессмыслицы. Люди не видят особого смысла жить дальше, кроме простого страха смерти. Потому и злобятся.

– Лирика какая-то.

– В любом случае, меня отсюда не сдвинуть, я остаюсь. Возможно, я еще пригожусь тут кому-то…

Алекс уставился на Огородника. Ужасно удивленное у него, у заводского, лицо.

– Я тебя не понимаю.

– Какая разница? А взять меня – дело непростое. Сложнее, чем кажется.

– Твое дело, болт. Ты… жди к вечеру гостей. Пришлю к тебе троих стрелков с харчами, пусть посторожат тебя… с этим дерьмом ходячим. – Кажет пальцем на разбойника. – Пока твои терранцы его не заберут.

– А вот за это спасибо. Бог свидетель, я очень тебе благодарен.

– В аду сочтемся… – отвечает ему Алекс, поворачивается потом, да и идет себе по своим делам. Вот. Кончен разговор у них.

– Я с тобой, – Огороднику я говорю. И он мне кивает. То есть разрешает с ним пойти.

…Только-только домой Огородник зашел, ему кот навстречу выбегает. Весь распушился, распушился, хвостом играет.

– Мрроуррк! – то есть это он говорит, что вот мол, давно тебя, Огородник, не было.

– Ну извини, котя. Задержался.

Берет зверя на руки, чешет ему за ухом, о других будто бы забыл. Обо мне забыл, о разбойнике тоже забыл. Вот. Кот к нему щекой прижимается, трется… Огородник у него спрашивает, а голос – хуже чем в суде был, серьезный и очень грустный голос, вроде кто-то ушел от него, а обратно не вернется:

– Что, котя, как думаешь, прибили бы они меня?

Кот ему:

– Мряк!

– Вот и я не знаю…

* * *

Вот прошло три дня после суда. Вольфа-младшего нашли со свернутой шеей. Вместо него капитаном сделали Рувима Башмака с Холма.

Про Рувима Башмака люди говорили разное. Одни говорили: «Он ничего, хоть и не очень». А другие говорили: «Он не очень, хоть и ничего».

А кто Вольфу шею свернул, не дознались совсем.

* * *

Я напросился к Огороднику. Пожить. Как-то мне страшно сделалось домой идти. Одного меня… одного меня… с одним со мной чего хочешь сделают. А у Огородника когда я, то, может, забоятся.

И он махнул рукой, сказал, что вот, живи.

Ну, я у него и зажил тихонечко.

Мало кто к нам приходил. Вот, заводские приходили, посторожили. Потом за разбойником Бо Коротышкой терранская леталка прилетела, и его забрали. Старик Боунз приходил, лицо у него разбитое, из губы кровь капала, из носа тоже кровь капала. Еще старик Боунз с собой старуху Боунзиху привел, она его все время за дурость ругала. Потом оказалось, старуха Боунзиха умеет вкусно готовить. Вот. Огородник Боунза полечил немножко. Тут как раз пришли Бритые, и с ними Хромой, и с ними еще десять человек. Или даже одиннадцать человек. Кричали-кричали: «Выходите, все вам открутим, что торчит, все поломаем, все разобьем!» А Огородник вынул штучку, называется фотограната, и кинул на улицу. Я ему: «Ты чего же, поубивать их захотел?» А Огородник мне: «Да нет, это пугач всего-навсего… Походят с полдня слеподыринами, потом подумают, прежде чем второй раз сунуться». Я ему: «Чего… пугач?» А он: «Да сейчас там светлее, чем если бы звезду к самому носу поднесли. Не высовывайся». И я не стал. А они там кричали-вопили-стонали. Второй раз не пришли совсем. Забоялись, наверное, какие шутки еще Огородник пошутит. На другой день дистрикт Сноу-роуд пришел всей кучей. А там их одних взрослых и здоровых оказалось целых семеро. Забрали к себе старика Боунза и старуху Боунзиху. Сказали Боунзу: ты нам понравился, давай, селись у нас, никто тебя не тронет, будешь олдерменом. И что есть порядочная халупа, не хуже его нынешней, тоже сказали. Вот. Конечно, старик со старухой к ним пошли. Хорошие люди, добрые люди, только старуха все время болтает. Боунз меня еще обнял. Чего это он?

О, вспомнил еще важное: Огородник леталку назвал «антиграв». Серьезное слово.

Я тоже мало куда ходил сначала. В дозоре же вместе с Огородником я. Вот. Мы вдвоем и отправлялись. И на работу тоже так же. А еду мою он за меня получал. Из олдерменов меня быстро вынули, всего за три дня. И вместо меня в олдермены старика Стоунбриджа вдели. Вот хорошо! Стоунбридж-старший уже совсем древний, больной, Боунз в два раза живее. Стоунбрижду в дозор ходить очень тяжело, пускай отдохнет теперь. Хорошо придумали.

Потом я заскучал. Я подумал: а как же мое жилище? Пропадет моя халупа. Или испортят, или займет кто-нибудь. Уж очень хорошая халупа. Огородник сказал: «благорасстроенная». Нет. Неправильно. Правильно будет «благоустроенная».

Огородник меня проводил, даже починить там кой-что помог. Конечно, напакостили. Дверь сломали, посуду мою утащили, а посередине комнаты сделали кучу. Ой-ой! Но я не расстроился так особенно. Я думал, они хуже сделают. Кучу я убрал, дверь мы вместе с Огородником починили, а новую посуду он мне из Tikhaya Gavan’ привез. Еще лучше старой! Вот.

Конечно, тревожили меня, когда я опять у себя стал жить. Плохие же люди, они какие? Их хлебом не корми, дай кого-нибудь потревожить. Сначала глупости всякие болтали, обещали все мне поломать. Особенно Бритые. И я везде с дозорным дробовиком ходил. Даже когда за едой и за водой. Да. Потом пришел кто-то ко мне, уже вечер был, темнота вокруг, никого не видно. И я вдруг слышу: в кориборе у меня люди топочут и шебуршатся. Тихонечко так, но я услышал. Чем я Огородника хуже? Я тоже много чего могу. Вот, закричал на них, на шалопутов:

– Эй-эй! Хотите дробью по вам пальну?

Они подальше отошли, а все еще шебуршатся. Вот. Я как сделал? Я вышел в корибор и стрельнул один раз в потолок. Да. Чтоб не задеть никого. И у меня один еще заряд остался. Если б они на меня бросились, я бы тогда уже по ним ка-ак дал бы! Но им всем не видно же было, в потолок я стрельнул или не в потолок, они испугались все, загомонили и на двор побежали. Вот так вот.

Больше никто ко мне не приходил, никто ничего не говорил, и плохих шуток тоже никто не шутил.

Только мне почему-то скучно стало. Раньше скучно не было, а теперь стало очень скучно. На дождь смотрю, а удовольствия нету. Просто так из окна смотрю, а тоже нету удовольствия. Плохо мне. Чего-то сверлит-сверлит меня изнутри. Беспокойно мне.

Я тогда попробовал походить к Огороднику: помогал ему chasovnia строить. Он сначала терпел-терпел, потом сказал: «Хороший ты человек, Капрал, только у тебя руки под это дело не заточены. Давай-ка мы просто будем с тобой разговаривать». Вот. И мы, конечно, разговаривали. С ним хорошо разговаривать. Но мне все равно беспокойно. Я хочу чего-то делать, а чего делать, не знаю.

Вспомнил я Ханну. Давно она уехала? Давно уже. Она, наверное, вроде меня. Или это я вроде нее. Она тогда сказала: «Я перестала быть как деревянная», – или чего-то такое она сказала. Да? И я вроде бы перестал быть как деревянный.

Или нет. Она не хотела стать деревянной.

Тогда я тоже не хочу…

Один раз мы сидели с Огородником, говорили-говорили. И я прямо посреди беседы нашей р-раз ему и сказал:

– Я отсюда уеду, Огородник…

Сказал, и сам перепугался: чего-то мне ехать отсюда? По каким-таким причинам?

Огородник заулыбался. Подходит, по плечу меня хлопает.

– Буду без тебя скучать, Капрал.

– Да я… может… еще не…

– Я, брат, давно вижу: пора тебе. У тебя еще полжизни в запасе. Попробуй что-нибудь, кроме местной… – тут он русское слово вставил, я этого слова тогда не знал, а потом узнал. Очень нехорошее.

– Да я…

– Погоди. Тут все понемногу оживает. И земля, и люди. Только очень медленно. Ко мне недавно заводские приходили, сами попросили зерна, будут сеять. Сами, понимаешь ты, сами! Говорят, на Выселках и на Ручье люди о том же думают. Значит, скоро наведаются. В Парке – четыре младенца за полгода!

Ой-ой!

– Уехали за год человек семь… и правильно сделали.

А я-то думал, только Ханна…

– Можно отправиться другую жизнь поискать, можно здесь руки приложить, это, я думаю, в нынешней ситуации равноценно. Только бы не сидеть сиднем, только бы не скисать от жалости к себе! Знаешь, Капрал, проще всего – медленно подыхать, упиваясь отчаянием и бездельем. А ты молодец. Я за тебя рад. Давай-ка я тебе пару советов дам, как получше устроиться. Ты ведь в Тихую Гавань? К нашим?

А я еще не знал, куда я. Ну, наверное, к терранцам. У нас, на Совершенстве, всякие люди живут, но из тех, у кого нормальное житье, ближе всех терранцы. Вот. Я сказал ему:

– Ну да.

– Тогда слушай… Всего пару советов… – и Огородник полдня рассказывал-рассказывал: как мне, к кому и чего. Правда, я потом половину забыл. Подарил мне хорошую одежду в дорогу. Больше ничего не мог подарить, потому что потратил все свое добро на выкуп… Ну, когда разбойника судили. И еще на зерно потратил, и на всякие другие подарки. Под руками у него, у Огородника, ничего не осталось…

Кот огородничий об меня ласково потерся. Никогда не терся, а тогда потерся. Один раз всего.

Я домой-то пришел, и живо собрался. Никак не мог раньше собраться. Непонятно мне было, как это – р-раз, и поехал куда-то. Странно же. Я не привык. Вот. А тут все ценное припрятал, все нужное в мешок запихал, а к мешку ремень приделал. Чтоб лучше нести. Да и все, готов. Потом поспал. Очень поспать хотелось. От сборов-разговоров у меня совсем силы пропали.

А на утро я пошел к Стоунбриджу. Я ему старое кресло принес. Отдал ему старое кресло, хотя очень мне жалко было отдавать. Еще дал ему фонарь. Зачем мне теперь фонарь? А ему фонарь – ценный. Да. Я сказал Стоунбриджу, чтоб никому мое жилище не давал. Пусть за мной считается жилище. И даже записку ему сказал написать, что вот, он, старый Стоунбридж, олдермен дистрикта Станция, который дистрикт в Поселке Слоу Уотер, подтверждил, будто не чья-то там халупа на отшибе у Ржавой Канавы стоит, а Капрала Эрнста Эндрюса халупа. Он мне: «Отдай еще дробовик!» А я ему: «Нет, пригодится мне еще дробовик». Он мне: «Да зачем тебе?» А я ему: «Ну, не знаю. Зачем-нибудь пригодится. На всякий случай». Он тогда не хотел записку писать, а я тогда фонарь – хвать со стола! И Стоунбридж лицо сморщил, но потом сказал: «Ладно». Записку написал умную, хорошую, не как я сказал, а даже лучше. И я пошел-пошел от него. У Стоунбриджа дочь тогда была, она рядом стояла, слышала про все наши дела. И вот, я ухожу, уже почти совсем ушел, а она прямо в спину мне говорит: «Давай-давай! За счастьем-то за терранским. Может, назначат тебя дерьмоукладчиком!»

А я ничего не ответил. Мне раза два говорили, вот мол, наверное, хочет замуж дочка Стонбриджа, про тебя, Капрала, спрашивала разные вещи. Я зажен за нее не хочу, она косозубая и недобрая. Я к ней тогда не пошел. И потом не пошел. Вот и злится.

В тот день я жилищу своему помахал рукой.

Глава 10 и последняя. Будет лучше

10 фруктидора 2158 года.

Планета Совершенство, Зеркальное плато, поселок Слоу Уотер.

Техник биоаварийной службы Эрнст Эндрюс, 32 года.

Через два года я вернулся в Слоу Уотер. Не навсегда. Так, посмотреть на старые места. Пусть они мне не родные, пусть моего родного города и след простыл, но все-таки я тут долго жил. И халупа на отшибе – моя. Никто забрать ее не смеет. Как знать, может, я когда-нибудь совсем обнищаю, заболею или еще чего-нибудь, в общем, будет хоть куда вернуться…

Я искал себе женщину, но женщину я не нашел. Не вышло пока. Потом обязательно выйдет. Разве во вселенной не отыщется одна простая хорошая женщина для меня? Я уверен: обязательно отыщется. Наверное, у нее есть какой-нибудь угол, и она меня там поселит. Но как знать, вдруг у нее никакого угла нет, а я к тому времени, когда ее встречу, еще не обзаведусь своим жилищем. Вот, скажу я ей, все-таки есть такая глушь, где у твоего мужа имеется собственная халупа. Будешь жить в халупе? Ну, хотя бы временно… Все-таки владеть халупой гораздо лучше, чем не владеть.

Вообще, должно быть у мужчины место, куда он мог бы привести женщину. А как же.

А пока я снимаю в Tikhaya Gavan’ комнату. Был охранником, ассенизатором, экспедитором. И продавцом в аптечной лавке тоже я был. Потом меня взяли биотехником, в смысле, на хорошую работу. Летаю с веселыми ребятами в разные места, чищу мою планету от грязи. Мне нравится. И платят хорошо. И смотрят, как на человека. Да. Может, пойду на курсы, они там меня выучат, как быть офицером биоаварийной службы. Это – настоящая жизнь!

И еще я зубы починил.

Вот, сюда я приехал старику Боунзу дать деньжат. Пусть приглядит за моей халупой. А может, отремонтирует кой-что. Да, пускай. Там без ремонта не обойтись. Без ремонта там совсем кислое житье. Можно сказать, не житье. Кроме того, стоит зайти к Полине. Она же сражалась вместе со мной против быкунов два года назад? Сражалась. И, говорят, до сих пор одна живет. Я ей подарок привез: серебряную висюльку на шею. Не то чтобы я висюльку купил с особенной мыслью, нет. Просто она как-то сама собой купилась…

И еще я приехал повидаться с Огородником. Хороший же человек, помог мне. Да. Очень хороший человек. Я скучал по нему.

Но с Огородником мы не встретились. Старик Боунз свел меня на поселковое кладбище и показал холмик. Его, сомовский. Ничего там особенного нет, только крест из проволоки сваренный, да табличка: «раб Божий Виктор». Табличка по-русски, я уже кое-какие слова разбираю, так что понял. И все. Даже оградки нет. Я ему оградку сам из досок заделал. Вот, где-то из досок, а где-то из разной дряни, какая была. Вышло, однако, прилично. Когда я стану дряхлым, попрошу того, кто окажется рядом, сделать такую же надпись, только по-нашему: «раб Божий Эрнст».

От простуды помер Огородник. Застудил легкие и помер. Да словно бы и не лечился особенно…

А часовню свою он так и не достроил.

Старик Боунз говорит, будто как Огородник умер, так были у нас люди в больших чинах, с самой Терры-2. Хотели тело свезти куда-то к ним, они сказали, «на мемориальное кладбище в столице». В смысле, в Ольгиополе. Но им мэр Фил Янсен показал настоящую сомовскую запись, мол, вот, где мне Бог дал последнее пристанище, пусть там и останусь. Большие чины улетели, а Огородника за эти слова потом весь Поселок уважал. Даже больше, чем за то дело… с людаками.

Еще старик Боунз говорит, что на могилу приходил Огородников кот. Долго приходил. Еще там бывала Ханна, специально приезжала, она, говорят, нашла кого-то и тому, кого нашла, родила двойню… Но кот дольше нее посещал Огородника. И даже будто бы спать устраивался на могильном холмике. Наверное, кот любил его. Но потом и кот куда-то пропал. Это я понимаю: занялся своими, кошачьими делами.

Так же и я. Оградку заделал, потом еще разок забрел туда. Постоял, слезы потекли. Я никогда его не забуду, он подарил мне надежду, что все будет лучше. Когда-нибудь, может, не прямо сейчас, может, пройдет много лет, но все обязательно будет лучше… Вот странно! Я совсем недолго оплакивал его… Когда слезы кончились, я еще чуть-чуть побыл там, подумал об Огороднике, похвалил его в мыслях, да и ушел. У кота свои дела, а у меня – свои.

* * *

Я хочу, чтобы Огородник там встретился со своей женой. Он очень тосковал без нее.

Москва-Севастополь, 2004

На свете есть много

Дорогих вещей.

Но когда ты лежишь

Больной и голодный

В луже грязи

На самом дне

Долины смертной тени,

Не в силах

Пошевелиться,

И некто подходит к тебе,

Чтобы подать руку

И накормить хлебом,

Запомни день и час:

Дороже этого

Ты никогда

Ничего

Не увидишь.

(Эрнст Эндрюс, 2160)

Государева служба

(повесть)

Героическому бойцу

корнету Ливанову, а также

отечественным пограничным

войскам посвящается.

Осень 2117 года.

Планета Терра-6, наместничество Российской империи.

Сергей Вязьмитинов, 23 года.

…под утро я все-таки заснул.

Мне уже было наплевать на то, что холодно, и на то, что узкие деревянные рейки впиваются в мою тело, да и на ледяную сырь, исходившую от стены. Ничей храп не мешал мне. Даже нервное бульканье в желудке объявило безобеденный перерыв.

Наверное, я проспал целый час. Или два, Бог весть… Какое счастье! Правда, кончилось оно слишком быстро.

Разумеется, я знал, что в любой точке Ойкумены, где стоят войска Его Величества, гауптвахту будят в 6.00 по местному времени посредством звукового сигнала, каковой был мне до сих пор неизвестен, поскольку за всю прежнюю жизнь я ни разу не попадал на губу. Но этот душераздирающий дверной скрип, а также ответные вопли «твою мать!» и «какого хрена!» вряд ли могли им быть.

– Встать!

Нельзя сказать, чтобы мы выполнили команду с должным рвением.

– Смирно!

Четыре сонных офицера рефлекторно дернулись. Мы все еще спали, тело совершало необходимые действия без участия воли.

– Вольно.

Я скосил глаза на часы. Мерзавцы! Нам оставалось еще полчаса до подъема! Впрочем, армии без несправедливости не бывает. Конвоир пропустил начальника караула со знаками различия пехотного капитана. Вслед за ним вошел низенький плотный майор, круглолицый и сутуловатый. Ходил он как-то не по-армейски. Я хочу сказать, занятия строевой подготовкой майор давно и счастливо забыл. Его медвежья косолапь была на грани нарушения устава. Она вызывала неодобрительные взгляды пехотинцев. Так вышагивать может человек, решивший до дна вычерпать резервы военного вольномыслия. Как же он до майоров-то дослужился?

Нечто в его форме вызывало у меня тревогу. Что такое? Майор и майор… о! Шеврончик у него зелененький. Выходит, – коллега, погранвойска. Не по мою ли душу? Что за дело пограничнику до мичмана с большого артиллерийского корабля «Гренгам»? Или до двух похмельных ребят из бригады противокосмической обороны? В то время как я…

– Лейтенант Вязьмитинов.

Он произнес это столь тихо, а я столь мало хотел прогонять сон из глаз, ушей и мозга, что собственная фамилия не сразу дошла до тех мест, где отдыхало здравое мое разумение.

– Я…

Он подошел вплотную и глянул исподлобья – испытывающе, зло, – как смотрят на собачью кучку посреди кухни.

– Не боитесь всю жизнь свою проспать, голубчик?

Мне хотелось ответить ему попросту: «Дядя! Какое тебе дело до моей жизни? Пройдет час-другой, явится военюрист с конвойной командой и сопроводит меня в дисбат, на должность старшего оператора по чистке картофеля. А ты, Педагог Фомич, решил предварительно меня повоспитывать? Катился бы в жопу». Конечно, я ответил иначе:

– Никак нет, господин майор.

– Понравилось на нарах?

– Никак нет, господин майор.

Одни и те же слова можно произнести с разной интонацией. Вторую мою реплику он обязан был прочитать как мягкий вариант «катился бы»…

– Почему стрелял в воздух?

Я не нашелся, что ему сказать.

– Отвечать.

Он говорил негромко. Он проявлял армейскую вежливость, и он был в своем праве. Только я не знал ответа на его вопрос.

– Не желаю становиться подлецом, господин майор.

Пусть это не совсем правда, но я ведь и не обязан душу ему расстелить, как карту на столике. Кушай, майор. Кушай, что дают.

Он смотрел мне в глаза, я не отводил взгляд. Какого ляда! Смущения ему от меня не дождаться, чай не барышню из императорского пансиона благородных девиц рассматривает.

Майор повернулся ко мне спиной.

– Так. Я его забираю.

У начкара вытянулось лицо.

– Па-азвольте…

– Вот приказ.

Капитан с необыкновенным тщанием исследовал бумагу, отыскивая тайные изъяны. По всей видимости, бумага была составлена безупречно.

– Но как же… решение трибунала…

– Вы видели приказ? Вы видели, чья там подпись? Вы разучились правильно обращаться к старшему по званию?

Капитан усмехнулся. Видел он тут, на офицерской губе, людей разных званий, в том числе старших и очень старших… Но перечить не стал.

– Хорошо. Только не забудьте расписаться за балбеса у дежурного, господин майор…

Из последних двух слов он выжал не меньше стакана яду.

Мне вернули документы и оружие. Я по-прежнему не понимал, что за карусель закрутилась вокруг моей особы. Неужто ребята из мобильного отряда узнали обо мне и решили вытащить? Хорошо бы. Говорят, там отчаянные люди… Впрочем, от лишних вопросов следовало воздержаться. Мой нежданный освободитель поспешал, и я несся за ним доброй рысью.

Майор вывел меня за ворота воинской части, крупно перекрестился на приключившуюся рядом церквушку и спросил:

– Как давно вы ели в последний раз?

– Тридцать восемь часов назад, господин майор.

У него глаза на лоб полезли от такого заявления.

– Зовите меня Максимом Андреевичем, лейтенант. Потерпите еще часа три? Видите ли, нам надо поторапливаться.

– Как скажете, Максим Андреевич.

– Превосходно. Тогда давайте сейчас же, на ходу, решим один важный вопрос. Вы не отправитесь в дисциплинарный батальон. Но и в мобильный отряд особого назначения вы тоже не попадете. Документ, с помощью которого я вывел вас из холодной, не вполне действителен. Это выяснится очень быстро. Может быть, уже выяснилось. Вы понимаете?

– Нет.

– Чего ж проще! У нас тут повсюду и везде не хватает людей. Буду с вами откровенен: у меня на заставе не заняты четыре офицерских вакансии. И они не будут заняты еще месяца три. Или полгода. Или год. Не берусь предсказывать.

– Застава?

– Именно. 26-я застава на Земле Барятинского. У вас есть выбор: либо вы становитесь моим заместителем по боевой подготовке на неопределенный срок, либо волокёте год в интеллигентнейшей обстановке, а потом все-таки добираетесь до блистательного МООНа… если он еще будет в вас нуждаться. Я могу вам приказать, но даю право выбрать основные факты биографии самостоятельно.

– Я могу подумать, Максим Андреевич?

