Александр Васильевич Коржаков

Кремлевские сказы

Сказка – ложь, да в ней намек,

добрым молодцам урок.

А. Пушкин

© Коржаков А.В., 2020

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

От автора

Читатели могут меня спросить: почему я обратился к этому жанру – сказу, то есть литературно-художественному повествованию, которое характеризуется фольклорными мотивами и интонацией? Как это ни банально, но тут придется вспомнить про древнегреческого Эзопа: он не мог в своих баснях по цензурным причинам прямо указывать на пороки господ, поэтому заменил их образы животными с соответствующими характеристиками.

Те, кто наделен немалыми властными полномочиями в нашей стране, отличаются какой-то повышенной обидчивостью, проистекающей из ложного чувства собственной великой значимости. Так всегда было, а сейчас прямо-таки вендетту обещают за произнесенное правдивое слово.

Психиатры говорят, что у многих их пациентов наблюдаются бредовые представления, снижение самокритики и нетерпимость к критике, придание своей персоне непропорциональной степени важности. Вот прямо диагноз, который можно поставить всей нашей нынешней власти.

Отсюда и жанр сказа. Думаю, что каждый герой узнает себя, и надеюсь, что и читателю станет понятно, кто есть кто.

И еще: в баснях Эзопа фигурируют звери, но мы же не такие кровожадные. Поэтому не будем про Баранов и Куриц – зачем животных обижать…

Порой жизнь в некотором царстве, в некотором государстве принимает такие причудливые формы, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Впрочем, с последним можно поспорить и как раз таки описать пером – и именно в сказке – то, о чем вслух не расскажешь…

Мед-пиво пил…

Сказ о том, как монарх запил, а когда протрезвел, обнаружил себя на даче

Жил да был царь Борис. Корона ему досталась не по праву рождения в венценосной семье, а благодаря стечению обстоятельств и партийному коньяку.

…В загнивающей Европе – монархи как монархи. Рождается принц, бьют в колокола, мальчонка растет, куча педагогов, этикет, танцы, иностранные языки, приемы верховой езды и так далее. Коронация. Отец нации и помазанник правит долго и справедливо. Ну, или вообще не правит, а так – ленточки режет и речи говорит, а рулят всем тамошние бояре, подконтрольные парламентам.

Нашим же царством-государством, как известно, может и кухарка управлять, главное, чтобы умела кулаком по столу грохнуть, обмануть подданных, обогатить приятелей, «семью» и концы спрятать.

Царь Борис родом был из глубины сибирских руд и совсем не царских кровей. Тут некоторые намекают, что он на самом деле был Борух. Так вот, неправда это – происходил он из простой семьи портнихи и шабашника. Бориска решил пойти по стопам родителя, который и построил, и отсидел немало – тогда всякий уважающий себя строитель должен был срок получить не за заговор супротив власти, а за растрату вверенного кирпича и горбыля. Строить его сынок был согласен, а вот сидеть – нет, хотя по тому, что он наворочал на троне, темница с водой и черняшкой по нему рыдала.

Бориса-школьника помнят как хулигана и любителя собирать боеприпасы по тайге. Ему бы, конечно, прямой путь не на вершины власти, а в разбойники, но уж как вышло, так и вышло. Карьеру начал с того, что добился изгнания с работы своей учительницы. Потом традиции молодости продолжил он в зрелом возрасте – немало повыгонял народа, в том числе честных людей и преданных соратников.

Получил диплом о высшем образовании. В годы учебы хоть и начинал уже подбухивать, но при этом активно занимался спортом и поэтому не спился прямо по месту жительства. Не курил. Из увлечений еще девки были. Борис тренировал две женские вузовские команды по лапте и, обучая хвату биты, перелапал вдоль и поперек всех атлеток. Те, правда, были не против такой педагогики. С некоторыми особо непонятливыми спортсменками тренер-охальник предметные занятия продолжал в общаге.

Во глубине свердловских руд Борис горлом и напором (кличка у него была Бульдозер) сделал карьеру знатного строителя. А затем решил податься в политики – говорят, поспорил на ящик коньяка, что станет партийным пустоболом. И стал им, потому что мог легко с трибуны ввернуть профессиональное строительное словечко: «Едрит тебя в котлован!», «Захрясли, суки!», «Всех законопачу!» и тому подобное.

Такие несомненные таланты и способности не могли остаться незамеченными, и Бориса отправили на повышение в столицу. Он прошел там много ступеней карьеры бюрократа, научился не материться прилюдно, носить хорошие костюмы и импортные ботинки.

В стольный град он приехал с бабой своей. Надо сказать, что жены начальников, приехавшие в Первопрестольную с периферии, казне урона наносили едва ли не больше, чем хапуги-мужья. Когда Борис еще был начинающим бюрократом на Урале, его жена Штанина ничем не отличалась от провинциальных жен мелких начальников. Жарила «фирменные» котлеты, штопала носки и никуда не лезла. Как только будущий царь начал подниматься по карьерным ступенькам, Штанина автоматически начала смотреть на соседей по лестничной площадке как на лохов. Это такая в нашем царстве-государстве традиция, синдром под названием «евонная баба», то есть баба Самого. Пока он никто, она тоже пустое место. Но как только он выбивается в люди, баба начинает всем вокруг доказывать, что и она должна быть владычицей морскою.

К Борисовой семье в столице приставили специального дьяка, задачей которого было угождать хозяйке, чтобы Штанина ни в чем нужды не знала. Пока глава семейства заседал в строительных приказах, дьяк носился по столице в поисках то окорока или рыбы особой, которую восхотела Штанина, то чулок заморских, то сундуков инкрустированных. А еще дьяк отвечал за подачу телег для членов семьи, за баню, дымоходы, самогонные аппараты и массу других вещей, призванных облегчить быт боярина с домочадцами.

Угодить семье было нелегко. Избалованные они все были – ни в сказке сказать, ни пером описать, даром что недавно из Мухосранска приехали. Даже еще больше избалованные, чем местная знать: та издревле тут сидит, а понаехавшие из портков выпрыгивают, чтобы показать, что и они лаптем щи хлебать не собираются.

Едет однажды Штанина в телеге и вдруг говорит притулившемуся на облучке дьяку:

– А что этот мерин мне прямо под светлые очи гадит? Что за неуважение к голубым кровям? Запретить!..

Дьяк, бедолага, три дня и три ночи думал, как эту хотелку реализовать. И придумал: сшили для мерина специальный говносборник, который сбруей к животине прилаживался. И та справляла нужду в пути, не раздражая очей и носа боярской бабы падающим на дорогу навозом. Штанина этим изобретением дьяка страшно возгордилась, будто сама придумала, и давай звать подруг со всей Москвы на осмотр инновации.

Подруги были ей под стать. Себя считали элитными кобылами, но не по особым человеческим качествам и образованию, а по месту в иерархии. Не трудились в жизни ни дня. Жилье класса люкс в обеих столицах, дачи в заповедных уголках, бесплатное обслуживание и лучшие санатории – так царским режимом оплачивалась верность служилого боярства.

Штанина по натуре была баба злобная и алчная, но до поры до времени это скрывала умело, изображая дурочку-простушку. А когда Борис на повышение пошел, так она с цепи сорвалась: набивала шкафы тряпьем, дачу отделала вулканической лавой с острова Пасхи и прочими излишествами страдала. Борис во хмелю ее вразумлял – надает, бывало, по мордасам, так она румянами синяки замажет, очки типа «кот Базилио» нацепит и снова во все тяжкие. Младшая дочка Смутьяна ее подзуживала: мамуля, держись, будет и на нашей улице праздник.

Вельможным семьям ежемесячно выдавали из казны круглую сумму на коньяк, осетрину и булавки. Отчитываться, на что потрачено, не требовали, хоть остров покупай. Борис не лез в эти заморочки, деньгами целиком и полностью распоряжалась Штанина. У главы семейства была на всякий случай заначка в платяном шкафу среди трусов, но он туда так редко залезал, что позабыл, где она находится. Баба со всем своим таежным пылом дорвалась до халявы – спецкобылы со спецтелегами, спецпродукты со спецбаз, спецлечение в спецбольницах, спецобслуживание на спецдачах, спецзалы на спецрейсах. Но там все за копейки было для слуг народа, бояре же не холопы, чтобы за полную стоимость питаться и обслуживаться.

Поэтому Штанина очень страдала: денег было так много, что ее провинциальной фантазии не хватало на их разбазаривание – вроде швыряет туда-сюда, а котлета из ассигнаций все равно тоньше не становится. Именно тогда она взялась коллекционировать драгоценности. Это по примеру европейских монарших особ.

Дело пошло веселее, и вот уже Борис, решивший как-то подарить любовнице – референту – югославский мебельный гарнитур и полезший для этого в официальную семейную кубышку, лишних рублей там не обнаружил. Штанина всю наличность угрохала на жемчужное ожерелье, в котором графиня Селедкина в XVIII веке щеголяла на девичнике, устроенном Екатериной II по случаю смены фаворита. Борис мог Штанине и в глаз заехать, но тут был другой случай, и денег на мебель профурсетке он занял (без отдачи, ясное дело) в кассе дворца.

А однажды Штанина, когда семейство отдыхало на южной даче, это ожерелье посеяла. Ну, перебрала наливки, и, когда плясала на столе посреди молочных поросят и щучьих голов, застежка ожерелья, видимо, раскрылась. Нигде нет драгоценной вещицы. Штанина, протрезвев, подняла на ноги всю стражу. Те раздели догола поваров, девок-горничных и лакеев – не нашли. Расческой прочесали лужайку у дома – нет ожерелья. Разобрали нужник, и выгребную яму выгребли – безрезультатно.

Борис Штанину отчитал:

– Дура ты, баба, нет головы – считай, калека. Это ожерелье стоило, как цементный завод!

Штанина за словом в карман не полезла:

– А сам-то кто! Сидишь тут, перегаром воняешь, одна критика от тебя! Нет бы жену успокоить: мол, не парься, дорогая, вернемся в столицу – еще лучше вещь тебе справим, чтоб жемчужины покрупнее. Одни цементные заводы на уме, прораб неотесанный!..

* * *

Сам того не ожидая, Борис стал популярен в народе. Он уже был главным боярином Москвы, когда слава о нем пошла гулять среди холопов и мещан.

Началось все случайно. Борис любил огненную воду хлебать прямо в телеге по дороге из дома в рабочие хоромы и обратно. И вот достал он четверть, выдернул тряпичную затычку зубами, отпил и вдруг почуял, что его сейчас пронесет. «Штанина, стерва, осетрину не положила на ночь в погреб, а утром мне подсунула», – думал Борис, забегая в подворотню и снимая портки.

Оборвав все лопухи, он выбрался на улицу с чувством выполненного долга и решил заглянуть в ближайшую лавку за корой дуба, чтобы закрепить результат.

Оглядев прилавок, он подумал, что одной корой сыт не будешь, закусывать чем-то надо, и говорит приказчику:

– Настрогай-ка мне сала и огурцов соленых пару дай…

Тот бухнулся в ноги:

– Не вели казнить, боярин, сало это – от хряка, который своей смертью подох. Возьми лучше лосиной губы, и «завтрак туриста» вот свежайший есть, утром завезли…

Достал Борис лопатник, вытащил пачку ассигнаций, а сколько их дать надобно – забыл уже, ему же все на дом привозят, и в лавке он в последний раз был еще отроком, когда пиво покупал. Так и шлепнул всю пачку на прилавок. Приказчика чуть кондратий не хватил. Выскочил он из лавки и побежал по улице всем рассказывать, какой боярин Борис душка – дал денег, на которые можно всю лавку купить и еще останется.

Так и пошла о нем слава гулять: дескать, прям как есть – отец родной, ходит инкогнито по лавкам, раздает деньги и гнобит алчных торговцев, которые тухлятину народу продают.

Тут поднялась буча в партийной Думе: «Борис, ты неправ», – сказали ему бояре и выперли отовсюду. Мол, негоже с суконным рылом в калашный ряд соваться. Слишком народу полюбился. Так еще население возомнит невесть что, будто в Думе уже не сакральные вельможи сидят, а мужичье, перед которым можно не стоять на коленках.

Пустился Борис во все тяжкие, запил горькую и пошел по бабам. Докобелировался до того, что его сбросили с моста. Дело было так. После встречи с холопскими массами в Раменках Борис решил поехать не домой, а в одну деревню к другу. И зачем-то спьяну взял с собой подаренный ему холопами большой букет. Сейчас-то не удивишь тем, что бородатые мужики своим столь же бородатым дружкам сердечным цветы дарят. А тогда нравы были суровые, домостроевские, сермяжные – с цветами только по бабам ходили, чтобы быстрее в койку завалить. Так что боярина, крадущегося в ночи с букетом, скорее всего, приняли за ходока, соблазнившего местную солдатку Клавдию.

Как он потом рассказывал, рядом остановилась телега, четверо татей упаковали его в мешок, раскачали и скинули с моста. Повествуя об этом, Борис впадал в раж от душераздирающих подробностей – дескать, зубами в воде прогрыз мешок и плыл, как раненый сом, в ночи к далекому берегу…

Правда, глубины тот ручей был по это самое, и до берега метров пять всего. Но это не важно. Главное, что героический Борис сам себе понравился. Набежавшая на крики стража отпоила страдальца ядреным самогоном и отвезла домой. Что он рассказывал Штанине – неведомо, но наверняка там уже была банда, которая хотела его прикончить в отместку за самодержавие, православие и народность, а он половину убил, а другую в полон взял. Но про букет, который при нем был, ничего бабе своей не сказал, это деталь второстепенная.

Обычаи и нравы у нас такие, что чем больше прессует кого-то власть, тем больше его в народе любят. «У нас плохого в ссылку не отправят», – сказали одному известному ссыльному писателю в далекой деревне и поили его три дня. Вот и Бориса, замордованного тогдашним царским двором, население начало обожествлять: богатырь, зажравшимся вельможам спуску не дает, у богатых отнимает, бедным раздает.

Тут случилась заваруха при дворе – царя бояре выперли, ну и народ буквально на руках занес на трон Бориса, в надежде на то, что уж он-то облегчит жизнь простолюдинов и замирит Кавказ – там одна маленькая, но гордая республика как раз объявила о своей независимости.

Никто горцам был не указ: ни новый царь Борис, ни армия его, ни полиция с тайной стражей. Горцы вольготно чувствовали себя на просторах Руси-матушки – грабили купцов, а то и вообще накладывали лапу на целые мануфактуры, города и веси и тянули с них деньги. Благо всегда находились и находятся россияне, готовые за зеленый рубль продать не только золотой прииск, но и мать родную. Да и горцев все боялись, ибо у тех разговор был короткий: чуть что не по ним – секир-башка в лучшем случае, а в худшем – угонят в рабство, и будешь кирпичи класть до морковкиного заговенья.

А армия пребывала в таком состоянии, что ее саму надо было в чувство приводить. Сидит в штабе какой-нибудь полковник, а на складах – его кум. Полковник за мзду бумаги выправляет, а горцы со склада оружие получают, которым наших же солдатушек, бравых ребятушек завтра убивают. А командование знай себе перед народом приплясывает: «Да мы их одним левым флангом, да что там – одним полком за два дня к ногтю прижмем».

Да вот только наши потери исчислялись полками, а горстке горцев ничего не делалось.

* * *

С началом царствования Бориса приободрилось не только население, но и вельможное жулье, кинувшееся растаскивать собственность империи – заводы, газеты, пароходы. У этих-то свой резон был: дескать, этому царю налей стакан, спой панегирик, дай денег дочке с зятем и тащи, что плохо лежит. Абрам Борисович Борзовский так и сказал в тесном кругу:

– Господа, наше время пришло. Народ думает, что Борис – это Робин Гуд. Пусть думает. Только наша задача – выстроить схему так, чтобы у бедных отнимали, а богатым раздавали…

Так все и вышло. Дорвавшийся до трона Борис мотался по заграницам, охотам, бильярдным и баням, а жулики-вельможи страну растаскивали. Как мусор по весне из-под снега, на свет божий повылезло множество молодых людей со взором горящим. Горел он оттого, что можно стало что-то отжать у народа. Мальчики эти были главным образом дети, любовники/любовницы, родня и приятели по сауне старой номенклатуры.

Приходит такой дрищ в имущественный приказ, а там сидит его коллега по похабному ночному клубу.

– Привет, милый. Я слышал, завод космических аппаратов приватизируется. Можно поучаствовать? Хочу двигать космос. Твой интерес учтем.

– Да у тебя диплом по романо-германской филологии!

– А какая разница? Заправлены в планшеты наличные и карты. Иду к знакомому банкиру, да ты его помнишь – Пупсик. Беру у него мильен зелени, ты продаешь мне контрольный пакет, проходит год, и мы толкаем стратегический завод иностранному инвестору уже за сто лямов. Профит!

– Моя доля?

– Не обижу. Оформляй, противный…

Предполагалось, что якобы имущество империи раскупят рядовые граждане, чтобы рачительно хозяйствовать и двигать экономику. Но фабрики, нефтяные промыслы, пароходства и мануфактуры прилипли к влажным ладошкам подсуетившихся «своих людей» и пацанов с куполами под малиновым кафтаном. Они и стали новыми хозяевами, раздербанившими за копейки все сладкие куски.

Народу раздали красивые бумажки с вензелями – чеки, но хватало их не на пакет акций или на двух меринов, а на один раз выпить и закусить. Что большинство и сделало.

Главный жулик по фамилии Дубайс был доволен. Царь Борис соображал в экономике на уровне хряка, роющегося в цитрусовых, и Дубайсу в нежной компании с принцессой Смутьяной, понукавшей папой, не составило труда внушить самодержцу, что страна сделает невиданный рывок. Уже совсем скоро все подданные будут в шоколаде, нужно только устроить им шоковую терапию.

Дескать, заводы все убыточные, а новые хозяева работу наладят, и в казну прольется золотой дождь. Но те начали с того, ради чего все и затевалось: работничков – на улицу, станки – на металлолом, строения – под торговлю. Накупили себе теремов, телег и прочих символов доморощенной аристократии. А внутренний продукт в стране в результате царских указов рухнул на треть – больше, чем во время мировых войн.

В книжке, написанной для царя Бориса придворным лизоблюдом, биографом-летописцем по фамилии Парашев, сказано прямо: страну продали за бесценок, но больше никто за нее и не давал!

Короче, имущества толкнули на сто подвод с рублями, а в казну поступило раз в тысячу меньше.

За копейки, в числе прочего, ушли заводы, снабжавшие царево войско техникой и вооружениями. В прежнюю пору не только на колесах да гусеницах самоходные машины производили, но также крылатые, винтокрылые и много других. Это теперь за бугром по большей части их покупают. Потому как всякое сложное дело у наших сиволапых частников-бандюков, царевых слуг да вражеских засланцев разваливалось – у кого по недоразумению, у кого по намерению. Если что попроще – чугуний лить, – то получалось, бывало. Весь крылатый металл отдали лить доселе не известному прощелыге Дерибасову – понятно, что не за красивую фамилию. Лил он, лил, а как приперло, тут же к заморским купцам в ножки повалился: нету, говорит, сил без вас управляться, володейте сами хозяйством моим.

Кодла числом-то небольшая – все царские прихвостни и их приближенные, но почти 9 из 10 рублев, что из распрекрасных наших недр изымаются, захватила. И больше половины всех финансов царства загребла.

А чего бояться: статья конвенции, по которой чиновники отвечают за расходы, превышающие их официальные доходы, в царстве-государстве не действует.

Распродали 145 тысяч заводов и фабрик, народу не досталось ничего. Уволенные работники голодали, на улицах опять появились беспризорники и проститутки. Крестьяне последнюю репу без соли доедали, по стране насчитали, что 17 тысяч деревень опустело.

Царю вельможи жаловались на экономический беспредел. С Урала гонца прислали: «Государь, «Уралмаш» с 34 тысячами душ всего за три ляма зеленых рублей ушел, а Челябинский тракторный с 54 тысячами душ – за два ляма!» Но помазанник приказал гонца выпороть, а уральцам так ответил:

– Вы смерды есть, исполнители, пешки и окурки под ногами! Не сметь мешать грабить, то есть оптимизировать экономику империи ради торжества справедливости и всеобщего блага! Еще раз гонца пришлете – велю его на кол посадить…

Почти два десятка военных заводов прибрала к рукам лишь одна только фирма заокеанских заклятых друзей. С ними царь вообще задружился не на шутку. Аэропланы с делегациями сновали туда-сюда через океан безостановочно. Там ведь известные коммерсанты сидят – своего не упустят, раз пошла на Руси такая пьянка, возглавил которую царь.

* * *

Самодержец наш в логово свободного мира, за океан, тоже зачастил. Тамошний президент его привечал со всей душой, пока его клевреты, не будь дураками, в нашем царстве шустрили, подбирая все, что плохо лежало. Царь Борис президента сильно веселил – постоянно в дупель пьяный и счастливый оттого, что с ним на равных разговаривают (этим комплексом младшего брата вообще все наши монархи страдают).

Царь насчет водки был без царя в голове: любил бухнуть широко, безбашенно, а за рубежом совсем отвязывался. Там это в диковинку, и на монарха нашего смотрели, как на дрессированного медведя, которому прикола ради поднесли ведро медовухи. А тот и рад стараться: еще пуще дурачился.

Злые языки говорят, что однажды царь в ходе заокеанского визита почему-то оказался возле президентской резиденции в одних трусах и пытался поймать такси – ему приспичило съездить за пиццей на закуску. Монарха, конечно, за границей стражники охраняли, но он норовил от них сбежать, чтобы поискать на свою задницу заморских приключений. Однажды, рассказали тамошние политики, наш царь предложил ихнему президенту встретиться на подводной лодке. Зачем? Да кто его знает. Оригинально, наверное, на глубине бутылочку Jack Daniels раздавить. «По местам наливать! Бороться за живучесть до последнего стакана!»