– О да, лейтенант. У вас бездна времени. Целая минута.

В дисбат я не хотел. Это позор на всю жизнь.

– Извольте. Вы меня заполучили, Максим Андреевич…

* * *

Без малого двое суток назад все начиналось гораздо лучше. Да все начиналось просто прекрасно!

Я покинул громаду «Сухоны» на номерном пассажирском шлюпе вместе с тремя военными людьми и одним штатским. То есть, конечно, штатской… Шлюп отвалил от стартовой ниши космического лайнера на антигравитационной тяге, чудовищная «Сухона» стала уменьшаться в размерах, и я попрощался с муторной жизнью бесхозного летуна. Кажется, я добирался до места назначения дольше всех ребят с нашего курса. Впрочем, дольше, потому что дальше. Специалистам моего профиля на Земле делать было нечего. Бывшие курсанты Императорского училища пограничной стражи имени князя Воротынского вообще редко оставались служить в столицах. Ну а младший тактик мобильной команды так же уместен на материнской планете, как живая корова на пиршественном столе. Рыжепестрая. Тихого нрава, но с добрым запасцем навозных лепешек на борту… Последний раз в земных условиях российская мобильная команда работала в 92-м, на реке Иордан, от души замиряя обе стороны. По своему профилю на курсе я был первым. А запрос на меня пришел последним – отсюда, с Терры-6, Богом забытого форпоста Империи. Четыре месяца на попутных и не очень попутных рейсах я летел сюда. От земли до военной базы на Касаресе меня нес в своем бронированном брюхе крейсер «Тверь». Оттуда до планеты Тан с шиком и всяческими излишествами доставила посудина тамошнего российского консула. Ничего, кроме диппредставительств у нас там нет, и меня мариновали двадцать суток, покуда некий подданный Поднебесной не согласился подбросить меня за четыре тарифа на утлом своем тихоходе до межорбитальной станции «Мангуст» в системе Терры-6. По-моему половина консульства уговаривала его! Ну а на «Мангусте» я всего-то недельку дожидался «Сухоны». Ерунда, если сравнивать со всем остальным…

Шлюп снижался нетряско.

Такой же свежеиспеченный лейтенант, как и я, военный казначей Андрюха… э-э-э… фамилии не помню, давал мне всяческие советы, как получше устроить свою жизнь на новом месте. Дескать, умные люди плохого не скажут. Вот, например, бабы… То есть, конечно, женщины. Их там мало. И не просто мало, а МАЛО. Может, одна на двух мужиков. Или даже на трех. Место такое, неустроенное. Но есть верные способы…

Он болтал, болтал, болтал, а рядышком сидела милая особа лет двадцати пяти, то и дело бросавшая на нас обеспокоенные взгляды. Ее беспрерывно атаковал майор, необыкновенно бравый. Майорские рассказы о простой повседневной героике немыслимых каких-то «дальних разведчиков», вдоль и поперек излазивших враждебные джунгли, не особенно сочетались с шевроном квартирмейстерской службы. Однако милая особа, по всей видимости, не разбиралась в тонкостях мундирного пейзажа. Ей оставалось кивать, улыбаться и делать большие глаза при наиболее завирательных эпизодах. Андрюха нервно поглядывал в сторону незнакомки, краснел, сбивался, но потом выдавал очередной каскад любовной методологии.

Я чувствовал себя неудобно. В последний раз барышня, имевшая в отношении меня серьезные намерения, совершила визитацию года полтора назад. И с некоторых пор я стараюсь не глядеть на женщин. Особенно на молодых. Но больше всего – на красивых. Однако в первую очередь – на привлекательных. Конечно, какая-нибудь молодящаяся старушка не способна отправить спокойную реку моих размышлений по новому руслу, но если она хотя бы на пятнадцать процентов не совсем старушка… Нда. Почему на балах мне никогда не хватало живости? Как-то раз к нам приезжали очаровательные создания с Высших женских курсов императрицы Александры, и, кажется, я был близок… э-э-э… мои чувства… э-э-э… пылательная стихия… э-э-э… и как бы сказал поэт… нет, все это невозможная чушь. Марш-бросок по пересеченной местности в полной б/выкладке неизменно получался у меня лучше всяческих ухаживаний.

И теперь на милой особе я, разумеется, взгляд не задерживал.

И квартирмейстер, этот бог сражений со складскими тараканами, никоим образом меня не смущал.

И очередной секретный подходец к даме, живописно разрекламированный своим братом – вчерашним курсантом, был неспособен проделать трещину в моем бесконечном терпении.

Но значок!

Мне кажется, время от времени она поглядывала на проклятый значок…

Скажите, откуда взяться маленькому крестику «За боевые заслуги» на груди человека, только что закончившего с отличием легендарное Военно-финансовое училище в Ярославле? Какие финансы и у кого отбивал юный герой? И почему у людей, быть может, значительно более достойных этой награды, и в разных серьезных местах побывавших, скажем… на стажировке, нагрудных знаков не водится?

Впрочем, утешал я себя, этот румяный казначеишка еще погибнет преждевременно под грудой убийственно скучных отчетов, а достойные люди будут вытворять все то, о чем рассказывает милсдарь квартирмейстер, но только на самом деле. Потому что работа такая у мобильного осназа…

И молодые дамы, прибывшие на Терру-6, чтобы занять скромное учительское место в средней школе, еще кое о ком узнают. Но будет поздно. Хотя это и неважно. Абсолютно неважно.

Нас посадила на поверхность лоцманская служба космопорта «Земля братьев Дроздовых», и я сейчас же был отмщен.

Милую особу встречал муж. Георгиевский кавалер. Лейб-гвардии полковник. Мы отдали честь и не успели опустить руки, как стали свидетелями впечатляющего поцелуя. Где те люди, которые твердят о супружестве, как о холодильной камере для страстей? Их бы на наше место – для перековки! В течение полуминуты после размыкания объятий георгиевская кавалерша успела сообщить мужу, какие мы чудные ребята, и до чего складные анекдоты поведал ей старичок-квартирмейстер; и что у нее было желание попросить у румяного лейтенантика значок «Юный друг танка» или нечто вроде того, – никогда такого не видела, очень хочется подержать в руках.

Отлично! Ха-ха.

Напоследок барышня добавила пару слов о суровом молодом молчуне, то и дело бросавшем на нее пламенные взоры, однако ни единого слова не вымолвившем за всю дорогу.

Только нас и видели.

Но Боже мой! Разве я бросал… эти самые… пламенные? Ничего я не бросал. И в мыслях не держал. Женщины! Хотят на каждой свадьбе быть невестами, на каждом дне рождения задувать свечи, торчащие из праздничного торта, а на каждых похоронах готовы полежать в гробу, – конечно, если столь радикальное средство позволит им оставаться в центре внимания.

Штаб отдельного 3-го корпуса пограничной стражи был в двадцати минутах неспешной ходьбы от космопорта. Вообще, Терра-6 – планета военных, освоителей, фермеров, авантюристов, строителей, контрабандистов, не очень законопослушных торговцев и чугунноликих полицейских. Но на первом месте всегда оставались военные. Иначе и невозможно. Терра-6 вошла в состав Империи совсем недавно и, что гораздо важнее, не полностью. Землеподобная планета – слишком сладкий пирожок для нас. Мы не в состоянии удержать ее в одиночку. Столько раз пускали кровь России-матушке! Силенки давно стали пожиже, чем при государе Николае I… Вцепиться мы в Терру-6 сумели. Мертвой хваткой. Планету даже неофициально называют русским именем Победа. Но целиком она России вряд ли когда-нибудь достанется. Техники хватает, средства есть, желание осваивать новые земли имеется, но катастрофически не хватает людей. Маловато нас, обезлюдела страна. Да и русские все больше к монастырям приглядываются, чем к магазинам, где продаются колыбельки, – такой у нас нынче стиль… В 40-х и 50-х, когда шла «дикая» колонизация, сюда прилетали все, кому не лень. Наши. Горячие парни из Тихоокеанского союза. Латино. Китайцы. Женевцы. Индонезийская революционная оппозиция. Законопослушные подданные короля Аннамского. Клуб черногорских колонизаторов. Банда Тё Рина, больше известная как Братство Лучезарного Лотоса… Потом оказалось: без поддержки метрополии маленькие колонии дичают и никогда не превращаются в большие колонии. У женевцев тогда хватало проблем в других местах, и они мирно продали свой кусок латино. Китайцы заняли аннамскую факторию, и скоро все аннамцы куда-то пропали. Возможно, стали китайцами. Черногорцы с Греко-Балканским царем не имели ничего общего, им просто показалось, что группа умных, энергичных и небедных людей способна сотворить жизнеспособное государство. Их маленькая вольная община цеплялась за свою независимость до последней капли крови… но два года назад все же попросилась под высокую руку императора и самодержца всероссийского Даниила III. Генерал Алексеев-Глебов, тогдашний наместник, чертыхаясь на всю Ойкумену, увеличил колониальную армию на четыре бригады, дабы было чем оборонять провинцию Новая Черногория. Индонезийцы с необыкновенной скоростью плодились и нищали. Океанийцев слегка поддерживали с Земли, но тамошнее большое начальство менялось каждую пятилетку в результате очередной гражданской войны, или, для разнообразия, национально-освободительной. В конце концов, их дальняя колония «оторвалась», затеяла собственные национально-гражданско-революционно-реставрационно-освободительные войны и распалась на сотню микроскопических княжеств. Тё Рина зарезал его собственный сын Тё Рин Младший, а потом стал вместо него Богоподобным Хранителем Гармонии, Трех Сокровищ и Двенадцати Мудростей. Если кто-нибудь из людей Богоподобного попадал в плен к соседям, его в лучшем случае убивали на месте. В 68-м Латинский союз всерьез сцепился с Поднебесной. Никто не желал уступить. Но когда дело дошло до тяжелого оружия, обе стороны решили, что лучше бы договориться: уж очень это редкая и дорогая штука – территория, пригодная для жизни, гробить ее не стоит… В 69-м Россия, Латинский союз и Поднебесная разрезали карту планеты на четыре примерно равных куска. Одну четвертую суши занимал материк, доставшийся латино. Второй континент (а их тут всего два) тянулся массивной земляной лентой от полюса до полюса… Северную его треть заполучила Российская империя, а южную – Поднебесная. Что же касается экваториальной области, то она представляет собой политический уникум. Изучать Нейтральную зону (так она называется) было для меня сущим бедствием, именно из-за нее я нарвался на пересдачу – единственный раз за все годы, проведенные в училище. Правда, Зону никто на курсе не сдавал единожды. С первого захода я усвоил одно: не мудрствуя лукаво, местные погранцы именовали россыпь самоуправляющихся владений Зоны словом «князьцы». Этих самых князьцов – объединенных замысловатыми союзами, братствами и униями, а то и просто одиноких конкистадоров-комманданте там было аж четыреста. Их число постоянно менялось, время от времени появлялись императоры Трех Великих Кочек и Одной Плодоносной Дебри, от монахов-миссионеров доходили известия о рождении и распаде призрачных держав, но ни одна жива душа не могла в точности сказать, какая каша заваривается в сердце джунглей. Князьцы торговали с нашими городами и поселками, устраивали набеги за аманатами и рухлядишкой, всяко безобразничали и даже иногда приходили большой войной к границам имперского наместничества. Тут им, конечно, объясняли, почем фунт вежливости… Раз в год на отдаленных рубежах отлавливали женевского агента: Федерация успела пожалеть, что так продешевила с Террой-6. Надо полагать, там всерьез приглядываются к Нейтральной зоне: раз она как бы ничья, нельзя ли ее приобрести? Изредка в лесах мелькали стремительные тени китайцев – союзники-то они союзники, а все ж приглядывают за нами. Да и они у себя на юге знакомы со стремительными тенями российских специалистов… В Поднебесной людей хватает, там их даже избыток. При других обстоятельствах китайцы слопали бы Зону за пять месяцев, князьцы бы и опомниться не успели. Но местная провинция Поднебесной – заповедник старших и заслуженных единочаятелей, там живет большая часть императорской семьи, гармонично удаленная от соблазнов престолонаследия, ветераны великой войны с Женевской федерацией, а также вся секретная китайская наука. Этим людям должно быть просторно. Им и просторно. Вокруг этих людей не должно быть сутолоки. Сутолоки и нет. Безопасность этих людей – вопрос высших ступеней философии. От Нейтральной зоны их отгораживает Вторая Великая китайская стена.

Вывод: славный город Покровец, столица нашего наместничества, переполнен штабами всех сортов и пород. Военных тут исключительно много, и они исключительно уместны.

Мое распределение на Победу не было случайным. Когда я узнал о Нейтральной зоне, то живо сообразил: Господь создал меня для этого котла с горячей кашей. Здесь я послужу государю, совершу множество подвигов и прославлюсь. Хоть и грешно думать о славе, но ведь так и тянет! Вот оно, мое предназначение – пылающая окраина великой Империи. Я с детства чувствовал его. Некоторые люди рано понимают, какая судьба дарована им свыше.

Я предъявлял идентификационный браслет дежурному на входе, потом долго бродил по длинным коридорам со скрипучими дощатыми полами, отыскивая нужную табличку на двери кабинета. Но все это было внешние, не особенно важные действия; внутри меня поселился трепет, а в памяти всплывали пламенные строки романа «В зоне боевых действий». Капитан Крылов зарабатывал первую медаль в джунглях Нейтральной зоны, на берегу великой реки Сулатонг… Я прибыл туда, где он совершил самые громкие из своих геройских дел. Вероятно, Крылов когда-то ходил по половицам, ныне попираемым моими стопами.

Он был здесь! Теперь здесь я.

Мысли о высоком туманили мне здравое соображение, поэтому я не сразу заметил, что заблудился. Причем заблудился капитально. Дневальные, курьеры и высокие чины с подозрением поглядывали на незнакомого лейтенантика с чемоданом. Проход прямо передо мной перегораживал турникет с исключительно серьезным набором тестов…

Значит, тут есть, кого бояться, машинально отметил я.

Справа – тупик, слева – столовая. Пришлось возвращаться назад… Позорище. Тьфу, пропасть, Господи прости! Офицер осназа ищет пятый угол в трех соснах.

Отдельный 3-й корпус пограничной стражи имел самую запутанную, самую хаотичную, самую непутевую организацию во всех вооруженных силах Российской империи. Одновременно он считался и самым боевым соединением, фактически живой легендой. Его структуру надиктовала сама жизнь. Вышло коряво, с кучей полусамостоятельных бригад и батальонов поддержки, чудовищной сетью технических баз и промежуточных штабов, умопомрачительно навороченной системой связи… Но эта груда людей и техники, собранная воедино противу всех уставов и правил, отменно работала. Полтора десятилетия корпусом командовал генерал Сильвестр Иванов и, как говаривали старшие офицеры в училище, на его седую голову молятся все штатные стратеги Империи. Так вот, видимо сверхзапутанная организация корпуса стала причиной сверхзапутанной организации его штаба. Мне потребовалось еще полчаса, чтобы найти искомую дверь. К тому времени я тихо закипал, а потому не обратил внимания на дельный совет проходившего мимо офицера: «О вас доложили, извольте подождать в коридоре, пока не позовут».

– Разрешите? – весьма громко произнес я, заходя в кабинет.

И обмер.

Смерть сидела в двух метрах напротив смотрела мне в самые очи, не мигая. Смерть раскрыла зубастую пасть и зашипела. Смерть вздыбила шерсть на загривке.

– Кр-раса-авец, кр-раса-авец… Ну тихо, тихо, хор-роший мой, ко-отенька… Успоко-ойся, ма-альчик, хор-роший…

Я не убежал. И не заорал. И не принял боевую стойку. До сих пор не пойму, что мне помогло в большей степени: то ли я впал в ступор, то ли все-таки контролировал свой ужас хотя бы отчасти. На начальственном столе, между инфосконом и канцелярским прибором, стояла атлетического вида лохань с месивом из столовских харчишек. Пятнистый желто-серый кот, тянувший на глаз под два пуда, упражнялся в обжорстве. Усатый. Длиннохвостый. Теперь у него появился соблазн перейти от содержимого лохани к содержимому меня.

Зверюга выпустил когти. Приглядывается ко мне, как в мясной лавке приглядываются к сочному окороку: не слишком ли жирен?

– Ну-ну-ну… Ма-альчик, краса-авец, эт-то свои. Ба-арсик…

Тут я заметил, что за столом кто-то сидит.

О!

Это лицо я узнал бы из тысячи.

Князь Вадбольский был некрасив. Прежде всего, по-гумилевски кос. Вытянутое лицо, узкий лоб, лошадиная челюсть. Коротко стриженые черные волосы. Кожа – бледная, простынного колера. Длинный прямой нос. Длинные, тонкие, не по веку нашему аристократичные пальцы. Да и сам он – длинный, нескладный, помесь человека и циркуля, насколько можно было судить, пока он не встал из-за стола. А когда встал, это впечатление только усилилось.

Вместо приветствия, положенного по уставу, он слегка поклонился – как дворянин дворянину. Я ответил ему тем же.

– Ждал вас, сударь. К сожалению, офицер из вашего Мобильного отряда будет здесь только через два дня. Уверяю вас, это не значит, что они пренебрегают молодым пополнением. Просто Амир-хан и его свора опять заинтересовались Елизаветиным Посадом… Все наличные силы заняты – до единого человека.

Кот продолжал посматривать на меня мрачно, однако уже без той озабоченности куском мяса насущного, каковая посверкивала у него во взоре с полминуты назад. Нужные слова, наконец, пришли мне на ум.

– Фелис сильвестрис победика? Они же не приручаются…

– Во-первых, мало ли что напишут в учебных программах… В конце концов, совать руку в пасть даже такой милой киске совершенно ни к чему, – снисходительно улыбаясь, просветил меня князь.

Затем он сделал именно то, от чего предостерегал: потрепал котище за щеку, утыканную вибриссами. Зверь, противу всех моих ожиданий, руку Вадбольскому не откусил. Напротив, он потерся о пальцы князя и даже легонечко взмяукнул.

– А во-вторых, он у нас и не домашний. Совершенно дикий кот. Но ужасно добронравный. Лишь изредка кушает собак, впрочем, сами виноваты: не стоит по-хамски навязывать Барсику свое общество.

Чудовищный Барсик зажмурился и издал нежную трель: «Мр-р-р-о-у-р-р»…

– Кр-раса-авец… Не правда ли, сударь? – И мой визави заговорщицки подмигнул. Вензель государя на погоне парадного мундира блеснул в такт его подмигиванию.

Я набрался храбрости и сказал:

– Вы знаете, почему-то он не вызывает у меня ни малейшего страха…

Левая бровь Вадбольского скакнула на сантиметр вверх.

– Мон шер, я далек от мысли, что этот милая зверушка способна кого-то напугать.

И впрямь, кот совершенно успокоился, уткнулся носом в лохань, принялся почавкивать.

– Что ж, сударь, садитесь, займемся делами. Хотите сигару?

– Благодарю вас, не балуюсь.

– Тогда, может быть, нюхательного табаку? Этот состав отнюдь не свидетельствует о хороших манерах, но, видите ли, а ля герр ком а ля герр… Добро бы в наших условиях можно было пристраститься только к этому. А, сударь?

– Э-э-м-м…

– Но от чаю-то вы точно не откажетесь.

– Спасибо, да.

Вадбольский вызвал штабного курьера, бездельничавшего в дежурке, и велел ему немедленно сделать чаю на четверть часа хорошего разговора. Сулатонгского, послабее. С сахаром, лимоном и баранками.

– Что я могу сделать для вас, сударь? На трое суток поместить в пансион мадам Овечкиной – там тихо и чисто, а пребывание ваше в сих благословенных стенах оплатит казна. Давайте ваши документы, я поставлю вас на довольствие. Столоваться будете здесь – я сделаю соответствующие пометки.

– Я вам очень обязан.

– Пустяки. Мы привечаем каждое новое лицо с доброй репутацией. А вас отрекомендовали наилучшим образом.

Он повозился с бумагами, внес необходимую административную дребедень в инфоскон. Тем временем зверюга непрерывно насыщалась.

Как раз к тому времени, когда все необходимые формальности были закончены, курьер принес нам чаю. Вадбольский бесцеремонно вытолкал кота за дверь, нисколько не интересуясь, кем Барсик пожелает дополнить рацион в штабных коридорах.

Пять минут жеманного мурлыканья в духе изгнанного фелис сильвестрис князь завершил, отключившись от связи, совершенно нейтральной по тону фразой:

– Э-э… мадам Овечкина. Предобрейшая женщина. Образец изящества и добронравия.

Я кивнул, заговорщицки улыбаясь. Мол, понятно мне ваше предупреждение, не оплошаю. В богоспасаемом Воротынском училище заведена была тщательно оберегаемая от преподавателей и командиров «Летопись пограничных прелестей». Все 1228 женщин, от основания сего славного учреждения проявивших к курсантам внимание во время увольнительных, визитов вежливости, а также по случаю работы на технических должностях в самом училище, получили в ней скрупулезное описание. Те двадцать или тридцать, которые с несокрушимым постоянствам искали военной любви, попали в реестр «литерных». Целые поколения курсантов проходили у них «курс молодого бойца». Все то время, пока я учился, литерой «А» числилась легендарная Дарья Воронец, 39 лет, жена конторщика из сахаропромышленного товарищества «Принцесса Греза», от 72 до 80 кг (в разное время), высокая, веснушчатая, говорливая, любит недорогие подарки, дорогие подарки не берет, на левом бедре шрам, любит все бурное и жаркое, нового супружества не ищет и т. п. Экая похабель! Никогда я этой «Летописью» не пользовался из чувства природной брезгливости, но устройство ее знал. Все то, что не входило в элиту «литерных» вливалось в пеструю группу «номерных». Та, в свою очередь, подразделялась на четыре главы. Первая из них содержала краткий реестр чувственных красавиц, поименованных «Бронеамфибиями». Добротный средний класс проходил под грифом «Пограничные столбы». Классом ниже шли «Буйки». Хуже всех считались «Овчарки». Эти обладали злобным характером и склонностью решать некоторые сложные вопросы с начальством училища. Так вот, судя по тону Вадбольского, добрейшая мадам Овечкина подходила к разряду «Овчарок» или же, в лучшем случае, «Буйков».

Три основных куратора «Летописи» были однажды пойманы, с великим позором выдворены из училища, лишены права искать карьеры на военной стезе, а особенно матерый их вождь распрощался с дворянским званием. По-моему, правильно. Но их творение теперь и каленым железом не выжечь из моей головы. Пакость всегда привязчива…

Вадбольский отхлебнул чаю.

– Друг мой, как только наша беседа завершится, отправляйтесь прямо в пансион. Это Груздевой переулок, дом два. Впрочем, велю доставить вас туда на амфибии, к чему тратиться на извозчика? Ежели захотите общества или, паче чаяния, местных разносолов, ступайте прямиком в Офицерский клуб на Никольской, это доброе заведение безо всяких фокусов. Клуб – совсем недалеко от пансиона, спросите и дойдете скорым шагом за десять минут. А теперь, если вы еще не сочли меня докучливым собеседником, позвольте дать несколько советов.

– Я весь внимание, – ответил я Вадбольскому, отставив чашку.