Штанина в ходе этих заморских вояжей, конечно, венценосного мужа шпыняла исподтишка:

– Все-то ты в трудах, все в трудах, зараза! Хватит жрать, тебе на переговоры идти, протокольная твоя рожа!

Но что толку, не на того напала:

– Молчи, баба, коли не разбираешься в государевых делах! Вся мировая дипломатия под сто граммов делается!..

Хотя какие там граммы – лил в горло литрами, сто граммов ему было что слону дробина.

Штанина отбирала себе стражников таких, чтобы наушничали и докладывали ей, сколько царь изволил «откушать» и не собирается ли догнаться. Да куда там – разве уследишь… Царь навострился остаканиваться так, что самые элитные стражники не успевали заметить, как и где помазанник смог приложиться.

У самодержца утро начиналось бодро: сперва, как порядочный, ел овсяную кашку, пил слабенький чаек – крепкий для желудка не полезен. Но здорового образа жизни хватало ненадолго: если не хряпнет рюмашку по дороге на цареву службу, по приезде в хоромы сразу вызывает дворецкого: «Несите ланч, бездельники!» И зовет начальника стражи для компании – тот, страдалец, едва с печенью не расстался от такой службы. Традиционный ланч царя – стопка водки, яичница из двух яиц и бутерброд с черной икрой. Потом то же самое в обед, ну и перед отъездом в покои.

В отпуске, на отдыхе ничего не менялось. Правда, там распоряжалась всем Штанина, она норовила подсунуть благоверному ассортимент легких напитков, но возможности испортить отдых он ей не давал и все равно улучал момент, чтобы хлебнуть огненной воды – стража по-мужски выручала, наливала самодержцу по-тихому за углом.

Врачи однажды неосторожно сказали Борису, когда у того сердце прихватило, что ему бы нужно воздержаться от крепкого, а коли невмоготу как охота, так пить шампанское. Тот рад стараться: все чуланы во дворце заполнились коробками с шипучим вином от лягушатников. Оно ведь какое: чтобы русского человека пробрало, несколько бутылок потребно выпить. Царь и хлебал его коробками, как сельтерскую в жаркую погоду.

* * *

Прибыл однажды к царю Борису с визитом глава братской страны по прозвищу Паханок. Хитрый мужик, от сохи: вроде как с почтением, а всегда разводит наших царей на деньги и вообще добивается того, что ему нужно. Картоха, братаны, интеграция – и вот уже получил очередной безвозвратный кредит. Умеет разговаривать, короче. Но тут и он сплоховал.

Сели они, наш царь и Паханок, в зимне-летнем саду. Борис ему и говорит:

– Я, Паханок, за ум взялся. Что лекари приказали, то и выполняю. Вот сказали они мне с водки на шипучку перейти – я под козырек, я ж понимаю, что такое дисциплина. Тут у меня есть несколько коробок, давай освежимся для красоты разговора. Ну, чего ты стакан суешь, ты «Бульбаш» свой стаканами пей, а для шипучки у меня вот кубок есть, за спорт в молодости даденный…

Через пару часов из сада выскакивает Паханок – потный, волосенки по лысине разбросаны, глаза вытаращил, приплясывает и шепчет на ухо начальнику стражи:

– Брат, выручай, лопну сейчас от газировки этой, днище вырвет! Отвлеки его, а я огородами уйду!..

Здоровье у царя-батюшки, когда-то лошадиное, от жизни такой закономерно пришло в упадок. От избытка шампанского мотор еще пуще барахлить стал. Борис все чаще оставался дома. Анекдот даже появился: «Сегодня самодержец опять весь день работал с документами. Он еще раз пересмотрел свой паспорт, военный билет и свидетельство о рождении».

Пришел к нему как-то генерал Суков по кремлевскому прозвищу Пиночет – он тайной службой командовал. Решили накатить – а что еще делать, как разговоры разговаривать? Выпили и обсудили вопрос изготовления двойника Бориса: каждый уважающий себя монарх должен его иметь, не везде же самому ездить и на трибунах стоять.

Царь, рыгнув шампанским газом, поинтересовался:

– Нормальный хоть малый – тот, который я?

Пиночет замялся:

– Двойника уже почти сделали, ваше величество, воспитали в своем коллективе. Остались небольшие штрихи – пару пальцев отрубить и научить его рычать «штааа…». Но он пока сопротивляется.

– Пообещайте ему пенсион, приравненный к ветерану Халхин-Гола, – икнул государь. – Гордился бы, а он выкобенивается…

Шампанское слабо помогало. Но тут царю накануне бабки-приживалки нашептали, что при проблемах с сердцем в Европах пьют ликер после обеда. Ну, надо так надо. Повелел он принести сорокаградусный сладкий напиток. И на двоих с Пиночетом они уговорили два литра апельсинового ликера. От такой дозы у любого гейропейца все слипнется, но нашего так просто не возьмешь. Не слиплось. А вот сердце величества чуть не отказало.

Самодержца обнаружили ночью лежащим в отключке в туалете. Лекари придворные в крови обнаружили запредельный уровень сахара. И на фоне этого приключились у помазанника страшный понос и первый инфаркт. Но даже лежа на больничной койке, Борис умудрялся тайно выпивать: не давали пропасть соратники и родная Штанина. Так, один известный придворный шут принес монарху том произведений какого-то классика: с виду обычная книга, но внутри – полость для бутылки. Так и шаркал царь по больничному люксу с этой книжкой под мышкой. А все думали: вот ведь как шандарахнуло нашего батюшку – читает, как тургеневская барышня.

Эскулапы сказали: отъездился ты, государь, по жарким странам, теперь можешь работать с документами только в средней полосе. Дач у Бориса было, как у дурака махорки. Но прибалтийская отвалилась вместе с Прибалтикой, а крымская – с Крымом. В Сочи – жара и солнце. Осталась дача в Карелии, где царь за все время дня три провел, и загородные резиденции в Подмосковье. Это имения в сотни десятин, дома в тысячи квадратных метров с конюшнями, бассейнами, кортами, бильярдными и пр.

Вот и поправлял самодержец здоровье среди берез и сосен. Теннис без фанатизма, кино-домино, семейные посиделки. Но такая растительная жизнь ему быстро наскучила. Борис послал на три буквы придворного лекаря и пустился во все монархические тяжкие. Он ездил на охоту, где с придворными пил и ел за десятерых, словно наверстывая упущенное, парился в сауне с бабами и пивом, ради пиара плясал на эстраде стадиона.

Приехал однажды в гости к своему начальнику стражи в деревню Творогово. Места чудесные, заповедные: лес вокруг, как из русской сказки, грибы, ягоды, рыбалка. Но ничего этого царю всея Руси было не надобно: мало ли в царстве грибных лесов. А надобно было ему знамо что. Полезли в баню мужики. Попарились, ну а после, как водится, ключница поставила на стол запотевший графин смирновской, грузди соленые, огурчики малосольные, селедочку волжскую с лучком и душистым маслом, картошечку разварную.

Между первой и второй перерывчик небольшой, повторенье – мать ученья. «Матрена, неси еще графин», ну и так далее, каждый поймет, что было потом… Проснулся самодержец на рассвете в сарае, выплюнул сено изо рта, побрел к столу. Нашел недопитый графин, опохмелился от души под грибочки, и – раззуделось царское плечо. Поймал холопа, велел запрячь двуколку и погнал с гиканьем и матами по деревенской дороге. Куры, гуси – врассыпную из-под колес. А мужик какой-то не успел. Сбила его двуколка.

Монарха окоротили, споймали и снова спать уложили. А мужика отвезли на лечение. Но толку чуть. Помаялся бедолага по лазаретам и приказал долго жить. Со всех свидетелей взяли страшную клятву молчания. А Борис быстро забыл о твороговском происшествии: мало ли холопов в царстве, бабы еще нарожают.

* * *

Ожидаемым результатом разудалого образа жизни стал еще пяток инфарктов. И превратился царь Борис из громилы, строевого гренадера, в одутловатого, страдающего одышкой капрала – завскладом, с трудом шаркающего между штабелями ящиков с тушенкой. Вслед за мышцами в упадок пришел и мозг. Самодержец впал в детство, обижался на всех и никому не верил, кроме дочери Смутьяны и нескольких жуликов, снующих у трона, – постельничих и камергеров во главе с Дубайсом и борзописцем Парашевым. Те, пользуясь растительным состоянием монарха, подсовывали ему на подпись шкурные указы, благодаря которым набивали свои карманы в фантастических объемах. Борис мог подмахнуть указ, отдающий за здорово живешь хоть Кемскую волость, хоть обоз денег на Москва-Сити.

Народ начинал роптать: мол, не для того мы поддерживали Бориса и сажали его на трон, чтобы он бухал, позоря страну, и обогащал дочку Смутьяну с ее фаворитами и олигофрендами, а подданные сидели на одной картошке, выращенной на своих шести сотках.

Особо ретивые умышляли царя свергнуть и отправить выращивать огурцы на даче, а будет противодействовать – прикончить. В армии зрел бунт, заговорщики штаб создали из высших действующих офицеров и влиятельных отставников. Бунтовщики умышляли посадить на трон взамен Бориса прогрессивного и патриотически настроенного монарха. Но поскольку и заговоры у нас в Отечестве особенные, после планирования дело зашло в тупик. Впрочем, в одном из губернских городов бунтовщики успели изготовить тачанки для атаки на оплот самодержавия – Кремль. Но они так и остались невостребованными, а потом их прибрали к рукам цыгане, чтобы перевозить ворованный металл.

Борис ничего этого не знал, ибо нормальную стражу давно разогнал (не вписалась в воровской коллектив), а новые были из самодеятельности театральной, к тому же нечистыми на руку. Не столько заботились о безопасности государя, сколько решали свои узкочастные коммерческие задачи.

А царь чем дальше, тем чуднее становился. Как стареющая светская львица, готовая целое состояние вложить в сохранение своего товарного вида, Борис на склоне лет решил поддержать себя путем подсадки в организм клеток человеческого эмбриона. О такой возможности последний и новейший придворный лекарь случайно проговорился. Эту операцию мог только один медик империи сделать, но он, узнав, что пациент – Сам, заартачился. Дескать, пойди что не так – шкуру спустят, и пойдут прахом мечты о своей счастливой старости в именьице под Клином.

Куда там, и не таких ломали. Жизнь, если и не вечная, то очень долгая, – мечта любого правителя. И вот уже медик с ужасом в душе вводит в кремлевской больнице Борису омолаживающий эликсир. Организм взбунтовался от чужеродных клеток, монарх чуть ласты не склеил, но все же оклемался. Более того, хоть небольшой, но эффект от инъекции был: у Бориса отросли сиськи и одновременно разгладились морщины на лице. «Нормальный ход, – сказал он себе. – По пляжам я не ходок, а морду подданные пусть гладкую видят».

* * *

Долго ли, коротко ли сказка сказывается, но все ж таки отправили Бориса на монархическую пенсию. Оставили в пользование один из дворцов с огромной усадьбой возле столицы. Новый царь, провожая предшественника под дряблые руки до кремлевского крыльца, увещевал:

– Борис, ты – один из нас, голубая кровь, хоть и проспиртованная. Мы тебя никогда не забудем. Нам нужны твой опыт и знания. Если чего надобно – обращайся, все сделаем в сей момент…

Борис расчувствовался и облобызал сменщика в лысину – тот ростом был ему под мышку:

– Береги царство!..

Надо ли говорить, сбитый летчик, персональный пенсионер царского значения Борис, новой власти на хрен не нужен стал. Не раз и не два пытался он связаться с царским двором, но безрезультатно. А загородный дворец Бориса, где экс-монарх сидел на завалинке, на всякий случай оцепили соглядатаями – мало ли чего старцу в голову взбредет.

Штанина варила ему по утрам овсянку, садовник по традиции исподтишка, чтобы супруга не спалила, наливал Борису сто граммов, а он пускал старческую слезу, вспоминая, как дирижировал оркестром, исполнявшим «Калинку-малинку»…

Как только преставился Борис, Штанина с Блединой понаставили по всему царству музеев имени папы на казенные средства, а сколько к рукам при этом прилипло – и не сосчитать. В музеи те никто не ходит, если только из-под палки казенных мужиков и крепостных не загонят. Да что там смотреть – портянки покойного царя, кубок для шампанского, копии указов и прочая мишура. Борис небось в гробу переворачивается. Мало умереть царю – надо еще, чтобы баба и наследники не опозорили потом. Такая вот мораль сего сказа…

Купец воровской гильдии

Сказ о тех, кто себя элитой называет (а на самом деле – сволочь, только при больших деньгах)

Жили-были дед да баба. Дед сидел у корыта госбюджета, а баба при нем тыл обеспечивала – по избе хлопотала. К корыту ее, вопреки фольклору, не допускали. И до такой степени дед насосался денег из казны, что просто руководителем госкорпорации уже мало ему было называться. И захотел он превратиться в олигарха для солидности.

Баба руками замахала:

– Окстись, окаянный! Олигархи – это купцы, которые торгуют, богомерзким предпринимательством зарабатывают. А тебе этого нельзя, ты на должности.

Дед встал, поглядел на себя в зеркало, выписал бабе затрещину и молвил:

– Понимала бы что, толкушка. Во-первых, я тоже торгую – родиной. Во-вторых, олигарх – это не род занятий, это призвание и образ жизни…

* * *

Абрам Борисович Борзовский был жуликом самой высокой – государственной – квалификации. Сумел он не только наворовать полный чулан денег, но и своего царя на трон посадить, чтобы тот охранял заветный чулан от народа. Но это будет потом, а в старые времена начинал Борзовский обычным инженером в НИИ – был рядовым Абрамом, про жадность которого в курилке рассказывали анекдоты и которого из-за пятого пункта не пускали ни в партию, ни за границу.

Но был талантлив, чертяка, по части математики. Разработал алгоритм, чтобы ничего не делать целый месяц, а в конце премию получить за эффективность. Математика заметили, и он пошел на повышение в Академию наук. Там тоже преуспел: в командировки не ездил, а командировочные получал.

Когда в царстве-государстве все начало сыпаться и разваливаться, разрешили частную собственность и извлечение нетрудовых доходов. Борзовский сразу учуял ветер перемен, который пах несусветными бабками. И организовал контору по продаже легковых телег: с ними в стране всегда была беда – хоть делались коряво и стоили дорого, но очередь – на полжизни. Абрам рассудил: главное для нашего человека – надежда на телегу, а если она есть, можно и потерпеть.

И контора Борзовского такую надежду давала: надо было заплатить Абраму денег, ну а он достанет гражданину заветную тачку. Потом как-нибудь. Если получится. С надеющимися на лучшее лохами у нас никогда проблем не было, и бумажник Борзовского очень быстро распух до гигантских размеров, как печень алкоголика.

Первое, что сделал разбогатевший Абрам, – естественно, озаботился путями бегства и получил гражданство исторической родины. Но и здесь, в царстве-государстве, дела перли в гору. Он подружился с придворным летописцем царя Парашевым. Тот как раз закончил создание задолизательных «Записок монарха». Абрам пообещал денег на издание богатой книжки с картинками (хотя, ясное дело, не только своих не дал, но еще и чужие украл). И таким образом влез в доверие к тогдашнему царю.

Абрам зачастил в царские палаты – искал возможность присосаться к казне, что в государстве нашем всегда было самым прибыльным занятием и венцом карьеры любого проходимца. И самым безопасным: лошадь со двора сведешь – в тюрьму пойдешь, а пару заводов продашь – в Монако в казино поедешь. Вон надысь бабу, мать десятерых детей, в СИЗО посадили за покушение на мошенничество в размере 20 тысяч, а одновременно начальник конторы, которая космодром строила, за воровство 400 миллионов получил условный срок.

Так вот, Борзовский распивал мед да пиво в Царском клубе и вербовал себе агентов, чтобы помогли засунуть волосатую руку в царскую мошну. Молва о нем шла нехорошая: как только он появлялся в коридоре дворца, все быстро прятали плюшки со столов – Абрам славился тем, что съедал все, что на виду было. А что ж вы хотели, не на свои же ему харчеваться.

Чтобы спокойно воровать, надо мозг народу загадить, поэтому Борзовский влез в идеологический приказ, да и деньги там немалые крутились. Ну а в нефтяные дела как было не залезть ему – это же почетно, недра присваивать, вон сколько бояр на этом кормятся. Построил себе Абрам отдельную трубу и качал с нее деньги в карман.

Не всем нравился Борзовский, и его даже взорвать пытались, но погиб, как водится, не Абрам, а его прислуга. В свою очередь, и сам он вынашивал замыслы под врагов мешок с порохом подложить. Сидел в чулане у себя и списки составлял: этих – на кол, тех – в Сибирь. На этой почве познакомился и с генералом Гусем – страшным на вид, но управляемым. Так и образовалась странная парочка: тихо бормочущий Абрам с бегающими глазками и гогочущий Гусь с кулаками, как Абрамова голова. На какой только союз не пойдешь ради места под солнцем…

Поучаствовал Абрам и в замирении беспокойного южного народа. Ну, какое тут участие могло еще быть: деньги из казны раздавал влиятельным тамошним кланам, причем им доставалось меньше, чем самому раздатчику. Горцы – народ гордый, и если бы они тогда поняли, что какой-то Абрам их примитивно разводит, кончил бы он плохо.

Борисыч был настолько влиятелен, что мог на корню пресечь деятельность целых правоохранительных структур, если они угрожали его интересам. Вот создали в тайной службе Управление по разработке и пресечению деятельности преступных организаций – чтобы с такими жуками, как Борзовский, бороться. Но УРПО это продержалось недолго: оно так рьяно взялось выполнять свои задачи, что Абрам, используя какие-то свои хитрые рычаги, продавил его ликвидацию. Еще немного, и опера вышли бы на финансовые истоки теплой дружбы Борзовского с мятежными горцами.

Но хоть и был Абрам талантливым вором-государственником, все же не на ту лошадь поставил. В один прекрасный день решил Борзовский, что воровать сподручнее, если царь имеется свой. Царская крыша – это вам не бандиты с района на тонированной телеге. «Вот бы такого пацана найти, чтобы на троне сидел, а я к нему вечером в покои на рюмку виски заглядывал и задачи на следующий день ставил», – мечтал Абрам. И нашел такого во второй столице – не чуждого абрамовской идее о том, что мы должны всем активам наши гордые дать имена.

Преемник на троне начал с того, с чего начинают все помазанники, – с уничтожения влиятельных царедворцев из прежнего состава. Тут друзей не бывает: красные пришли – грабят, белые приходят – тоже грабят. Попал как кур в ощип и Абрам Борзовский – едва ноги унес. Осел за рубежом в королевстве, откуда писал покаянные письма: дескать, простите, урки дорогие, за кандидатуру нового царя, виноват, недоглядел, вернее, не разглядел за овечьей шкурой волка. Братва-то, может, и простила, да только не царский двор. Кто же за спиной оставляет такого хитро выкрученного математика, который в курсе, откуда есть пошло новое начальство…

Отправился как-то Абрам в ванную комнату душ принять, а там – ниндзя в звании майора, который подвесил математика на полотенце и исчез в ночи. Так и решили, что Абрам сам полотенце на шее закрутил. Хотя все, кто его знал, в курсе: он собирался всех пережить, и на самое ценное – на себя самого – расхититель плюшек и нефти руку поднять никак бы не смог.

* * *

Говорят, ради того, чтобы Борзовского из страны выжить, немало постарался его заклятый коллега Дубайс по прозвищу Рыжий – идеолог отъема страны у граждан, люто ненавидимый за это, но тем не менее живущий и здравствующий назло всему трудовому народу.

Дубайс – классный оратор, практически фюрер, этого не отнять, и когда он ездил по ушам населению, обещая каждому долю в отечественной экономике, ему верили, как верят жители села цыгану, обещающему не воровать коней и честно трудиться. Все понимали, что кидает, но не могли понять, как именно.

Как и целая плеяда жуликов и бандитов, закрепившаяся при дворе, вышел он из Северной столицы. Был замом председателя тамошнего курултая, который возглавлял тогда Собакевич – видный народоволец, болтун, бабник и подпольный миллионер. У нас часто бывает: чем незауряднее вор, тем выше должность. Вот и Дубайса, учтя его трудовые успехи по растаскиванию по карманам богатств Северной столицы, назначили в царское правительство. Одновременно пустили козла в огород, доверив ему реформу казны.

Хотя козлом он не только в огороде был: валял по койкам во дворце замужнюю царскую дочь Смутьяну (что потом вышла замуж за Парашева). Впрочем, дочка ничего против рыжего жулика в койке не имела, и тот наловчился через нее влиять на выпивающего батюшку-царя при решении шкурных вопросов.

Валяются они на парчовых покрывалах, жмакает он ее отвислую сиську и шепчет на ухо:

– Свет моих очей, а скажи-ка папе, что сибирские изумрудные копи надо отдать патриоту Магомеду, он лучше справится, чем Иван-дурак.

– А Магомед этот что забыл в Сибири?

– Да ты что, там у них филиал Кавказа!

– А нас не кинет?

– Все ровно, душа моя. Десять процентов и пара изумрудиков ежеквартально тебе на шейку…

Так они и жили: спали как бы врозь, а деньги были.

Один юродивый, дорвавшийся до трибуны, обещал тогда гражданам: «Каждой бабе – по мужику!» Дубайс не так романтичен, он – конченый прагматик, поэтому посулил подданным: «Каждому мужику – по две телеги!» В результате и по одной-то получили единицы, сумевшие накопить денег, а большинству той доли богатства страны хватило только на пару пузырей спирта «Рояль». Зато Дубайс, распродавший страну нужным людям за копейки, стал едва ли не самым богатым чиновником, летал на собственном аэроплане и жрал устриц из городу Парижу.

И немудрено: оценивается, к примеру, завод в 10 подвод золота, а Дубайс его инвестору за две подводы продает, но еще две подводы при этом к нему во двор заезжают или прямо в Датское королевство. И все в шоколаде, кроме холопов.

Но как только царю-батюшке стало припекать задницу, он Дубайса принародно отстранил. В царстве случилась радость превеликая по этому поводу, но Рыжему того и надо было: довольно усмехаясь, он уселся в кресло главного электрика – там еще было что украсть. Первым делом разрулил он финансовые потоки так, что они растеклись по разным лужам, которыми владели Дубайсовы подельники. А затем и вообще продал всю царскую электрику в частные руки – монарху, ушедшему в очередной запой, было уже все равно.

Потом активный деятель Дубайс взялся руководить странной конторой всяких наномелочей. Но не просто так, а ради очень больших бабок. Контора – государственная, в том смысле, что убытки государство гасит, а прибыли, которых никто не видел, Дубайсу и его банде отходят.

Замыслили они построить завод по производству микрорезинок для трусов. Шуму было – жуть сколько. По телевизору показывали заморских богатеев, жаждущих вложиться в завод, и счастливых баб, рассказывающих, что без таких резинок трусы на коленки сползают, никакого житья, и спасибо Дубайсу за понимание нужд простого электората. Стали проектировать завод. Год проектируют, пять… А денежки из казны капают, и их все больше надо. Мильярд, два, двадцать…

В итоге осилили пробную партию продукции, но вот только резинки получились не микро, а как вожжи для кобылы – трусы такие не носят со времен турецкой войны. И так было со всеми проектами, которые эта контора себе придумывала. А Рыжему все нипочем – знай себе по швейцарским форумам ездит да лекции читает про гвозди в крышку гроба коммунизма.

А все почему? Да потому, говорят злые языки, что царь нынешний своих не сдает. А Дубайс ему родной прям человек: в одном городе в партию вступали и вместе из нее выпиливались, когда переобуваться пора пришла. Вот и оказался Рыжий живее всех живых, как их с царем бывший вождь, который в Мавзолее прописался.

* * *

Неплохо устроились и другие видные купцы.

Цветметом заведует миллиардер Дерибасов. Наложил в свое время лапу на народное достояние, за бесценок скупив (не на свои причем) стратегические рудники. Талант, с какой стороны ни глянь. Правда, как-то в компании с видным правительственным деятелем с говорящей фамилией Заходько он засветился с шалавой – отдыхали вместе на яхте. Ну, так это вообще ни о чем, смех, а не проступок, за это у нас награждают, а не наказывают. Основная претензия к ним была такая: они что, не могли двух приличных проституток на борт взять, а не одну на двоих, да еще и болтливую? Разве на этом экономят мужи, мыслящие в государственных масштабах?

Шалава та оказалась не по годам матерой. Как скандал поднялся, так она заявила принародно:

– Люди добрые, у меня на бересте все ходы записаны: как, в каких позах и по сколько раз эти топы меня обижали. Ну, насчет «сколько раз», не особо обижали, – хихикнула девка, – хорошо, если по одному. Но в остальном – жуткие извращенцы, и я все расскажу, что запомнила, когда трезвой была…

У Дерибасова – переговоры, послы заморские, контракты, в которые и государев интерес заложен, а тут шалава какая-то под ногами путается! Дедовские методы (бритвой по горлу – и в колодец) не применишь, ибо огласка пошла бы на всю Ивановскую. Короче, Дерибасовы помощники по тайным делам поймали паскуду, дали ей мешок нанояхонтов и предупредили: еще раз поганый рот раскроешь – в бочке с цементом тебя замаринуем и в сусанинских болотах утопим.

Главный по яйцам в царстве – Трусельберг. Тоже, конечно, себе на уме гражданин, хоть и прикидывается патриотом. Заметим: не по куриным яйцам он дока, а по драгоценным – из золота и серебра, украшенным жемчугами и каменьями. Такая вот фишка с яйцами у Трусельберга. (Говорят, это как-то с Фрейдом связано: может, свои в детстве отморозил, может, еще какой глюк.) Как только в мире где-нибудь выставляют на продажу яйца с бриллиантами, так Трусельберг тут как тут и их выкупает: два – себе, одно – в царскую казну. Так что это только с виду он дурачок с яйцами в корзине, а на самом деле под эту лавочку никто его не трогает, и он спокойно ворует себе на казенном хозяйстве.

А вот придворный повар Отхожин – тот с настоящими яйцами всю жизнь колотился, но – при царской кухне, поэтому и преуспел. Но это уже после тюрьмы, куда не раз сходил по молодости за гоп-стоп.

Отхожин из кожи лез, чтобы царская требуха стряпней довольна была. Простонародных блюд, понятное дело, на монаршем столе не водилось. Повар запекал утку в гусе, а гуся – в поросенке. Осетрину с хреном подавал, яйцо, фаршированное икоркой, наливки из лесных ягод, медовые коврижки и протчая. Короче, потакал чревоугодию престола, как мог.

И был замечен: отдал царь Отхожину на откуп кормление войска. Вот тут он и развернулся… Знамо дело, рекрут – не вельможа, сожрет, что дадут – похлебку из свиного рыла, кашу из кочерыжек и квас из свекольной ботвы. Деньги на пропитание служивых из казны идут немалые, а поди проверь, чем там в дальнем гарнизоне солдатики намедни харчевались – пловом или крапивой, собачьим кормом или кошачьим.

Так же со школярами: детвора тоже питается, особо не задумываясь, главное – побыстрее прожевать и побегать на перемене. Отхожину отошло кормление учебных заведений в столице и других городах. Скандалы начались сразу: то червяков в каше найдут, то шурупы в макаронах, то гниль какую. Но Отхожина так просто не возьмешь: дал родителям денег, чтоб не возмущались, прошел через все суды и еще больше подрядов на кормление нахапал.

Вот и забросил поварской колпак Отхожин, купил себе три аэроплана и яхту, дворец в виде батона колбасы построил и вставил платиновый зуб. Продолжая семейное дело, залез в Африку, чтобы у аборигенов алмазы на макароны и карамель выменивать. Несогласных его костоломы в саванне в расход пускали. А еще отделал свою телегу слоновьей костью и в свободное от кормления лохов время катается с толстыми кухарками по окрестностям, распевая непотребные песни под гармошку. А чего? Заслужил.

* * *

Ну а самый богатый русский купец нынче – узбекский британец по фамилии Душманов: голова – груша, брежневские брови, хитрые глазки-пуговки и три подбородка. Биография самая простая по нынешним временам: отсидев за хитрожопую комсомольскую коммерцию, сопряженную с изнасилованием, вьюноша поднялся на табаке, металле и газе, а затем подался в финансисты. И пошло-поехало: футбольный клуб в собственности (ясное дело, не отечественный), шахты и металлокомбинаты, пара центральных газет и прочие ништяки. Как и всякий уважающий себя патриот, налоги со своих бизнесов Душманов платит не в России и живет по большей части где-то там между Монако и Лозанной.

Но главная тайна Душманова (которая и не тайна вовсе) – участие в устройстве личной жизни больших вельмож и царя. Они ведь несчастные люди по этой части. Простой подданный и живет просто. Захотелось большой и чистой любви – пошел в парк или в кабак, познакомился с бабой, привел домой, налил водки, нарезал колбасы и давай о творчестве Стаса Михайлова беседы беседовать, нащупывая застежку бюстгальтера. Царь или большой боярин пойти в народ и снять бабу не может – это одна из больших издержек их образа жизни.

Больше всего с этим делом не везет у нас царям. Ильич I сожительствовал со шваброй, бредившей идеями пролетарского интернационализма, и к своей боевой подруге он мог обратиться только за тем, чтобы законспектировать что-то. Про свой пол она, кажется, позабыла, и вождь благоразумно не напоминал ей ни о чем таком, находя понимание у цюрихских путан.

Иосиф II вроде поначалу хотел, как все смертные, – чтоб жена, домашний уют и прочие семейные ценности. Но логика классовой борьбы оказалась сильнее, и монарх всех своих баб сжил со света, оставшись на склоне лет с генералом Классиком, который и скрашивал его досуг.

У Никиты III и Леонида IV жены были, но такие, что хорошо смотрелись бы не рядом с троном, а в бухгалтерии колхоза «100 лет без урожая», и цари их стыдились, показывая свету только в протокольные моменты, когда деваться некуда. Затем были гонки на лафетах (про участников уже мало кто помнит, не говоря уж о царицах), а вот у царя Горбыля баба огонь была. Подданные, особенно женского пола, ее люто ненавидели за то, что носила туфли, костюмы и сумочки от лучших модных домов. Горбыль прослыл подкаблучником, а когда так случается, ничего хорошего с хозяйством не будет, и царство развалилось.

Занявший трон в скукожившемся государстве царь Борис бабу свою тоже разбаловал донельзя. Точь-в-точь старуха из сказки о золотой рыбке: ей палец в рот положи, так она вообще все откусит, до чего дотянется. И не доставишь такой бабе материально-технического удовольствия никогда.

Так вот, возвращаясь к Душманову: он был всегда готов подсобить особо важным персонам в решении полового вопроса. Ведь как ни крути, а если у вельможи перед глазами стоит не план по сбору податей, а женская задница, проку от него не жди. Душмановская жена имела в ведении целый коллектив девок, которые вроде и не крепостные были, но их кормили, поили и на разные народные скоморошьи шоу возили для увеселения публики. И были те девки подневольными, Душманиха ими распоряжалась, как своей дворней.

Как соберется боярская Дума чего-нибудь подумать или принцы заморские приедут, так вставал вопрос досуга. Ну, в лапту персоны поиграют, охотой на медведя их позабавят, в бане попарят – а все равно мало для души. Тут и подходил черед девок от Душманова. Уж они и на гуслях сыграют, и былину споют, и спляшут. Ну и, конечно, в опочивальню проводят, ерепениться не станут.

А тут как раз царь-государь свою жинку разогнал. Вышла первая пара перед народом и сказала: мы давно уже порознь, монарх с орлами летает, в пучине морской плавает и драконов преследует по миру, а супружница дома у окна изнывает, разве это семейная жизнь? Сказали так, по рукам ударили и разошлись: ему – царство, ей – свобода выбора.

Поскольку монарх еще скипетр на гвоздь не повесил, ему тоже баба потребна. И Душманов подсуетился: «Царь-государь, дозволь слово молвить. Ты у нас еще мужчина хоть куда, поэтому холостяком тебе нельзя. Есть на примете проверенная девка – лицом кругла, не болтлива и ноги выше головы драть может – одни плюсы у ей». Девка царю глянулась. На площади об этом глашатай не объявлял, стали они тайно жить-поживать да валюты наживать. И царевичи пошли – прячут их где-то в замке, чтобы подданных не злить.

Ну а Душманов после этого в гору пошел. Был мелкий тать, а стал крупный купец, мошну набил так, что весь двор с ним считается. И любые его замыслы по части профита получают зеленый свет. Расцвел бизнес Душманова по поставке дров в столицу – его «Дуб-холдинг» в приоритете, все другие подводы с поленьями специальные люди на въезде в город разворачивают или прямо там сжигать заставляют. Или вот еще задумал он царскую печать ставить на всю продукцию, имеющую хождение в государстве – на каждую бутылку самогона, каждый горшок и каждую пару лаптей. Затрат – копейки, а с поставщиков дерут за это рубль. Короче, чтоб мы так жили, как Душманов. Хотя лучше не надо: это он крученый, как пеньковый канат, а любого другого уже давно бы в острог отправили.

* * *

Но все же самые вкусные куски власти и денег царства сосредоточены в столице. Туда стремятся жулики со всей страны. Столицей заведует генерал-губернатор Собакин (они с питерским Собакевичем просто однокоренные однофамильцы).

Начинал трудовую биографию Собакин шаманом в тундре – мозги коренному населению выносил. Затем переключился на керосин, который разбавлял оленьей мочой. Царь там тоже в доле был (правда, тогда еще не царь, а так – седьмая вода на дворцовом киселе, мелкий стрелец на подхвате). Но мошну многие на этом набили и заслуги Собакина не забыли: перекинули на столицу. Одно дело – тундра, хоть и богатый край, но Тмутаракань, и совсем другое – столица, где крутятся все барыши царства.

Собакин сказал: «Прошли времена, когда тут пчеловоды в кепках бесчинствовали, теперь все будет иначе, отныне главное – это забота о жителях». Жители очень быстро впали в изумление от такой заботы о них. Понаехавший в стольный град глубинный народ сноровисто содрал с улиц весь дубовый настил мостовых – крепкий еще, служить и служить! В город потянулись подводы с элитной сибирской лиственницей: брали ее собакинцы в тайге за пять копеек, а из казны гребли пять рублей. Настелили прямо в грязь, и следующей весной, знамо дело, вся эта деревянная лепота погрузилась в говна. Это ж надо все сначала!

Собакинские приказчики вышли к народу и сказали:

– Это из-за вас казус такой! Вы, нищеброды, ходить не умеете, шкрябаете лаптями по благородной лиственнице, вот она и вспучилась, а где не вспучилась – утонула. Сызнова все сделаем, готовьтесь подати платить…

И выложили мостовую уже не деревом, а уральским мрамором за сто рублей аршин (на самом деле полтина). Но никогда такого не было, и вот опять! Мраморная мостовая тоже скособочилась. Народ спотыкается, а приказчики потные ладошки трут – менять надобно. И длится сей мартышкин труд много лет, горожане привыкли уже ходить криво между ямами. А приказчики себе дворцов понастроили, баб в соболя нарядили, а дочек – в жемчуга и на водах отдыхают по три раза в год.

Сам Собакин осторожничает, носит кургузый полушубок и изображает из себя разночинца. Но всякий знает, что из каждого присутственного места, харчевни или богадельни торчат уши его приказчиков и доверенных людей. С миру по нитке – Собакину новые активы. Кстати, как водится у бояр, как только в столицу перебрался, он завел себе новую бабу. Из тундры выписал. Говорит, Дракова (такая, уж извиняйте, у нее фамилия) для дела ему надобна. Народ по привычке шапку ломает, но про себя усмехается – знаем, дескать, вашу скрепу: чем выше пост, тем новее баба.

Дракова – заслуженная канцелярская крыса, поднаторевшая в боярских домах интриговать да выпытывать тайны, которые и докладывает своему шефу. Всю столицу опутала сетью своих доносчиков, и если где какая крамола умышляется – ну, например, несогласованный боярский сын или дочь в Думу лезут, – Дракова тут как тут, под корень изведет самозванцев. Салтычиха натуральная, только в платье от Диора.

Кстати сказать, Собакин хоть на нее и тратится, но у нее и самой копейка трудовая всегда имеется. Ну, хотя бы за счет обеспечения доступа к телу Собакина. Приходит купчишко какой-нибудь, из Сызрани понаехавший, в городскую управу и говорит: хочу лабаз поставить и коноплей торговать. Ему говорят: к Собакину ты на козе не подъедешь, иди, мил человек, к Драковой – она подмогнет печать на челобитной получить. Прихватит с собой купчишко дюжину соболей да золотишка пригоршню, задобрит Дракову, она в опочивальне шепнет на ухо Собакину, и вот уже сызранский торгаш столичным стал.

Собакин ей как-то сказал:

– Вот ты баба ушлая! Я меньше на мостовых зарабатываю, чем ты на мне.

Баба за словом в карман не полезла:

– Ну не все ж тебе на мне ездить…

Короче, как сказал еще один Собакевич (книжный) в беседе с Чичиковым, «я их знаю всех: это все мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет».

Однажды поезд со столичными мошенниками отправился на Север. Все овраги вокруг столицы забиты отходами жизнедеятельности под завязку, и собакинские эффективные мусорщики придумали ход: грузить помойку в вагоны и по железной дороге отправлять к поморам – там, в первозданной тайге, еще много складок местности, не видевших хорошей свалки бытовых отходов.

Вонючий поезд прибыл на станцию назначения, а там – толпа мрачных мужиков-поморов с дубьем и вилами. По бородатым физиономиям хозяев гости поняли, что душевного приема не будет.

Главный помойный менеджер в модном туристическом прикиде влез на теплушку с мусором и вскричал фальцетом:

– Мужики! Что невеселые такие?

– Тамбовский волк тебе мужик, – сдержанно ответили поморы. – Вали взад и говно свое забирай.

– Да что вы такое говорите! – кипятился столичный специалист. – Вас ввели в заблуждение относительно наших намерений! Это будет экологически чистый полигон отходов, от которого местности – польза, а народу – удовольствие!

– Бабе своей расскажи про удовольствие…

– Будут инвестиции, занятость, инфраструктура! Я вам сейчас все мотивированно изложу, и вы согласитесь…

– Бабу свою поучи щи варить…

– А не согласитесь, вызову войска генерала Золотушного!

– Слышь, припадочный, завали хлебало, не доводи до греха. Вот тут болото, в нем мумии тыщу лет лежат, будто новые…

Так с тех пор и длится это стояние на лесном полустанке: стоит поезд с московским мусором и менеджером в теплушке, который зарос щетиной и научился пить брагу, а напротив поморы лагерем встали, плетут корзины и лапти и зорко следят за тем, чтобы менеджер не гадил в тайге упаковками от доширака.

* * *

Забравшись в преданья старины не столь глубокой, обнаружим там, что сам Собакин не по щучьему веленью из тундры в Первопрестольную попал, а стараниями царева ближнего человека по фамилии Секин. Это олигарх неприкасаемый (вернее, неприкосновенный), потому что когда-то за самим будущим царем портфель носил – секретаршей у него служил. Поэтому теперь он чуть ли не второй человек в царстве, государственник и имеет право на любые подгоны из бюджета.

Секин любит публично рассуждать про национальные интересы, но все это пустой треп и пурга. Стартовала его придворная карьера с обычного холуйства – носил за товарищем питерского Собакевича мешок с бумагами, накрывал поляны и обеспечивал баню. А эти обязанности, как нас история учит, на Руси и есть самый короткий путь к вершинам власти. Когда-то так мечтал он о ней, что из штанов выпрыгивал, угождая патрону. И пуще всего радовался объедкам с монаршего стола, каковые у него всегда в доме водились. С тех времен осталась у Секина традиция дарить нужным людям колбаску собственного производства – понятно, что не сам ее он делает, а холопы из добытых браконьерским способом зверей.

Золотое времечко для него наступило, когда севший на трон царь силу набрал и стал на себя денежные потоки заворачивать. Секин был при нем Малютой Скуратовым – отжимал нажитое у бояр вроде как для самодержца, а и самому в карман перепадало. Бедолаг, дело которых Секину приглянулось и которых он разорил, – сотни. Кто сбежал, кто сгинул в застенке, кто пулю в висок пустил. А все их активы Секину и его родне отошли.

С ним старались не связываться ни в приказах, ни в судах, ни в губерниях. Так, с хищной улыбкой на лице отнял он у одного промышленника весь его нефтяной промысел – дескать, нехристь этот закон нарушает, ну что ты с ним поделаешь. Вышки и трубы в свое хозяйство забрал, а промышленника в каземат загнал (мы к нему еще вернемся).

Однажды Секину даже удалось путем аферы с облигациями обрушить рубль. Захапав лярды, он, как человек, в общем-то, примитивный, не стал мудрить, а просто осуществил сбычу мечт всей жизни: дворец отгрохал, как у падишаха, на ероплане по Европам летает, выгнал старую жену, купил ящик виагры, многоэтажную яхту и посадил на нее молодую девку в купальнике. От размеров яхты «Царевна Матрена» впадают в прострацию даже самые известные ближневосточные нувориши.

Кстати, с размерами у всех этих ребят, видать, беда в приватной жизни, раз стараются всех удивить масштабами судов, колесниц да дворцов – это к бабке не ходи.

Катает девок Секин на корабле своем, греет на курортном солнышке дряблый зад, заедает мартини колбасой – живи и радуйся. Одно только мучает Секина, как заноза: много еще денег казенных мимо проходит. Для поднятия настроения он шакалит из казны, забрасывая царя челобитными: «Прошу ваше величество выделить мне еще лярдов …цать для поднятия престижа государства нашего и превеликого блага для подданных».

Холопы нищенствуют, но необъятные потребности придворного жулика удовлетворяют. Обложенные податями, как гуси – яблоками, затягивают в очередной раз ремни, ведь царь сказал: «Отнеситесь с пониманием, вас много, а Секин у нас такой один».

Конечно, один. Кто еще может позволить себе содержать огромное охотничье хозяйство и летать туда на выходные на аэроплане? К слову, в аэроплане секинском подают одеяла по 125 тысяч целковых каждое, салфетницы по 33 тысячи целковых, чайные ложечки по 15 тысяч целковых, чтобы охотник черпал ими черную икорку из икорницы за 80 тысяч целковых. Аэроплан Секин арендует сам у себя, получая за это деньги из казны.

Чтобы расширить территорию охотхозяйства, он прирезал к нему чужих крестьянских земель тыщонку гектаров (всего оно занимает 6500 гектаров леса). Куда крестьяне делись? Да кто ж их знает, может, на Волгу подались купеческие ладьи грабить.

Охотхозяйство охраняют городовые и тайная служба. Говорят, Секин обожает пострелять белохвостых оленей, муфлонов, маралов и ланей, яков и зубров, которые в Красной книге. Их туда специально завозят, чтобы уникальный Секин их убил.

Как только взошел на трон нынешний государь, было ноль захребетников с такой мошной, а через два десятка лет стало больше сотни. Поди, прокорми всех. Одни из самых успешных купцов в царстве – государевы люди, хотя по закону они не могут коммерцией заниматься. Но так это по закону, а в этих кругах в основном разбойничьими понятиями руководствуются. Главу одной губернии в тундре по фамилии Гейзер судили по статьям за организацию ОПГ, мошенничество и взятку. Присваивали госимущество заводами и птицефабриками. Ущерб – почти мильярд рублей.