– Вы взрослый человек и вольны поступать так, как вам, сударь, заблагорассудится. Но… не стоит посещать трактир «Под бубной», можно потерять здоровье. Не стоит посещать ресторацию «Московский бриллиант», можно потерять деньги. А на тех, кто склонен делать долги, здесь смотрят косо… Не стоит посещать философический салон «Свободный радикал», можно потерять доброе имя. И особенно… особенно! не стоит посещать заведение мадмуазель Коврижкиной. Там вы непременно потеряете деньги, скорее всего – доброе имя, и, весьма возможно, здоровье также надолго вас покинет.

Князь улыбнулся ободряюще, пытаясь сгладить некоторую резкость последних слов.

– А теперь, мон шер, доложите, жив ли еще Носорог? Помнится, когда-то он вволю попил нашей кровушки…

– О! Значит, и вас коснулось… Что ж, субчик живехонек и энергичен до такой степени, будто у него круглый год весна… – я принялся рассказывать о старом чудовище, мучившем курс за курсом военной историей Империи с древнейших времен до наших дней. Царь Петр нагнал с корволантом шведский сикурс у Лесной, принудил к баталии и одержал полнейшую викторию… А истинной причиной Крымской войны стали Ункияр-Инкелессийские соглашения… А в 1856 году государь Александр II сдал практически выигранную противу всей Европы кампанию… А женевский маршал Уилсон сидел со всем своим десантом в Смоленском котле до полной капитуляции… А… тьфу, пропасть.

Мы обменивались с князем воспоминаниями, щедро расходуя чай. Я пребывал в состоянии трепетного ликования. Живая легенда сидела передо мной, вела светский разговор и ничуть не пыталась показать мне, до какой степени вчерашний курсантишка ниже заслуженного героического офицера, известного половине державы. Нет, конечно, это не капитан Крылов, не полковник Холмогоров и не стремительный разведчик Станкович. Но все они, Бог весть, – то ли исторические личности, то ли плод фантазии литераторов… А Вадбольский – настоящий, живой, и в нем три дырки от пуль. Во всяком случае, я знаю о трех. Лет пять назад он прибыл на заставу в отдаленном поселке Петелино для проверки, как представитель штаба. Ночью, воспользовавшись оплошностью часовых, группа боевиков из Братства Лучезарного Лотоса пробралась в казарму и перебила сорок спящих солдат, втыкая шомпола в уши. В конце концов, кто-то поднял тревогу. К тому времени Вадбольский оказался единственным уцелевшим офицером, он принял командование остатками заставы и полдня дрался с бандой, не давая ей заняться поселком. Говорят, мертвецов наделали в том побоище по девять из каждых десяти бойцов… с обеих сторон. И – вот он теперь, живой и здоровый, сидит в двух метрах от меня, чирикает мелкие веселости… Надо же.

Мы расстались мало не друзьями.

Мадам Овечкина приняла меня любезно. Была она совершеннейшей копией той самой многогрешной Дарьи Воронец, только сильно амортизированной и выцветшей. Мадам Овечкина показала мне комнату, чисто прибранную, просторную и светлую. Тахта, почти новый подзеркальник с трюмо и шифоньер времен вавилонского пленения составляли всю тамошнюю мебель. Да много ли мне и надо было? Я принял у нее ключ и хотел бы уединиться, как вдруг деловитое немногословие хозяйки испарилось, а вместо него явилась тирада о беспомощном, скучном и несчастном житии одинокой женщины. Глаза мадам Овечкиной зажглись, будто свечи в бальном зале, морщины на лице вмиг распрямились и пропали. Даже фигура ее, мешковидная в силу ветхости лет, изобразила подобие соблазнительной гибкости. Я перепугался и пробулькал в ответ вялую невнятицу вежливого отказа. Сейчас же все сияние пропало из очей хозяйки пансиона, а боевые метаморфозы пожилых ее прелестей опали, словно грибы на сковородке, когда жар вытопит из них влагу. Однако бесстрашная мадам решилась на арьергардный бой. Она молвила:

– Но ведь скрасить досуг меланхольной жэнсчины парой конков подкидного ты же не откажесся, судырь?

Пока я собирался с духом, чтобы решительно отвергнуть вечернее рандеву, милейшая хозяйка выпорхнула из комнаты. Она не дала мне шанса произнести последний вердикт. С лестницы, ведущей на первый этаж, донесся ее куражливый возглас:

– Не откажесся, не откажесся, судырь!

«Ох», – подумал я запирась. Ох и увы мне, грешному…

Я привел в порядок одежду и недолго подремал на тахте. Потом мышцы сами запросили ежедневной нагрузки. Каким бы ты не считал себя бойцом, а без тренировок утратить форму можешь всего за неделю. Мне предстояло работать в мобильном отряде, а там, говорят, людям требуется двести процентов того, чему их учили… Я отыскал местечко поудобнее и загрузил тело стандартным комплексом «оса». За ним последовали комплексы «мираж», «веер» и «далекий гром». Остановиться или продолжить? Пришлось выбрать первое – прерывистое дыхание у замочной скважины очень этому способствовало.

На вопрос «Готов ли ужин, хозяйка?» – скважина промолчала. Топ-топ-топ-топ! Быстрые шажки в сторону лестницы. Но потом мадам Овечкина остановилась, как видно, вспомнив, кому принадлежит пансион. К чему ж ей тогда смущаться? И она голосом громким и горделивым ответила, дескать, на кормежку не стоит господину лейтенанту рассчитывать, поди, господин лейтенант – казеннокоштный. «Умгму», – только и ответил я ей. Мои размышления на тему дать или не дать ей денег, и пусть бы Воронец-второго-издания исполнила мне ужин, прерваны были солидным скрипом половиц. Стенания немолодого дерева слышались все глуше и глуше, хозяйка моя удалилась. Это и к лучшему. Приехать на место службы – самой первой в жизни службы на государя! – и ничуть не отпраздновать сего события было как-то не по-офицерски. Осталось ведь кое-что в карманах? Зачем же менять скудное, но достойное торжество на «пару конков подкидного» за домашними котлетами и самопальной бражкой?

А желудок мой уже взывал к совести…

Четверть часа спустя, молодой и подтянутый лейтенант пограничной стражи вышел из пансиона мадам Овечкиной и отправился на поиски Офицерского клуба. Пусть ему пришлось преодолеть искательную улыбку хозяйки, неужто лучше быть вежливым в подобных случаях?

Вечерело.

Моя форма, изготовленная для службы в средней полосы России, оказалась легковата в условиях, которые можно приравнять то ли к нашему Архангельску, то ли к нашей Вятке в день ветреный и дождливый. Мокредь носилась в воздухе. Ветерок норовил запустить ледяную лапу за шиворот. Я твердо решил: если не отыщу Офицерский клуб за обещанные десять минут, то другое место отыщет меня. Как на грех, Груздевой переулок вывел меня к Тургеневской площади, там и сям усаженной соблазнительными огоньками. Правда, первый из них оказался фонарем над вывеской «Свободный радикал. Философический салон для критически мыслящих личностей». В маленьком окошечке виднелись корешки книг. Я разобрал на одном из них слово «Шопенгауэр» и немедленно ускорил шаги.

Словоохотливые прохожие искренне хотели мне помочь, но Офицерский клуб как будто обратился блуждающим зданием и затеял со мной игру в прятки. Несколько раз я чувствовал, что он у меня буквально за спиной, но иллюзия эта рассеивалась в один миг. Вместо него попадались мне какие-то экзотические заведения: трактир «Цимес», в дверях которого стояла этнически одетая личность, попытавшаяся вцепиться мне в руку с веселым приветствием «шолом!» Кафе «Северный едокъ» удивило полным отсутствием спиртного: «Простите великодушно, у нас рай для гурманов, а вы, как видно, человек иного склада…» Напротив, трактир «Под бубной» дохнул на меня сногсшибательным перегаром. Блинная «Золото Империи» была набита до отказа. В татарском ресторанчике «Казанка» выла зурна… или… ну… что там может выть? карнай? тулумбас? вот оно и выло. А я не люблю неструктурированные шумы. Далее попались две харчевни, отрицавшие друг друга обличьем и повадкой. В пивной «Бешеный груздь» рокотала веселая компания русских с Терры-2, привлеченных туда живительной силой терранской кухни. Особенно запомнилась мне вывеска пивной: хаотичная мешанина ярких клякс и неровно намазанных букв. К террорусским, ребятам бешеным, не хуже тамошних груздей, подданные Его Величества относились, наверное, так же, как англичане к янки. Их всегда больше, чем хочется, они слишком громко разговаривают и слишком редко удивляют добрым воспитанием… С «Бешеным груздем» соседствовал бар «Разноцветный лед», принадлежавший выходцам с Русской Европы. Тихий, вымытый с мылом, образцово неприметный; внутри все сверкает чистотой и излучает холодность; даже посетители, кажется, сидят по стойке «смирно». Я побоялся осквернить это святилище своим присутствием.

На площади и в закоулках вокруг нее мне встретились две церкви, особняк барона Строганова, модный салон мадам Паризьен-Луховицкой, большой фермерский рынок (уже закрытый по случаю позднего времени), осиротевшие прилавки которого приютили собак, птиц и… давешнего Барсика… фелис… сильвестрис… ой. Котик вновь поглядел на меня, и я быстрым шагом не стал навязывать ему общение. Рынок, судя по большому транспаранту над въездными воротами, именовался Входоиерусалимским, – наверное, по ближайшей церкви. Еще был антикварный магазин с двумя вывесками: во-первых, «Сакральный археолог», и во-вторых, «Профессор Черный и компания». В одном с ним здании разместилась ярмарка чистящих веществ «Стиратели». Рекламный щит сообщал «Мы существуем с 2000-го. Мы боремся с грязью и скверной!» Сразу за ярмаркой – торгпредство дружественной консульской республики Русская Европа. А потом – бесконечные лавочки, мастерские, магазинчики, кофейни… и, словно киты в кипении тьмочисленной салаки, чудовищные корпуса двух цитаделей науки. Один из них напоминал по силуэту рейдер дальней разведки, осуществивший вынужденную посадку; не то, чтобы башенки-надстройки были расставлены хаотично или напоминали живописные развалины, просто РДР’ы никогда не садятся, хотя не каждый гражданский человек знает это. Табличка у входной двери гласила: «Выдающийся памятник архитектуры милитарного конструктивизма. Императорский Покровецкий институт освоительских стратегий. 2060–2061 гг. Архитектор Геворкян…» – инициалы я не разобрал. Напротив высились палаты, возведенные в старомосковском стиле (а значит, они были поновее ИПИОСа – мода на милитарный конструктивизм прошла раньше): наличники, кокошники, гульбища, крылечки с двухскатной крышей, которую поддерживают пузатые столбики – точь-в-точь как в семнадцатом каком-нибудь или шестнадцатом веке… «Покровецкий городской университет истории, философии и филологии имени Н. Я. Данилевского». Наверное, когда-нибудь он станет тоже «выдающимся памятником», потому что уж очень нарядный и радующий глаз этот самый ПГУИФФ. Впрочем, знатоком по части архитектуры я никогда не был; вот если бы мне дали взвод для военных действий в условиях болотистого региона или, скажем, в тайге, тут бы я себя показал. Капитан Крылов и стремительный разведчик Станкович позеленели бы от зависти!

К тому времени, как на моем пути встали добрые великаны ИПИОС и ПГУИФФ, я уже отчаялся найти Офицерский клуб. Поэтому выбрал ближайшее нешумное, незапойное и неэкзотическое заведение, где, как можно было понять с помощью из-заоконной рекогносцировки, собралось немало военной публики. Вечерний клуб «Приют храбреца». Наверное, его открыл ветеран колонизации или отставной военный… Что ж, пусть будет «Приют храбреца».

Мне требовалось общество. Не на ночь, разумеется, и даже не на час. Просто добрый собеседник, который никуда не торопится и не без удовольствия перебросится со мной десятком реплик. «…А я вот первый раз в первый класс»… «…да тут, в общем, нехудо»… «…ну и как, постреливают?»… «не будем преувеличивать…»… «…что, совсем?»… «…иногда, конечно, супостат балует, но…»… «…а как же капитан Крылов?» – дальше не знаю. Что ответит мне на вопрос о капитане Крылове мой воображаемый собеседник, я представить себе не мог…

В клубном ресторане сидела чопорная публика. Здесь запрещалось курить и шуметь, музыкальная установка тихонько цедила менуэт, оранжированный по-современному, между столиками кружились две пары. Одна танцевала не без изящества: белокурая лейб-капитанша, несомненно, вела, а ее партнер, шатен артистической внешности – кудри, жабо, дерзкого покроя пиджак – хоть и знал танец хуже нее, но умел подчиняться ритму и умным дамским ручкам. Вторая пара толклась шалашиком на разумном расстоянии от всего живого. Он и она смотрели друг на друга с особенным коньячным обожанием.

Я с огорчением подумал, что даже у барной стойки буду обречен на одиночество. Здесь никто не искал знакомства и не являл признаков готовности к светской болтовне.

В конце зала обнаружился коридор и четыре зала поменьше ресторанного. Первый отдан был бильярдистам, и тут я пас, – никогда не интересовался столь изощренным и, можно сказать, садистским способом убивать время, как бильярд. За бильярдной пряталась специальная комната для мизантропов: там сидели по одному, – кто за газетой, кто за сигарой и кофе, кто у экрана инфоскона… Никогда не видел столь роскошной коллекции брезгливо оттопыренных губ. Дальше обнаружилась компания человек из десяти, занятая красным игристым вином и бурной дискуссией. Должно быть, они сняли маленькую залу только для себя. Молодой майор; двое доцентов со значками местного университета (для профессорского звания им явно не хватало возраста); чиновник с бородищей галактических габаритов; священник лет двадцати пяти; две барышни поэтической наружности; штатская личность, расхристанная по нынешней моде «отшельничающих»; некто одетый неприлично дорого и аккуратно – может быть, отпрыск семейства промышленников Дроздовых, по слухам, здешних некоронованных королей; а также милая близорукая толстушка с синей лентой в волосах и мечтательным ликованием во взоре. Я задержался у открытой двери. О! У них, кажется, завелось свое философическое общество. До меня донеслись обрывки спора:

– …неужто вы считаете добронравие естественным? лишь усилия нескольких сотен поколений… (поэтическая барышня).

– …позвольте! а как вы понимаете слова «по образу и подобию»? чисто физиологически?.. (борода).

– …есть разные толкования… (священник).

– …никогда не видел столь очевидной этической слепоты… (опять поэтическая барышня).

– …история… цивилизаций… если взять в качестве примера Древний Рим… (пытается вмешаться доцент).

– …к лешему Рим! только к природе! только к уединению! очищаться от избыточной сложности!.. (гремит, перекрывая всех расхристанная личность).

– …но позвольте! это ваше поверхностное… (не сдается доцент).

– …еще дюжину игристого! немедленно!.. (по своему отвечает майор).

– …культура – это благой груз… (включается в общий гвалт доцент № 2).

– …Алексис прав – в лес и только в лес!.. (поддерживает расхристанного поэтическая барышня).

– …но давайте же смотреть на дело здраво! если все в лес, кто же будет здесь… (вставляет свое слово «отпрыск»).

С удовольствием присоединился бы к ним, право же. Это как раз то, чего мне сегодня не доставало.

И тут они все, как по команде, поворачиваются и смотрят в мою сторону. Что за конфуз! Кажется, ноги сами завели меня внутрь, и я стою у входа с кретинской улыбкой на лице.

Я еще слышу реплику мечтательной толстушки:

– …а я люблю сложные красивые вещи и не люблю простоты, когда она пуста… – но ее голос звучит одиноко. Воцаряется молчание, все смотрят на незнакомого господина, вторгшегося в их маленький рай без приглашения.

На некоторых лицах отразилась досада, прочие же были настроены, кажется, довольно благожелательно. Если бы я проявил тогда малую толику твердости, то остался бы с ними, наверное. Отчего бы им не принять меня к себе? Но с моих губ слетели рефлекторные извинения, дескать, забрел не туда, ищу друзей, покорнейше прошу простить… И они так же рефлекторно закивали мне в ответ, мол, ничего, бывает, ступай своей дорогой, добрый человек.

Мне оставалось попытать счастья в четвертой комнате.

Там я обнаружил странное смешение картежников и шахматистов.

Три пары любителей черного и белого затеяли, кажется, что-то вроде турнира. Игра на всех трех досках достигла глубокого миттельшпиля, и седьмой самурай был тут явно ни к чему.

Оставалось… то, что оставалось. В углу за просторным столом четверка солидных людей вела серьезную игру. Штаб-офицер протирал лысину кружевным платочком, рядом сидел аристократ в безукоризненном смокинге, напротив – могучий хуторянин-колонист Моисеева обличья, а чуть поодаль – дама, давно пребывавшая в возрасте мне-все-еще-тридцать-пять… На ней была поразительная шляпа: по дизайну своему этот головной убор вплотную приближался к именинному сливочному торту с цукатами, кремовыми розочками, шоколадной присыпкой и сверкающими блестками фруктового желе. Моих денег тут не хватило бы и на один кон… Веселая компания полуштатского-полувоенного вида бескорыстно резалась в фарао. У самого их стола стояла мрачная личность шулероватого вида и, как видно, искала удобного момента, чтобы предложить покер. Мне не составило труда узнать «жучка», такую публику, если не зевать, за версту отличишь от честных людей…

Тут меня тронули за локоть.

– Я не ошибусь, сударь, предположив, что вы недавно в наших краях?

– Не ошибетесь.

Передо мной стоял лейб-гусарский старший лейтенант, как видно, не далее минуты назад вошедший в комнату. – Он стянул с правой руки форменную белую перчатку, слегка поклонился и подал мне руку. Я ответил ему тем же.

– Правда неприглядна, – продолжил старший лейтенант, приятно улыбаясь, – вечерами весь Покровец охватывает непередаваемая скука. Мы все пленники. Мы в плену у русского сплина… Воспитание не дает напиться или отчудить нечто еще более дурное, а молодость требует свое… Если хотите, я составлю вам компанию.

– Как мне вас величать?

– Да что за церемонии! Макс. Зовите меня Максом.

Поколебавшись, я назвался:

– Сергей.

Этот малый цыганистого вида, лет тридцати, с тонкими губами и щегольской, по последней моде, прической, излучал дружелюбие. Еще немного и он взял бы меня под локоток. Впрочем, лучше невежливый собеседник, чем совсем никакого.

– Я бы посоветовал вам попробовать местное шампанское. На границе с Нейтральной зоной наши научились выращивать такой виноград – истинный черт, а не виноград! Каждая ягодка чуть не с куриное яйцо размером… Но дело, в общем-то не размере. Такое знаете ли амбрэ… Неповторимо, неповторимо.

– Непременно. Мне еще предстоит перепробовать все местное.

– За чем же дело стало? Пожалуй, я вас угощу.

– Э-э… я… Макс…

Мой собеседник щелкнул пальцами. По всему видно, его тут знали: официант появился немедленно.

– Бутылку Маслинского сухого, да живо! Постой. Если вместо Маслинского у нас тут появится Сулатонгское, шкуру с тебя спущу, продувная бестия!

Меня покоробило его обращение с ресторанной обслугой. Должно быть, на Земле нравы тише, а люди проще… Будто извиняясь передо мной, Макс произнес:

– Среди здешних человеков встречаются истинные канальи! Приходится нагонять на них… эдакого… – он неопределенно повел рукой, сделал непонятный хватательный жест и расхохотался. Во рту у Макса сверкнул золотой зуб.

– Хотя, Серж, мон ами, места тут непередаваемо хороши. Непередаваемо! Отъехать от города всего на пять километров – и полная глушь, джунгли средней полосы, олени выходят на шоссе… Ты представляешь?

В ответ я пробурчал, что да, наверное, представляю. Он уже перешел на ты! Откуда такая торопливость?

– Да ничего ты не представляешь. Если останешься тут служить, я тебе такое покажу… импоссибль! никто такого не покажет. Перевалы, озера, туманы как фата у невесты…

– К сожалению, здесь я не останусь.

– А где? То есть куда? Дай-ка я угадаю…

– МООН полковника Астахова.

Макс поднял брови и собрал губы в трубочку, показывая, как высоко он ценит служебную перспективу случайного собеседника.

– О да! Осназ это… это… дай я пожму твою руку.

Рукопожатие длилось добрых полминуты, энергичные встряхивания следовали одно за другим.

Я осведомился по поводу цены на бутылку Маслинского, но Макс лишь отмахнулся. В его руках материализовалась колода карт.

– Во что-нибудь детское, Серж? Совершенно детское? Самую малость перчика в нашу болтовню… Да хотя бы в девятку, мон ами?

Я кивнул. Девятка, так девятка. Мы поставили по рублю на кон. Пожалуй, многовато для детской ставки, но Макс живо объяснил мне: таков тут всеобщий обычай.

Выстреливая слова с пулеметной скоростью, он тасовал карты, затем нелепо, роняя рубашкой книзу, раздавал их и совершенно не обращал внимания на ход игры. Словом, я выиграл трижды подряд.

Тут опустела наша первая бутылка. Узнав все-таки цену, я заказал вторую, за свой счет. Макс расстегнул две верхние пуговицы мундира и вскричал:

– Да я не способен воспринять эту игру всерьез! Мы же взрослые люди, стоит ли копаться в песочнице, мон ами?

Разгорячась, он поднял ставку до червонца, сейчас же проиграл, потом выиграл и опять проиграл. На меня сыпались все свежие сплетни столичного гарнизона, обрывки стихов, французские словечки… Проще говоря, он не давал мне и рта раскрыть.

– Что за досада! Р-ракалья! Опять мимо! Сколько я проиграл? Чепуха, чепуха! Поднимем ставку, какая глупость! Мон гар…

Я чувствовал себя превосходно. Мой опытный противник поддался действия вина намного раньше меня. Слова путались у него на устах, карты падали из рук. А я лишь поглощал ледяную шампань с суровым видом. Надо полагать, никто не видел и не понимал, что за веселая вьюга завертелась у меня в голове…

Лейб-гусар в очередной раз проиграл.

– Поднимем, поднимем!

Азарт охватил меня.

– А как же!

Но тут проиграл я сам и, подражая Максу, с лихой решимостью воскликнул:

– Поднимем же!

Опять он взял вверх.

– Кажется, мон ами, твоя счастливая звезда закатывается… Не прекратить ли нам? Побить новичка – невелик подвиг.

Я рассердился. Я не мог не рассердиться.

– Новичок? Так давай же удвоим ставку!

Он пожал плечами и бросил на зеленое сукно несколько бумажек с портретом государя Даниила III и двуглавым орлом. Я молча ответил тем же.

Через десять минут он сгреб купюры со стола и насмешливо резюмировал:

– Финита.

– Но… мне надо отыграться! Продолжим!

– Отыгрываться тебе, дружок, нечем.

Двадцати секунд мне хватило, чтобы убедиться в его правоте. Цифра последней ставки всплыла у меня в сознании, и я похолодел. Да неужто! Быть того не может… Как же я… Зачем же я…

– Макс, дай мне в долг. Совсем немного, сущую ерунду!

Он холодно улыбнулся:

– Я никогда не даю в долг.

Ощущение катастрофы посетило меня. Но я никак не мог до конца поверить в происходящее.

Ни слова не говоря, Макс встал из-за стола, бросил червонец в счет шампанского и откланялся. Мне оставалось вперять взор в его удаляющуюся спину. Я еще не понимал, что Бог дает мне шанс закончить этот вечер, хотя и без гроша в кармане, зато с ценным имуществом: памятью о полученном уроке… Я даже не успел до конца прочувствовать, как это: начать с полной ерунды, с какой-то глупости, и за час просадить все наличные. Стоял в полной растерянности и вытирал холодный пот со лба.

И тут лукавый решил взять меня за бока.

Макс уронил перчатку. Заметив это, он быстро нагнулся и поднял пропажу, – очень быстро, с неестественной торопливостью. Но все же лейб-гусар был не настолько скор, чтобы я не заметил, как из перчатки выскочил маленький бумажный прямоугольник.

– А ну-ка стой…

Уходит.

– Постой же!

Уходит.

Дворянство для нашей семьи – приобретение недавнее, а до того мы были простыми людьми… Поэтому я, совершенно не смутившись неблагородством положения, заорал во всю глотку:

– Держи шулера!

Зал замер. Макс остановился. Все разговоры немедленно прекратились. Даже клубы табачного дыма, кажется, застыли в воздухе. Отступать мне было некуда. На мгновение я не поверил недавно увиденному: что я принял за свежую колоду, перетянутую аптечной резинкой?! Да нет, с глазами у меня все в порядке… Когда Макс повернулся, я бросил ему, громко и отчетливо:

– Ты мерзавец и шулер.

Лысый штаб-офицер угрюмо произнес:

– Надеюсь, вы понимаете, молодой человек, сколь серьезно это обвинение.

Криво улыбаясь, мой обидчик пустился в объяснения:

– Юноша проиграл мне, и проиграл много. Бог весть, что ему наплели о нашем клубе, но он почему-то желает списать свой проигрыш на мошенничество.

Говоря это, он проделывал пальцами неуловимо быстрые манипуляции. Найдут ли при нем проклятую колоду, если дело дойдет до обыска? Честь моя повисла на волоске, между тем, я не представлял себе, как ответить обидчику. В голову лезла одна только запоздалая мысль: «Почему он все время тасовал карты? Почему я позволил… Какого черта!» Один угрюмый мой взгляд был ему ответом. Неожиданно помощь пришла с той стороны, откуда меньше всего можно было ее ожидать. Великан-хуторянин загремел:

– Максюта, кот гладкий, на тебе давно подозрение… Только что за руку не ловили. Смотри, доиграесся.

Лейб-гусар возвысил голос:

– Как ты смеешь! Я благородный человек и не стану пачкаться о такое…

В этот момент внутри словно сгорел невидимый предохранитель. До того я сдерживался, а теперь у меня перед глазами побелело, и через секунду я услышал – будто издалека – собственный вопль:

– Мерзавец и шулер!

Со стороны, наверное, наше столкновение выглядело омерзительно. Однако тогда я думал о другом. Прежде всего, надо было срочно решить, как будет лучше: подойти и дать подонку оплеуху, подойти и разбить ему рожу, или же подойти и задавить его, как паршивого таракана?!

Хуторянин вставил золото слово:

– Ну да, благородный ты… точно как золотарь с Сысоевских выселков…

Кто-то сдавленно хрюкнул. Дама-картежница опустила голову, чтобы широкие поля ее шляпы, закрыли улыбку.

Гримаса досады исказила лицо моего обидчика. Теперь и ему некуда было отступать.

– Я оставляю выбор оружия за собой.

Следовало бы сказать в ответ нечто правильное, красивое, исполненное достоинства. Да.

И я выдал:

– Мухомор лощеный!

Господи, откуда он взялся, этот треклятый мухомор? Понять не могу…

Хрюканье стало громче.

– Так его! – вновь поддержал меня колонист.

– Господа, дуэли запрещены. – Напомнил лысый. – Это даже не нарушение устава, это откровенная уголовщина.

– А что? Обычай древний, почему бы не обновить? – вполголоса возразил аристократ.

– Не следует вам в это вмешиваться, Павел Игнатьевич, – с холодком в голосе ответил ему лысый.

– Отчего ж, Глеб Алексеевич? Я…

– …И это будут пистолеты. С тридцати шагов. Немедленно. – прервал их спор лейб-гусар.

Сказанное прозвучало с должной твердостью и решительностью. Общий смысл гадостно совпал с моим настроением. «Ладно же, – думал я – не морду разбитую получишь, так пулю в лоб. Очень хорошо».

Благо, оружие было под рукой. В вооруженных силах Империи выдают его в день присвоения первого офицерского звания; с ним служат и его сохраняют после ухода в отставку. В казенный арсенал оно возвращается только после смерти владельца. Пистолет может быть либо в кобуре, на правом боку, либо дома, в специальном сейфике, и код замка на этом сейфике не должен знать никто из родных и близких. Если ты пришел к даме сердца, и она сочла допустимыми обстоятельства, при которых мундир становится излишним, положи оружие туда, где ты его можешь видеть. Здесь, на этой планете, у меня пока не было ни дома, ни чего-либо хоть отдаленно напоминающего дом…

Мне показалось, будто кобура искусительно шевелится.

– Терлецкий опять стреляется… – не знаю, кто произнес это. Но сейчас же комната наполнилась шепотками:

– А какой стрелок… шу-шу-шу… прошлый раз флотского ранил в голову… шу-шу-шу… убьет мальчишку… шу-шу-шу… проклятый бретёр… шу-шу-шу…

Он хочет убить меня, чтобы избавиться от неслыханного позора? Так я сам убью его!

Мой кивок заменил слово «да» или «отлично», или длинный частокол сквернословия с тем же общим смыслом «да».

– Я запрещаю вам это! – загремел штаб-офицер.

– Господа, опомнитесь, вы же христиане… – вторила ему дама в сливочной шляпе.

Но слышались и другие голоса:

– Славно было бы посмотреть на хорошую драку…

– Давненько у нас не было…

– Р-распоясались? Амир-хана вам мало? – Прикрикнул штаб-офицер. А когда гомон утих, он добавил:

– Во-первых, это недостойно. Во-вторых, глупо. В-третьих, если кто-то не понял «во-первых» и «во-вторых», патруль прибудет сюда незамедлительно. Что за игрища?! Ваши жизни принадлежат не вам самим, а государю и стране.

– Дело говорит полковник, – встрял хуторянин. Сказав это, он набуровил себе стопку анисовой и отработанным движением влил горючее в баки.

– Покиньте клуб. Сейчас же. – Спокойно резюмировал аристократ.

– А как же с делом-то… разобраться? – поинтересовался кто-то у меня за спиной.

Но мы с лейб-гусаром без промедления воспользовались последним советом. Его можно было трактовать по-разному. Как «охолоните» и, в равной степени, как «найдите место, где нет докучливых законников».

Мы поняли его одинаково.

Вслед за нами из клуба высыпало человек шесть. Должно быть, они истолковали совет так же, как и мы.

– Давайте-ка в парк, юноша. Он здесь, неподалеку, и есть в нем чудное местечко… Как специально приспособили.

Я молча последовал за ним. «Юноша»… Тоже мне, дедунюшка выискался.

По дороге худощавый пехотный капитан с устрашающим шрамом на лбу и унтер из военных музыкантов напросились нам в секунданты. Я не стал спорить: пусть все будет по правилам.

Мы шли минут десять, деревья обступили нас со всех сторон, мертвенно-бледные шары фонарей, скупо разбросанных по берегам парковой аллеи, почти сливались с призрачной мутью стареющей белой ночи. Дождик давно перестал. Светляки сигарет, негромкое покашливание, судорожный звяк подковок на каблуках офицерских ботинок… Наконец, Макс объявил:

– Вот она, заветная полянка. Юноша, как настроение?

– Лучше б нам общаться через секундантов. Благо, они у нас появились.

Сухой смешок.

Пока унтер и капитан проверяли наше оружие и вынимали из обойм патроны, оставляя по одному, я огляделся. Тяжелые темные ели, фонтанчик, не работающий в такую позднь, скамеечка для романтически настроенных влюбленных… Детский сад, да и только! Еще бы пистолеты наши зарядить пистонами, а вместо пуль – по горсти конфетти…

От шампанского меня клонило в сон, смысл происходящего ускользал.

Унтер спросил нас:

– Орел или решка?

– Орел, – ответил я ему.

– Ну а мне – что осталось… – откликнулся лейб-гусар.

– Отлично. Следите за монеткой.

Рубль завертелся в воздухе, дзынькнул о камень бордюра, подпрыгнул, покатился и, наконец, застыл. Это жизнь моя вертелась и прыгала, но я оставался совершенно равнодушен. Не столько от храбрости, правда, сколько от шампанской одури.

– А парень-то неплохо держится… – вполголоса сказал один из наших спутников другому.

– Ему и счастье прямо в рот! – послышался ответ.

Двуглавая царственная особа ртутно отсвечивала, лежа под фонарем.

– Вы стреляете первым, лейтенант…

Унтер принялся отмерять шаги.

Мой обидчик потребовал:

– Митенька, а ну-ка объясните юноше правила.

Капитан по-простецки забычковал курево, откашлялся и прогундосил:

– Цельтесь в голову или в ногу, если попадете в корпус, это будет порухой вашей чести. После выстрела вы не покидаете позицию. Можете встать боком. Можете закрыться пистолетом… хотя кой черт им закрываться, я не знаю. Не те времена, пушчонка маловата… Все, что ли?

– Митенька, не стоит халтурить в таком деле…

– Да! Точно. Отчего ж я забыл? Если оба вы промажете… вторично можете стреляться через тридцать суток. Через тридцать же?

– Вроде, да… – неуверенно подвякнул унтер.

– Да черта ли тебе в подробностях, Терлецкий? Что ты тянешь? Встань, где положено, и молчи…

– Ну и хамло ты, Митенька.

– Такого, значит, товарища ты себе подобрал, дурья башка.

Лейб-гусар вышел, в конце концов, на позицию, встал боком и закрыл подбородок пистолетом. Унтер вложил мне в руку разогретый металл.

От одного этого прикосновения все переменилось. Последние пять лет я слишком часто держал оружие в руках, выработался рефлекс. Шампань вмиг перестала дурманить мне голову, сонное состояние моментально соскочило.

– Не промахнитесь, юноша! – подзуживал меня обидчик.

Он видел мою форму, обычную форму младшего офицера пограничной стражи. Он не знал, что даже при таком паршивом свете с тридцати шагов я без особого труда могу выбить вензель государя императора у него, мерзавца, на лбу. Если, конечно, ему не дадут упасть после первой пули…

Но зачем же мне убивать его? Зачем ранить его? Пускай он подлец, однако отбирать жизнь из-за ничтожного карточного проигрыша – явный перебор. Прострелить ему бедро? По причине, которая выеденного яйца не стоит? Да ведь это нонсенс, чушь собачья, сапоги всмятку!

Я держал Макса на мушке и чувствовал стремительную перемену собственного возраста. За несколько секунд набежала лишняя пара лет. Чем для меня станет кровь лейб-гусара? Грязью на душе, да и на мундире заодно. Я осознавал это очень хорошо.

– Смелее, юноша! Больше жизни!

Нет, я не мог нажать на курок. Проклятый бретёр ведь не враг мне, не басурман и не разбойник, он просто кучка навоза на моей дороге. Пусть стреляет. Бог не даст свершиться такой несправедливости, чтоб этот огарок убил меня!

В результате я отвел руку и выстрелил в ближайшую ель.

Наши спутники и секунданты молчали. Один лейб-гусар нарушил тишину:

– Напрасно вы, юноша. Я вам ту же услугу оказывать не собираюсь.

Капитан было возразил ему:

– Терлецкий, имей же совесть! Здесь бы надо остановиться…

– Нет-нет. Так не пойдет. Знаете что, господа? Я определенно рад возможности наказать зарвавшегося юнца. И не суйтесь под горячую руку!

– Тогда следующим буду я.

– Митенька, пожалей свою maman. Кто обеспечит одинокой старушке обеспеченную старость в далеком городе Одоеве?

– Там увидим, кто и что. – Угрожающе ответил капитан.

– Ладно. Все! Мой выстрел.

И он стал целиться в меня. Мои ноги его явно не интересовали…

По совершенно необъяснимой причине я оставался спокоен, даже не стал закрываться пистолетом. Шампань тут не причем. Просто я сделал то, что должен был сделать, и теперь никак не мог повлиять на ситуацию. Гори оно синим пламенем! Господи, если… ну, Ты понимаешь… приими душу мою грешную.

– Что здесь происходит?

Бахх!

Дрогнула рука у мерзавца! Пуля даже рядом не прошла.

– Что здесь, я, мать вашу, спросил, происходит?

Голос показался мне знакомым. Ба!

Лейб-гусар в сердцах плюнул и крепко выругался. Унтер пискнул:

– Испытание чести…

Вадбольский – а это был он, да еще во главе патруля, – раздраженно ответил:

– Если вы затеяли испытывать честь, то почему я не вижу ничего, кроме тривиального кретинизма?!

Лысый полковник вышел из-за спины князя, отер пот со лба и добавил:

– По вам, Терлецкий, давно трибунал плачет. А вот молодого человека вы втравили, так его жалко. Пострадает из-за этакого… фокусника ярмарочного!

– Merde! – живо отозвался лейб-гусар.

А я чувствовал в тот момент одно: вот, остался жив… Живой! Счастье какое! Когда Терлецкий целился в меня, я не боялся. Когда он выстрелил, все равно, испуга не было. А теперь… теперь страх пришел и странным образом соседствовал с восторгом избавления от страха. Весь мир приблизился ко мне. Звуки и запахи стали ощутимее, ярче. Мне даже показалось, будто я обрел способность читать мысли людей.

Между тем, Вадбольский с ласковой угрозой в голосе выговаривал нашим спутникам:

– Ну-ну, не стоит делать лишний шаг в сторону боковой аллеи, господин соучастник, я видел ваше лицо… стоять, ротмистр! Да и все прочие… патрульные будут рады познакомиться с вами поближе.

И вдруг унтер накинулся на него с обвинениями:

– Да что же вы делаете! Это же… это же дуэль! Сверкающий миг благородства в нашей жизни! Как вы можете… лезть… сюда… с казармой!

Князь усмехнулся.

– Если бы я увидел в потасовке двух пьяных картежников хотя бы отблеск благородства, я бы всех вас отпустил. А сейчас, милсдари, у меня ко всем вам вопрос: почему вы, пребывая в здравом уме, не остановили господ Терлецкого и… и… вы? Как же вы… Зачем?

Вот тогда-то весь восторг мой и улетучился.

Дальше была кулинарная реникса. В холодную я попал после того времени, когда там кормят ужином. На заседание трибунала меня отвели прежде завтрака. Обед я просидел на скамье подсудимых, где и услышал приговор: «…год службы в дисциплинарном батальоне…». Терлецкий отхватил два года и понижение в звании. Все наши спутники получили свое, легче всех отделался пехотный капитан, поскольку я свидетельствовал в его пользу. Кажется, он заработал всего лишь выговор. На ужин я опять-таки не успел… Чушь.

Полночи я не мог заснуть. В голову лезла такая дрянь, хоть святых выноси. Больше всего я жалел отца: как бы не хватил его удар, когда он такое узнает о сыне. Да еще посетила противная мысль: дед добыл чести для нашей семьи, а внук ее нещадно проматывает… Господи, за что вся эта карусель на мою бедную голову?

И я сам себе отвечал: посмел ведь я тогда, в клубе, спустить с цепи демона гнева, не захотел его окоротить? Значит, поделом.

Мог я с этой гадиной, с яростью своей, справится?

Мог. Но не стал.

Уже под утро, засыпая, припомнил я любимый эпизод из старого романа – капитан Крылов отвешивает обидчику, редкому подонку, пощечину – припомнил и горько усмехнулся: «Вот тебе и капитан Крылов, и стремительный разведчик Станкович вместе с ним…»

* * *

Майор Сманов Максим Андреевич умел выбивать технику для своей заставы. Патрульный антиграв «Макаров В-1» в учебном курсе «Снаряжение колониальных погранотрядов» только упоминался: дескать, завтра он поступит на вооружение, а сегодня… ну, разве что кое-где. Теоретически я представлял себе, как раскочегарить эту колымагу, как привести ее в б/г состояние, где она не подведет, а куда с ней лучше не соваться; но практически я увидел ее первый раз именно тогда, в Покровце, во время полупобега с офицерской гауптвахты.

– Саша, у тебя связь в порядке?

Пилот обернулся к начальнику погранзаставы.

– Обижаете, Максим Андреич. У меня тут все в порядке. Иначе и быть не может.

– А мне кажется, связь барахлит. Самую малость. Помехи.

– А? Господин майор?

– Помехи, я сказал. Изображение идет полосами, звук не качественный. Запроси техслужбу отряда, тебе надо бы сменить подмодулятор.

– Подмодулятор? Да он…

– Мы о чем с тобой вчера говорили, Саша?

Голос Сманова зазвучал жестче и тише. Пилот обалдело смотрел на него секунду, две, три, потом черты его лица разом изменили рисунок. На место гримасы изумления пришла улыбка понимающего человека.

– Есть сменить подмодулятор! Это мы мигом, Максим Андреич.

Уж и не знаю, какую порчу навел армейский умелец на казенную технику, но через полминуты он общался с базой техобслуживания, с трудом преодолевая бульканье в наушниках и «зебру» на экранчике. Не успел он закончить, как на панели засветился сигнала вызова.

– Саша, беда-то какая, совсем вырубилась связь. А ведь машинка у нас новенькая, только с завода… И чем они только занимаются на лунных верфях? Это же натуральный брак!

Пилотская улыбка цвела майской розою, чуть ли не целым букетом роз. Тем временем в эфир ушла серия невнятных блекотаний под аккомпанемент громовой трещотки.

– Жаль. Возможно, нам пытались выслать запрос о чем-то важном. Вынужден объявить вам выговор, поручик Игнатьев. Вверенная вам техника нуждается в профилактике. Некоторые вещи нельзя запускать, да-с. И, кстати, люди тоже нуждаются в ремонте. Сдается мне, вы давненько не были в отпуске. Или я не прав?

– Да… второй год, Максим Андреич. Но я же понимаю… ребята…

– Второй год! Вот видите, это моя недоработка. Люди устают, делают ошибки… Вот что, голубчик, сегодня поменяете вашу железку, ту, которая неисправна, а завтра, с первой минуты первого, вы в отпуске. Зайдите к Роговскому, он вам живенько оформит документы, выдаст отпускные. И чтобы духу вашего не было на заставе. Развлекайтесь, поправляйте здоровье, и… чем черт не шутит, заведите, наконец, невесту; наша невероятная глушь скоро тиной зарастет в отсутствие милых дам. Моя сердечная Марина Николаевна, да попадья с дьяконицею, да госпожа Дреева… маловат цветничок. Чтобы облагородить наше мужицкое общежитие, потребен приток свежей крови. А, Саша?

– Это уж как получится, Максим Андреич… – смущенно ответил парень.

Мне очень хотелось спать. И еще того больше – до скрежета зубовного – есть. Маленькие начальственные махинации воспринимались как бы сквозь кисею. Больше всего меня интересовал один вопрос: миновав одно позорище, не вляпался ли я в позорище горшее? Сманов, прочитав недоуменную печаль на моем лице, произнес негромко:

– Не переживайте, голубчик. Вы ничего не украли, никого не убили, никому не солгали, ничего не убоялись, не предали и не нарушили воинский устав. Я приказал вам следовать за собой, и вы должны были подчиниться старшему по званию. Надеюсь, это избавит вас от скорбных размышлений.

Сманов поступал благородно. И, по всей видимости, рисковал кое-чем. Я его благородства принять не мог:

– Максим Андреевич, я привык сам отвечать…

– Помолчите, лейтенант! – перебил он меня. – Помолчите и послушайте. Вы запачкались, и трибунал верно осудил вас. Ошибки в вашем деле я не вижу. Взрослеть надобно, а вы почли за честь поддаться на пустое ребячество! Бретёр – свинья, но вы от той свиньи не сумели удержаться на расстоянии… Что я вам предлагаю? Просто спастись от дисбата? Ничуть не бывало; я предлагаю вам службой некрасивой и опасной искупить вину. Я предлагаю вам шанс очистить мундир от налипшей на него грязи. Вы понимаете меня?

Кровь бросилась мне в лицо. Оказывается, вот как мой избавитель ко мне относится! Тем не менее, я почел за благо подавить вспышку гнева и просто ответил: «Да».

– Превосходно. Ежели хотите достойно послужить, не нужно вам фордыбачиться. Запомните, что я сказал, лейтенант, а когда потребуется, все в точности перескажите тому, кто станет допытываться. Выражение «в точности» означает: не отходя от предложенной версии ни на шаг.

Видя мою досаду, майор несколько смягчился и добавил:

– Тут у нас, голубчик, один день похож на другой, неделя на неделю, а месяц на месяц. Видимое разнообразие вносит только тот факт, что время от времени кого-нибудь убивают. Мы стоим на передней линии защиты Империи, дальше – никого. Поэтому над всеми уставами у нас витает дух законов более высоких и важных. Привыкнете, я надеюсь.

В ответ я лишь молча кивнул.

Сманов закурил, протянул курево мне, но я энергично помотал головой: нет мол, не балуюсь. Он задумался. Движения его, даже незначительные, наделены были тяжкой вескостью. Майор все делал чуть-чуть неуклюже, но не позволял себе ни единого лишнего жеста. Докурив, он осведомился, чего ради я не кормлен вот уже тридцать восемь… с половиной часов. Я объяснил. Сманов нахмурился:

– Как обычно. Драться умеем, хоть с кем! А в быту порядок навести – ни в какую.

Что ж, он был прав. Империя не знает, что такое роскошь и сибаритство… А заодно и что такое простой комфорт. У нас хорошо получается великое, зато малое никак не выходит.

– Потерпите лейтенант. Подкормиться и отоспаться – дам. Дела для вас начнутся с завтрашнего утра… Вот, знакомься, Саша, это мой новый зампобой, Сергей Вязьмитинов. Не смотри, что хмур и суров, резвости ему не занимать…

Белобрысый пилот, улыбаясь, пожал мне руку. Только тут я заметил: веснушки покрывают его физиономию пылающим ковром, и лишь редкие островки белой кожи проступают на пламенном фоне.

– На ты?

Страсть как не люблю амикошонство. Но мне с эти людьми еще служить и служить, еще обобьем бока друг о друга…

– На ты.

– Один совет, хороший, но бесплатный. Все прививки лучше сделать сегодня. Сначала – прививки, а потом все остальное. Пока поверь на слово, что так будет лучше, а потом сам разберешься. И второй совет, еще лучше, хотя и в ту же цену: не пей сырой воды.

– А руки? Перед едой? Как? Мыть?

– Обязательно! Я серьезно. Здешняя вода кого хочешь уложит в гроб. Хоть штурмовика, хоть осназовца.

Много ты, брат, понимаешь в осназовцах! Это, знаешь ли, особенный народ.

Но говорить я этого, разумеется, не стал.

– Ладно.

Сманов спросил, как мне нравится лохань, которая в данный момент переносит нас на богатую и счастливую Землю Барятинского. Я поделился своим восторгом. Он как будто поддакнул мне, но очень скоро оказалось, что я рассказываю ему тактико-технические характеристики «Макарова», потом мы плавно перешли на другую патрульную технику, самую малость побродили на отмелях тактики, коснулись штатного расписания заставы стандартного типа, другого стандартного типа, третьего, и, кстати, что понимать под типом нестандартным… и какие изъяны у штатной наблюдательной техники… и, заодно, насчет штатного стрелкового оружия… Перемежая вопросы шуточками, Сманов скорым изгоном проэкзаменовал меня. Оценивает, значит, приобретение… Майор так и не озвучил, какой мне поставлен балл, и лишь четырьмя словами поставил точку в разговоре:

– Добро. Можете подремать, лейтенант.