Или вот предводитель одного из государственных банков Шнырялов, который чуть раньше вообще при дворе служил. У него большая любовь – к собакам любимой породы английских монархов. Это единственное, к чему он относится серьезно, – после денег. А их он немало «заработал» на откатах, например, со строительства наукограда. В его подмосковный дворец деньги возили подводами. Пачками купюр были забиты все шкафы и сундуки. Одного грузчика еле откачали – его штабель мешков с ассигнациями завалил.

А дворец у Шнырялова огромный, в нем фильм ужасов хорошо снимать про дом с привидениями – ночью высунулся из комнаты постоялец с подсвечником, а до привидения по коридору – полверсты, не так страшно.

Своих собак Шнырялов возит по миру на выставки на аэроплане. Собачий бизнес-джет оборудован всем необходимым для псиного счастья. Стюардессы кормят хвостатых пассажиров телячьей вырезкой, вымоченной в сливках, оленьими ребрышками и головами стерляди. Если пилот ошибется при пилотировании и собачки недовольно загавкают, его лишают премии. В аэропортах псы обслуживаются в вип-залах – чтобы, избави боже, не испортили свой тонкий нюх запахом быдла с чемоданами.

Для собак Шнырялову ничего не жалко, в отличие от государства, тому – шиш с маслом. Его дворец стоит в элитном месте на поляне площадью в 7 с половиной гектаров. И вот эту землю оценили всего в 100 тысяч рублей, хотя по соседству такие цены, что обычный человек за всю жизнь может накопить только на клочок земли, на котором крестьянин на картинке в учебнике истории стоит. Ежегодно за землю Шнырялов должен платить аж 300 рублей налогов, но даже из-за этой суммы его жаба задушила, и он попал к приставам в список должников. Его они как бы ищут, чтобы миллиардер долг в 7 тысяч рублей вернул. А где же его найдешь – он то на Лазурном Берегу с собаками, то в Кремле государственные вопросы перетирает. Такие не ловятся.

Чем Шнырялов по жизни занят был? Да ничем, как и все они. Комсомолец, потом по кривой бизнес-дорожке пошел. Сидел в президиумах с умным лицом и что-то вдохновенно буровил про инновации и инфляции. А затем ему банк в кормление дали. Банк – блатной, из него подъедаются государственные жулики, там им дают безвозвратные кредиты на квартиры для любовниц.

* * *

Да в принципе любой казенный банк, если важной персоне баба понравилась, может помочь ухажеру. И сами банкиры не дураки по этой части. Так, очень солидным банком рулит некто Костяшкин – пузатый колобок с бегающими глазками. Делает со своим госбанком все, что его левое яйцо захочет. Завел себе девку персиянскую, платит которой за койку квартирами, купленными за счет банка. Прям даже любопытно, что она такое умеет, если на полмиллиарда у девки уже недвижимости.

При этом Костяшкин, как и всякий приличный патриот, имеет законную жену. Что он ей там рассказывает в свое оправдание – это их личное дело. В отличие от казенных денег, которые составляют изрядную часть портфеля банка. Это уже дело государево. Но Костяшкин с царем дружит, а значит, может дербанить народное достояние, как ему заблагорассудится. Злые языки говорят, что он зазнобе своей подарил неописуемой красоты трусы, расшитые бриллиантами, и недоволен только тем, что самому оцарапаться о такое белье можно запросто. А куда деваться: дареным трусам в фасон не смотрят…

Еще один приближенный ко двору – старшина боярской Думы Волобуев – бабам ничего не дарит, потому что он не по этой части. То есть с бабами его в принципе никто никогда не видел. Ну, бывает у них там такое, и, говорят, часто. Вообще, Волобуев не поймешь кто: вроде боярин, думский вельможа, а с другой стороны – купец, бывший майонезный король. А нынче всякий в царстве знает, что деньги он зарабатывает, отравляя подданных техническим пальмовым маслом, которое непрерывным потоком во все возрастающих объемах идет в Россию-матушку из экзотических стран. Причем при царе Борисе о такой беде и не слыхивали, постигла она страну только при нынешнем монархе и его волобуевых.

Нет, конечно же, пальмовое масло – это вам не отходы нефтепереработки, это натуральный продукт, какие любят веганы и патриоты ЗОЖ – если дырку просверлить в дереве и накапать поллитра. Однако ж если его подвергнуть рафинированию, оно превращается в дрянь, пагубно влияющую на организм, что бы там ни говорили эксперды волобуевские. Не просто так оно под запретом в Европе и у наших славянских соседей. Больше трети случаев онкологии с ним связано. В наше царство гонят как раз самое дешевое, рафинированное. Кто ж его запретит, если это бизнес семьи вельможи Волобуева?

Писали крестьяне челобитную в Кремль с просьбой поддержать производство в своей стране нормального растительного масла, но с трона раздался окрик: «Ишь, чего удумали! Стратегические задачи царства требуют покупать у папуасов пальмовое масло, а не давить дома душистое подсолнечное».

Любой подданный (из тех, кто в лавки ходит) каждый раз тащит домой кило пальмухи, потому что она у нас везде: в молочке и сыре, в майонезах, печеньках и конфетках. И ясно, что бизнес это миллиардный. Конечно, формальные хозяева у него другие – самому Волобуеву им нельзя заниматься, ибо он при дворе служит. Но вот, например, у его престарелой матушки дар купчихи вдруг прорезался на склоне лет. И она стала хозяйкой кучи фабрик, промыслов и охотничьих угодий.

Маман эта и ее сын все верно просчитали: чем развивать в царстве-государстве растениеводство, животноводство и молочную промышленность, лучше залить страну дешевым и ядовитым пальмовым маслом, от которого весь мир отказывается. Объемы – астрономические, значит, и прибыли такие же.

При этом сам Волобуев с матушкой питаются исключительно натуральной специальной едой, произведенной в экологически чистых хозяйствах, где на заливных волжских лугах пасутся тучные коровы, а пальмовым маслом, которое хозяин импортирует, даже колеса телег не смазывают – колеса жалко.

Сидят вечером Волобуев с маманей во саду в своем имении. Сверчок стрекочет, самовар пыхтит, бабы носят к столу мед янтарный, творог бронзовый, сливочное маслице золотое, яички от домашних курочек, котлетки из парной телятины.

Маманя, собирая крошки с живота и отхлебывая мятный чаек из блюдца, говорит сыну:

– Сынуля, в прошлом годе ты три танкера пальмухи завез, а в нонешнем – уже шесть. Может, малость притормозишь? Сырку хорошего закупишь в Европах для разнообразия, пусть народ побалуется…

Волобуев, кушая золотой ложечкой яйцо всмятку, вздымает брови:

– Да что вы такое говорите, маман! Это на вас хорошие погоды вредно действуют. Холопы обойдутся, им все равно что жрать. Тем более у них на сыр из Парижу денег нет, да и под запретом он – царь не велит простолюдинов им кормить. На сырный продукт с дырками копеек у них пока еще хватает, а его без пальмового масла, кормильца нашего, не произвести. А чем быстрее у народонаселения требуха портится, тем меньше у него срок дожития, то есть нагрузка на казну. Вон сколько сразу государственных задач решается, а вы с глупостями тут. Вы хоть как бы владелица семейного дела, а в управление не лезьте…

* * *

Это – да, управление бизнесом бояре и купцы наши не на помойке нашли. Снаружи поглядишь – лепота: заводы что-то производят, поля колосятся (местами), пароходы плывут, аэропланы летают. Все свое, отечественное. Но это только на первый взгляд обывателя – лоха. Наша экономика не такая, как есть на самом деле.

Крупнейшими расейскими предприятиями, мануфактурами, нефтепромыслами и проч. владеют не Ивановы, живущие в Урюпинске, а какие-нибудь Скотты, обитающие на экзотических островах в океане. Царские экономические опричники занижают реальную цену активов, а потом скупают их на разных подставных архаровцев и выводят в латиноамериканскую глушь. Вроде как фабрика картузы делает в Зажопинске, но ее настоящие хозяева, которые вась-вась с нашими жуликами, под пальмами сидят, там и налоги платят.

Да что там говорить, если Главный банк страны, по сути, филиал заокеанской конторы. Мы – сказители, а не финансисты, но эксперты в этой области говорят, что нашей денежной системе никто не наносит большего вреда, чем Главный банк.

Его глава по фамилии Наибулина начинала карьеру секретаршей в комиссии знаменитого жулика Дубайса. Придя в Главбанк, рьяно взялась расчищать поляну от лишних, по ее мнению, банков и поддерживать «свои», которые ну никак нельзя обидеть. Так, больше сотни мильярдов она пожертвовала (разумеется, из казенного кармана) партнеру царя по дзюдо. Еще больше запулила в банк «Тракт». А его акционеры благополучно сделали ноги и наверняка сейчас пьют ром где-нибудь на экваторе.

А вот другим не так повезло. По ходу спецоперации по расчистке банковской поляны около 300 контор угробили. Так что дружки Наибулиной две трети финансовых потоков царства-государства держат теперь под собой. Вот тебе, бабушка, и семибанкирщина…

В былые времена им что ни день, то праздник – новый банк санируют. Это значит, разрешительную бумагу забирают и закачивают в него море денег – благо обычно станок печатный простаивает, чтобы у черни лишних денег не завелось. А тут цель благородная – закрыть дыру в капитале и пособить хозяевам да новым управляющим, у которых дыра в кармане.

Вот является к Наибулиной главный акционер банка, что в черном списке: «Государыня! Не вели казнить, вели миловать. Гляди, повышаю ликвидность, подтягиваю инвесторов, аж принца арабского. Притормози с наездом!» Куда там… Прихлопнула – глазом не повела.

Чего не сделаешь ради тотального контроля над ассигнациями да печатным станком. А для чего это нужно? А чтобы диктовать свою волю царскому двору: у кого бабки, тот и ферзь. Царь не вечен, а придет новый – глядь, на деньгах уже кто-то есть. И на кол его не посадишь, ибо что за царь без вагона ассигнаций?

При этом многие упорно талдычат о том, что Наибулиной вероятные противники должны памятник поставить при жизни. Сколько денег она запулила за кордон! Не своих, конечно (хотя, может, и их тоже). Хитрым азиатским братьям отправила целый караван с баулами денег. А те провернули очень простую аферу с курсами валют, и наше царство потеряло столько денег, сколько бюджет среднего государства составляет.

Вообще, с такими друзьями и врагов не надо. Глянем на Совет начальников нефтепромысла Секина: там сплошь немчура, арабы да заокеанские Джоны. Так что вопрос – кто и в чью пользу руководит в нашем царстве нефтедобычей – не такой простой, как кажется. При Секине нефтедобыча прям поперла (куда – это к делу не относится). И результаты говорят сами за себя: секинское предприятие все в долгах, как в шелках. Это же надо быть таким эффективным купцом, чтобы разрушить все, что строили поколения! При этом жалованье самого г-на Секина составляет полтора миллиона целковых в день…

* * *

Другая монополия, газовая, стараниями эффективных жуликов тоже стала стоить дешевле, чем производитель чайников у восточного соседа. Газовики, ясное дело, ссылаются на падение продаж на всех рынках и обвал цен на газ в Европе. Вообще, глава монополии по фамилии Мюллер – мастер стрелки переводить, в этом ему равных нет: питерская школа. У них всегда другие виноваты.

В стародавние времена юный Мюллер был в городе на Неве членом кружка молодых экономистов и познакомился с будущим вором № 1 Дубайсом. Все эти кружковцы потом пристроились на теплые места, а самое теплое оказалось у заурядного, в общем-то, Мюллера. Но для этого ему пришлось пройти большую школу аферизма, благо учителя были талантливые.

Мюллер затем работал в комитете внешних сношений городской управы, где его начальниками были – вот совпадение! – будущий царь и будущий нефтяной король Секин.

Ясно, что с такими шефами без бутерброда с икрой не останешься, даже просто перекладывая бумажки. Да и внешние сношения, которыми занимался комитет, были тогда такими… Жаль, матом нельзя в сказах говорить.

Так вот, судари мои, в городе на Неве тогда было неважно с едой, и царское правительство разрешило городу продать немного солярки, досок и цемента, чтобы помочь городу подхарчиться – закупить по бартеру еды. Проверили потом, и вот тебе на: комитет сношений покупал картошку по цене авокадо, а бумаги были составлены так, что зарубежный поставщик вместо вагона картошки мог прислать ведро, и концов не найдешь.

Понятно, что в мутной воде мюллеры чувствуют себя особенно хорошо, и никто не удивился, когда полетели головы, а будущий газовый олигарх вдруг рванул вверх по лестнице. Правда, сначала, после золотой картошки, просел немного – из управы ушел в местный порт отвечать за то, чтобы в трюм загружалась как бы тонна груза, а по прибытии в пункт назначения из трюма доставали уже тонны три. Мюллер мог бы объяснить такую арифметику, да кто ж спросит с него…

В кабинете Мюллера:

– Штирлиц, на заднице Кэт обнаружены отпечатки ваших пальцев. Как вы это объясните?

– Я-то объясню, а вот как вы объясните, каким образом вы их там нашли?..

Будущий царь, попав в столицу, перетащил туда и Мюллера, назначив его замом министра, а потом он стал смотрящим за газовой трубой. При прежних начальниках газовая монополия качала деньги для казны, а Мюллер был призван сделать так, чтобы один конец трубы был в тундре, а другой – в кармане власти, удовлетворяя царские нужды.

А еще реализуя всякие царские понты и отмщая его обиды. Надо какую-то страну, как любят говорить при дворе, нагнуть, поставить на место и зачморить? Поднимем цену на газ. Хотя партнеры – не дураки, и загнивающая Гейропа уже научилась давать окорот газовому шантажу со стороны нашего вечно обижающегося царства. Поднимаете в политических целях цену на газ? Тогда возьмем за океаном жидкий, и продавайте свой газ хоть в Антарктиду.

Плевать, что во многих странах народ получает свою долю от торговли недрами, в нашем царстве газ – стратегический запас и инструмент сохранения самодержавия, а холопы – обслуга для поддержания трубы в рабочем состоянии.

Изредка кто поднимет голос: мол, поведайте, кому и какие деньги за добычу газа идут? А вам и знать незачем, отвечает народонаселению царский двор, это наша кормушка.

Мюллерова особенно. Содержание главного газовика, подсчитали грамотные холопы, обходится подданным в три миллиона ежедневно. Или в 1,14 миллиарда рублей в год. Эти деньги учитель заработал бы за 4800 лет, врач – за 3800, шахтер – за 2700, профессор – за 2400 лет.

От газа кормится не только двор, газовик Мюллер и его многочисленные прихлебатели, но и друзья самодержца, например, гражданин соседней северной страны Тамтамченко.

Пришел он как-то к царю:

– Твое величество, братан, мы с тобой сызмальства вместе. Не вели казнить, вели долю дать.

– А чем ты хочешь заняться?

– Ну, например, протянуть трубу в Африку и газ туда качать.

– Зачем там газ, если у них газовых плит даже нет?

– Да пригодится в хозяйстве, пустыню будут отапливать.

– У них и денег нет.

– А мы им раза в три дешевле газ продавать станем, чем своим холопам. Ты пойми, твое величество, дело не в газе, а в трубах. Их кто делает? Я и наш с тобой кореш Вротенберг. Заказ на трубопровод нам отдашь. И мы денег получим, и на царские нужды на счета твоего придворного контрабасиста закинем. И все в шоколаде, кроме холопов-акционеров, а им и не надо сладкого, зубы целее будут. Народное достояние – это сказки для смердов…

– А что, грамотный у тебя бизнес-план, боярин. Пиши челобитную…

Так и потянулись во все стороны света разные «потоки». А там уж и газа столько не надо, из других мест берут. Или вот потянули ветку труб к восточному соседу за 60 мильярдов. Из Сибири. Но там уже есть почти готовый за 10 мильярдов. Однако подрядчикам лучше, чтобы подороже. К тому же у восточного соседа уже бабок под аванс взяли вагон и тележку. Спецы сказали: выгоднее эту трубу вообще не тянуть. Но куда там…

Та же история – с обходом трубами ненавистного ближайшего соседа и брата, чтобы ему денег не досталось за транзит. Даже по морю трубы пустили, чтобы брату напакостить. Невыгодно в итоге? Ерунда. Главное, Вротенберг и Тамтамченко при своем интересе остались.

Как, кстати, сказал по этому поводу один ехидный человек, эта секция дзюдо в Питере дала миру больше валютных миллиардеров, чем Гарвардская школа бизнеса за всю историю своего существования. Вротенберг вытащил счастливый билет, когда в сопливом детстве тренер поставил его бороться со щуплым, но злым малым, который впоследствии вскарабкался на потолок власти на Руси. Спортивная подворотня их сдружила, а когда Вротенберг через много лет опомнился, обнаружил себя баснословно богатым олигархом, на которого сыпались огромные государственные заказы, как он от них ни уворачивался. Два Вротенберговых сына все в отца: один – хоккеист, а другой – крученый бизнесмен, который, что бы ни сделал, все прибылью оборачивается.

Задумал однажды Вротенберг-младший, ни много ни мало, шкурить всех, кто по просторам империи на телегах ездит. Много было и до него дерзких макроэкономистов, но до такого никто не додумался.

…Ползет по Владимирскому тракту в сторону столицы телега с воском, медом, пенькой и прочим ассортиментным скарбом. Дремлющего на облучке возницу бьет кулаком по башке невесть откуда взявшийся детина – в плечах косая сажень. Рядом еще один такой же маячит.

– Стой, зараза! Пункт сбора подати за проезд по дороге. Растопыривай кошель, если дальше ехать собираешься.

– Помилуй, отец родной, – ломает шапку мужик. – Все подати дорожные заплатил уже: и налог транспортный, и акциз за ячмень для коняги…

– Это ты в казну как таковую платил, а наш сбор «Плафон» чисто конкретно дорожникам пойдет. Видишь, колею давишь колесами своими? Вот за это и плати. Не заплатишь – разорим, пешком в Тобольск свой пойдешь…

Младший Вротенберг собирает с проезжего люда миллиарды и миллиарды же еще из казны берет на поддержание своего грабительского предприятия. Даже папа евонный, ветеран беспредельной экономики, от такой коммерческой наглости отпрыска в изумление впал.

Хотя у папы и своих дел невпроворот. Впереди еще маячит гигантская затея замены за астрономические деньги старых газовых и нефтяных труб на тянущихся во все стороны «потоках». Вот где дзюдоисты развернутся. Чужие там не ходят, это дойная корова для избранных, они одни хотят на этой теме жить-поживать и зелени наживать.

Но об этом – молчок. Один эксперт рот раскрыл о том, что от народного достояния, от недр народу и казне достается хрен да ни хрена, а выигрывают только трубопроводчики, – теперь библиотекарем в Магадане срок тянет, экспертизу читательского спроса в отряде № 3 проводит.

Контора Мюллера и ее хозяева при дворе свой народишко держат в черном теле. Живет какая-нибудь бабка в деревне Нищебродово, всю жизнь батрачила в колхозе, здоровья дрова колоть уже нет. И хочет она на склоне лет при газе пожить, чтобы поднес спичку и – грейся долгими зимними вечерами. Казалось бы, газа в недрах – завались, сделайте старикам хоть перед смертью облегчение жизни. Нет, это не по экономическим понятиям.

Бабке менеджеры народного достояния выкатывают калькуляцию на необходимые работы. Чтобы оплатить рытье траншеи, подводку трубы от улицы до избы и разводку по дому, с нее требуют столько денег, сколько она могла бы заработать в своем колхозе за десяток лет, но при условии, что ничего не тратила бы и все откладывала. А у нее всех запасов – только гробовых несколько тысяч в стареньком шкафу запрятано.

Поплачет бабка, да и пойдет на двор пилить валежник в одиночку двуручной пилой. А Вротенберг поплачет и пойдет пилить очередной заказ от газового олигарха Мюллера.

Размер своей зарплаты паразиты-купчины вряд ли знают, оно им надо? Без получки есть на что жить. Вон одни арабы разбомбили нефтепромыслы других арабов. Казалось бы, а мы тут каким боком? Может, кто-то и подумает, что ни при чем, но трое наших захребетников-олигархов на этой бомбежке поднялись за один день более чем на 1,3 мильярда зеленых рублей.

Нынешний царь, взгромоздившись на трон, заявил:

– Мы будем бороться с наследием лихих Борисовых времен, когда нечистые на руку купцы кормились за счет близости ко двору… (Душманов, Отхожин и компания хихикают от этих слов, толкая друг друга в бок.)

Двадцати лет хватило, чтобы одних нечистых на руку заменить на других – своих. Они еще больше числом. А уж ненасытны – вообще никаких берегов не видят.

Так и жили. Ни в сказке сказать, ни пером описать…

Мы у папы дурачки

Сказ о том, как при дворе сделать карьеру, будучи в погонах

Всем нам в гимназиях преподавали отечественную историю, и мы помним классы, со стен которых на нас, неразумных, взирали строгие лики военачальников, отстоявших Русь в битвах с многочисленными ордами. Эполеты и аксельбанты, кресты орденов, строгий взгляд: генералы прошлого представлялись героями, положившими жизнь ради блага Отечества.

«Офицеры, офицеры, ваше сердце под прицелом…»

Вокруг нынешнего царя такие служивые люди тоже есть. Но среди них затесалось немало тех, кто жизнь кладет (чаще – не свою, а чужую) ради довольствия во всех его видах – сундуков с ассигнациями, дворцов, деревень с крепостными и пр.

* * *

Генерал Дюбель выбился в люди, когда стал царским стражником. (В России, кстати, это губернаторская должность.) Упрочил он свое служебное положение в придворной хоккейной команде царя. Конечно, не нападающим – в нападении ты весь на виду, надо переть вперед, как танк, но запросто можно на силовой прием налететь, а падать больно. А Дюбеля жизнь научила, что в тылу не только теплее и сытнее, но и яйца целее. Поэтому амплуа вратаря по-любому выгоднее.

Сам царь, даром что ростом с хоккейные ворота, из себя изображал центрфорварда. Понятно, что от его вида защитники цепенели – боялись зашибить ненароком, и самодержец закатывал в ворота между предусмотрительно раздвинутых ног вратаря по десять шайб за игру. Пробитый Дюбель за игру испытывал множество приступов восторга, когда после каждой пропущенной от царя шайбы тот снисходительно бил его клюшкой по голове.

Так и заслужил Дюбель огромную квартиру в историческом центре столицы и должность начальника войск странных операций. Натравить переодетых спецназовцев на либералов в чужой стране, чтобы посадить там на трон правильных пацанов. Или вывезти воздухом своего сукиного сына, который проворовался в соседней стране. Дел – невпроворот.

И главное, есть возможность денежный поток на себя завернуть. Дают, к примеру, Дюбелю чемодан денег, чтобы послал к потенциальному врагу какого-нибудь шишигу кончить там предателя. Руководитель странной операции докладывает наверх: «Операция проведена блестяще. Предатель отравлен инновационным ядом, выделенным из половых желез австралийской чучундры». А на самом деле сэкономили – в качестве яда использовали просроченные рыбные консервы из рязанской лавки. Предателю все равно, от чего ласты клеить, а счет Дюбеля в импортном банке подрос.

Затем дали Дюбелю новое звание и посадили в министерство. Но там он не потянул: слишком много протокольных мероприятий, где надо складно говорить. Заскучал генерал и подал царю челобитную записку: дескать, прошу выделить на кормление хоть захудалую губернию, обязуюсь бунта холопского не допустить и в администрацию исправно приятные отчеты заносить. Царь решил: этому – можно, этот проверен шайбой, да и с веником в бане хорошо управляется.

Выделил ему самодержец губернию – ни шаткую, ни валкую, пролетарскую. Но Дюбель не расстроился. Тряс царский центр на предмет финансирования проекта по созданию диверсионного уранового заварочного чайника.

Дюбель-то до хоккея царское тело охранял – и это ему зачлось. Время тогда лихое было, царь не верил никому, и даже себе: идет, бывало, в сортир и не верит, что ему на самом деле это надо. Спиной повернуться мог только к своим стражникам. Их и сажал руководить губерниями. Одного отправил в анклав, думал, получится из него толк, но – нет. Такой тупой оказался, что рот вообще не раскрывал, потому что слов почти не знал. В итоге был отряжен руководить пожарными – с ними разговаривать не о чем.

* * *

На Руси испокон века так повелось, что наглость может заменить все остальные качества. Публика, хлебающая из казенного корыта, это доказывает. Вот, например, Золотушный. Хоть он – генерал, обвешанный медальками, но в армии ни дня не служил. Хотя сам утверждает, что пограничник. Правда, никто суперсекретную часть, где растят таких командиров, найти так и не смог. Военного образования он тоже не имеет, кроме штабных курсов для чиновников: попьют водку три месяца, а им за это дают красивую разноцветную грамоту.

Хотя это хорошо, что Золотушного, от греха подальше, служить не взяли даже жадные на призывников военкомы. Если не учитывать экзотики типа автомоторного изменения сосудов, во времена СССР главными ограничениями по призыву в армию по медицинским показаниям были плоскостопие и 1-я стадия олигофрении. Для кирзовых сапог Золотушный был годен, а вот головой он только пищу принимать может хорошо. За пульт управления ракетой такого не посадишь – долбануть и по Рублевке может, что с дурачка возьмешь. Для стройбата мог бы сгодиться, траншеи копать и раствор подавать. Но Золотушному и мешка с цементом не доверили.

А вот отдел кадров на московском заводе АЗЛК не таким разборчивым оказался – совсем беда была с работниками, и поэтому Золотушному там доверили гайки на конвейере крутить. Говорит, даже в соцсоревновании гайковертов участвовал. Оттуда и заявился в штаб царя Бориса: «Я – Золотушный, слесарь и демократ, полностью поддерживаю будущий царский режим».

Взяли его. Служа в охране, он чуть не разорился на бутылках, которые ставил сослуживцам, чтобы те за него рапорты писали – сам только слово из трех букв мог грамотно написать. Но прижился, потому что роста был высокого и с лицом, как у отмороженного гопника с района: их полстраны у нас таких, встретишь на улице – постараешься сразу забыть. В оперативных целях это полезно.

Думать привычки Золотушный не имел, и ему строго наказали рта не раскрывать, пока не попросят. Когда партийный бунт в Москве случился и царь Борис победную речь держал с танка, Золотушный, хоть был никто и звать никак, изловчился и, как хорек в курятник, влез на танк, подсуетился с ракурсом и попал под объективы корреспондентов. Так и вляпался в анналы истории – фотография весь мир облетела.

К нынешней элите он подобрался через профессора-бабника Собакевича. Тот, будучи градоначальником в Питере, выпросил у монарха себе охрану, и в город на Неве, выполняя приказ, командование отправило самых долбо… дятлов, среди которых Золотушный был номером первым. Работу ему поручили важнейшую – на шухере стоял, когда профессор Собакевич студенток-двоечниц по съемным квартирам мусолил.

Но лафа кончилась, когда однажды, принимая в гостинице зачет у проституток, профессор, говорят, перебрал виагры. Похоронили с почестями. А Золотушный стал дочку его подросшую обслуживать: караулил на улице, пока ее в подъезде (в парадном, по-питерски) мажоры лапали. Вдову тоже не забывал: вовремя подать сумочку, ловко накинуть на плечи шубу (или снять ее вместе с остальной одеждой) – это особый талант. Короче, в культурной столице процветала полная суверенная демократия от слова «сувать», и Золотушный там пришелся ко двору. Ну и, конечно, личным стражником у тамошних известных бандитов подрабатывал, как без этого.

* * *

Понятно, что такие заслуги Золотушного не могли остаться не замеченными самодержавием. Знать название прокладок хозяйки и сходить за ними в аптеку – это вам не в окопе сидеть, тут сноровка нужна и обходительность. Но и ценится такая служба не в пример выше, чем у портяночников окопных. В вооруженные силы таких не берут, но тысяч триста личного состава дать могут.

И вот уже Золотушный удостоился командовать армией жандармов-держиморд специального назначения, призванных охранять престол от народа. Как нужно мудохать на митингах старух и очкастых студентов, Золотушный личному составу сам показывал – чтобы навык не утратить.

И еще один развитый навык у генерала Золотушного имелся: деньги хорошо считал. Выскочивший, как черт из табакерки, прямиком в высший генералитет, он первым делом захватил историческую дачу возле столицы – в ней до него наркомы и прочие государственные деятели жили. А потом прибрал еще и дачку самого усатого вождя. Скромно, надо сказать, царствующие особы и вельможи тогда жили – с казенной мебелью с бирками. По понятиям Золотушного, это было несолидно: он же не Микоян замшелый.

Весь исторический хлам он выбросил на помойку, завез мебель из новозеландского бука и исландской березы. Поставил, как положено, золотой унитаз с инкрустацией. Расшитые золотом портьеры повесил. Понатыкал везде колонн из японского розового мрамора, понаставил античных статуй – голых баб, конфискованных у антикваров. Библиотеку генерал переоборудовал в винный погреб, а рабочий кабинет наркома – в массажный. И обнес всю территорию монументальным забором.

Но, кроме этой дачи, у Золотушного имущества столько, что законно купить его он смог бы только через 350 лет безупречного холуйства, да и то если бы внуков в Англии не учил, костюмов от Бриони не покупал, а всю зарплату складывал в кубышку. Участки и особняки в Подмосковье и дом в тысячу квадратных метров на берегу моря в Геленджике (недалеко от одного из царских дворцов), шале в горах в Сочи (поблизости от дома царской тещи), элитная жилплощадь в столице и прочие движимые и недвижимые объекты почти на миллиард рублей… Оправдываясь перед известным оппозиционером Нахальным, Золотушный официально заявил: что за предъявы, я в Питере, мол, помимо службы бизнесом занимался. Знамо дело, бизнес, кто ж спорит – наличку с откатов возить сумками, хозяйствующих субъектов кошмарить да в стрелках с хозяином участвовать.

Те бизнес-тренинги сильно помогли Золотушному, когда он, как социально близкий, был отряжен командовать держимордскими войсками. С ним регулярно случались скандалы типа картофельно-капустного, портяночного и пр. Выясняется, что начпроды Золотушного закупали у единственного поставщика еду для личного опричного состава по такой цене, словно это не грязная морковка, а папайя. То же самое – с портянками, тельняшками и прочим форменным шмотьем. Золотушный, конечно, сделал морду топором: дескать, не в курсе, и вообще клевета, всех на дуэль вызову, педерасты-русофобы… Да кто ж поверит, что замы по тылу, начпроды и начсклады самостоятельно холщовые портянки по цене бархата покупали, без генеральского «одобрямс»? Такого в наших войсках не бывает от слова «никогда».

Тем более в войсках держимордских. Туда у нас набирают таких ребятушек, у которых ни стыда, ни совести нет – качеств, сильно вредящих настоящему служаке и охранителю престола. Его главная задача согласно уставу – хватать, стращать и запрещать. Служивых специально набирали в таких захудалых городишках и деревнях, чаще всего на окраинах империи, где работы нет давно, ибо все украли, а из развлечений – кино, вино и домино. Ну, еще пиво и подраться в клубе. Люд там зверел от мерзости бытия и знал, что никуда из этого болота до смерти ему не вырваться – не на что.

Единственной возможностью мир посмотреть, себя показать, менять носки хотя бы через два дня на третий и, если повезет, купить сильно подержанную телегу была служба государева. И тут как раз генерал Золотушный кинул клич: «Если ты – настоящий кореш, ненавидящий всех, если тебе хочется отомстить цивильной сволочи за свою никчемную жизнь, если ты умеешь драться и способен, не вывихнув могучего плеча, бить очкариков, лежачих, старых и малых, – тебя ждут в жандармских войсках! Не упусти свой шанс сделать карьеру по карательной части в войсках, на которые опирается его величество!»

И повалили к Золотушному идеальные солдаты, которые думать не привыкли (да и нечем) и готовы выполнить любой самый сумасбродный приказ. По численности держимордские войска очень быстро превысили армейские сухопутные силы империи. И называется личный состав войск Золотушного «бойцы» – воюют же. Хоть и со своим народом.

Научили этих деревянных солдат Урфина Джюса, набранных путем кропотливой отрицательной селекции, двигаться по улице города сплошной стеной, укрывшись щитами, и беспрекословно метелить всех, кто под руку подвернется. Не служба, а мечта для крестьянского сына из деревни Полудохлово!

Важнейший навык – уметь прикинуться при исполнении терпилой. Полетел в тебя бумажный стаканчик, тронули за рукав, прикоснулись к шлему? Не оставляй без ответа! Бойцов Золотушного учат грамотно падать и корчиться на асфальте на манер футболиста-симулянта, вымогающего пенальти. За скол зубной эмали воина или причиненную его мизинцу боль молодежь, гуляющую компанией по бульвару, отправят по суду лес валить. А синяк, полученный бойцом, позволит ему рассчитывать на квартиру от столичных властей – они своих псов держат на поводке, раздавая золотое московское жилье, льготы и давая хорошую пенсию в 40 лет.

* * *

Недавно вышли молодые люди с плакатами за справедливость и против повсеместного воровства. Имеют право. Ведь воруют их будущее. Налетели держиморды. Одного очкастого ботаника с плакатом «Соблюдайте закон!» трое бойцов повалили на тротуар, сломали ногу, накостыляли по шее и порвали одежду.

Его допрашивают:

– Ты почему с таким дерзким плакатом вышел?

– А вы почему мне «тыкаете»?

– Умный, да? На, сука, получи!.. Повторяю вопрос: что ты хотел сказать этим плакатом?

– Я за то, чтобы все были равны перед законом: и граждане, и силовики…

– Это оскорбление сотрудников, находящихся при исполнении!

– И еще я за то, чтобы привлечь к ответственности всех воров, растаскивающих страну.

– Так ты призываешь к изменению существующего строя?

– Все должны иметь право мирно собираться и выражать свое мнение…

– Добавьте в протокол: призывает к массовым беспорядкам!..

Теперь пацан, учившийся на последнем курсе факультета кибернетики университета, работает по специальности на зоне в Мордовии – собирает утюги.

Бойцов-держиморд власти задабривают, да это и несложно. Ну что они видели в своих родных дырах? Тем более если образование 8 классов со словарем. А тут и жалованье, какое в деревне никто не видел никогда, и всякие подгоны наподобие подарков к праздникам. Так, бойцам, отличившимся при разгоне демонстрации столичных бухгалтерш, недовольных зарплатой, торжественно вручили перед строем именные дубинки из карельской березы с гравировкой: «Никто, кроме нас, пацаны!» И на самом деле, кто, кроме них, мог еще так отметелить покушавшихся на устои наглых баб с деревянными счетами?

В представлении царя, внутренний враг куда опаснее внешнего. Поэтому у Золотушного есть столько всего стреляющего, ездящего и летающего, сколько нет в армиях среднего размера стран. Ему выделили военные городки, казармы, бронированные тачки, чтобы давить вольтерьянцев, новейшие щиты и дубинки и даже огнеметы «Шмель» и аэропланы.

При этом зачастую угоняют в его распоряжение личный состав других правоохранительных ведомств. Так, в держимордских войсках оказался в полном составе элитный отряд борьбы с головорезами. Их вызывали, если надо было взять каких-нибудь отморозков с оружием, и бойцы решали все вопросы с разбойниками. Теперь на разбойничьи ножи идут обычные городовые, не имеющие специальной подготовки и оставшиеся без силового прикрытия. А бывший отряд борьбы с головорезами в составе держимордских войск борется с пенсионерами, которые без разрешения роются в помойках, и с гимназистами, протестующими против ношения форменных штанов.

Вот на уроке в школе крестьянские дети спрашивают учителя:

– А почему силовиками называют людей, которые вшестером кидаются на беззащитного, скручивают, бьют, а потом ноют, что у них была от этого физическая боль, и требуют за это посадить человека в тюрьму? Жалкие они какие-то…

Учитель, честный малый, отвечает:

– Я думаю, силовик – это тот, у которого сила есть, а ума не надо…

Народные массы отреагировали, как водится, похабными частушками (привожу самую приличную из них):

Полюбила я жандарма,

Пригласила на ночь в дом.

Отвечает: «Не надейся,

Можем только вшестером!»

Натренировал Золотушный своих дуболомов в любой момент пускать в ход оружие, применять физическую силу и спецсредства для разгона обывателей, блокировать территорию для пресечения высказывания мнений. Царь, когда создавал эти войска, сказал: их задачей станет борьба с врагами народа. Вот только не уточнил помазанник, что эти враги – не столько злой чечен, ползущий на берег и точащий кинжал (ему этого уже не надо), а разночинцы да мещане, вся вина которых – возмущение скотской жизнью.

Как заявил царский лакей, глашатай и писарчук Письков, печень этих наглецов надо размазать по асфальту. Генерал Золотушный забился в экстазе: «Есть!»

Команду «размазать» или «замочить» они выучили хорошо, а расширять словарный запас надобности особой нет.

Вызывает генерал Золотушный машинистку:

– Вeрa Иванoвна, надо, епрст, подготовить приказ, нах, командующего. Готовы?

– Гoтова.

– Отлично. Поехали…

Ходит по кабинету и диктует:

– … вашу мать!

М: (мaшиниcтка печатает): «Товарищи офицеры!»

– Никто ни … не делает!

М: «В войсках упала дисциплина».

– Все лежат и др…чат!

М: «Бойцы устранились от выполнения служебных обязанностей»…

Генеральская тупость оплачивается хорошо, однако же оклада, выплат за звание, вредность и прочих премий Золотушному мало. Он из той породы начальников, которым достаточно не бывает никогда. Обворовывает даже свои войска, а вернее, казну, которая их содержит.

Приходит пора урожая. И наступает золотая осень для жуликов в погонах: для войск закупают провиант.

Приезжает генерал Золотушный к знакомому помещику. Сначала, как водится, охота на перепелок или кабанчика. Потом помещик ведет гостя в баню, где специально обученные в Туретчине холопы и пропарят генеральское тело, и промнут. И только потом – деловые разговоры за столом с ядреным квасом, водкой на клюкве, хрустящими груздями, свежезажаренными перепелками и разными салатами.

Смотрит генерал на стол и говорит помещику:

– А вот гляжу я, Иван Иваныч, на закуску твою – хороша, сука, морковка в салате, я бы такую купил, еклмн, для воинов.

– Сколько возьмешь?

– Да десяток тысяч пудов.

У помещика перед глазами, как гуси по осени в небе, начинают летать ассигнации.

– Генерал, тебе хоть всю отдам по двадцать копеек за пуд!

– Э-э-э, нет. Такая дешевая воинству не надобна. Допустим, оцениваешь ты свою морковку в двадцать копеек за пуд. А я тебе говорю: куплю по два рубля. Двадцать копеек себе заберешь. Даже пятьдесят, мне казенных не жалко. А рупь с полтиной мне назад отдашь. За это я у тебя еще и капусты сто подвод возьму…

Сунулись как-то с инспекцией, а у Золотушного все закупки такие, с откатами: и морковка, и колеса для телег, и портянки, да вообще вся амуниция и провиант закупаются втридорога. Гораздо дешевле выйдет, если просто в лавку первую попавшуюся зайти и купить. Инспекторам тем дали денег и каждому – по золотому брегету с гравировкой «Бойцу за храбрость», и на этом недоразумение было исчерпано: закупки стали правильными.

Двор также закрывает глаза на художества детей и внуков командира держимордских войск. Внучок Золотушного носится с элитными одноклассницами по лондонским тусовкам в раззолоченном экипаже. А сынка своего генерал пристроил поначалу командовать охранниками – теми, кто дерет с обывателей три шкуры за сигнализацию в доме, а если она срабатывает, приезжают, когда грабители уже наворованное пропить успели.

Заметим, что сынок Золотушного – весь в отца, очень энергичный и деятельный. Успевал он, параллельно службе, и стройкой заниматься, и отмыванием грязных денег, и прочей доходной деятельностью. Своими незаурядными способностями добился поместья на Рублевке и партнерских отношений с олигархом Дерибасовым.

* * *

Из той же шайки талантливых проходимцев в лампасах – бывший видный бодигард по фамилии Жмуров, уволенный под аккомпанемент коррупционного скандала. При доходе семьи в 10 миллионов за год у его жены квартир площадью от 150 метров и домов насчитали аж на миллиард рублей в таких районах Питера и Москвы, где на один квадратный метр честному государеву человеку за всю жизнь не накопить. Так и видится картина, как звонит Жмуров бабе своей:

– Авдотья, где сегодня ночуем, на Арбате?

– Ты чего, дурак, что ль? Там люстру хрустальную второй день чистят. На Остоженку поедем…

Отдыхать от трудов неправедных генералы холуйских войск предпочитают за городом. А отдыхать они умеют, этот опыт не пропьешь. Любимый уголок некоторых из них, в том числе и Золотушного, находится на знаменитом заповедном озере Валдай. У царя резиденция там, он в ней и не был толком ни разу, но поселиться рядом считается делом чести для придворных. Золотушный, Дюбель, царский завхоз и еще пара приближенных к телу купили в деревне на озере целую улицу вместе с холопами и понастроили себе хором. Там бывает охота с рыбалкой, форумы государственников с баней и бабами, натренированными петь патриотические песни. Генералы-холуи страшно гордятся своей деревней, называя ее Лампас-таун.

Вся эта братия – лакеи по призванию. Хотя и уставшие от постоянной душевной борьбы. С одной стороны, надо знать свой шесток и не высовываться – царь этого не любит, а с другой – ну очень хочется изобразить из себя аристократию, похвастаться наворованным, поразить всех блеском золотых унитазов и бриллиантов в ушах любовниц.

В отличие от них главный по борьбе с происками врагов Никодим Подонович Ватрушев для себя все уже давно решил: надо сидеть в засаде и смотреть на мир исподлобья. Если царь похож на представителя мира насекомых (отсюда и одна из кличек у него), то Ватрушев являет собой более сложный, сочетанный организм – мешки под глазами, как у шарпея, клюв, как у стервятника-падальщика, и уши, как у мадагаскарской руконожки. И взгляд поднятого с лежки кабана.

Работа Ватрушева – подозревать всех в стремлении напакостить Россиюшке. Это могут быть кто угодно: пиндосы, саксы, черножопые, узкоглазые, инопланетяне – да вообще все. Собирает утром Ватрушев свой орган (такие же, как он, старые пердуны-отставники и примкнувшие к ним бездельники помоложе) и спрашивает:

– Ну что, откуда ждать сегодня вредительства и покушений на устои?..

Собравшиеся лихорадочно перебирают в голове варианты. Один подает голос:

– Никодим Подоныч, да вроде на всех подрывных фронтах у нас люди расставлены, пусть только сунутся!

– Вы на чью мельницу воду льете? – трясет хохолком на лысине Ватрушев. – Кругом неприятель! А Интернет? Пока это изобретение ЦРУ не уничтожено, ни дня без новых врагов не будет! Ботсвана хакеров применит, что делать будете?!..

Сам Ватрушев, сколько себя помнит, боролся с происками. Кристальной чистоты человек, пробы ставить негде на его патриотизме. Считает себя новым дворянином, чем гордится и о чем имеет грамоту от каких-то старорежимных царских наследников-самозванцев. При этом был правоверным коммунистом почти всю сознательную жизнь. Как это все в одной голове уживается – никто не знает.

Братьев, племянников и сыновей своих Ватрушев также воспитал в бдительности, но те вдруг – вот неожиданность! – такими талантливыми по части денег оказались, что изменили семейному делу поиска врагов. Один сынок пошел по нефтяной части (куда ж еще податься отпрыску дворянскому), другой – по банковскому. Банк его должен был государственные деньги давать крестьянам, которые попали в трудную ситуацию – например, из-за засухи. Но вместо этого банкир Ватрушев-младший принялся раздавать бабло нужным людям на покупку элитного жилья и люксовых телег.