* * *

Офицеры и солдаты 26-й погранзаставы с исключительной житейской мудростью делили князьцов на пять разрядов. Это, во-первых, князьцы свойские – чуть ли не подданные Его Величества, присылавшие, в случае надобности, свои отряды под наш флаг; самые большие расхождения с ними могли случиться по поводу санитарно-гигиенических норм. Во-вторых, князьцы ясачные, платившие Его Величеству дань-ясак и давно свыкшиеся с нашими порядками. В-третьих, князьцы мирные, то есть не совавшиеся к нам с вооруженными затеями. Ну, разве что иногда и в частном порядке… Правда, среди них выделялся подразряд князьцов замиренных: этим пришлось доказывать выгоду мирного сосуществования с помощью ракет и осназа. Прочие мирные князьцы многому научились на их примере… В-четвертых, князьцы немирные – редкие пакостники и забияки. Им еще предстоит многое понять по части пределов имперского миролюбия. Наконец, в-пятых, князьцы злодейские, главные зачинщики войн. Эти мечтали завоевать всю Ойкумену, и почему-то всегда норовили начать претворение мечты в реальность с городка Елизаветин Посад. А он – всего в трех сотнях километров от нашей заставы. Небольшой уездный город осаждали одиннадцать раз и дважды брали штурмом. Впрочем, оный городишко – не наша забота, его прикрывала соседняя бригада. У нас хватало собственных нарывов. Поселки Счастливый Геолог, Синюха, Троицкое и Авангард раза по четыре горели, и там, прямо на улицах, бывало очень серьезно.

– …А теперь, Серега, помолчи. Ша. Завязываем с анекдотами.

Мы шли по лесной тропинке. Природа – совершенно невозможная. Где это видано, чтобы лиственница стояла, вдоль и поперек опутанная лианами? Пусть это и черная лиственница, в доску местная, и ни в какую не желающая переносить земной климат…

– Извини, придется попахать рылом землю.

Я послушно лег и двинулся дальше по-пластунски. Тихо-тихо.

– Э, Серега, ты где? Ты где вообще?

– Поверни физиогномию левее… так… и чуть ниже…

– Эта серая кочка… О, шевелится… Ты?

– Я.

– Да ты… что ты себе позволяешь? Штучки осназовские?

– Никакие не штучки. Так, ерунда.

Саня, то есть поручик пограничной стражи Александр Игнатьев, фыркнул и пополз дальше.

– А ты почему вопросов не задаешь?

– Пока все понятно.

Он опять фыркнул. Я вовсе не хотел представить из себя этакого осназовца-супербойца, просто нас так учили – соображать самим.

Наконец, мой ведущий остановился.

– Сюда.

Я ложусь рядом, и, едва отрывая голову от земли, слежу за его рукой. Передо мной обрывистый овраг, поросший лесом. Наверху – гряда валунов, за которой мы и прячемся, внизу – мелководная речка на кипящем галечном подносе. Самое глубокое место там, всего вернее, будет мне по пояс. В худшем случае, по грудь. Но устоять, скорее всего, трудно, с таким течением справиться – это тебе не фунт изюму… Дальше, за речкой, тянутся лысые пологие холмы, там и сям утыканные реденьким кустарником. Рощица в три с половиной дерева и опять холмы…

Если я правильно помню карту, а я ее, конечно, помню правильно, то речка Петляка представляет собой государственную границу Российской империи, и через овраг идет контрольно-следовая полоса.

– Саня, где у них снайпер-то? Вон в той рощице?

На мой взгляд, это было единственное скопление зелени, где кто-то имел шанс спрятаться.

– Соображаешь. – Ответил Игнатьев с уважением. – Только я не знаю, есть ли он там сегодня, а если есть, то где именно поставлен.

– То есть?

– То и есть. В любой ложбинке. Они там мастера…

– Понял.

– Отлично. Займемся ликбезом. Наша застава прикрывает участок границы, общий с тремя «великими державами». Справа – километров пять, до Вертун-горы, – мирные деревни даяков, растят себе кокосы, да бататы, да ямс, разводят свиней… Князец их свойский, совсем безвредный, не будь нас, он бы давно пропал… имени его запомнить не могу. Сил моих нет, такое запоминать. У него там скит Преображенский, а из подданных каждый третий – православный. Правда, каждый второй из каждого третьего еще местным секретным истуканчикам кланяется. Говорят: «На всякий случай. От Большого Белого Бога не убудет». Был тут у нас отец Василий Владимирский, скитоначальник, ругался на лукавый приход свой так, что стены краснели… От даяков пакости давно никакой не было. Слева – комманданте Юкио Кобаяси, серьезный человек. У него там республика с наследственным сёгуном якудза во главе… В сто тринадцатом от Рождества Христова Кобаяси попробовал на зуб поселок Авангард и с тех пор не суется: половина его самураев осталась на нашей стороне. Сейчас у него четыре глайдера, семь бронеамфибий и два танка, причем один даже исправный. Армия – штыков на пятьсот. Кобаяси тоже давно не совался, но люди его иногда пакостят. Да и чем рогатый не шутит, может, сёгун копит силы для прорыва… Однако все это сущие птенчики по сравнению с парнем, который у нас по центру.

– Черный мститель испанских морей?

Игнатьев внимательно посмотрел на меня.

– Об этом здесь не шутят.

– Так серьезно?

– Привыкай.

Из-за скалы появился наряд с заставы: трое солдат в облегченной форме, широкополых шляпах и с оружием. Они шли на расстоянии пятнадцати метров друг от друга и отчего-то пошатывались, как пьяные. Все трое брели, спотыкаясь и раскачиваясь, то и дело меняя темп ходьбы, то и дело заворачивая в сторону и, через пять-шесть шагов, возвращаясь на тропу. Смысл этих выкрутасов дошел до меня не сразу. Теоретически я знал, что к чему, но когда видишь людей, всерьез делающих на практике презабавные фортели, которые ты сам «проходил» на полигоне под Брянском, узнавание происходит с трудом.

– Уклоняются от снайперского огня? «Танцуют»?

Игнатьев молча кивнул. Для него это была сцена из области «наш быт».

Тут только меня пробрало. Святые угодники!

– Саня, что за парень? Центровой?

– Ли Дэ Ван. Полукитаец-полукореец, бывший гражданин Женевской федерации и, недолго, бывший подданный Его Величества. Вот уже одиннадцать лет, как он контролирует плантации мико на той стороне, от Петляки аж до самого Сулатонга. С тех пор, как зарезал прежнего «лорда».

– Мико… Сырье для микоина?

– Да, «радужная греза» лучших сортов… смертоубийственное зелье. И у него там немного народу, но все это сущие головорезы, притом головорезы хорошего класса, поскольку подбирает он их лично, а оплачивает щедро. Мы не знаем, сколько народу у Ли. В пределах от четырех сотен до полутора тысяч. Мы не знаем, какая у него техника. Монахи-миссионеры дольше часа на его земле не живут. Последний раз, когда наш разведчик вернулся с его территории живым и невредимым, у Ли Дэ Вана уже были антигравы с боевой подвеской.

– Оп-па…

– Совершенно верно. У греко-балканского царя, например, их еще нет. А ведь это – сама Земля…

Саня, родившийся в жилом секторе военной базы на астероиде Веста, исключительно уважал Землю и все с ней связанное. Для него слова «с Земли» означали «высший сорт»!

– Отчего ж полукитаец-полукореец так на нас гневается?

– Проще пареной репы. Поселок Синюха очень его интересовал как идеальный центр для локальной сети сбыта. И еще как точка, откуда можно наладить траффик на целый регион. Чуешь, чем пахнет?

– Полагаю, местное отделение Жандармского корпуса живенько сцапало их?

В Санином взгляде я прочел ледяное презрение.

– Это приграничная полоса, Серега. Здесь все знают всех и о появлении чужаков немедленно сообщают начальнику заставы. Он тут – единственная реальная сила.

– Вы сами брали?

– Угу. В разное время выловили восемь бойцов Ли и, кроме того, полтора десятка наших придурков. Конченых уже наркоманов и еще ту редкую сволочь, которая сама не потребляет, но поделиться готова со всяким… Нашим-то, конечно, досталось аж по самое не могу, а с чужими даже не знали, что и делать. Потом у прежнего начальника заставы, того, который до Сманова был, случилась истерика. Можно сказать, впал в аффект. То есть очень разгневался и приказал солдатам отрезать правую руку тому шпендрику – первой попытке Ли. Начальника заставы судить за такое самоуправство не могли: видно же – хвор человек. Лечили его, лечили, целый месяц лечили, а потом вернули на ту же должность.

Саня улыбнулся с необыкновенной нежностью. Каждая веснушка на его лице будто заново расцела.

– Заразным оказалось сумасшествие. То-олько выловят очередного дельца, так у какого-нибудь офицера из наших – аффект. Еще жандармы приехать не успевают, а парня уже покурочили. Они, кстати, не спешат. Отчего бы это?

– От плохой погоды.

– Ты знал! В общем, восемь отрубленных ладошек.

Я быстренько просчитал логику процесса и задал Сане очень неудобный вопрос:

– А… они?

– По-разному.

– Ты туману-то не напускай. Мне надо ориентироваться в обстановке.

– Хорошо. – Он вздохнул и спросил:

– Линию движения наряда на сколько метров видишь?

– От скалы до спуска в овраг – метров триста пятьдесят или четыреста…

– Триста семьдесят. И только здесь, пока я служу, двоих ранили, двоих убили, а еще одного раненого утащили на ту сторону.

– И?

– Не знаю. Никто не знает. Говорят, принял тамошнее «гражданство». Может, раструб батальонного излучателя к виску ему приставили… Понимаешь, какая подлая штука, если в одного из «танцоров» все-таки попали, он становится неподвижной мишенью, а тот, кто пытается оттащить его в овраг – почти неподвижной…

– А сколько ты здесь служишь, Саня?

– Три года. И очень хорошо, что с сегодняшнего дня я в отпуске.

…На следующий день поручик Роговский, командир технической батареи, таскал меня по позициям, где расставлены были стационарные приборы постоянного наблюдения. Новехонькие, кстати. «Горизонт-8» – екатеринбургский завод и, значит, очень приличное качество… Так вот, Роговский, пребывая в двух километрах от Петляки, неожиданно лег, повернулся на спину и показал мне палец, приложенный к губам. Мол, т-с-с-с! Я замер. Лежу, дыхание на режим подготовки переключил, ушки-глазки работают на триста шестьдесят градусов, мало только в сатори не впадаю… Но не чую супостата. Вот Роговский, вот мастер, как его передовой рубеж-то перепахал! Истинного невидимку видит. Аж досада берет: я-то что ж? Где моя подготовка? Осназовец! Слепая курица, глухая тетеря…

Так лежим минут пять. Никого. Ничего. Вдруг Роговский говорит мне – громко, не таясь:

– Вот! Вот! Синебровка… Цы-цы-цы-р-р… фить-фить… А это псевдофазан затенькал. Слышите? Какая прелесть!

– А?

– Поистине, птичий рай! Такие голоса – только тут. Больших селений лучшие певуны почему-то избегают.

Иногда лучше молчать. А то еще скажешь что-нибудь…

* * *

На следующий день из Покровца прилетел военюрист в майорском звании, а с ним капрал, совершеннейший амбал по виду. Как видно, капрал должен был впоследствии сыграть роль моего конвоира…

Сманов вызвал меня к себе в кабинет. Там я застал конец шумного разговора. Капитан Дреев, в жилах которого текла, как говорят, помимо русской, еще и армянская кровь, темпераментно объяснял, почему меня нельзя отдавать, хоть трава не расти. Ругался, размахивал руками, стыдил неведомого подонка, который затеял травлю несмышленого юноши, – ну спасибо, дорогой Дреев, – и под конец даже предложил отправить меня на дальнюю точку, в самые джунгли.

– …и черта с два они его там достанут! А? Да! Что мы теряем? Оставим штабных людей с носом!

Сманов жестом прекратил дреевское словоизвержение.

– Все, что вы предлагали, в теории правильно, но практически невыполнимо.

– Отчего? Д я…

– Вы ничего не станете предпринимать без моего дозволения, Степан Сергеевич. Я рад, что мы одинаково смотрим на нынешнее затруднение, и… и довольно.

– А насчет дальней точки? – сделал последнюю попытку Дреев. Напор его явно ослаб.

– Ни в коем случае. Это и не очень логично, и не очень достойно. К тому же, я знаю Сырцова, он, если надо, и джунгли, и в болота полезет. Оставим этот разговор.

– Что ж делать-то, Максим Андреевич?

Сманов усмехнулся.

– Сегодня выдался тот случай, Степан Сергеевич, когда лучше всего положиться на волю Божью и ничего не предпринимать. Он рассудит, кто из нас прав. Идите.

А потом, оборотясь ко мне, добавил:

– Сядьте-ка в коридоре и молитесь. Сейчас будет решаться ваша судьба.

Мимо меня в кабинет прошествовал сухопарый коротышка с майорскими знаками различия, седенький и, наверное, близорукий – щурятся так, как он, именно близорукие люди. Военюрист был до крайности раздражен, судя по взгляду, доставшемуся на мою долю. Амбал (о нем я уже знал от дежурного) сел напротив меня и тоже оглядел беглого лейтенантишку со строжинкой. Потом откинулся в кресле, упер макушку в стену и, кажется, задремал. Во всяком случае, на лице у него появилось сонное выражение.

А я, по всей видимости, был краснее вареного рака. То и дело утирал платком пот со лба. Мысли лезли мне в голову – одна другой дурнее. Сначала я злился, отчего седенький типус осмелился посмотреть на меня с таким осуждением? Да что он знает про меня?! Про мою личность?! Потом я прикидывал, справлюсь ли с амбалом, если… ну, если… Тьфу, глупость какая. Тогда я, по совету Сманова, принялся молиться.

За дверью, тем временем, происходило форменное Бородино. Оттуда слышались возгласы: «Послушайте, господин, майор!» – «Нет, это вы меня послушайте, господин майор!» – «Я вижу, уважение к уставу здесь отсутствует начисто!» – «Мы здесь делом занимаемся, а не…» – «А не что? Кабак, истинный кабак! Распустились!» – «Да как вы сме-ете! Боевую часть…» – и тому подобное.

Я тревожно огляделся, прощаясь со стенами казармы, к которым начал уже привыкать. И тут мой взгляд упал на амбала. Он, оказывается, улыбался, прислушиваясь к музыке майорского дуэта. Заметив, что я смотрю на него, капрал ободряюще подмигнул. Дескать, не робей, бывает хуже.

«Вот дуралей», – подумал я.

Наконец, дверь… нет, не открылась она… расхлопнулась, хоть и не существует такого слова. Бам! – ударила ручка о стену. Военюрист величественно удалялся.

– Идем, Ваня.

Амбал, ни слова не говоря, поднялся из кресла и последовал за ним. Я чуть было не спросил: «А что ж со мной-то?» – но вовремя придержал язык.

Вышел Сманов. Устало опустился в то же самое кресло. Вздохнул.

– Никак вы меня отбили, Максим Андреевич?

– Результат таков, лейтенант: Сырцов считает, что сможет убедить трибунал пересмотреть ваше дело. Вместо года дисбата – полтора в нашей глуши, притом без права выезда в губернский город.

– В какой губернский город?.. – еще не веря удаче, нелепо переспросил я.

– В любой, лейтенант… Плюс выговор мне лично. Ну да знал я, чем занимаюсь, иного и не ждал. В общем, он оставил вас на заставе… Только моей заслуги в том нет. Ни малейшей.

Он опять горестно вздохнул.

– Не понимаю, Максим Андреевич.

– Он решил дело, еще до того, как полетел к нам, грешным. Заранее. Одному государю служим, лейтенант, одной стране. Неужто хватило бы у него совести забрать боевого офицера с нашего участка? Как бы он порядочным людям в глаза потом глядел? Сырцов – человек чести.

– А… – не осмелившись сформулировать свои впечатления от перебранки Сманова с военюристом, я просто ткнул пальцем в направлении кабинета.

– Ах это… Необходимая часть ритуала. В армии должен быть порядок.

* * *

Неделю спустя я вовсю ходил в караул, дежурил по части, словом, приступил к исполнению обязанностей… Да еще, как велел мне Сманов, вел усиленные занятия по боевой подготовке. «Не пропадать же втуне осназовским твоим талантам…» – сказал майор.

Когда я попал на землю Барятинского, там в разгаре был сухой сезон. Жара и влага. В полуденную пору – смертная тоска. Люди раздеваются догола, обматываются мокрой простыней и только так могут переждать время зноя. Потом наступило межсезонье, преддверие холодных дождей. Дни все равно оставались как жерло раскаленной печи, полегчало ненамного; зато ночи сделались ледяными. Нормально жить можно было только утром и в сумерки…

Первый раз, заступив караульным офицером в межсезонье, я замерз смертно, бегая с солдатами по горкам и ложбинам. Холод вошел мне в плоть, заразил каждую клеточку. Я сменился, а холод не покидал меня. Напился горячего чаю – не помогает. Игнатьев поднес пару стопок настоечки на плодах дынного дерева – рецепт был величайшим сокровищем Сани – но и это не пробрало. Хотел было сходить к врачу, однако явился Сманов, глянул на меня и произнес только два слова:

– Баня. Быстро.

Меня парили часа два, доведя до полуживого состояния. Кажется, ползаставы собралось, чтобы загрузить бедную мою голову доброжелательными советами. Их были тыщи, этих советов, по-моему, они полезли у меня из ушей и ноздрей… Наконец, заглянул Сманов, протянул высокий пузырек с вонючей бурой дрянью и произнес только три предложения:

– На ночь в карауле натирайся. Когда закончится, заходи, дам еще. Потом тело к холоду привыкнет.

На следующий раз я натерся смановской дрянью. И впрямь, гибельный ночной мороз больше не донимал меня. Но природные ингредиенты, из которых составлялось чудодейственное средство, вошли с моим телом в особенную, ни в каких учебных программах не описанную реакцию… Полсуток я чувствовал непобедимый восторг, летал, а не ходил, спать не мог. От раза к разу реакция ослабевала, ослабевала и в конце концов сошла на нет. Но ощущения первой ночи запомнились мне навсегда. Была на то достойная причина…

Под утро весь комплекс охранной техники сработал: прорыв системы! Приборы наблюдения показали силуэт человека, не торопясь двигающегося в сторону Синюхи. Контрольно-следовую полосу нарушитель словно бы не заметил.

Воет сигнализация, слышится команда:

– В ружье!

Ночь, я с мобильной группой несусь мерзавцу наперерез на амфибии, в голове – сплошное ликование. Как же! Первый нарушитель! Будет мне значок «Отличная служба в погранстраже», степень третья! Броня грязью заляпана, ветер по щекам хлещет, полное счастье!

Выскакиваем мы из консервной банки, хватаем субчика тепленьким, а он, кажется, и сопротивляться-то не собирался. Я ему свечу фонарем в лицо, и, несмотря на ночную темень, вижу, насколько это грязное и заросшее существо. Сержант отшатывается и вскрикивает:

– О! Вшивец опять.

– Знаете его, Сержант Мякинцев?

Мнется.

– Извините, господин лейтенант…

– Что – извините?

– Да… господин лейтенант… извините, я не могу обсуждать ваши приказы, только вы… то есть… ну… свяжитесь с начальником заставы, скажите, мол, Вшивца по новой заловили…

Но волшебная мазь одарила меня столь концентрированным восторгом, что со Смановым связываться я не стал. Решил: к чему будить-то его? Какая у нас тут проблема? С утра порадуется. Вместе со мной.

Легкость в мозгах необыкновенная…

Нарушителя мы обыскали и заткнули в амфибию. Ничего подозрительного у него не было. Сержант Мякинцев сел от Вшивца подальше. Я еще подумал: «Кто такой грязи и такой вони не испугается!»

Привезли мы нарушителя на заставу и там заперли в специальном помещении для задержанных.

Как только Максим Андреевич вышел из своего домика и направился в рабочий кабинет, я тут как тут. Взгляните-ка, взяли одного злостного типа! Довожу Сманова до места, открываю перед ним дверь… и он разражается только одной фразой. Зато какой! Сманов, человек сдержанный и воспитанный, до того ни разу при мне не ругался. Он умел добиваться от людей подчинения, не повышая голоса. А тут – все цветы армейского красноречия… Поворачивается ко мне, лицо красное от гнева, губы дрожат. Очень ему хотелось, наверное, обматерить меня последними словами, но воли себе Максим Андреевич не дал.

– Лично, лейтенант, слышите – лично! – отвезете это к броду у Бородаевской щели, сунете в воду и дадите хорошего пинка. Чтобы у этого даже мысли не возникло о возвращении. Немедленно. А потом поговорим.

И по глазам его вижу: не время задавать вопросы.

Я выполнил приказ Сманова буквально. И когда давал Вшивцу пинка, в душе моей звучал реквием по значку «Отличная служба». Вернувшись, я отыскал майора в медпункте. Там вся моя мобильная команда проходила массированную дезинфекцию. Покончив с солдатами, военврач Моисеенко плотоядно ухмыльнулся и потер ладони:

– А за вас, дорогой мой, я возьмусь всерьез…

Пока Моисеенко проскипидаривал мне все штатные отверстия, Максим Андреевич уже совершенно спокойным голосом объяснял, что к чему. Оказывается, полусумасшедшее создание без имени и твердо выраженной этнической принадлежности живет на территории даяков. Время от времени оно пытается перейти границу и добраться до великого шамана и гуру, обитающего на южной окраине поселка городского типа Синюха… Гуру и шаман, дескать, имеет силу избавлять от многочисленных хворей, которыми исключительно богат Вшивец. Его ловят в четвертый раз – после долгого перерыва. По первости, не разобравшись, Вшивца продержали на заставе двое суток. А потом пятеро солдат попали в госпиталь, причем врачи насчитали в этом квинтете тринадцать инфекций разной паршивости, в том числе две – ранее науке не известных. Плюс чесотка, поголовно поразившая весь караульный взвод. Следующие два раза, наученные горьким опытом, пограничники сразу выставляли Вшивца вон, не привозя в расположение части. И вот я нарушил эту славную традицию. Ой-ей-ей!

– А может… разок пустить его к этому… гурушаману, – наивно предложил я. – Может, шляться к нам больше не станет?

– И пусть каждый его шаг на пути к заветной цели усеян будет эпидемиями… – резюмировал Сманов, глядя на меня, как на полного идиота.

Амфибию же, на которой Вшивца доставили, тогда мало не прокипятили…

* * *

Недели бежали за неделями. Полили дожди. Холод бродил по холмам и оврагам, перепрыгивал с кочки на кочку среди топких болот, но его было слишком мало, чтобы остановить превращение доброй почвы под ногами в непролазную грязь. Солдаты то и дело болели; Моисеенко разводил руками: «Я, конечно, магистр ксеномедицинских наук, но не до такой же степени…» Любая царапина норовила загноиться.

Застава превратилась в унылое место.