Понятное дело, все это проходило по бумагам как помощь сельским производителям – какой же фермер без телеги фирмы «Бентли»? В отделениях банка на местах воровали миллиардами, возбуждались дела, которые заканчивались пшиком. Ну, короче, все как всегда у них, у дворян.

Глядя на этот разгул банковских операций, Ватрушев-папа решил, что сынка надо оттуда вытаскивать: набанкирил – пора и честь знать. И послал сына на картошку, пролоббировав назначение министром села. Не беда, что малый думает, будто хамон на дереве растет. Чтобы руководить, не обязательно в курсе отрасли быть, главное – что отпрыск голубых кровей.

Первое, что сделал Ватрушев-младший на должности министра, – объявил кастинг на секретаршу и приказал внедрять в деревне хрен без соли, а в городе – репу на подоконниках выращивать. Хотя ему самому это было и не надо: к министерскому двору еду доставляли самолетами из загнивающей Европы и от враждебных сионистов, которые научились в пустыне выращивать клубнику с помидорами.

* * *

У Гоголя в «Мертвых душах» читаем: «Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья».

Классик жизнь познал! За законами в нашем царстве надзирает генеральный контролер с говорящей, по понятиям, фамилией – Пайка. Вечер в хату – пайка в рот. Благодаря ему отечественная Фемида в надежных руках: у нее не только завязаны глаза, но и кандалы на руках и ногах, чтобы в бега не подалась.

Родился Юра Пайка в семье партийного секретаря, поэтому прямая дорога ему была не в народное хозяйство, а в номенклатуру бездельников и болтунов. Окончил юридический, немного поработал по специальности, а потом начал отираться в разных обкомах и прочих синекурах, куда золотая молодежь попадала. Последующая карьера, благодаря партийному трамплину, была стремительной: «В обкоме трудились? Ну, тогда вам не миновать генеральской должности».

В той губернии в то время нравы лихие царили. Те, кто надзирал за законами, сами его нарушали со вкусом и пристрастием (впрочем, так в нашем царстве всегда было). Коллега Пайки, носивший звезды и синюю форму, сколотил банду, занимавшуюся грабежами и убийствами. В нее входили также бывшие городовые и урядники.

Ладно – мужики в форме, плюющие на устав ради пачки ассигнаций. Но и бабы в органах служат такие, что оторви и брось. Однажды полицаи ворвались в подпольный бордель. Самый настоящий публичный дом, с мамками, проститутками и шампанским. В числе персонала были и модистки, и студентки, и просто мещанки, оказавшиеся не у дел. Но среди шлюх полицейские обнаружили также несколько сотрудниц полиции и правоохранительного ведомства, в котором Пайка служит. Наверное, специализировались на ролевых играх: клиента, размякшего от Ballantine’s, девка в одном форменном кителе и фуражке приковывает наручниками к кровати и, гладя дубинкой, томно шепчет:

– Ты можешь хранить молчание, медвежонок…

Пайка это дело, где фигурировали его подчиненные девки, конечно, прикрыл и не дал хода материалам.

Самого Пайку бывшие коллеги охарактеризовали так: юрист он средний, а вот по части достать, пробить, делегацию встретить, свозить на дачу, на озеро – тут ему равных нет.

Ясно, что такие таланты безнаказанными не остаются, и Пайку из глухой губернии переводят в столицу.

Там как раз случился скандал с Малютовым – «человеком, похожим на генпрокурора». Достоянием общественности стала запись того, как какой-то толстый мужик в постели кувыркается с двумя бабами пониженной социальной ответственности. Он был очень похож на главу надзорного ведомства Малютова.

Поднялся вселенский хай, Малютова замордовали холуи, близкие ко двору, настолько сами моральные, что аж челюсти сводит. И довели-таки мужика до просьбы об отставке. Это только потом выяснилось, где собака порылась. Оказывается, сотрудники Малютова докопались до сомнительных финансовых операций между Москвой и Швейцарией, куда через одну из фирм уходили деньги, украденные при ремонте столичного Кремля, а также посреднические суммы за приобретение царским двором яхт за государственный счет. Эта же фирма засветилась и в строительстве дворца для царской дочки Смутьяны.

Злые языки говорят, что за операцию ухода Малютова с поста отвечал нынешний царь, когда еще на троне не сидел, и эту его заслугу перед самодержавием должным образом оценили. Это же филигранная работа будущего монарха: подсунуть стареющему, уже лысому Малютову таких баб, чтобы он: а) захотел; б) смог; в) настолько голову потерял, что позволил себе групповуху на какой-то чужой квартире, зная, что могут спалить. Но это уже совсем другая история…

Пропустив вперед себя еще одного персонажа, через пяток лет Пайка занял место главного российского надзирателя за законами. Начал он свою деятельность своеобразно. Однажды некая фирма, уставшая от наездов вымогателей, обратилась в органы за помощью. Бандитов задержали, и тут выяснилось, что машина, на которой они приезжали кошмарить купцов и в которой также нашли оружие и наркотики, числилась за… старшим сыном Пайки. Лишним будет говорить, что эта подробность из дела потом исчезла.

Но, в общем-то, это сущая ерунда и мелочи на фоне того, что Пайка творит с законами империи, превратив их в известное дышло. Скот помещика уничтожил траву на участке холопа? Скотина не может быть виновата, вся ответственность – на холопе, у которого нет денег на забор. У купца более сильные конкуренты отобрали мануфактуру? А зачем она такому слабому купцу? Разворовали общинные деньги на строительство бани? А зачем вам баня, если мыло не на что купить?

Пайка ожидаемо стал подпоркой для царского режима, выразителем интересов не обывателей, а двора. И тот ему щедро отплатил. Например, позволил крышевать собственных сыновей с их бесчисленными проектами по разграблению страны и граждан.

* * *

Старший сын Пайки ошкуривал сограждан сызмальства. Еще в стародавние времена был такой случай. Во глубине сибирских руд повесился один начальник пароходства, которое за очень хорошие деньги завозило припасы на самый северный край империи. Как-то очень своевременно грешник расстался с жизнью – пароходство как раз атаковали захватчики, за которыми стоял сынок Пайки.

Этим же он занялся и в Первопрестольной: греб под себя транспортные конторы и строительные тресты, кабаки и богадельни. Да и на самом деле, неужто папа не прикроет? Сынок превратился в купца и промышленника с многомиллиардным капиталом, заработанным, кроме прочего бандитизма, на царских подрядах.

Столь же успешен в делах и Пайка-младший. Он немного пошустрил на одного губернатора, а затем полностью, как и старший брат, посвятил себя узаконенному (и не очень) грабежу страны и населения, став хозяином множества контор и мануфактур.

Младший Пайка окучивает железные дороги, занимаясь всем – от уборки вагонов до вагонов-ресторанов. Другая его контора с ходу выиграла прибыльный подряд на много миллиардов по вывозу мусора из столичного региона. И стала монополистом по отходам в двух губерниях, в том числе и той, где губернатором – царский любимец Дюбель.

«Вот свезло нам! – подумали в этих губерниях. – Как же мы раньше жили, до младшего Пайки? Плохо жили. Зарастали говном. Пришел Пайкин сынок – говна кругом пуще прежнего, только платим за него мы больше. Да и понятно: вон какое табло отъел парниша, поди прокорми такого».

Благодаря административному царскому ресурсу, привлеченному папой, братья Пайки развернулись вширь так, что треск пошел по всей России-матушке. Дабы не сильно трещало, папа Пайка озаботился даже тем, чтобы в царском реестре имена сыновей замаскировать цифрами, а то раздражает обывателей перечисление имущества, которым владеет ненасытная Пайкина семейка. Так и стали его отпрыски именоваться в государственных документах ЁПРСТ 9 и НУНАХ 4. Хотя банковские счета и элитная недвижимость у них не только в нашем царстве-государстве имеется, но и в Греции, Швейцарии и других вражеских странах.

Мама не нарадуется успехам детишек. Впрочем, Пайка-мама и сама не промах. Не работает, но телегу за пять миллионов имеет.

Надзорное ведомство, управляемое Пайкой, регулярно сотрясают скандалы имперского масштаба. Вот, например, раскрыли сыщики под Москвой сеть запрещенных царским режимом игорных домов. Государевы люди и бандиты высокого ранга спускали там деньги, добытые грабежами бюджета и разбоями на большой дороге экономики. А крышевало эти игорные дома, прикрывая их от закона, как раз надзорное ведомство, призванное этот закон блюсти. Поговаривают, что именно люди сына Пайки были на связи между ведомством и жуликами, организовавшими игорный бизнес.

Вообще, в стране немало подпольных игорных заведений. Этот бизнес у нас процветает потому, что имеют хождение триллионы криминальных денег. Вот средний чиновник, который сидит где-нибудь в присутствии и скромно отвечает, допустим, за травлю мышей и крыс в городе.

Сначала он фальсифицирует число грызунов, тем более что проверить его невозможно. Потом нагоняет ужаса параллельно на начальство и обывателей. Те требуют от отцов города покончить с беспределом хвостатых мразей. Город выделяет средства, которые этот чиновник путем изощренных схем пилит из расчета пятая часть – на яд, остальное – себе с заносом доли начальству.

А куда же смотрит полиция? – спросите вы. Да все туда же и смотрит: как бы завернуть на себя ручей из денежной реки, которой пытаются залить дутую крысиную проблему. Или марафету кому подбросить, чтобы рубль потом вымогать.

Про таких лихоимцев преподобный Максим Грек правду молвил: «Страсть иудейского сребролюбия и лихоимания до такой степени овладела судьями и начальниками, посылаемыми от благоверных царей по городам, что они приказывают слугам своим вымышлять разные вины на зажиточных людей, подбрасывают в дома их чужие вещи; или притащат труп человека и бросят на улице, а потом, как будто отмщая за убитого, начнут истязать не только одну улицу, но всю часть города по поводу этого убийства, и собирают себе деньги таким неправедным и богомерзким способом. Слышал ли когда-нибудь у неверных язычников такой гнусный способ лихоимания?»

* * *

Командует полицаями в царстве генерал Барабанцев. Лицо у него мужественное и одновременно доброе. Такой и старушку через дорогу переведет, и злодея скрутит (если, конечно, тот не под полицейской крышей ходит).

Барабанцев практически мужик от сохи. Родом из глухомани. Работал слесарем, мечтал стать летчиком-истребителем, но вместо этого оказался в охране, а затем и в полиции. Оттрубил какое-то время простым городовым, то есть службу знает изнутри и может рассказать о ней, вовсе не используя литературных слов.

Главный городовой нашего царства – человек семейный. Есть жена, а также сын (бизнесмен, кто ж еще) и дочка, одно время катавшаяся по столице на импортной телеге стоимостью 80 тысяч долларов. А братик ее, утверждает немецкая прокуратура, получил 30 миллионов долларов от некой фирмы некоего отечественного олигарха только потому, что мальчик – сын главного городового России. На самом деле, жалко, что ли, 30 зеленых лямов для такого ребенка?

Дети – способные, в отца, который человек головастый, ученый, остепененный. Правда, дотошные обыватели выяснили, что диссертация Барабанцева списана у четырех разных авторов, но мы же с вами понимаем, что генерал, самостоятельно пишущий диссертацию, – это как если бы царь своими руками загружал прицеп «Скиф» мешками с картошкой.

Барабанцев поначалу по мере сил боролся со злодеями в столице. А затем царь отправил его командовать полицейскими в губернию неподалеку от Москвы. Дебютировал там он лихо: пересажал оборотней в погонах и купил в центре города дворец, который по размерам лишь чуть-чуть уступал губернаторскому. При этом, как утверждали местные пикейные жилеты, заплатил Барабанцев смешные деньги. Продал дворец один жуликоватый боярин – ему было сделано предложение, от которого не отказываются. Это странным образом совпало с развалом полицейскими дела, по которому проходила родня губернатора.

Эти заслуги не замеченными не остались, и Барабанцева перевели в столицу: там такие опытные и понимающие более надобны, чем в Мухосрансках. Возглавив столичных городовых, Барабанцев начал суровые реформы: пошил новую шинель из дорогущего драпа производства страны вероятного противника и вступил в закрытый охотничий клуб. В лесу недалеко от столицы специально отряженные егеря в звании не ниже прапорщика откармливали для служебных нужд Барабанцева сотоварищи стаи глухарей и тетерок. Говорят, завозили и павлинов, но их украли местные крестьяне после того, как у них закончилась синяя птица – полудохлые от недоедания куры.

Добропорядочные москвичи от приезда служаки Барабанцева воспрянули, а криминальный элемент в бессильной злобе ударился во все тяжкие. Наверное, это он, элемент, украл все записи со всех камер на столбовом проспекте. Там, когда две рафинированные интеллигентки тащились куда-то на своей крохотной бричке, в них врезалась модерновая телега одного видного купца. Несчастные тетки погибли, а все записи с камер подозрительным образом исчезли. А на нет и суда нет (тем более если замешан нефтедобывающий персонаж).

Повоевал Барабанцев немного со столичным криминалом и был назначен царским указом главным полицейским всея Руси. Победив при этом несколько других генералов – претендентов. Вернее, они сами приложили к этому всяческие старания. Один спалился на подпольных игорных домах, которые крышевал, а другой – на дворовой девке, каковую преследовал, пытаясь уберечь от кривой дорожки. Нет, господа, так не годится. По части баб меж нас святых не наблюдается, но надо и честь знать, то есть не попадаться. Что ты за генерал, если на тебя какая-то Парашка жалуется, да так, что при дворе становится известно?

А Барабанцев наш по игорным домам не отирался и с крепостным личным составом противоположного пола не грешил (по крайней мере, об этом не известно). Так и стал главным.

Тяжела его служба, надо сказать. Из приятного – только то, что сразу по приходе на должность за госсчет личный аэроплан себе купил. За два мильярда. Подсластил пилюлю, которую выгребает постоянно за своих подчиненных, так и норовящих что-нибудь отчебучить.

Во-первых, по части выбить признание подчиненным Барабанцева равных нет. По закону из допустимых инструментов у полицая (не считая стрельбы по преступникам) – только свисток, пишущая ручка и язык, то есть речевой аппарат. Но их фантазии в деле рукоприкладства можно только позавидовать.

Из поколения в поколение полицейские передают тайные знания и навыки. Задержанных связывают замысловато – пятками к затылку: нормальный человек в таком положении и минуты не выдержит. Им натягивают на голову пакет или противогаз, перекрывая кислород. Их лупят дубинками по пяткам или свернутыми в трубку журналами – по почкам (следов на теле не остается). Их пытают электротоком. Сажают на бутылку. Обливают ледяной водой…

Всего и не упомнишь, столько в арсенале служителей закона способов изощренных издевательств, развязывающих языки. У опричников батюшки Ивана Грозного меньше инструментов было – дыба одна да огонь. Никакой фантазии.

Одного злодея (а как выяснилось потом, он и не злодей был) били-били, пытали-пытали, требуя признания, а он возьми да и выпрыгни в окошко. Спину сломал. Полицаев пожурили, а человек инвалидом остался. Ну, так и не прыгал бы, сознался бы в том, чего не делал, глядишь, и отсидел бы хорошо, каким-нибудь шнырем-библиотекарем при СИЗО.

Или вот недавно заокеанские заклятые партнеры ввели очередные персональные санкции против двух сыщиков (правда, из другого, сыскного ведомства) одного таежного городка. Не понравилось им там, что у нас в тайге сыщики пытали безобидных сектантов – свидетелей там каких-то. Неправильно крестились, наверное. Поэтому от них требовали выдать контакты и связи их экстремистской организации. А откуда они их возьмут, если никуда из своей тайги в жизни нос не высовывали? Оттуда и на аэроплане-то не улетишь, потому что дорого.

Насчет помародерствовать – полицейским тоже палец в рот не клади. В Марксе-Энгельсе нашли двое городовых труп мужика и вместо того, чтобы тело в морг отправить, стырили из кармана банковскую карту и сняли с нее 40 тысяч. А труп пусть пока полежит, ему спешить некуда. Но это не сумма, а смех один. Полицейские более склонны к благородному делу распиливания основательных кусков. Так, двое полицейских с эполетами хотели получить откат в 12 миллионов целковых от контракта стоимостью 91,46 миллиона. Ведомство объявило тендер на закупку нескольких сотен примусов, и эти, с эполетами, конечно же, завысили их цену и обеспечивали победу одному купцу, с которого и хотели 12 миллионов поиметь. Но вышел большой скандал, и эполеты с жуликов сорвали.

У другого лихого полицая пропали вещдоки по одном делу – более 40 миллионов ассигнациями. Это ж несколько картофельных мешков денег! А тот – рожу топором: «Не знаю, где они, вот вчерась лежали здесь. Может, Зинка взяла?» Его наказали жестоко: уволили, а он отсиделся немного в деревне и свечной заводик прикупил под Пензой.

Таких казусов – не один и не два. В одной губернии повязали главного борца с коррупцией. Этот тать взял взятку за то, что по науськиванию каких-то жуликов отобрал мясо у одного турецкоподданного, чтобы передать его шашлычникам – конкурентам. Там же споймали городового, который брал взятки раками. Что уж говорить о борцах с марафетом, у которых всегда есть соблазн толкнуть изъятое налево. Что часто и происходит. Но еще чаще эту дурь подкидывают совершенно невиновным обывателям, чтобы получить похвалу от начальства и премиальную денежку. При этом, кстати, деньги лупят и с этих оболганных, чтобы дело их липовое прикрыть.

Или вот арестуют у купца мельницу для обеспечения претензий к нему. Куда деваться: бедолага собирает подношение городовому – пачку ассигнаций, четверть первака, шмат сала, сахарную голову и так далее. И тащит в участок: «Прими, благодетель, да сыми арест с мельницы, урожай у людей пропадает, а у меня – прибыли».

* * *

Насчет прибылей околоточные знают все и про всех. Ни рубля мимо них не пройдет. Был одно время в царстве экономическим министром чудик один, г-н Грех (а какую еще фамилию носить экономическому министру?). Он прямо сказал, принародно: «Сегодня нормальный средний или даже относительно крупный бизнес – я уже не говорю о малых предпринимателях – не может существовать без крыши».

Крыши в царстве-государстве есть на любой вкус. Для любителей старины и традиций – бандитская классическая крыша. Братки в наколках за долю немалую защитят купца от превратностей судьбы. Но с некоторых пор конкуренцию им составляют разные служивые люди. Поборами с купцов в обмен на решение проблем занимаются как полиция («синяя крыша»), так и тайная служба («красная крыша»).

Одно время купцам была выгоднее полицейская крыша, а не бандитская – дешевле обходилась. Да и служебный ресурс, которого не было у бандитов, городовые использовали на всю катушку. Надо упаковать конкурента крышуемого купца? Не вопрос, в картотеках что-нибудь да найдется на него. Ну, к примеру, околоточный раскопает, что тот по молодости бил смертным боем бабу свою. Бьют-то все, а ответит тот, кто мешает бизнесу своего человека.

Со временем отмороженных крышевателей, живущих по понятиям, становилось все меньше, и вот уже «цветные» крыши стали преобладать. Откроет купец бондарный бизнес, только начнет с ярмарок хорошие деньги за бочки привозить – оборотни тут как тут: «Уважаемый, надо бы вопросы с защитой порешать, а то как бы не сгорела мануфактура твоя».

Городской квартал – это низший уровень, на нем стригут купюры нижние чины в околотке. Бабки на улицах с укропом, городские коробейники, ларьки с квасом и пирогами – все отстегивают околоточному в конце дня. Соскочить не выходит ни у кого, иначе торговать не дадут. Если у бабки уж совсем денег нет, не пошла торговля – околоточный может обойтись натуральным продуктом: банкой грибов, мешком яблок, десятком яиц. И дело даже не в яблоках, а в принципе: платить за крышу должны все без исключения.

Всякие левые гости со всех концов бывшей империи и без меры нажравшиеся смирновской местные мещане тоже приносят околоточному прибыль. Равно как и нечистые на руку шинкари, поящие народ паленой водкой.

Источник доходов также – уличные девки. Они, по размеру отбираемых полицейским денег, приравниваются к коробейникам и уж точно стоят выше бабок с укропом. Причем околоточный берет как с «ночной бабочки», так может застращать последствиями огласки и ее клиента. Тот почти всегда предпочтет дать рубль, чем получать по шее от своей законной Аграфены Дормидонтовны, до которой могут дойти разговоры о благоверном, который вроде как в карты пошел играть, а сам забурился к шалавам. От любых пороков в наваре полицейский.

Кое-где сутенеры уже исчезли как класс: «кобылий» бизнес полностью подгребли под себя служители закона.

Подходят к делу они творчески. В одной из двух столиц недавно вскрылась тайна бани с девками, куда «помыться» приходили и купцы, и политики, и чиновники управы, и – страшно сказать – помощники губернатора. Ушлые сыщики снабдили помещения камерами, которые записывали, как кувыркаются с Маньками и Клавками, разодетыми в парижские панталоны, важные шишки. Их потом крайне успешно шантажировали. Те готовы были отдать околоточным все, лишь бы детали «помывки» не стали известны работодателю и семьям. Работодатели, ясное дело, тоже ходят «мыться» с бабами, но в тех банях полицейских камер нет.

Тут уж крыша посерьезнее околоточного. Она же обслуживает крупные магазины, доходные дома, солидные кабаки. Если вы в день рождения станового пристава Урюпинска хотите узнать, кого он крышует, пройдите по кабакам – где он празднует, тот кабак под его покровительством, а стол накрыт бесплатно.

Большие мануфактуры, рынки, склады и прочее – это уже уровень начальства губернской полиции. Баулы с ассигнациями им никто уже не носит, суммы за покровительство переводятся на банковские счета за границей. Порой «синяя крыша» получает мзду от подопечных торгашей и навороченными телегами, и земельными наделами, и устройством на работу на теплые места родственников полицейских чинов. На базаре уездного города недалеко от Москвы все начальство – родня местного главного полицая.