Общую печаль – природы и людей – скрашивали воскресные обеды у Сманова. Отстояв литургию, мы досыпали часок-другой и появлялись у Максима Андреевича после полудня. Тут собирались все офицеры заставы, отец Димитрий, дьякон Максим, отчаянный атеист доктор Моисеенко, да дамы во главе с майоршей Мариной Николаевной, да две поповские дочки-близняшки, пребывавшие в том счастливом возрасте, когда девочки превращаются в барышень. С самого начала мне было легко в этом обществе. Словно некий кулинар, власть имеющий, заготовил меня на роль ингредиента для салата. Вот, салат порезан, пора бы добавить майонеза и перемешать все, однако не хватает какой-то последней мелочи, где ж она? Появляюсь я… Здесь каждый был мне своим, и я своим был каждому. Никогда прежде, даже в училище, не знал я столь теплого чувства.

Жена капитана Дреева, миловидная полная хохлушка, смешливая, добрая и хозяйственная, приносила заветную бутылочку вишневой наливки. Точнее, по ее словам – вишневой, на самом же деле, бог весть из какого местного фрукта-овоща сделанной, поскольку вишен тут никогда не водилось, не привилась земная вишня: что-то крепко не устраивало ее то ли в почве, то ли в погодах… Для серьезных мужчин ставили на стол игнатьевскую дынную настойку, либо коньяк «Бастион КВВК», регулярной выписываемый Смановым с Земли. Рыжая языкатая дьяконица, тишайшего супруга своего державшая в кулаке, баловала дам легким домашним вином. А попадья традиционно приносила большой пирог с кабаниной, и сама она очень походила на этот пирог – пышная, белая, с румянцем во всю щеку, медлительная в движениях и словах. Супруга отца Димитрия, как истинная волжанка, сладко окала. Еще она боготворила мужа и Сманова, умела доить коз, почитывала исторические романы и тайно недолюбливала дьяконицу – «за егозистость». Чудесно, чудесно! Истинная беда, что не встретил я эту женщину прежде отца Димитрия… и прости мне, Господи, грешные мысли. Дабы традиция поповского пирога не пресекалась, раз в месяц мы с Саней и Роговским, а иногда в компании Моисеенко, отправлялись в самую дебрь, выслеживали с помощью сверхсекретной техники диких свиней и тратили боезапас на кабанчика. Тут ведь земля Барятинского, и не составляет никакого труда списать патроны на расход иного свойства…

Минул месяц со времен бесславного приключения со Вшивцем. В очередной раз мы собрались на воскресный обед в домике у Сманова. Пригубили разок наливки и принялись за уху, но тут майор потребовал нашего внимания.

– У меня для вас, господа офицеры, два сообщения. Первое, скорее, потешное: километрах в ста вверх по Петляке изловили пятерых землекопов. Шельмецы углубляли какую-то старицу, ожидая, что река покинет новое русло и потечет по древнему. А поскольку договор у нас с тамошним князьцом называет границей реку, лукавый этот фортель отбирал у Империи столько земли, что хватило бы построить уездный город…

– От-т… – Дреев, человек резкий, одной интонацией умел выразить длинное радикальное выражение.

– Тут я с вами согласен, Степан Сергеевич, – кивнул Сманов. – несчастные работяги возвращаться к злобному князьцу отказались, попросили крещения и по малому участочку землицы на нашей стороне.

– Всякого проныры дело обратит Господь на добро. – С этими словами отец Димитрий опрокинул стопку игнатьевской настоечки и под тревожным взглядом супруги хрустко закусил малосольным огурцом.

– А не приходит ли вам в голову, отец Димитрий, – ехидно осведомился доктор – что землекопы ради спокойного житья сами попросились на «тайную операцию» и только искали, кому бы у нас побыстрее сдаться? Не Бог тут ваш, а простой здравый смысл.

– А кто, по-вашему, вложил им такую мысль в головы? – подцепив ломтик сала, отвечал отец Димитрий с непобедимым благодушием, – Так ли, этак ли, а вышло по-хорошему, и, значит, без воли Божьей тут не обошлось.

– Ну, подобным образом любую случайность можно…

Ножик Марины Николаевны требовательно звякнул по графину с настойкой.

– Полно вам, петухи! – Строгим голосом прервала спор майорша. – Всякий раз затеваете диспут! Извольте-ка прежде дослушать вашего командира.

За столом воцарилось молчание. Сманов, улыбаясь, положил свою ладонь на ладонь Марины Николаевны и легонько пожал ее.

– Следующая новость хуже. Наши дела с Амир-ханом нехороши. Говорят, он подчинил себе князьцов на полтыщи километров по Сулатонгу… Сейчас в Елизаветином Посаде – половина корпуса, в том числе все наши МООН’ы. Быть побоищу. А наш Ли, как вы знаете, милостивые государи, особенный клеврет Амир-хана…

Дреев и Роговский разом кивнули. Мол, знаем, а как же.

– Надо бы упредить супостата превентивным ударом, однако мы уважаем договоры с каждой кочкой и бочажиной на той стороне, будто бы они – настоящие государства. – продолжил Максим Андреевич – Который раз я слышу это словосочетание: «Международной право»! И сколько народу мы опять положим за его соблюдение!

Дреев сунул в рот сигарету и нервно похлопал себя по карманам в поисках зажигалки, но Марина Николаевна сделала ему страшные глаза, и сигарета немедленно была демобилизована.

– …Теперь то, что касается нас, господа. Вчера из штаба погранотряда пришло сообщение: на следующей неделе ждите от Ли неприятностей. Будет провокация.

– Святый Боже! – разом перекрестились поп, дьякон и попадья.

– С-сучок, – буркнул Дреев. И его жена немедленно погладила его по плечу, мол, тише, тише, любимый, дома душу отведешь.

– А вы, Степан Сергеевич, держите непристойности свои при себе. Видите – даже поповны наши засмущались! – сурово выговорила ему Марина Николаевна.

Щеки барышень, сидевших на дальнем конце стола, и впрямь сделались краснее томатного соуса.

– Извините, право же, напрасно я не сдержался…

Сманов продолжил, как ни в чем не бывало:

– Господа офицеры, там, где в наряды ходило по два человека, будут ходит трое, а там где по три, – четверо. Через каждые десять минут все наряды выходят на связь. С каждым из вас завтра утром я переговорю отдельно. А сегодня поручик Роговский заступает дежурным, и он останется у меня после обеда… На том и закончим беседу о делах. Давайте-ка лучше выпьем за… да хоть за новое платье Анны Васильевны. Я вижу, оно приковало к себе взгляды многих.

Дреев шутливо погрозил всем пальцем.

– Не сами ли шили? Чудо как хорошо сидит на вас. Неужто сами? – любезно осведомилась Марина Николаевна.

– Сама… – с робостью ответила Дреева, и голос ее потонул в звоне бокалов…

Наутро Максим Андреевич инструктировал меня. Я не имею права распространяться о предметах, затронутых нами в беседе. Все это относится к сфере тактики, принятой в подразделениях пограничной стражи, а значит, составляет военную тайну Российской империи. Коротко говоря, начальник заставы нарисовал мне несколько сценариев, по которым, скорее всего, будут развиваться события в случае конфликта с той стороной. Мне надлежало знать, когда и где я должен быть, как действовать и чего не предпринимать ни при каких обстоятельствах. Забегая вперед, скажу: один из смановских сценариев чуть было не материализовался в нашей жизни, только кончилось все не тем, на что мы надеялись…

Закончив разговор о делах, майор сделал паузу и произнес:

– Вы у нас уже несколько месяцев, Сергей… И я доволен вами. Военный человек – это предназначение от Бога. Полагаю, из вас может получиться отличный офицер.

Услышать такое было очень приятно. Сманов не имел привычки бросаться похвалами направо и налево.

– А как же Вшивец, Максим Андреевич?

Он пожал плечами

– Ничего. С каждым из нас по неопытности случалась какая-нибудь…

Тут дверь распахнулась и в комнату вплыл почтовый контейнер из пластикета.

– Разрешите?

Роль крейсера-контейнероносца играл Дреев. За ним вошел сержант Мякинцев. Опущенные плечи и взгляд, выражающий покорность тягостной судьбе, говорили о настоящей большой трагедии.

– Вот, Максим Андреевич! Извольте. Опять!

С этими словами от открыл контейнер.

– Не сейчас. Я занят, поручик… хотя…

Майор неотрывно смотрел на содержимое контейнера. Роговский и Мякинцев смотрели в ту же точку.

– Взгляните, Сергей. Полагаю, вы извините меня, если наш разговор продолжится позднее. Может быть, не сегодня.

Я подошел. Посмотрел.

– О да, Максим Андреевич!

– Ведь знают, что нельзя, а все равно шлют! Р-распоясались, шельмы! – шумел Дреев. Впрочем, шумел он, ничуть не отводя взгляда от контейнера.

Как мог я не извинить Сманова? И субординация тут не причем. Девяносто девять мужчин из ста поняли бы его в подобной ситуации, а оставшийся один, вероятнее всего, переодетая женщина… Обмотанные ветошью, в посылке лежали две бутылки восьмизвездочного Погремушинского коньяку с Терры-2. Нужны ли комментарии? Однажды известный комик из Москвы Дмитрий Сашнев испытал чувство грандиозного провала. Он пошутил со сцены: «Некоторые считают лучшим из всего, что дало Земле Внеземелье, Погремушинский коньяк…» – и в зале на пятьсот человек, набитом до отказа, засмеялись пятеро или шестеро. Прочие хранили молчание по одной простой причине: уж больно шутка напоминала высказывание «дважды два – четыре».

Две бутылки гипнотизировали нас.

Наконец, Сманов очнулся, поманил к себе пальчиком Дреева и шепнул ему пару фраз. Тот ошарашенно смотрел на майора в течение нескольких мгновений, а потом издал стон понимания:

– У-м-м-м-н-н-да…

– Выполняйте.

Дреев удалился.

Сманов открыл сейф, вынул оттуда хрустальную стопочку с двуглавым орлом и вензелем государя. Величественными движениями начальник заставы достал бутылку из контейнера и открыл ее. Наполнив стопочку до половины, майор произнес краткую речь:

– Устав запрещает солдатам спиртное. Поэтому коньяк вам, господин сержант, не положен ни в коем случае. Но и я не имею права присвоить эту контрабанду. Вывод ясен: к сожалению, обе бутылки придется уничтожить. А чтобы у вас не возникло сомнений относительно моих намерений, процедура уничтожения состоится прямо сейчас, на ваших глазах.

Собака, чем-то крепко расстроенная, жалуется на судьбу, тихонько поскуливая, но при этом пасть ее остается закрытой. Так и сержант Мякинцев, не посмел открыть рот, но скулеж выдал отменный. Боюсь, на его месте я был бы еще менее сдержан.

– Понимая, сколь серьезная психологическая травма будет вам нанесена, я готов совершить небольшое нарушение устава. Надеюсь, на следующей исповеди нам не придется сообщать отцу Димитрию о более серьезных прегрешениях…

С этими словами Сманов протянул сержанту стопочку, и тот припал к ней подобно страннику, отыскавшему в пустыне оазис после долгих блужданий. Возвращая стопочку, Мякинцев выглядел абсолютно счастливым.

– Запейте, господин сержант!

И Сманов с сочувствующим выражением лица налил из графина чистой воды.

– А теперь смотрите внимательно.

Майор открыл вторую бутылку, поднес их обе к открытому окну и совершил плавное движение, оросив почву планеты самым изысканным коньяком ойкумены. Сквозь жалобный скулеж Мякинцева явственно прорвалось легонькое взлаивание… Или мне показалось?

– Вот так. Сообщите родным: повторять аттракцион не стоит. А теперь можете идти.

Тут и я засобирался уходить, но начальник заставы покачал головой:

– Вы, Сергей, не торопитесь. Иначе пропустите самое главное. Садитесь-ка, голубчик.

Я устроился в кресле, Сманов сидел за столом; мы провели в молчаливом ожидании минут пять, покуда не явилось «самое главное» в виде капитана Дреева с двумя котелками емкостью восемьсот граммов. В кабинете распространился нестерпимо соблазнительный аромат Погремушинского коньяку.

– Как же это вы? – изумленно спросил я, – Что? Под окном? С котелками? Но почему жидкость о донышко не звякала? Когда наливаешь, всегда такой звук, ну… вы понимаете.

Дреев поставил драгоценный груз на стол, попросил чайную ложку и принялся ею доставать из котелков маленькие комплектики бинта для аварийных пакетов…

* * *

Ночью с понедельника на вторник головорезы Ли убили одного из наших солдат, а еще двух захватили в плен. Как показала оперативная съемка, вражеский антиграв совершил стремительный прыжок из-за холмов и завис прямо над нарядом, шедшим вдоль контрольно-следовой полосы, недалеко от речки. Двое бойцов попали под удар парализатора, и их потом втащили на борт антиграва почти бездыханными. Еще двое успели отскочить и открыли огонь. Тут по ним ударили с той стороны изо всех мыслимых и немыслимых видов оружия. Земля вокруг них буквально кипела… Один погиб почти сразу, а второй упрямо лупил по антиграву и, надо полагать, повредил нечто важное. Чужая машина полетела назад, оставляя за собой струйку светлого дыма…

– …Так, благороднейшие господа офицеры, обгадились мы – дальше некуда. Думайте! – бушевал Дреев вот уже полчаса.

Сманов молчал.

– В сущности, мы имеем три возможности. Во-первых, совершить налет на драг-домен Ли силами заставы… – начал перечислять рассудительный Роговский.

– Я за налет! И нет у нас никаких других возможностей! Пока мы тут болтаем, их там…

– А ну-ка тихо, поручик Игнатьев. В третий раз это говорите? Или в четвертый? – одернул его Дреев.

Сманов молчал.

– …во-вторых, – продолжил Роговский, – вызвать тамошнее начальство на переговоры. Так мы хоть что-то узнаем о судьбе солдат. И, в-третьих, честно сказать начальству: ситуацию нашими силами переломить невозможно… вытаскивайте бригаду – не меньше! – из-под Елизаветина Посада.

– Ах так? Не того ли они добиваются? Просчитали последствия? – наседал Дреев.

– Покорнейше прошу извинить, но я ничем не заслужил такого тона. Отчего вы, господин капитан, не даете мне довести схему до конца?

– Схемы ему! – воскликнул Игнатьев.

Дреев:

– Нет времени выяснять отношения. Продолжайте.

Сманов молчал.

Роговский потянул свое рассуждение дальше:

– Заставе нашей атаковать – безумие. Они только того и ждут. Пока мы здесь, на своей позиции, под прикрытием тяжелого оружия, мы – сила. Там, в джунглях, против превосходящих сил противника мы… никто. Нас уничтожат за несколько часов и осуществят глубокий прорыв через наш участок. Не вариант. Или я не прав, Максим Андреевич?

Сманов молчал.

Откликнулся Игнатьев:

– Хоть бы и так. Умрем, не потеряв чести.

– Ма-ла-дой человек… мы просто обгадимся еще больше. Роговский, к сожалению, прав, – ответил ему Дреев.

– Я еще не закончил, господа. Просить бригаду – безумие, как я понял, но в конце концов придется сделать именно это, если все иные способы достижения цели будут исчерпаны безрезультатно…

– И если парни еще останутся к тому времени в живых, Илья.

Роговский резюмировал:

– Тогда, Степан, этот вариант мы тоже пока не рассматриваем. Начальство в штабе отряда думает, а мы молчим. Так?

– Так.

– Остается второе. Надо связаться с Ли.

Все посмотрели на Сманова, имевшего опыт переговоров…

А он все молчал.

Тогда я задал вопрос, который вывел, наконец, его из оцепенения:

– Сколько за них попросят, Максим Андреевич? И есть ли у нас столько?

– Сергей, учили вас по устаревшей программе.

Все мы немедленно замолчали, услышав голос начальника заставы.

– Сколько бы они ни попросили, хотя бы и один рубль, мы не дадим ничего. Иначе по всему рубежу станут повторять сей удачный опыт… Но в одном вы правы: они непременно с нами свяжутся. И очень скоро. Потому что знают нашу тактику: через сутки после инцидента их начнет выжигать с орбиты большой артиллерийский корабль «Петропавловск». Безо всякого предупреждения. Безо всяких компенсаций постфактум. А пока солдатики не умерли, они – живой щит Ли. Убить нельзя. Спрятать нельзя – мы будем требовать доказательства жизни каждый день. Значит, что? Только продать. Или поменять на кого-то. Вся трагедия в том… в том… в общем, мы не имеем права ни выкупить их, ни пойти на обмен…

Саня оживился:

– Взять силой и только так!

Сманов не удостоил его ответом.

– Вам уже говорили, поручик! – строго сказал Дреев.

– А тогда… как же? Господин майор? – робко спросил Игнатьев.

– Не знаю. Я не знаю. – Глядя в сторону, откликнулся начальник заставы. Видно было, как тяжело далось ему это признание. – Когда они выйдут на связь – поговорим…

Через четверть часа Ли дал о себе знать. Запросил несусветные деньги и назначил встречу на Таможенном мосту, в полдень.

…Из штаба погранотряда прилетел представитель в полковничьем чине. Застава поднята была по тревоге. Дреев расставил все тяжелое вооружение, какое только можно было перетащить к мосту. В лесочке, сразу за таможенными будками и полосатым шлагбаумом, залег первый взвод во главе с Роговским, слева – второй, им командовал Игнатьев, а справа – третий, мой.

Незадолго до назначенного времени приборы наблюдения показали: с той стороны собирается маленькая армия. На опушку леса перед мостом выехал тяжелый танк, а над деревьями зависли два бронированных антиграва с роскошной боевой подвеской. Затем к самому почти мосту выехала бронеамфибия. С ее башни недобро щерился раструб ротного излучателя.

Ли собирался совершить ошибку. Он давно не воевал с Империей всерьез.

Я отлично видел все происходящее в бинокль и прекрасно слышал переговоры через наушники, встроенные в боевой шлем. Сманов вышел на середину моста. Дышал он часто и неровно. Майор поднял руки и повертелся, показывая, что оружия при нем нет. Потом он положил прямо перед собой три пачки с деньгами («куклы», где настоящими купюрами были только верхняя и нижняя.) Затем начал традиционный антиснайперский танец – к этому жанру самодеятельности я за последние месяцы успел привыкнуть… Из бронеамфибии вылез вражеский офицер-переговорщик, по виду – японец. Он не сразу пошел к Сманову: минуты две ругался со своими, затем снял с себя все оружие и тогда уже отправился на мост. Поднял руки. Повертелся. Потянулся к деньгам. Но начальник заставы поставил на них сапог.

– Веди сюда «товар».

– Ни довиряис?

– Веди сюда «товар».

– Сто балуиса? Я сказу – их зарезут.

– Веди сюда «товар».

Переговорщик недобро усмехнулся:

– Им не зыть!

– «Товар».

«Японец» повернулся и с демонстративной ленцой побрел к бронеамфибии. В конце моста он обернулся. Сманов «плясал» вокруг пачек с деньгами и столь же демонстративно не смотрел на переговорщика…

– Ладна. Холосо.

Из стальной утробы амфибии вывели двух наших солдат. Одного «японец» придержал, а другого повел за собой. Вот он встал лицом к лицу со Смановым, и майор убрал ногу с денег. Переговорщик нагнулся за ними…

Дальнейшее заняло не более пятнадцати секунд, но ничего более жуткого я не видел за всю свою жизнь.

Максим Андреевич скомандовал:

– Рядовой Кошкарев, ко мне!

И солдат немедленно скакнул ему за спину. Одновременно «японец» разобрался, что именно получил он вместо выкупа. Какая-то плоская дрянь в мгновение ока появилась у переговорщика в руке – видно, не все оружие он оставил у въезда на мост.

Тах! Тах!

Пауза.

Сманов грузно оседает, Кошкарев обхватывает тело начальника заставы поперек груди и прямо с ним прыгает в воду.

Переговорщика теперь никто не загораживает от наших огневых точек. Он перегибается через перила, отыскивая цель в реке, но тут вся верхняя часть его туловища превращается в кровавый взрыв.

Кажется, ребята Ли успели сделать несколько очередей. Где-то у Роговского разорвалась ракета, пущенная с антиграва, да еще одна пролетела безнадежно высоко над нашей позицией. Все. Больше они ничего не успели.

Пламя над джунглями на той стороне закрыло полнеба. Танк оплыл, как тоненькая свечка. Антигравы рухнули. Ходовая часть бронеамфибии стала бесформенным слитком металла, а ее грозная башня приобрела вид стальной сосульки. Армия, присланная Ли для прикрытия сделки, перестала существовать. Дрееву понадобилось на это менее десяти секунд…

Но дело еще отнюдь не было доведено до конца. Четверо вражеских стрелков загородились пленником и медленно отходили за холмы. Туда, где лес еще не пылал. Один из них упал – зацепил его наш снайпер. Прочие же его подбирать не стали и продолжили отступление, прикрываясь живым щитом.

– Хана Мякинцеву… – обреченно бросил кто-то из моих солдат.

Что ж, теперь оставалось только одно средство…

Я вызвал старшину, передал ему командование взводом, стащил с головы шлем, сбросил сапоги и кинулся в реку. Вода встретила меня нестерпимым холодом.

Если бы стояла сушь, и река состояла из сплошных мелей, в следующие несколько суток моя биография складывалась бы, наверное, много спокойнее. Но если бы на той стороне оставался в живых хотя бы один порядочный стрелок, я бы просто не вышел из реки.

Мне достался средний вариант.

После дождей река вздулась, мои ступни едва касались дна. Одной рукой я пытался балансировать, а в другой было оружие, и упаси Господь окунать его в речную водицу! На середине реки опора ушла у меня из-под ног. Сильное течение потащило мое тело, завертело, закружило, ударило пару раз о валуны, на метр и более того возвышавшиеся над поверхностью реки. Один удар был страшен, сознание на секунду покинуло мою бедную голову. Нет худа без добра: я попытался уцепиться за камень, потерял ноготь, но в конце концов так впился в микроскопическую выемку, что никакой бес меня не оторвал бы…

Вдруг вода издала чмокающий звук у самого моего бока. Еще один. Еще и еще. Мое везение не могло продолжаться слишком долго. Даже самый неумелый стрелок в итоге непременно вышибет мозги той идеальной мишени, какую я представлял собой на речном фарватере. И камешек нимало не поможет – маловат… Пришлось нырнуть. Очень холодно – руки начали неметь. Очень глупо – оружие все равно оставалось над водой. Много ли я стою без него?

А значит, парень на той стороне имеет шанс.

Я старался пробыть под водой подольше. Потом вынырнул ради глотка воздуха и опять ушел под воду. Теперь начали неметь ноги. Плохо дело. Вынырнул повторно… Чмок! Чмок! Тут меня вновь сбило с ног и понесло.

Сколько я ни пытался встать на ровном месте, ничего не получалось. Меня тащило с полкилометра, и вся плоть моя совершенно заколенела. Наконец, бешеный поток выбросил меня на отмель. Какое-то время я не способен был пошевелить даже мизинцем. Оружие? Когда нырял во второй раз, макнул таки, нервы не выдержали. Сработает оно, когда понадобится, или…

Ой, как плохо.

Труднее всего оказалось сделать первые десять шагов. Сначала встать на колени, потом во весь рост и сделать эти проклятые шаги. Добравшись до леса, я опять рухнул. Нет, братцы, так нельзя. Замерзну. Сгину не за грош. Надо собраться. Надо сконцентрироваться.

Пришлось раздеться, включая исподнее, хорошенько выжать каждую тряпочку, завязать все, кроме трусов, в узелок. Согреться по-настоящему я мог только на бегу. И побежал.