В столицах, конечно, расценки на крышу в погонах совсем иные. Расплачиваются за покровительство, защиту от закона и расправу над конкурентами тут должностями нужным людям, долями в бизнесе, постройкой домов в личное пользование. В Подмосковье есть целый поселок из дворцов, где жители – сплошь полицейские чины в звании не ниже полковника. (Один только майор там, да и тот финансист: ну, для этих звание – вообще дело десятое.) У обитателей поселка все как у настоящих бояр: прислуга, всякие шубохранилища и личные пруды с осетрами.

В разных неприглядных историях всплывают порой совсем неприкосновенные персоны. Так, случился известный латиноамериканский скандал с обнародованием бизнесов разных чиновников. Там засветился целый заместитель Барабанцева: выяснилось, что этот генерал тайно владеет половиной офшорной компании. И что? Да ничего. Офшоры – это же не самогоноварение, а скрепа.

А самый громкий скандал разразился с так называемым «держателем полицейского общака» Захаровым. Случайно в квартире его сеструхи нашли несколько пудов ассигнаций. Откуда 9 мильярдов у полковника – сумма, сопоставимая с бюджетом Калуги? Он чесал репу, но так ничего и не придумал внятного. Ну, лежат и лежат – складированы они здесь. Обыватели, конечно, сразу догадались: молчит и будет молчать, он хоть и страж закона, но не дебил. Рот раскроет – не жилец, везде достанут, даже на Курилах.

Дали ему 13 лет колонии за взяточничество. Небось целый обоз из подвод деньги вез полковнику. А в деле фигурировали какие-то халявные, в полцены, обеды в кабаке. Смех, да и только. И оштрафовали Захарова еще на 117 миллионов. Говорят, в специальной тетрадке, где полковник записывал свою бухгалтерию, напротив суммы в 43 миллиона рублей было написано: «Мелочь». Но все равно приятно.

Вот так и служат царю полицейские. Да тому, кажется, без разницы, на какую бутылку околоточные подданных сажают и на углях или в вареном виде любят генералы осетрину – главное, чтобы полиция народишко в узде держала.

* * *

Есть еще сыскное ведомство в царстве-государстве, но оно в крышевании не замечено вроде бы. Может, и есть где, но распространения их услуги не получили. Может, из-за того, что полномочий карательных маловато у сыскарей: ни из уголовки вытащить, ни конкурента закошмарить.

В чем преуспели эти ищейки, так это в преследовании всяких несогласных. В этом деле служивые – верные псы режима. Как пройдет какая-то демонстрация или кто-то супротив власти принародно выступит – сыщики тут как тут, только кликни «фас». По всей стране проводят одновременные обыски и задержания. Прессуют уголовными делами возмутившихся несправедливостью жизни: студентов, медиков, педагогов и прочих злодеев. Вот бы так с настоящими преступниками боролись! Но – нет, те ведь социально близкие. И вместо того чтобы на тех же наркоторговцев массовые облавы устраивать, кошмарят критиков царизма.

Мать-одиночка что-то там необдуманное в интернетах написала – тут же летит бригада сыскарей. Вопли, слезы, изъятия, протоколы.

Экстремистка потребовала прекратить воровать из казны и привлечь к ответственности зажравшихся хапуг? Это что же выходит – на элиту руку подняла? Получи домашний арест (это в лучшем случае) и вслед – миллионный штраф по суду, чтобы другим холопам неповадно было…

Начальник ведомства, главный сыскарь генерал Байстрюк, пыжится, конечно, доказать, что он тоже силовик и не слабее ни надзорника Пайки, ни шефа городовых Барабанцева. И это ему удается главным образом потому, что он – однокурсник самого царя.

А еще ему удается безнаказанно нарушать кучу законов государства: вопреки закону о госслужбе и о гостайне, генерал Байстрюк, секретоноситель наивысшего уровня, является еще и коммерсантом – собственником 50 % риелторской фирмы в Богемии. Там, в краю кнедликов и пива, и квартирка у него имеется, и вид на жительство. То есть полноценный запасной аэродром в стране, относящейся к лагерю вероятного противника.

Но в регулярные скандалы Байстрюк попадает в родном царстве. Как-то один писарчук утверждал в газете, что главный сыскарь оказывал покровительство легендарной банде на юге. Бандиты Царапки (по фамилии главаря) держали в ужасе целый край. Генерал страшно возмутился и, по словам писарчука, вывез его в лес, где заявил:

– Пишешь все чего-то, пишешь… Беда с вами, слишком умными. Кто ты, мышь компьютерная, и кто – я? Вот отправлю сейчас одну твою руку шелудивую в Бурятию, а вторую – в Гусь-Хрустальный, а остальное тут закопаю. И потом сам расследовать буду…

Поднялся хай среди коллег писарчука: как, мол, так – генерал-силовик, а ведет себя как бандос. Байстрюк, ясное дело, в отказ: в лесу, дескать, не был уже много лет, так как работа настолько напряженная, не до поездок на природу.

Короче, замяли как-то скандал, но осадочек остался.

Крыши разных ведомств между собой мало чем отличаются, но одна стоит особняком. Ежели вы, судари мои, решите завести себе покровителей из числа сотрудников тайной службы, то обязаны быть в курсе: занимаются они всем вышеперечисленным тоже, но у них вход – рубль, а выход – доллар. Подданный, ушедший под их руку, должен быть готов к тому, что ишачить на сыновей плаща и кинжала придется всю оставшуюся жизнь. Зело злые они сейчас, ибо не успели к дележу пирога прошлой империи. Вот и наверстывают. Не успеешь оглянуться, как дарственную на имущество им подпишешь.

Названия разных силовых царевых служб из трех и более букв к ночи поминать не станем. И каждая из них считает себя круче остальных: мол, мы из стали, а другие – из говна и палок. Хотя если поглядим на подвиги этих служак, то увидим, что былые навыки они растеряли.

Как и повсюду: врачи диарею и гонорею путают, учителя сами диктант, который диктуют, не напишут без ошибок, инженеров в цеху первые полгода к оборудованию не подпускают, а проектировщики такого напроектируют, что лучше держаться от построенного подальше. Даже летчики, которые всегда считались эталоном, подводят: один вон педали при взлете перепутал, как жена олигарха за рулем подаренного автомобиля. И сам погиб, и угробил целую спортивную команду. Другой – самолет в крематорий превратил.

Службу соглядатаев с холодными руками и горячей головой, как и их армейское ответвление, не миновала чаша сия. Повсюду кабинеты заняло поколение сотрудников с одной извилиной, да и та между ягодиц.

Никто не нанес престижу плащей и кинжалов столько ущерба, сколько они сами – делом Скрипачей. Это не профессия, а фамилия. Скрипач присел у нас за шпионаж в пользу Великобритании. Но его обменяли на коллегу, парившегося в застенках Туманного Альбиона.

Жил себе там поживал, пил пиво по воскресеньям, читал газету и ел овсянку по утрам, хотя и противно было. А однажды Скрипача и дочку нашли в состоянии нестояния в одном городишке. Заподозрили отравление. Под раздачу отравы попали также местный полицай и пара бомжей.

Аглицкие эскулапы выяснили, что траванули компанию зверским ядом «Старичок», изготовить который могли только в одном царстве-государстве. Злые языки заговорили, что у Скрипача были какие-то подметные данные на старика Ватрушева. Вот, мол, и посетил его «Старичок».

Наши власти, ясное дело, пошли в полный отказ. Министерство внешних сношений забилось в истерике: какие ваши доказательства, вы все врете, англичанка гадит и прочие аргументы.

И тут тамошние бобби выкатывают неубиваемую доказуху. Засняли уличными камерами двух братков, которые подходили к дому Скрипача и вообще шастали по округе туда-сюда. Вычислили. Двое из ларца, Петров и Водкин, когда их спросили о причастности, интеллигентно не согласились:

– Пацаны, да че вы гоните! Мы, сколько себя помним, мечтали в этот городишко попасть, осмотреть шпиль с часами и вообще оторваться. Никакого «Старичка» у нас не было, а этому предателю, который кони чуть не двинул, веры нет. Сто процентов – задвинулся джином паленым, вот и сплющило его…

Премьерша английская не поверила и сказала: да это русские диверсанты! Они под Москвой в лесу сидят и вредят по всему миру.

– Мы уже их нашли, – зловеще молвил наш царь, – они гражданские, конечно…

Англичане сразу начали жалеть незадачливых Петрова и Водкина: всем известно, что бывает с теми, кого у нас тайная служба находит.

Даже Штирлиц был дальше от провала, чем Петров с Водкиным. Особенно когда выяснилось, что паспорта им один писарь и в один день оформлял, и различались они всего на одну цифру. Ну да ладно, хоть Англию на халяву, за казенный счет, поглядели…

Да уже, коли общественную организацию, призванную объединить всех офицеров страны, возглавляет персонаж, ни дня не служивший, откуда ж профессионализму-то взяться?

* * *

Венец этой пирамиды из портянок, дубинок, балаклав и мигалок – суд. Который, как известно, у нас самый гуманный в мире. Не верите? А вот вам. Как-то раз случилась в сельской местности авария: судья, выпив с кумом самогонки, помчал на телеге домой. И по пути сбил насмерть двух крестьян. Ну, выпил человек, бывает, увольнять его, что ли, за это? Так пробросаемся судейскими кадрами, если каждого увольнять, кто с кумом в выходной посидел. Вошли в положение: судьей по этому делу назначили его самого и он сам себя оправдал. А семьям убиенных крестьян еще и штраф выписал.

Как говорится, друзьям царя – все, а крестьянам – закон и силовиков на воротник. Но сколько веревочке ни виться… Как однажды сказал видный экономист Егорка, «в какой-то момент у авторитарного, не очень популярного режима вдруг не оказывается ни одного надежного полка». Егорка был внуком командира полка, поэтому он знал, что говорил. Видно, чувствовал что-то…

Короче, вот тебе сказка, а мне бубликов вязка.

Мал Димонов, да вонюч

Сказ о том, как царь себе преемника готовил-готовил, да не приготовил

У каждого солидного монарха должен быть шут. Но не у каждого этот шут становится № 2 в иерархии царства-государства и даже на время присаживается на трон.

Димонов хоть и вздергивает подбородок, чтобы казаться выше, и несет перед народом такую пургу, что сразу попадает в анекдоты, но тем не менее обладает изворотливым умом, каким-никаким весом аппаратным и солидными активами, заныканными, как водится, в тридевятых царствах и поэтому трудно выявляемыми. Впрочем, и в родном царстве-государстве у него много чего имеется.

* * *

Родился Димонов в городе на Неве. Мама с папой – университетская интеллигенция, научившая сына читать книжки, ежедневно протирать тряпкой кроссовки и обильно говорить ни о чем. Питерская окраина, где он вырос, – это пиво у ларька, кассетный магнитофон на парапете набережной, аборты в 16 лет и драки по выходным на школьном стадионе. Но Димонов-подросток, по воспоминаниям сверстников, как-то умудрился всего этого избежать: ни одного привода в милицию, ни одного фингала под глазом, ни одного скандала с соседями из-за портвейна и мата в парадном. Он даже ни разу не написал копотью от зажигалки Deep Purple на лестничной побелке (хотя группу любит). Ботаник в тылу врага, короче.

Димонов поступил в университет без проблем, но, опять же, повел себя не типично для студента: в общагу через окна к девкам не лазил, на картошке не бухал и пары не прогуливал. «Он такой был правильный, что аж тошно. Всегда хотелось его напоить в хлам, чтобы подраться с ним и в рыло заехать», – вспоминает о Димонове его университетский однокурсник, ныне профессор права царской Академии наук Ф. Преображенский.

В универе на Димонова положил глаз преподаватель Собакевич, ставший потом градоначальником Питера. А чего, исполнительный малый, из штанов выпрыгивает, чтобы карьеру сделать, подхалим и трезвенник. Когда Собакевич в главы избирался, Димонов носился по городу и самолично клеил на столбы листовки с его одухотворенной физиономией и слоганом «Собакевич придет – порядок наведет».

В те дни случилось происшествие, отложившее отпечаток на все дальнейшее мировоззрение Димонова. Однажды ненастным вечером, приставив табурет к столбу, чтобы приклеить очередную листовку, Димонов опрокинул на себя банку с клеем. Безнадежно испорченными оказались крафтовые джинсы Levi’s и рубашка той же фирмы, а кроссовки – только что купленные чешские «ботасы» – пришлось потом долго оттирать ацетоном. Мало того, обляпанного клеем Димонова у входа в метро остановил милицейский патруль. Детина-сержант, которому Димонов был по грудь, взял его за шиворот и сказал:

– Ты че, бомжара, попутал – в метро весь обоссанный лезешь?..

Именно с того самого дня в шкафу у Димонова запасено сразу несколько десятков единиц модного тряпья и столько же пар кроссовок ведущих брендов. Как в безразмерном гардеробе бабы директора райторга, набитом Дольче-Габанами, но которой вечно нечего надеть. Ну а милицию мстительный Димонов впоследствии, когда ему дали порулить, назло сержанту переименовал в полицию.

* * *

Взял Димонова после выборов Собакевич в городскую управу: для начала бумажки перекладывать, ну а там видно будет. Тут надо сделать важное замечание: в ту пору в управе трудился ответственным клерком и будущий царь. Он сразу приметил нового сотрудника, потому что тот был еще более низкорослым, чем он. На этой почве Димонова взяли под опеку – приятно же, когда рядом все время находится кто-то, на кого можно смотреть сверху вниз.

Может показаться, что на должности «чего изволите» ума много не требуется. Но вот тот же Димонов не так прост, как кажется. Свое мнение имеет, однако от греха подальше его не светит особо. Да, он с готовностью всегда брал под козырек, будь то поручение речь для профсоюзного собрания написать, за пивом сбегать или верительные грамоты от послов-папуасов получить. Но при этом заметим, что Димонов – голова. В том смысле, что образованнее самого царя. Книжек больше прочитал. Знает, чем твиттер отличается от клитора, а транш – от пунша. И если речь об экономике, то уж лучше его послушать, чем царя. Хотя кто ж ему даст слово сказать…

Когда Собакевича выперли из градоначальников, Димонов оказался на улице. К тому времени он уже привык столоваться из бюджетного корыта, и вольные бизнес-хлеба, на которые пришлось уйти, вносили в его жизнь дискомфорт. Он торговал досками и туалетной бумагой, ощутив на себе всю мерзость отечественного бизнеса. В городской управе носил хороший костюм, ездил на навороченной машине, сидел в комфортном кабинете, получал кучу бабок – оклад и множество доплат за перенапряжение организма в виде переработки до 19–00, но при этом ни за что, в сущности, не отвечал. Помощник зама по логистике трансцедентального сотрудничества в рамках сношений.

А в бизнесе пришлось крутиться. Ну, как крутиться – не с клетчатой сумкой по базару мотаться, конечно. Костюмы, импортные телеги, секретарши с ногами длиннее, чем Димонов целиком, – все осталось при нем. Но результативность работы оценивалась уже по прибылям, а не по количеству составленных бумаг и проведенных совещаний. Рубль всегда конкретнее, чем график увеличения снижения. Стыдно потом кому было рассказывать, но в бизнесе Димонову даже однажды пришлось вести проверяющих налоговиков в сауну. Налоговики, напившись виски, лапали волосатыми руками голых референток фирмы, а Димонов сально подхихикивал, сидя в клубах пара и колбасных миазмах в строгом костюме, лишь чуть ослабив галстук.

Параллельно он подрабатывал в качестве мелкого лоббиста, то есть решалы, сводя предпринимателей с коррупционерами из управы, где у него еще оставались концы. Хочет, допустим, некто впарить городу несколько километров бордюров по такой цене, будто они позолоченные. Димонов решал вопрос, заносил в управу, и бордюры благополучно становились поребриками, а кто-то за счет горожан покупал себе очередные крутые кроссовки.

Все изменилось в судьбе Димонова, когда будущий монарх, переехавший после краха Собакевича в Первопрестольную, получил кресло в Белом доме (так называлось здание приказа, где сидели бояре, рулившие хозяйством царства-государства). Все у будущего царя было под рукой, но чего-то не хватало – не было малого на побегушках, который так забавно шестерил на него в Северной столице. Он и выписал в Москву измотанного туалетной бумагой Димонова.

Царь уселся на трон и всегда мог рассчитывать на Димонова, который в рот ему глядел и умом особо при дворе не торговал, потому что понимал: шаг вправо, шаг влево – и он поедет не по этапу, конечно, но каким-нибудь секретарем посольства в Танзанию.

* * *

Димонова поставили курировать царские проекты – свод указов, пестривших требованиями увеличить и расширить все, что снижено и сужено, от работы повивальных бабок до фабрик по изготовлению кирзовых сапог. Любое такое масштабное начинание в нашем царстве-государстве всегда приводило к стабильному результату – разбазариванию казны в таких масштабах, что восточные ханы поражались. Вот и реализация царпроектов первым делом вылилась в длинную очередь к трону просителей, убеждающих, что их губерния (каменоломня, хутор, кабак) – столпы государства, и если в них срочно не поправить дела, страну ждут лихие времена. А все деньги на царпроекты были в руках у Димонова.

Вот приезжает к нему в Белый дом купец, хозяин мануфактуры, и падает в ноги:

– Митрий Арнольдыч, выслушай и поступи, как всегда, мудрено…

– Мудро, ты хотел сказать?

– Ну, можно и так… Ты, батюшка, какое исподнее носишь?

– Трусы с петухами от Версаче, а что?

– А сколько стоят?

– Да я почем знаю, ключница берет. Может, по рублю пара. К чему клонишь?

– А к тому, что с Дикого поля хотят завозить их к нам по рублю сотня! Народишко разбалуется и власть уважать перестанет. Надо запретить трусы оттуда, а мне дать денег в рамках царпроекта, и я тут у нас налажу производство. Трусняк будет тоже по рублю пара, как от Версаче твоего, но зато – наш, посконный, скрепный!

– Ладно, убедил. Макроэкономику я люблю. Сходи к дьяку в соседние покои, перетрете с ним детали…

Дьяк плотно прикрывал двери и жарко шептал на ухо купцу бизнес-план: мильен на мануфактуру тот получит, но триста тыщ должен принести обратно ассигнациями и передать ему, дьяку, на заднем дворе, иначе – никак.

И таких просителей в день было по десятку.

Или вот задумано было облегчить жизнь лекарям: пусть, мол, подкормятся, горемычные, а то за морем они как сыр в масле катаются – уважаемые люди, а нашим жалованья хватало буквально на пустую похлебку и одни штаны на все случаи жизни. Царский проект предусматривал крутое увеличение их денежного довольствия. В губернии и уезды пошли угрожающие грамоты от царского двора: поднять жалованье эскулапам, чтобы не вякали больше! Проконтролируем!

Где взять денег? По сусекам скрести бесполезно, в сусеках мышь повесилась – все рубли из нищих губерний уходили на царский двор. И тогда главные по лекарям на местах придумали изящный ход: жалованье лекарям повысили, но отменили все надбавки за ночную, сверхурочную и другую хреновую работу. Ну и пусть, что в итоге кое-где белые халаты стали даже меньше, чем раньше, на руки получать, зато требования царпроекта выполнены – жалованье на бумаге повышено. Попробуй, поспорь. Начальников наградили, возмущающихся лекарей поувольняли, отчеты написали.

Понятно, что накормить многочисленных подданных – дело безнадежное. Чем больше денег от надежи-государя уходило лекарям, учителям или крестьянам, тем меньше у самих оставалось. Царские проекты довольно быстро высосали все соки из казны, так ничего и не улучшив. Такое безнаказанным не остается. И по совокупности заслуг монарх сделал курировавшего царпроекты Димонова своей правой рукой и вторым человеком в государстве.

От важности он аж раздулся, да так, что пришлось в покоях ставить беговую дорожку – вес сгонять. На фуршетах и в церкви по правую руку от царя стоял, а также добился, чтобы и по его приезде тоже в городах заваривали люки сточных канав. Вот он, почет, вот оно, счастье! Куда уж ближе к государю!

Что касается служебных обязанностей, то они были однообразны и много хлопот не доставляли. Открывают где-то новую мельницу или скотный двор после ремонта – челобитную Димонову: пожалуйте, милостивый государь, освятить своим присутствием (царь-то у нас – геополитик, известное дело). Димонов приезжает, городишко на ушах стоит, бабы в рушниках с караваями мечутся, дети хором гимны поют, десантники посуду об голову бьют, казаки протрезвевшие с шашками выделываются – все честь по чести.

Димоновские холуи однажды добились, чтобы в Усть-Задрищенске даже железнодорожный переезд за ночь заасфальтировали, чтобы кортеж Димонова, приглашенного перерезать ленточку на кузне, скорость не снижал.

* * *

Звездный час для Димонова настал, когда царь пустил его на трон посидеть. Дескать, он не сатрап какой-нибудь – может запросто дать порулить, если человек хороший и для государства полезный.

Обосновался Димонов в царских покоях и думу крепкую думает: что сделать такого, чтобы его в веках запомнили? Город какой переименовать? Пуговицы на мундирах в армии перешить? Или поддаться своей бабе, которая подзуживает – не будь, мол, дураком, оформи на себя золотые прииски.

Но не забудем, что Димонов все же голова. Поэтому и решил он для начала время к ногтю прижать. Он его туда, он его сюда… То на час назад, то на час вперед. Сначала решил: утром долго спят бездельники, а могут пользу приносить. Сделали так, что рабочий день зимой в кромешной тьме начинался. Потом Димонов передумал и время взад вернул. Потом снова вперед… Никто уже и не вспомнит, какое оно настоящее – время-то. Подданные окончательно запутались, забили на часы и начали ориентироваться по солнцу: оно надежнее, из него дурь не прет, как из указов царских.