Я двигался в том направлении, где, по моим представлениям, должны были находиться бедолага-Мякинцев и ребятки Ли. Минут через пятнадцать я понял, что заблудился.

Мне оставалось рухнуть на траву и в бессилии закрыть лицо руками. Кажется, я плакал. И в голову мне лез последний разговор с отцом. Как горделиво я открывал ему глаза на философию военного образа жизни! И сейчас, кажется, отвечаю перед Богом и людьми за каждую тщеславную фразу…

* * *

…отец тогда спросил:

– У тебя перед отлетом на Терру-6 сколько еще времени?

– Неделя. Как у всех после выпуска.

– Я хотел самое важное припасти на последний день… Но нет, как видно, не получится, терпения не хватит. Придется сегодня…

Я подумал: ну что сейчас будет? Славная повесть о том, как дед достойной службой заработал полковничье звание себе, а всему нашему роду – потомственное дворянство на веки вечные. Отец обязательно расскажет одну из тех назидательных историй, которые я выучил еще лет в двенадцать. А в конце выведет мораль: не посрами. Я никогда не мог объяснить ему, что некоторые вещи давно вошли мне в плоть и кровь, их ничем оттуда не выгнать… Они не портятся, не линяют и не падают в цене даже после очередной назидательной истории. Впрочем, слушать я научился. После пяти курсов военного училища грешно не уметь слушать. К тому же мой старик – хороший человек, иногда он оказывается прав, да и беды особой нет в десяти минутах, почтительно прохлопанных ушами.

– Нет, о дедушке мы сегодня не будем.

Я уставился на него оторопело. Похоже, я еще не все понимаю в этой жизни. Какая-то малость осталась.

– Поговорку, которая начинается словами «Береги платье снову…» ты и так знаешь. Я надеюсь, это вошло тебе в плоть и кровь.

– Точно, папа. Как эритроциты.

Он пропустил мою реплику мимо ушей. Задумчиво почесал подбородок. Пригладил черное сено вокруг лысины. Поправил обручальное кольцо, хотя оно ему, вдовцу, давно вросло в безымянный палец до полной неснимаемости. Почесал за ухом. Сейчас сцепит ладони в замок и послушает, как хрустят суставчики.

Сцепил ладони. Хрусть-хрусть-хрусть. Три. Доволен! Впрочем, как и я: хоть что-то в этом мире осталось неизменным.

– Во-первых, вот какая штука… Где бы ты ни был, куда бы ни сунулся, а домой ты всегда можешь вернуться. Твой дом – вот он. Тебя здесь ждут.

Я кивнул. Странно, почему это кажется старику столь важным? Да – дом. Да – тут. А где ж еще? Само собой разумеется.

– Ты знаешь, не очень-то я одобряю военную стезю…

Еще бы папа, при твоих-то ста тридцати килограммах, близорукости и докторской степени! Таких не берут в кавалергарды.

– …но это твой выбор. Мы столько раз беседовали о твоем… о твоей…

Не найдя нужных слов, он махнул рукой. Дескать, о той моче, сынок, которая вступила тебе в голову и выжала мозги из ушей струйками. Разве не так? Мы действительно много раз беседовали. Целых два или три. Пять лет назад. Он не пытался давить на меня. Просто не мог понять, а я не сумел объяснить. И вот он пробует еще разок, напоследок.

– В общем… зачем тебя понадобилась вся эта амуниция?

– Бог создал нас с тобой разными, отец.

– Разными… как что?

И тут я, наконец, отыскал нужные слова:

– Как мужчина и женщина, смычок и скрипка, растения и животные. Одно без другого не бывает. Не может полноценно жить.

В его глазах я прочитал честное непонимание. Что ж, значит потребуется больше нужных слов.

– Ты… Кто ты? Ты сидишь, лежишь, стоишь. Ты – человек, предпочитающий не сходить с места. Ты – статик. Не в хорошем смысле слова и не в плохом. Просто статик. Такое свойство. Глаза могут быть карими, зелеными, серыми… А люди могут быть статиками и не-статиками. Я не могу как ты. Мне нужно идти, бежать, добиваться чего-нибудь, соперничать, драться, в конце концов. Я должен двигаться. Я иначе не могу. Иначе разорвусь; во мне слишком много энергии, хоть ведрами черпай.

– Послушай, но ведь здесь, в Москве…

– Ничего здесь нет для меня, отец! Ничегошеньки. Империя не воюет уже много десятилетий. Мы слишком сильны и слишком добры для этого. Только мелкие конфликты и только на границах, да и там на нашу долю осталось всего-ничего.

Старик сухо рассмеялся, и мне это крепко не понравилось. Он не понял. Он даже не попытался меня понять!

– Торопишься? Боишься не поспеть к шапочному разбору?

Прозвучало мягче, чем я думал. Намного мягче.

– Может, и боюсь, отец…

– Очень хочется свалить кое-что на твой возраст. Но я попробую побыть умным. Допустим, не ошибся. Есть такая возможность, отличная от нуля, хотя и довольно жиденькая. Допустим. Но если вдруг ты почувствуешь: папаша-то был прав… не сегодня и не завтра… когда-нибудь… вероятно, нескоро… как поступишь?

Мне надоел этот разговор. Смысла в нем ровно настолько, насколько я люблю старика и готов терпеть его занудство.

– Вряд ли.

– А если все же…

– Ты хочешь увидеть шахматную партию от первого хода и до последнего, так и не сев за доску.

Он усмехнулся. Я поймал его на самой выдающейся слабости: желании предвидеть все последствия и побочные эффекты каждого шага. Терпеть не могу. Если б я думал как он, то, наверное, забыл бы, как дышать, и умер.

– Уел. Но одного все-таки не пойму: ты хочешь двигаться, так?

– Так.

– Отчего ж твое движение не может быть внутренним? Без суеты, вглубь. По-моему, ты не лишен способностей…

– Внутренним? Карьера йога меня не прельщает.

– Я покажу тебе! Пойдем. Одевайся. Я покажу тебе одного… человека.

Иногда старика охватывает энтузиазм в тяжелой форме. Такое нельзя преодолеть, такое можно только пережить. Как локальное стихийное бедствие. И я покорился. Я твердо обещал себе: пока мы с отцом еще вместе, не стану портить ему настроение. Потерпеть-то осталось самую ерунду, недельку. Да и труд невелик.

Мы вышли из дому.

– Когда ты последний раз был в церкви?

– В прошлую субботу.

– Значит просто… заглянем.

Я не понял его. Недалеко от нашего дома – красавец Андреево-Рублевский храм в Раменках. Относительно новый, 30-х годов XXI века. Его построили на месте деревянного, который «временно» заменял каменный на протяжении сорока лет. «Наследник» мне с детства нравился, в середине XXI-го вообще строили с затеями, пытались возродить каменное узорочье… Но я эту церковь знаю вдоль и поперек. Наизусть, как считалочку. Какого лешего понадобилось отцу… впрочем, он идет не туда.

– Пройдемся. Тут идти всего минут двадцать, сущие пустяки.

– Ладно.

Мы скачем резвой рысью, на степенную прогулку это похоже не больше, чем полная бутылка похожа на пустую. Старик молчит, и я молчу. Когда с ним случается припадок энтузиазма, светлая идея сыплет искрами из глаз, а походка напоминает мерный ход бронепоезда, лучше с вопросами не приставать. В лучшем случае, не ответит.

Мы всегда жили на западе Москвы. Когда-то эти места называли Мичуринским проспектом, теперь – Тихоновским бульваром. В 70-х и 80-х Москву разгрузили от всего промышленного, тяжкого, серого, металлоидного. Вытащили все, без чего раньше не могли обойтись. Снесли Сити. Зачистили пролетарские окраины, нещадно убирая заводы, автопарки, электростанции. Подняли транспортную паутину на высоту двухсот метров, превратив «дно» города в единую пешеходную зону. Так что шагали мы с отцом по родной Тихоновке мимо цветочных куртин, минуя барьерчики сирени, оставляя позади ароматные островки жасмина; параллельно цепочке наших шагов почетным караулом тянулась линия высоких лип. Университетский городок, раскинувшийся от набережной до улицы Раменки, отгородился от нас ажурной садовой решеткой. Из-за нее на парочку торопыг кокетливо поглядывали молодые яблоньки.

Весь район утопал в садах и парках. Сколько помню себя, наши места всегда казались мне самыми уютными на свете…

Мы пересекли Мосфильмовскую, и вышли к воротам большой старинной церкви – Троицы в Голенищеве. Мимо белой колокольни проплывали облака, иконы следили за нами из нишек в стенах, стояла необыкновенная тишь. Шум Города, кажется, бежал от церковных стен, и только кузнечики вовсю наяривали концерт по заявкам любимых кузнечих, да вороны лениво переругивались на маленьком кладбище. Вечерняя служба давно закончилась, церковь была заперта.

– Сделай, пожалуйста вид, будто читаешь расписание служб.

– Сделал. Жду дальнейших инструкций, мон женераль.

– Прекрасно. Осторожненько погляди налево… нет, не надо поворачиваться. Видишь холмик? С черемуховыми кустами?

– Да… ой.

Под кустом лежал дядька центнерного вида, краснолицый и, насколько я мог разглядеть издалека, лысоватый. В первый момент мне захотелось пошутить, мол, что не мертвый – вижу, но чем докажешь, что еще и не пьяный… Однако шутка не решилась покинуть мою глотку. Шутка застряла капитально. Дядька чем-то меня смущал, и смущал крепко. В последнее время армейский образ жизни истребил во мне эту способность, – как я думал, под корень, – но вот, видишь ли, осталась внутри какая-то трепетная зверушка…

Человек, облюбовавший холмик, смотрел в небо и улыбался. Его глаза следили за томительно-неспешным ходом облаков. Небо, чуть подпорченное блистающими трубами высотных эстакад, – какую диковину подчеремуховый житель пытался разглядеть в нем? Или просто любовался?

– Выкладывай смысл притчи, отец.

Мне не пришло на ум ничего лучше этой фразы. Наверное, стоило бы выразиться повежливее, но меня слегка задевала отцовская манера беспробудно учительствовать.

– Он бывает здесь каждый день. Задерживается на час-другой после службы.

– Ну и что?

– Ты не понял. Каждый день – это значит и в январе, и в марте, когда грязи по колено… Иногда садится на лавочку, но чаще кладет на землю или на снег подстилку, ну а потом все то же, что ты сейчас наблюдаешь.

Я не сдержался:

– Часом не в святые метит?

Старик довольно заулыбался.

– Все-таки очень ты на меня похож…

– Ндэ?

– Год назад я задал местному пономарю буква в букву тот же вопрос. Оказалось, обычный прихожанин. Ничего о нем толком не знают. То ли врач, то ли большой начальник, то ли водитель грузовой амфибии. Лежит человек и лежит, никого не трогает. Соответственно, и его никто не тревожит.

– Подражатели, надо думать, уже сыскались.

– Совершенно верно. Хотя по-настоящему упорных последователей пока нет. Осенний дождик может быть очень приятным и даже эстетичным, но это если воспринимать его на расстоянии… О чем мы с тобой говорим?

Сейчас скажет: «О сущей ерунде. Обрати-ка внимание на другое…»

– О сущей ерунде, отец. Как обычно в таких случаях.

Он замялся, но только на секунду. Как видно, старик мысленно вычеркнул предисловие. Отец знал: я беспощаден к его стилю, но не к сути того, что он говорит.

– Тебя интересовала внутреннее движение. И ты его видишь.

Я лишь пожал плечами в ответ.

– Конечно, никакого внешнего блеска. Ничего особенного, никакой героики, я понимаю! Но самые важные вещи на свете – спасение души, любовь, красота нашего мира, стремление к совершенству… ты без труда продолжишь этот ряд. Некоторые люди осознают самое главное очень хорошо и… конечно, они могут выглядеть…

Старик запнулся от волнения. Я слушал его внимательно. Наконец, он подобрал слова:

– Маршруты их душ никому не известны. Однако, полагаю, если бы удалось вычертить их на карте, такая карта была стократ нужнее, чем какие-нибудь сине-красные квадратики под Полтавой. Айне колонне марширт…

– Папа! – он вздрогнул: я очень редко называл его папой… – Все очень просто, проще некуда. Если ты хочешь, чтобы этот дяденька мог и дальше благополучно полеживать под кустом, кому-то надо стоять на границах Империи. Например, мне. Одного без другого не бывает…

Он безнадежно потер лоб.

– Ты ведь уже не вернешься?

Я вложил в ответ весь стратегический резерв милосердия:

– Не знаю.

* * *

…Сманов – да, тот сделал все как надо, лишнего слова не проронив. Оказывается, о нем я говорил тогда отцу, а не о себе. Майор имел шанс спасти одну жизнь, и спас, хотя бы и свою отдав взамен.

А я? Ничтожный человек, недопеченный осназовец. Капитан Крылов, стальной прямоходящий дрын с гирями вместо кулаков. Нет, это у него вместо кулаков, а у меня – вместо мозгов… Самую важную работу в своей жизни я героически завалил. Исправлять поздно.

Минут пять или десять я пролежал, укоряя себя. А потом в голову мне пришла редкостно здравая мысль: а почему, собственно, поздно? А потому! Все пропало, все испорчено. Да нет, погоди-погоди, что пропало-то? Почему поздно?

Разберемся.

Люди Ли двигались явно медленнее меня. Куда им бежать? И они должны быть где-то недалеко отсюда. Не очень далеко. Откуда – отсюда? Я же заблукал, как новобранец на хоздворе! Да негде здесь блукать. Просто негде. Это нервы все, дергаться не надо, а надо начинать работать. Чем, в сущности, петлякинские джунгли отличаются от полигона под Сухуми? А тем, что там было страшнее… Думай.

Я сделал серию дыхательных упражнений. Прочитал «Отче наш». Успокоился.

Карта района встала у меня перед глазами. Куда бы я ни забрался, справа от меня должен быть ручей: он тянется параллельно реке на протяжении четырех километров. Поищем.

…Ручей отыскался всего в тридцати шагах. Орбитальная съемка давала четкие изображения ориентиров, разбросанных рядом с каждым приметным местом, и когда-то я выучил их наизусть: передний край супостата положено знать. Так. Ручей. Среднее течение. Поваленное дерево в овражке. Брошенные мотки старой колючей проволоки. Старая дорога. Огороды.

Есть!

Колючая проволока. Значит, я отмахал лишние метров двести. Ерунда, в сущности, по сравнению с мировой консервативной революцией…

Куда они идут? Скорее всего, к ближайшему военному лагерю. Нет. К ближайшему большому полю, где может приземлиться посланный за ними глайдер. Не пошлют же антиграв – калибром не вышли ребятки. Где такое поле? А вот где. Километра три до него. И в самом конце пути им придется пройти по длинному подвесному мосту над болотом. Если взять ноги в руки и самую малость поторопиться, я буду там раньше них.

Опять мне пришлось побегать. Правда, меньше, чем предполагалось. Четырех путников я нагнал намного раньше их прибытия к подвесному мосту.

Теперь спокойненько. Регулировать дыхание. Не шуметь. Так. Обгон. Иду в полутора сотнях метров перед ними, выбираю огневую позицию. Нет. Нет. А вот эта – что надо…

Хороших бойцов подбирал себе Ли. Я выстрелил три раза. Так, как меня учили. А значит, все три раза попал. Интервалы между выстрелами были минимальными. Первых двоих это обрекало на гибель, они и стали мертвецами. Третий мог среагировать на звук, попытаться уйти из-под выстрела. И он среагировал, прекрасная у парня реакция… Совсем уйти третий не успел, зато успел отшатнуться. Я задел его, однако не умертвил. В этом меня окончательно убедила очередь, выпущенная в мою сторону.

Я видел, куда спрятался подранок, а он меня нет. Он очень шумел, суетился, грозил Мякинцеву, который скрылся в джунглях, как только началась пальба. Словом, мне удалось довольно быстро подобраться к последнему стрелку поближе.

Все-таки Ли надо отдать должное: он брал на работу толковых ребят. Его человек обнаружил меня поздно, будучи уже в безнадежном положении. Но он успел повернуть голову и поднять оружие прежде, чем я убил его.

– Мякинцев! Мяки-инцев!

Сержант ошалело выпрыгнул из дебрей, подбежал и стиснул мне правую руку, будто клещами. Он смог выдавить только одно осмысленное слово:

– С-спасибо!

Выговорив его, Мякинцев ткнулся мне в плечо лбом, и тут только я заметил: сержанта била дрожь, да так, что он чуть было не заразил меня ею. Нос у него был расквашен, правый глаз заплыл, кожа стесана у виска.

– Будет-будет. Довольно. Нам пора уходить, красавец.

– С-свз-з.

– А?

– С-с-свз.

Заикаться что ли начал, бедняга?

– Не понимаю тебя.

– С-с-с-с-вязь! Он в-в-в-в-ызывал п-п-п-по звязи…

Всё крепко осложнялось.

К берегу они двух кусачих погранцов уже не пустят. От Петляки нас отрежет одна загоновая команда, другая перегородит путь к даякам, третья – к господину Кобаяси, а четвертая прочешет «мешок» от горловины до дна, и выловит нас. Рано или поздно. Это – дело времени.

Что нам оставалось? Уходить строго на юг, вглубь территории Ли. Возможно, нам удастся выскочить из ловушки раньше, чем она начнет захлопываться. Но даже если мы не попадемся, легкой жизни ждать не приходится, потому что строго на юг простирается драг-домен самого Ли. Примерно дней на восемь пешего ходу. Дальше – почти непроходимая страна, принадлежащая индонезийскому князьцу, по нашей классификации мирному, хотя и чуть-чуть людоеду… Там у него даже пустынька есть и, говорят, монахов наших за семь лет каким-то чудом не изглодали. Ма-аленькая пустынька с роскошным именем Крестовоздвиженская… Только не дай Бог промахнуться, иначе вместо пустыньки мы окажемся в лапах у самого Тё Рина.

Расклад выходил собачий: восемь суток бегать от облавы на голодный желудок, спать под дождиком, не делать лишнего шага в сторону. И тогда, если повезет, мы не умрем. Разумеется, я не стал всем этим огорчать Мякинцева. С него достаточно самого главного.

– Господин сержант, за мной бего-ом марш!

Первый день мы уходили от охотников чисто. На второй дождь полил как из ведра, и Мякинцев мой заперхал. Кроме того, кажется, ему повредили ребро, так что дышал он, преодолевая боль, а засыпал с трудом. Но и на второй день мы шли неплохо. Лишь вечером я стал замечать тревожные признаки слишком близкого присутствия облавы.

Мне оставалось отыскать место для привала, и я нашел отличное место, а потом замаскировал его на совесть. Очень надеялся, что до утра неожиданностей не будет. Напрасно.

Меня разбудил треск сучка. Полная темень. Продрав глаза, я с минуту прислушивался. Потом сомнений не осталось: нас обложили со всех сторон и подбираются, не торопясь. Сдаваться мне не хотелось. Нет. Не получат они меня.

К тому времени я устал до такой степени, что смерть уже не вызывала острой эмоции страха. Чувства притупились. Я демонстративно щелкнул затвором. Пусть слышат! Пусть сами боятся меня. Сейчас я разбужу Мяинцева и… и… как ему все это объяснить, когда он уже крепко уверовал в свое спасение? В тот момент огорчение сержанта казалось мне самой большой неприятностью на свете…

Неожиданно лес наполнился дымом, густой трескотней выстрелов, вспышками и звуками взрывов. Сначала я ничего не понял. Потом узнал знакомую тактику: в джунглях работал имперский МООН, прибывший сюда ради нас, грешных.

– Что это? Что это, господин лейтенант? – пробудился Мякинцев.

– Ш-ш-ш… Лежи тихо. Не шевелись.

– Кто стреляет… господин лейтенант? Наши?

– Просто поверь мне, ляг тихонько, руками-ногами не двигай. Просто поверь мне.

И он поверил, как ребенок.

Не только для него, но и для меня, задубелого, МООН работал чересчур быстро. В нынешнем своем состоянии я бы просто не поспел за слаженными действиями осназовцев. А потому лучше было не мешать им, не соваться под шальную пулю.

Бой продлился недолго. Нас, еще до конца не прочухавших собственную удачу, окружили рослые дяди. Я знал каждую деталь их снаряжения, мне пристало стоять среди них, я должен был спасать у черта из пасти простых и непутевых погранцов…

Командир осназовцев похлопал меня по плечу и представился:

– Полковник Астахов. Как вы тут без нас?

– Да вот, пасьянс по очереди раскладываем…

Добродушный хохот был мне ответом. Тогда я, в свою очередь, спросил:

– А вы-то как же? Поперек международного права?

Астахов сделался серьезен:

– Все законы мира стоят меньше, чем жизнь одного русского солдата.

Я поднялся с земли и отдал ему честь. Полковник протянул мне руку. Секундой позже и Мякинцев пожал ее.

Командир МООН’а прищурился оценивающе и задал вопрос:

– Вам удалось в течение двух суток водить за нос серьезных людей… не хотите ли поработать у меня, лейтенант? Уверен, вам у нас понравится.

– Уверены?

– Рыбак рыбака видит издалека.

– Что, много офицерских вакансий?

Боюсь, он неверно истолковал мою улыбку.

– Много.

– И вы не знаете, будут ли они заняты через три месяца, полгода, год?

– Мне ясновидящие по штату не положены.

– Что ж, господин полковник, если год спустя их все еще не займут, то через год с хвостиком вы можете на меня рассчитывать…

Москва, 2004

Список небесных тел с краткими комментариями по поводу их государственной принадлежности на май 2144 года

1. В Солнечной системе:

Адрастея (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Амальтея (спутник Юпитера) принадлежит Российской империи.

Ананке (спутник Юпитера) принадлежит Королевству Индонезия.

Ариэль (спутник Урана) принадлежит Латинскому союзу.

Атлант (спутник Трансплутона, открыт в 2040 г.) надлежит государству Новый Израиль.

Венера (планета) принадлежит Свободной анархо-синдикалистской республике россиян (Русская Венера).

Веста (астероид) принадлежит Российской империи.

Гамлет (спутник Урана, открыт в 2051 г.) принадлежит Женевской федерации.

Ганимед (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Гигия (астероид) принадлежит Аравийской лиге.

Гималия (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Гиперион (спутник Сатурна) принадлежит Женевской федерации.

Давида (астероид) принадлежит независимому государству Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд.

Деймос (спутник Марса) принадлежит Женевской федерации.

Диона (спутник Сатурна) принадлежит Латинскому союзу.

Европа (спутник Юпитера) принадлежит независимому государству Русская консульская республика (Русская Европа).

Елена, она же Диона В (спутник Сатурна, коорбитальна Дионе), принадлежит Латинскому союзу.

Ефросина (астероид) принадлежит Российской империи.

Земля (планета) разделена между полусотней государств, из которых наиболее влиятельными в политическом отношении являются Женевская федерация, Поднебесная империя (Китай), Латинский союз, Российская империя, Аравийская лига, Исламское государство (Иран и ряд прилегающих территорий), Тихоокеанский союз, государство Израиль, государство Новый Израиль (бывшие Ливан, Иордания, часть Сирии, часть Палестины), государство Ватикан, Белая Южная Африка, Центральноафриканская республика, Королевство Индонезия, Королевство Аннам, Независимое владение Непал, Бутан и Шри-Ланка, Греко-Балканское царство, Великая Армения.

Интерамния (астероид) принадлежит Российской империи.

Ио (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Калипсо (спутник Сатурна) принадлежит Аравийской лиге.

Каллисто (спутник Юпитера) разделен между Латинским союзом и Российской империей.

Карме (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Кибела (астероид) принадлежит государству Израиль.

Леда (спутник Юпитера) принадлежит государству Новый Израиль.

Лир (самый дальний спутник Сатурна, открыт в 2040 г.) принадлежит Латинскому союзу.

Лиситея (спутник Юпитера) принадлежит Греко-Балканскому царству.

Луна (спутник Земли) разделена между Женевской федерацией, Латинским союзом, Поднебесной империей, Российской империей и независимым государством Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд.

Марс (планета) принадлежит Женевской федерации.

Меркурий (планета) принадлежит независимому государству Новый Израиль.

Метида (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Мимас (спутник Сатурна) принадлежит Латинскому союзу.

Миранда (спутник Урана) принадлежит Женевской федерации.

Нептун (планета) принадлежит Женевской федерации.

Нереида (спутник Нептуна) принадлежит Женевской федерации.

Оберон (спутник Урана) принадлежит Женевской федерации.

Паллада (астероид) формально принадлежит Женевской федерации, но там почти никто не живет по причине радиационного заражения в результате ядерных бомбардировок флотом Поднебесной империи. Отдан в концессию государству Новый Израиль.

Пандора (спутник Сатурна) никому не принадлежит.

Пасифе (спутник Юпитера) принадлежит независимому государству Аркадия.

Плутон (планета) принадлежит государству Израиль.

Прометей (спутник Сатурна) никому не принадлежит.

Рея (спутник Сатурна) принадлежит независимому государству Русская консульская республика (Русская Европа).

Сатурн (планета) разделена между Латинским союзом и Поднебесной империей.

Синопе (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Теба (спутник Юпитера) принадлежит Поднебесной империи.

Телесто (спутник Сатурна) принадлежит Аравийской лиге.

Тефия (спутник Сатурна) принадлежит Аравийской лиге.

Титан (спутник Сатурна) формально принадлежит Поднебесной империи, но там почти никто не живет по причине радиационного заражения в результате ядерных бомбардировок и массовой эпидемии панфира (война против Женевской федерации).

Титания (спутник Урана) принадлежит Поднебесной империи.

Трансплутон (планета, открыта в 2033 г.) разделена между государством Израиль, государством Новый Израиль и Аравийской лигой.

Тритон (спутник Нептуна) принадлежит Женевской федерации.

Умбриэль (спутник Урана) принадлежит государству Израиль.

Уран (планета) разделена между государством Ватикан, государством Израиль и Латинским союзом.

Феба (спутник Сатурна) принадлежит Свободной анархо-синдикалистской республике россиян (Русская Венера).

Фобос (спутник Марса) принадлежит Женевской федерации.

Харон (спутник Плутона) принадлежит Аравийской лиге.

Цербер (спутник Трансплутона, открыт в 2034 г.) принадлежит государству Новый Израиль.

Церера (астероид) разделен между Латинским союзом и Российской империей.

Элара (спутник Юпитера) принадлежит Тихоокеанскому союзу.

Энцелад (спутник Сатурна) принадлежит Поднебесной империи.

Эпиметий (спутник Сатурна) никому не принадлежит.

Юпитер (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Янус (спутник Сатурна) принадлежит государству Новый Израиль.

Япет (спутник Сатурна) принадлежит Женевской федерации.

2. За пределами Солнечной системы:

Алеф (планета) принадлежит Аравийской лиге.

Бар-Кохба (планета) принадлежит государству Новый Израиль.

Бодхисаттва (планета) принадлежит Тихоокеанскому союзу.

Борхес (спутник Терры-2) разделен между Российской империей и Независимым государством Терра.

Вальс (планета, бывшая Терра-9) принадлежит независимому государству Новая Швеция.

Варвара (планета) принадлежит Независимому государству Терра.

Вашингтон (планета) принадлежит Женевской федерации.

Вивекананда (планета) принадлежит Женевской федерации.

Вольтер (планета) принадлежит Женевской федерации.

Галадриэль (планета) принадлежит Тихоокеанскому союзу.

Гамидие (планета) принадлежит Аравийской лиге.

Давид (планета) принадлежит государству Израиль.

Дарвин (планета) принадлежит независимому государству Совершенство.

Даян (планета) принадлежит государству Израиль.

Демон (планета) принадлежит независимому государству Совершенство.

Джессика (планета) принадлежит Женевской федерации.

Джефферсон (планета) принадлежит независимому государству Община вольных торговцев (на практике – пиратам).

Джульетта (планета) принадлежит Женевской федерации.

Екатерина (планета) разделена между Российской империей, Латинским союзом и Независимым государством Терра.

Камю (спутник Терры-2) принадлежит Независимому государству Терра.

Касарес (планета) принадлежит Российской империи.

Кухулин (планета) принадлежит Женевской федерации.

Лаки (планета) принадлежит Королевству Индонезия.

Лама (планета) принадлежит Латинскому союзу.

Леонардо (планета) принадлежит Женевской федерации.

Либерейшн (планета) разделена между Женевской федерацией и Латинским союзом.

Любовь (планета) принадлежит Независимому государству Терра.

Майтрейя (планета) принадлежит Женевской федерации.

Маунтеньос (планета) принадлежит Женевской федерации.

Мелькарт (планета) принадлежит Женевской федерации.

Мин (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Митгард (планета) принадлежит Женевской федерации.

Нью-Айленд (планета) принадлежит Женевской федерации.

Нью-Скотленд (бывшая Терра-8) принадлежит независимому государству Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд.

Нью-Тексас (планета) принадлежит Женевской федерации.

Один (планета) принадлежит Белой Южной Африке.

Оушеанна (планета) принадлежит Женевской федерации.

Петрос (планета) разделена между Женевской федерацией и Греко-балканским царством.

Покой (планета) принадлежит Российской империи.

Пушкин (спутник Фальстафа) разделен между Российской империей и Независимым государством Терра.

Ред Берри (планета) принадлежит Женевской федерации.

Сансара (планета) принадлежит Женевской федерации.

Сан-Хосе (планета) принадлежит Латинскому союзу.

Спиноза (планета) принадлежит независимому государству Новый Израиль.

Сторм (планета) принадлежит Греко-Балканскому царству.

Тан (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Терра-2 (планета) принадлежит Независимому государству Терра.

Терра-3 (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Терра-4 (планета) принадлежит независимому государству Совершенство (с 2140 г. – Республика Совершенство); небольшим сектором владеет Независимое государство Терра.

Терра-5 (планета) принадлежит Женевской федерации.

Терра-6 (планета) разделена между Латинским союзом, Поднебесной империей и Российской империей.

Терра-7 (планета) принадлежит Женевской федерации.

Терра-8 (планета) см. Нью-Скотленд.

Терра-9 (планета) см. Вальс.

Терра-10 (планета) см. Екатерина.

Удача (планета) принадлежит Российской империи.

Факториал (планета) принадлежит независимому государству Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд.

Фальстаф (планета) разделена между Российской империей и Женевской федерацией.

Фенрир (планета) принадлежит независимому государству Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд.

Франклин (планета) принадлежит Женевской федерации.

Фратернитэ (планета) принадлежит Женевской федерации.

Хань (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Цзонкава (планета) принадлежит Женевской федерации.

Цинь (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Шан-Инь (планета) принадлежит Поднебесной империи.

Шекспир (спутник Терры-2) принадлежит Независимому государству Терра.

Эльдорадо (планета) принадлежит Женевской федерации.

Эффрената (планета) принадлежит независимому государству Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд.

Как устроена Ойкумена Лабиринта

(Список небесных тел по состоянию на май 2144 года)[1]

I. Солнце; Земля (третья от Солнца); планеты Солнечной системы.[2]

II. Солетта; Терра-2 (вторая от звезды, местное название отсутствует); Джульетта, Касарес, Фальстаф.

III. Дао; Терра-3 (пятая от звезды, местное название – Чжоу); Мин, Цинь, Тан, Хань, Митгард, Маунтеньос, Нью-Тексас, Лаки, Либерейшн, Фратернитэ, Давид, Спиноза, Даян, Бар-Кохба, Алеф, Гамидие, Оушеанна, Вольтер, Мелькарт, Вашингтон, Нью-Айленд, Кухулин, Вивекананда, Один, Фенрир.

IV. Либидо; Совершенство (бывшая Терра-4, вторая от звезды); Демон, Эльдорадо, Джефферсон, Дарвин, Цзонкава, Сторм, Ред Берри, Бодхисаттва, Франклин, Майтрейя.

V. Рузвельт; Терра-5 (вторая от звезды, местное название – Манхэттен); Леонардо, Эффрената, Галадриэль, Джессика.

VI. Роза; Терра-6 (вторая от звезды, местное название – Варусса); Лама, Сан-Хосе, Сансара, Удача, Любовь, Покой.

VII. Гнозис; Терра-7 (единственная в системе, местное название – Махатма).

VIII. Люция; Нью-Скотленд (бывшая Терра-8, первая от звезды); Факториал.

IX. Гармония; Вальс (бывшая Терра-9, единственная в системе).

X. Благословение; Екатерина (бывшая Терра-10, вторая от звезды); планеты: Петрос, Шан-Инь, Варвара.

Государства, реально участвующие в космической экспансии

(в порядке убывания их политического влияния и военных возможностей на май 2144 года)

1. Женевская федерация. Иннерспейс: сектор на Земле, сектор на Луне, Марс, Нептун, Тритон, Оберон, Терра-5. Основная периферия: Фобос, Деймос, Гиперион, Япет, Гамлет, Миранда, Нереида, Паллада, Терра-7, сектор на Терре-6, Митгард, Эльдорадо, сектор на Фальстафе.

2. Поднебесная империя. Иннерспейс: сектор на Земле, сектор на Луне, Юпитер, Ио, Ганимед, Энцелад, Титания, Терра-3. Основная периферия: сектор на Сатурне, Титан, Адрастея, Карме, Синопе, Метода, Теба, Гималия, Хань, Шан-Инь.

3. Российская империя. Иннерспейс: сектор на Земле, сектор на Луне, сектор на Каллисто, Веста, сектор на Церере. Основная периферия: Амальтея, Ефросина, Интерамния, Касарес, сектор на Фальстафе, сектор на Терре-6, Пушкин, сектор на Борхесе, сектор на Екатерине.

4. Латинский союз. Иннерспейс: сектор на Земле, сектор на Луне, сектор на Каллисто, Диона, Ариэль, сектор на Церере. Основная периферия: сектор на Сатурне, сектор на Уране, Елена, Мимас, Лир, сектор на Терре-6, сектор на Либерейшн, сектор на Екатерине.

5. Независимое государство Терра. Иннерспейс: Терра-2, небольшой сектор на Совершенстве, сектор на Борхесе. Основная периферия: Шекспир, Камю, Любовь, сектор на Пушкине, сектор на Екатерине.

6. Израиль. Иннерспейс: сектор на Земле, Умбриэль. Основная периферия: Плутон, сектор на Уране, сектор на Трансплутоне, Кибела, Давид.

7. Нью-Скотленд. Иннерспейс: сектор на Луне, Нью-Скотленд (Терра-8). Основная периферия: Давида, Фенрир.

8. Аравийская лига. Иннерспейс: сектор на Земле, Тефия, Гигия, Алеф. Основная периферия: Калипсо, Телесто, Харон, сектор на Трансплутоне, Гамидие.

9. Новый Израиль. Иннерспейс: сектор на Земле, Меркурий. Основная периферия: сектор на Трансплутоне, Цербер, Атлант.

Хронологическая справка

2015–2020 гг. – 1-й демографический кризис.

2021 год – образование Женевской федерации. Туда вошли США, Канада, Мексика, Англия, Франция, Германия, Италия, Австрия, Венгрия, Бельгия, Нидерланды, Люксембург, Швейцария, Норвегия и Дания. Впоследствии состав Женевской федерации постепенно расширялся. В 2023 году туда вошли, например, Бразилия и Латвия, в 2024 году – Словения, Чили, Венесуэла, Коста-Рика, Никарагуа и Перу, в 2025 году – Финляндия, Литва, Алжир, Заир, Ангола, Мозамбик, Кабо-Верде (о-ва Зеленого мыса) и т. д.

2022 год – открытие Лабиринта.

2023 год – начало «протоколонизации».

2024 год – приход в России к власти «традиционалистов».

2026 год – действие рассказа «Сюрприз для небогатых людей».

2027 год – Россия входит в Женевскую федерацию.

2028 год – война между Женевской федерацией и Китаем. Поражение Китая и его распад.

2030–2034 гг. – великий «электронный» кризис.

2031–2036 гг. – выход из Женевской федерации ряда латиноамериканских стран. Разгром Чили и Аргентины.

2031 год – объединение Китая. Образование Поднебесной империи.

2032 год – Поднебесная империя (Китай) начала настоящую колонизацию внеземелья.

2033 год – Женевская федерация начала совмещать «протоколонизацию» с реальной колонизацией внеземелья, в том числе Терры-2 и Терры-8.

2034 год – выход России из Женевской федерации.

2034–2037 гг. – выход из Женевской федерации большинства государств «третьего мира».

2037 год – образование Латинского союза.

2039 год – образование Российской империи.

2040 год – образование государства Новый Израиль.

2041 год – окончание «протоколонизации».

2042 год – Женевская федерация окончательно включилась в космическую экспансию.

2044 год – Латинский союз включился в космическую экспансию.

2047 год – Российская империя включилась в космическую экспансию.

2050 год – образование Тихоокеанского союза. Туда вошли Япония, Южная и Северная Корея, Малайзия, Сингапур, Вьетнам, Лаос и ряд других государств.

2053 год – массовая эпидемия панфира в Индии.

2054 год – разгром Индии и раздел между соседями тех ее территорий, где еще могут селиться люди.

2055 год – Израиль включился в космическую экспансию.

2056 год – Токийский договор о мирном разделе Солнечной системы и миров Лабиринта. Подтверждение мандатов, ранее выданных «великим державам» ООН на управление отдельными территориями внеземелья, выдача новых мандатов.

2060 год – первые удачные опыты по клонированию человека.

2061 год – Новый Израиль включился в космическую экспансию.

2062 год – образование государства Новая Швеция на Терре-9 (впоследствии планета Вальс).

2063 год – начало эры внеземных войн. 1-я война Поднебесной империи и Женевской федерации. Перемирие на условиях сохранения подконтрольной территории.

2065 год – образование государства Русская консульская республика (Русская Европа).

2067 год – опыты группы «Ци» по переходу из одной реальности в другую.

2068–2069 гг. – боевые действия между Латинским союзом и Поднебесной империей на Терре-3 и Терре-6. Гибель группы «Ци» со всей экспериментальной техникой. Восстание на Терре-5 и его подавление Женевской федерацией.

2069 г. – Пекинский договор о разделе Терры-6 между Поднебесной империей, Латинским союзом и Российской империей.

2070 год – образование государства Свободная анархо-синдикалистская республика россиян (Русская Венера).

2075 год – массовая эпидемия панфира на Терре-8.

2077 год – образование государства Конфедерация городов-общин Нью-Скотленд на Терре-8. Выход Терры-8 из-под мандата Женевской федерации. Боевые действия на Луне.

2079–2080 гг. – Большой лунный инцидент (боевые действия между Латинским союзом и Поднебесной империей на Луне). Поражение Латинского союза.

2081 год – Московский мирный договор, по которому Луна была разделена на сектора между Женевской федерацией, Нью-Скотлендом, Российской империей, Латинским союзом и Поднебесной империей.

2082 год – провозглашение на Терре-4 (подмандатной территории Женевской федерации) независимого государства Совершенство под эгидой Женевы. Совершенство с самого начала существует как «вольное экономическое пространство».

2087 год – открытие принципиальной возможности направленно изменять гравитационное поле. Первые опыты применения.

2088 год – Женевский договор между «великими державами» об ограничении клонирования людей на их территории.

2089–2091 гг. – Ближневосточный клинч. Боевые действия на территории всего Ближнего Востока от Южной Турции до Синая.

90-е годы XXI века – 2-й демографический кризис. Начало массовой колонизации внеземелья.

2092 год – Иерусалимский мир. Жесткое этническое разграничение на Ближнем Востоке.

2095 год – война между Латинским союзом и Нью-Скотлендом на Луне. Поражение Латинского союза.

2096 год – образование Аравийской лиги.

2100 год – Римская конвенция. Все великие державы ввели полный внутренний запрет на любые эксперименты по клонированию людей.

2102 год – Аравийская лига включилась в космическую экспансию.

2105 год – уничтожение флотилии Женевской федерации на планете Вальс.

2112–2113 гг. – 2-я война Поднебесной империи и Женевской федерации. Ядерная бомбардировка и заражение панфиром Титана. Перемирие на условиях сохранения подконтрольной территории.

2115 год – 3-я война Поднебесной империи и Женевской федерации. Ядерная бомбардировка Паллады. Перемирие на условиях сохранения подконтрольной территории.

2120–2121 гг. – война Латинского союза и Аравийской лиги. Поражение Латинского союза.

2123 год – обнаружение актиния на Терре-2.

2124–2125 гг. – война между Аравийской лигой с одной стороны, Российской империей и Русской консульской республикой – с другой. Поражение Аравийской лиги.

2125 год – образование Независимого государства Терра. Выход Терры-2 и Борхеса из-под мандата Женевской федерации. Постройка первого корабля с актиниевым двигателем корабелами Терры-2.

2126 год – разгром женевской эскадры на орбите Терры-2.

2125–2126 гг. – основное действие романа «Убить миротворца».

2127 год – первый полет за пределы Лабиринта.

2128 год – частные боевые действия между Аравийской лигой и Русской консульской республикой на Европе, Поражение Аравийской лиги. Действие рассказа «Десантно-штурмовой блюз».

2129 год – начало «внешней» колонизации за пределами звездных систем, связанных Лабиринтом.

2130–2140 гг. – локальный демографический кризис на Терре-2.

2131 год – «Тройной инцидент».

2132 год – действие рассказа «Твердыня Роз».

2136 год – инцидент на планете Совершенство.

2139 год – афинский саммит Большой восьмерки, появление протокола о поиске Терры-10.

2141 год – открытие мира Терры-10. Изобретение принципа межзвездных перелетов с возможностью возврата корабля в пункт отправления. Действие романа «Конкистадор».

2142 год – банковский кризис на планете Вальс.

2144–2158 годы – основное действие романа «Долиной смертной тени».

2146 год – уничтожение десанта Аравийской лиги на планете Вальс.

2147 год – «Великое политическое обновление» на Совершенстве. Начало гражданской войны.

2148 год – реформы административной структуры Женевской федерации. Начало затяжного конфликта между провинциями, правительством и транссистемными фондами.

2155 год – действие повести «Мой приятель Молчун».

2157 год – политический кризис на планете Вальс. Рождение религиозно-политического движения «радикальных концессионеров». Тогда же: рождение республики Медленная вода на планете Совершенство.

2158 год – введение царской власти в Независимом государстве Терра. Тогда же: объединение Латинского союза, Российской империи, Независимого государства Терра, Русской Европы, Русской Венеры, Греко-Балканского царства, Великой Армении и государства Совершенство в Лигу равных. Впоследствии ее состав постепенно расширялся…

Правящая династия Российской Империи

(Залесские)

1. Император Николай III (2039–2060 гг.)

2. Император Иван VII (2060–2062 гг.)

3. Император Даниил II (2062–2072 гг.)

4. Императрица Екатерина III (2072–2080 гг.)

5. Император Даниил III (2080–2127 гг.)

6. Император Даниил IV (2127–2150 гг.)

7. Император Пантелеймон I (2150 —…; в 2158 г. оставался на престоле).

Старейшины совета кланов Терры-2[3]

1. Полковник Даниил Матвеев (2060–2063 гг.) – Русский сектор.

2. Сынок (Иван Данилович Матвеев) (2063–2073 гг.) – Русский сектор.

3. Ноздря (Андрей Ноздрин) (2073–2074 гг.) – Русский сектор.

4. Карлито (настоящее имя неизвестно) (2074 г.) – Латинский сектор.

5. Хряк (Жоао Диаш) (2174–2176 гг.) – От Латинского сектора и сектора порто.

6. Сынок (Иван Данилович Матвеев) (2176–2177 гг.) – Русский сектор.

7. Сергей Кудрявцев (2177–2180 гг.) – Русский сектор.

8. Картавый (Хосе-Мигель Торрес) (2180 г.) – Латинский сектор.

9. Амбал Митрич (Дмитрий Новиков) (2180–2183 гг.) – Русский сектор.

10. Генерал Карлос Родригес (2183–2189 гг.) – Латинский сектор.

11. Тадеуш Яблоновский (2189–2190 гг.) – Польский сектор.

12. Епископ Кирилл Нововладимирский и Еленинский (2090–2091 гг.) – Русский сектор.

13. Педро Бастинадо (2091–2099 гг.) – Латинский сектор.

14. Дмитрий Ветрогонов (2099–2107 гг.) – Русский сектор.

15. Марина Войтехова (2107–2109 гг.) – Польский сектор.

16. Алена Цапенко (2109 г.) – Русский сектор.

16. Древний Хуан (Хуан Родригес) (2109–2122 гг.) – Латинский сектор.

17. Николай Васильев (2122–2130 гг.) – Русский сектор.

18. Филипп Бляхин (2130–2134 гг.) – Русский сектор.

19. Андрей Маслов (2134–2141 гг.) – Русский сектор.

20. Древний Хуан (Хуан Родригес) (2141 г.) – Латинский сектор.

21. Елизавета Бляхина (2141–2149 г.) – Русский сектор.

22. Виктор Сомов (2149–2155 гг.) – Русский сектор.

23. Иван Пряников (2155–2157 гг.) – Русский сектор.

24. С 1 января 2158 г. – царь Иван I.

1

Не указываются спутники планет, а также крупные астероиды. Для каждой системы Лабиринта указываются через точку с запятой три параметра: во-первых, название звезды; во-вторых, название землеподобной планеты – таковая обязательно есть в каждой системе Лабиринта и, разумеется, только одна; наконец, в-третьих, названия остальных планет системы в порядке удаления от светила. Везде указаны исключительно те названия звезд и планет, которые были в ходу у астрономов и политиков всего Русского мира (Независимого государства Терра в том числе) на 2144 год.

2

См. «Список небесных тел с краткими комментариями по поводу их государственной принадлежности».

3

С 2124 г. носят официальное звание «Секретарь Объединенной координирующей группы», т. е. того же общетерранского Совета кланов. Этот орган существует с 2050 г.

Content

Дмитрий Володихин
Долиной смертной тени

Долиной смертной тени (роман)

Глава 0. Доброволец

Глава 1. Под дождем

Глава 2. Солнечный мальчик

Глава 3. Две банки рыбных консервов

Глава 4. На вершине

Глава 5. Говорящий кот

Глава 6. Подземный город

Глава 7. Атака

Глава 8. Абсолютная свобода

Глава 9. Милосердие

Глава 10 и последняя. Будет лучше

Государева служба (повесть)

Список небесных тел с краткими комментариями по поводу их государственной принадлежности на май 2144 года

Как устроена Ойкумена Лабиринта (Список небесных тел по состоянию на май 2144 года)

Государства, реально участвующие в космической экспансии (в порядке убывания их политического влияния и военных возможностей на май 2144 года)

Хронологическая справка

Правящая династия Российской Империи (Залесские)

Старейшины совета кланов Терры-2

1