Ладно, с временем хреново получилось. И вот сидящего на троне Димонова посетила другая гигантская идея, каких еще не было: согнать в одну деревню всех ученых царства, чтобы они там изобретали всякую шнягу, поднимающую престиж страны и самодержавия. Это он так себе говорил. Хотя мы понимаем, что в глубине души он задумал научную деревню в пику царю – дуболому, без суфлера говорить не умеющему.

И потянулись в деревню Осколково телеги с учеными из городов и весей, со скарбом научным, колбами да мелкоскопами. Перво-наперво отгрузили на проект золота из казны сто мешков. Как водится, двадцать мешков по пути из хранилища пропали, еще сорок дворовые по кубышкам распихали (один Шнырялов пять мешков упер в свой дворец). А на уцелевшее злато отгрохали ученым хоромы из хорошего леса, дали оклады и приказали думать очень быстро, пока Димонова с трона не согнали. И чтоб придумки были лучше, чем у заклятых друзей за океаном.

И поперли инновации, будто в сортир дрожжей кинули. Воровали, конечно, в Осколково, кто что может: уборщица – хлорку, администратор – зарплату уборщицы, руководители – бюджетные транши, выделяемые на исследования и изобретения. Но наука чистыми руками не делается. Зато какова отдача! Один изобрел саморасстегивающуюся молнию, другой – музыкальную приставку для самогонного аппарата, а третий – искусственную репу, которую парить не надо. Ходит Димонов по Осколково и радуется: утрутся теперь упыри заокеанские (да и свои тоже). Ученые, конечно, потом разбежались по заграницам за лучшей долей, ну так баба с возу – науке легче.

Еще одно его деяние на троне – пыль в глаза купцам. Димонов любил строить из себя свободолюбца, опять же, в противовес самодержцу – душителю свобод. Но не такого свободолюбца, чтобы его, не дай бог, связали с нацпредателями, а государственно-ориентированного, патриотически-воспитанного, со щами в бороде. В этом русле Димонов призвал перестать кошмарить купечество – сократить для них количество разрешительных грамот, за проступки голов не рубить, а лишь пороть на площади и взятками обкладывать в размере не более десятины от объема состояния. А также не чинить препятствий в расширении дела, но – придерживаясь принципа «что не разрешено, то запрещено».

Купчины заявленному ослаблению гнета обрадовались: мол, завозили во двор мзду подводами, а теперь заносить будем. Чтобы потрафить Димонову, доложили наверх: мы, отечественные купцы-сельхозпроизводители, в благодарность государю подняли на небывалую высоту производство пшеницы! Все закрома – под завязку! Димонов сразу с трибун докладывать о прорыве: мы – впереди планеты всей! А невдомек дурачине, что пшеница та – сплошь пятой категории и годится лишь на корм скоту, хотя у нас ею и людей кормят.

* * *

Одна незадача: Димонов высоко сидит, а на местах архаровцы по-прежнему беспредел творят. Захочет купчина мануфактуру поставить, а его грабить начинают еще на подступах. «Как челобитную в департамент подаешь, смерд! Почему ничего не приложено?» То тому дай, то этому. Кому яхту, кому телегу новую, кому избу, а кому просто денег на счета в тридевятое царство. И купец еще до открытия дела уже весь в долгах, как в шелках. Поколотится годок, только начнет выпрямляться и прибыль показывать – враз набегут опричники, дело поднявшееся отберут. Хорошо, если купчину на каторгу не отправят, а просто с сумой по миру пустят.

Поэтому и прибедняются, кто как может. Сплошь и рядом по бумагам – последний хрен без соли хозяйствующий субъект доедает. Но не на тех напал: просчитают. Параллельно с димоновским переименованием милиции в полицию в силовом ведомстве прошла переаттестация: тупых оборотней выгнали, а хитрые оборотни остались. Сграбастает правоохранитель бороду купцову в кулак и рычит в морду перегаром:

– Что ж ты, гад, фискальному ведомству докладаешь, что в минусах сидишь, а сам раздербанил свой свечной завод на три артели – две убыточные, но одна-то еще живая! К Дерибасову на алюминиевые рудники пойдешь кайлом махать!..

Другим знатным силовиком при Димонове-монархе был Смердюков, начальник армии. В генералиссимусы он выбился, удачно женившись на дочке одного придворного деятеля, про которого и сказать-то нечего: так, завхоз и тать. Но это – для нас с вами, холопов, а в кругах он вес имел, поэтому дочка была невестой завидной. Смердюков, менеджер по табуреткам и шкафам, ради такого дела оперативно бросил первую жену, купчиху мелкую, и добился руки дочки деятеля, в качестве приданого получив право командовать царскими полками.

Себя он гением административно-экономического профиля считал. В армии после института, правда, послужил немного. То есть что патрон и шеф – это одно и то же, знал. Боевое применение дивизии, полка, да что там – батальона? Нет, не в курсе. Развертывание соединений, снабжение фронта? Видел в кино про войнушку. Но при проклятом царском режиме отсутствие профессионального опыта недостатком не считалось, даже наоборот: мол, свежий человек борозды не испортит, не зашоренный, пусть скажет новое слово.

Со всем карьерным рвением Смердюков взялся за реформирование полков и дивизий.

Вызвал генералов:

– Товарищи, предлагаю наши пушки выбросить к едрене матери и закупить артиллерию в стане врага.

– ???

– Ну, итальянский гарнитур же лучше, чем корявая стенка из Сыктывкара. И еще: с личным составом перебор у нас. Треть – уволить, а оставшимся – увеличить довольствие…

В результате Ванька-взводный стал получать на рубль, то есть на три бутылки водки, больше, а генерал из штаба, занимавшийся сопровождением пушечных контрактов, построил имение в Одинцовском районе.

Кстати, об имениях. Сколько Смердюков распродал по стране укрепрайонов под дачи – одному богу известно (ну, и еще кое-кому, но они ничего против не имеют). Стратегическое танкоопасное направление под Можайском теперь прикрывает коттеджный поселок с сауной, блэкджеком и шлюхами, а зону ПВО под Геленджиком обменяли на фабрику устриц. Враг когда еще прилетит, а шампанское на корпоративах Генштаба уже сейчас чем-то закусывать надо.

Армия Смердюкова возненавидела, а ему все божья роса.

Тут еще надо заметить, что реформатор Смердюков бабник был первостатейный. Не ходок огородами, а открытый кобель. Свою пассию Василису поставил руководить всем армейским имуществом. Раньше этим занимался классический генерал Елдырин с пузом и непомерными аппетитами по части приватизировать дзот и распродать строительный батальон. А Василиса имела не только аппетитные сиськи, но и изощренную экономическую смекалку, выстраивая такие многоходовки по части прихватизации объектов, что концов не сыскать.

Меняла, например, гарнизонный дом культуры на акции лесопилки, акции – на эшелон спирта, спирт – на военторг, военторг – на санаторий под Сочи и т. д. Короче, пользовалась служебным положением и продавала имущественные армейские активы, средства выводила через фирмы, над которыми имела контроль. Ущерб – около 3 мильярдов рублей. И ничего ей за это не было, от слова «вообще».

На всех этапах движения несчастного имущества в шоколаде оказывались и сама Василиса, и причастные хозяйственники. Солдатушки, бравы ребятушки, лишались возможности посещать дом культуры, а у Василисы возникала очередная квартирка в пределах Садового кольца и новые брюлики, на которые она очень падкая. Заказала, говорят, за границей у лучших ювелиров инкрустированный золотом и камнями бюст Смердюкова в натуральную величину.

На действующего тогда монарха, Димонова, Смердюков клал большой скипетр, ориентируясь только на царя, который на время с трона съехал. А того мало что трогало, кроме мысли о том, как вернуться на трон и сидеть на нем вечно, до белых тапок.

И Димонов ему сильно потрафил, проведя через боярскую Думу закон об увеличении срока полномочий самодержца. Вот подгон так подгон! Димонов-то временный, а тот вернется в царские покои надолго.

Хотя Димонов парень и простой с виду, улыбчивый и повсюду спящий, но не был лишь послушным местоблюстителем и козлом отпущения. Договор у него имелся с настоящим царем: пока Димонов – временно смотрящий на царстве, он может хапать и ртом, и другими местами, и ничего ему за это не будет. И он тронного времени зря не терял…

* * *

Как всякий отечественный аристократ, Димонов знает, что батоны не на дереве растут, а в земле. Поэтому рядом с его родовым имением в губернии широко раскинул гектары агрокомплекс, которым рулит за долю малую его подруга юности. Окрестным крестьянам работать больше негде, и они охотно гнут спину в хозяйстве, давая надои и привесы. И Димонов, кушая, как всамделишный самодержец, утром творожок, любит похвастать перед гостями: «Сам вырастил, вот этими руками».

Как известно, всероссийская житница у нас – Франция с Италией. (Не для всех, конечно, – для народа они под запретом.) И у наших бояр стало модным иметь не только домик (а лучше замок) в Провансе или Тоскане, но и какую-нибудь аграрную мульку там содержать. Вот и у Димонова на юге загнивающей Европы имеется винный бизнес. Все как положено: виноградники на солнечных холмах, погреба с замшелыми стенами, ряды бочкотары и стеллажи с рядами пыльных бутылок.

Когда-то он мечтал о зарплате профессора, а нынче выходит Димонов во двор своего замка в кроссовках Nike Flyknit Max, джинсах и рубашке от Gucci, вытягивает руку с часами Glashütte Original, оттопыривает мизинчик и болтает в бокале красное вино, глядя через него на южное солнце. Жизнь удалась!

Злые языки говорят, что однажды за увесистый гонорар зазвал Димонов к себе в замок Челентано. Ну, чисто постебаться. И говорит ему:

– Адриано, а попляши-ка босиком в бочке с виноградом, как в том кино…

А тот:

– Пусть у тебя медведь на ярмарке пляшет, брателло…

И уехал пить Cinzano в простой портовый кабак. А опущенный Димонов с горя велел купить еще и оливковую рощу по соседству.

Но, несмотря на все имиджевые издержки, сеньор Димонов и примкнувшие к нему товарищи – сырьевые бояре в Гейропах прижились. Ну, как прижились – завалили деньгами Старый Свет, на что тот всегда был падок. Их и терпят, хотя в приличные дома все же стараются не звать. Мечутся они на своих шикарных яхтах по всему Средиземноморью: то туда приткнутся на кинофестиваль, то сюда на чемпионат «Формулы-1». Чужие среди своих…

Кстати, о яхтах. У Димонова их несколько, но все называются одинаково – Fekla. Может, и совпадение, но так зовут его жену. Как и положено монархической бабе, не зарабатывает она ничего, только тратит. И родственников не забывает. Пара ейных братьев удивительно легко раскрутили до уровня крупнейшей в царстве фирму «Мослы и оковалки».

Как грибы после дождя, повсюду в чистом поле стремительно возникают фермы и свинокомплексы фирмы, которым уходит целиком вспомоществование от казны, выделяемое на свино-коровью отрасль. «Мослы и оковалки» все в кредитах, но их им удивительным образом прощают, а то и вообще казна оплачивает долги ушлых мясников. Зря, что ли, сеструха спит с самим Димоновым?

Под ногами братьев, конечно, мешаются отдельные кулаки и артели – норовят свои туши всунуть на базар в той или иной губернии. Но с ними разговор короткий: если и не сожгут, то вдруг окажется, что эпидемия напала на скотину, и выход один: под нож пустить, а останки – уничтожить. Вместе с останками уничтожаются и крестьяне – разоряются и по миру идут, но это их проблемы.

Надо ли говорить, что подати братья платят не в своем царстве, а на заморских островах, где фирму с ее подразделениями зарегистрировали. Да и прибыток там же хранят – мошна целее будет. В своем Отечестве порядка ведь нету.

Поэтому и сынка своего Димoнов отправил к проклятым заокеанским партнерам. Тот весь в отца – настоящий патриот России. И логично, что хоть совсем молодой пацанчик, но уже имеет гражданство заокеанской державы и владеет там сетью супермаркетов и заправок. Поэтому, когда папа топал ножками и грозил партнерам за океаном кузькиной матерью, никто не поверил: он что ж – матерью этой долбанет по сынку своему, его магазинам и заправкам?

Так и жили они, поживали, добра наживали. Этим и запомнятся. Ну а Димонов войдет в историю кроссовками и отлитой в граните мудростью: «Денег нет, но вы держитесь».

«Прошу отнестись с пониманием»

Сказ о тех, кто нами правит

Будущий царь, сменивший на троне Бориса, в младые годы был просто Никто. Так его и звали во дворе – за невзрачность. (Были и обидные клички, но мы в своем сказе упоминать их не станем – чай, не хейтеры какие-нибудь.) Ему это было обидно, и он начал заниматься боевыми искусствами, записался в секции самбо и дзюдо. Мечта была: чтобы обидчики ползали в ногах и унижались, прося помиловать. Это светлое чувство пронес он через всю свою жизнь.

Время было трудное, ели кое-что, одевались кое-как. Но – учились. Никто поступил на юридический факультет. В студенческие годы познакомился он с Собакевичем, будущим питерским предводителем дворянства. Это знакомство сыграло решающую роль в его судьбе.

Так часто бывает в царстве, что еще во время учебы в университете на будущих юристов обращает внимание всесильная тайная служба. Говорят, в первую очередь замечают как раз невзрачных, никаких – чтобы облик невозможно было запомнить, увидев где-нибудь в массе других людей. Это издревле так повелось, потому что тайная служба на то и тайная, чтобы народ не догадывался, что вокруг масса соглядатаев, которые вынюхивают, высматривают, берут на карандаш, чтобы потом предъяву кинуть:

– А помнишь, враг престола, как ты сидел на кухне у собутыльника по кличке Контра и, лапая девку по кличке Шаболда, рассказал ей анекдот: «Лучшим памятником великому русскому царю Ивану Васильевичу было бы переименование Москвы в Грозный»? Не помнишь, сволочь, как оскорблял память самодержца? Вот, ознакомься с показаниями гражданки Шаболды…

Тайная служба не занимается, как думают многие неграмотные, сопровождением и охраной царя, когда едет его карета с керосиновой мигалкой, а впереди и сзади несутся телеги с вооруженными опричниками. Тело помазанника другое ведомство сторожит. А тайная служба выявляет, не умышляет ли кто-нибудь что-нибудь супротив престола и царства. И опутала она своей паутиной всю страну. Как один генерал сказал: «В России на каждом голубой мундир, а если не мундир, то голубая подкладка, если не подкладка, то голубая заплатка».

Вербовщик, промышлявший в университете, где учился Никто, сразу заприметил серенького студиозуса и сделал ему царское предложение, от которого тот не смог, а главное – не захотел отказаться. Более того, это было его давнее сокровенное желание.

Судя по всему, в государевых органах оценили перспективного кадра. Однажды Никто на глазах сокурсников подъехал к воротам на стальной телеге, хоть и не престижной марки. Озадачились те такою роскошью. Никто же заявил: «Выиграл я ее в государственную лотерею».

* * *

И вот сбылось: Никто – кадровый сотрудник тайной службы. Вступил он в государеву должность во времена последнего-распоследнего гонения на диссидентов. Это те, кто рассуждал на кухнях, будто у подданных какие-то еще права есть, кроме как прислуживать. А заодно с ними – неформалы писатели, художники и прочие хомяки. Набрались они наглости противостоять официальному монархическому искусству и официальной идеологии, которая включала в себя разные погремушки: самовар, балалайку, медведя, водку, – и, как венец, жизнь за царя.

Еще в давние времена царя Никиты художники-неформалы устроили в Первопрестольной выставку. Картины были для обывателя чудны́е: килька в томате, кладбище, худые голые бабы, космос и вот это вот все. На выставку зачем-то занесло тогдашнего самодержца. Он любил картины традиционные: море пшеницы, медведи на лесоповале, загорелая плотная крестьянка с серпом. В окружении свиты прихлебателей и классических художников, шептавших на ухо, царь осмотрел модную экспозицию, осерчал и вынес экспертную оценку: «Мазня пидарасов!»

Было это равносильно судебному вердикту, не подлежащему опротестованию, и руководством к немедленному действию. Тут же прискакали жандармы и копытами коней потоптали всю авангардную живопись. А царь издал указ: «Важнейшим из искусств для нас является ярмарочное скоморошество».

Лейтенант Никто с живописцами не боролся, хотя подвизался в том же отделе приказа, что и карательные идеологи. Его отрядили шпионить за туристами и спортсменами, отправлявшимися за рубеж. Ездил он за границу в составе таких делегаций, чтобы с поличным схватить за руку идейно слабого борца или штангиста, покупающего журнал с голыми революционерками.

Замечали его и среди участников, например, демонстрации пацифистов – Никто изображал дружинника с повязкой, следящего за правопорядком, а на самом деле фиксировал в уме всех, кто выступает супротив армии.

Плотно работал Никто и со студентами. Например, ловят его студиозуса городовые, а у того при себе запрещенная литература про Конституцию. «Ну, ты попал… – говорит полицейский урядник перепуганному юному поборнику демократии. – Сейчас в околоток поедем, но сначала иди вон туда, с тобой поговорить хотят».

Заходит студент в потайную комнату, а там – человек в сером, с зализанными набок редкими волосами, со стальным цветом лица и злыми, близко посаженными глазками.

– Все, отрок, – зловеще тянет он, – готовься прощаться со своей учебой. Батюшке с матушкой из университета письмо пошлют о том, что ты – негодяй, не достойный учиться в кузнице императорских кадров. А родители-то надеялись, что ты карьеру сделаешь в почтовом ведомстве, станешь им надеждой и опорой. А вместо этого будут тебе передачи возить на каторгу. А когда выйдешь (если выйдешь), на службу никуда не устроишься, даже мелким ассенизаторским чиновником в Магадане. В столице-то, ясное дело, жить не разрешат. Начнешь бухать, под забором окажешься и кончишь жизнь в бомжатском приюте или чахоточной лечебнице. Есть один только вариант избежать этого…

– Какой же, сударь?! Я готов на все, лишь бы не позор и бомжевание!

– Ты подпишешь бумагу о том, что будешь нам помогать. Нам – это слугам государевым, стоящим на страже престола и целостности Отечества. Услышишь разговор средь студентов о демократии и Конституции – ты не противоречь, соглашайся, ругай власть, а вечером – к нам. Предметно доложишь, кто и что говорил. Иначе можешь заранее лоб брить на каторгу…

– Согласен.

– Смотри, до первого прокола! Если финтить начнешь или расскажешь кому-то, будешь в психбольнице галоперидол пить и пузыри пускать…

* * *

За явленное недюжинное рвение в борьбе с вольномыслием через какое-то время получил Никто назначение в подразделение, занимающееся разведкой в тылу врага. Это была элита тайной службы. И мечта других сотрудников. Длительные зарубежные командировки, где можно было расслабиться и получить удовольствие, – это вам не шастать по улицам в любую погоду с повязкой дружинника, пытаясь обнаружить объект для разработки среди алкашей.

К тому же из-за рубежа можно было привезти талонов, которые обменять в специальных магазинах на номенклатурную еду и шмотки. Обязательным трофеем разведчика, возвращавшегося с задания на родину, были также стереосистема и телевизор «Телефункен».

Правда, офицер Никто попал в страну дружественную. Недруги нашего царства-государства и там были, конечно, но не в таком количестве, как в Лондоне или за океаном. В этот городишко с традиционной кирхой, десятком пивных и картинной галереей, то есть в отстойник, не засылали перспективных бойцов невидимого фронта – те ехали в логово врага. А в таких городишках, как тот, где работал Никто, служили шпионы, которым надо хоть сколько-то послужить для выслуги по специальности, раз уж они ее получили.

Собирал Никто слухи и сплетни, составлял досье на бюргеров, пытался разузнать какие-нибудь секреты, посещал заседания общества рыболовов и пил пиво с сотрудниками других секретных служб.

Атмосфера была теплой.

– Ганс, тебя беспокоит Никто. Тебя ждать сегодня в кабачке «Элефант»?

– Нет, дружище, сегодня не могу, занят.

– Ах да… сегодня же последнее число месяца, тебе отчет обо мне писать. Добавь, что я нашел в подвале своего дома целый склад старых ковров. Трофейные. Много моли, но есть хорошо сохранившиеся экземпляры. Тебе оставить для твоего охотничьего домика?

– Старина, был бы тебе обязан. Ковер, который там у меня сейчас лежит, облевал шпион Уотсон из Лэнгли. В качестве компенсации он мне слил клиентов проституток отеля «Бельвю», в их числе, кстати, и твои земляки, приезжавшие вербовать производителей колбасы, ха-ха-ха! Но дальше меня не уйдет, а я – могила, ты же знаешь…

Говорят, Никто поучаствовал в подготовке государственного переворота в этой дружественной стране. Но так ли это – доподлинно неизвестно. Он сжег все документы о своей работе с коврами и проститутками. Страна развалилась, а Никто уехал на родину.

Она встретила его прохладно. Никто вынужден был отвечать на массу вопросов о том, что же он конкретно делал в стране рульки и шнапса, о неслужебных контактах – какое именно пиво он пил с Гансом, кто за это пиво платил и так далее. Ему это настолько надоело, что написал он заявление об уходе из тайной службы. Его, дескать, посетило чувство, что он стране уже не нужен. Но страна-то ему, как впоследствии выяснилось, была еще как нужна…

* * *

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. В первое время после возвращения домой повесивший мундир на гвоздь Никто работал в родном университете города на Неве – Собакевич по старой памяти пристроил.

В годы работы в управе города Никто тесно контактировал с будущими видными деятелями его режима – газовиком Мюллером, главным счетоводом Курдиным, профессиональным аферистом Дубайсом, знатным ростовщиком Грехом и еще одним хмырем по фамилии Шматко – этого кидали повсюду, где надо было пустить пыль в глаза и все запутать: от физкультуры до строительства. Было еще несколько персонажей, штатских и не очень, кого Никто перетащил впоследствии в Первопрестольную, и где они стали именоваться непотопляемыми. Но это – потом, а пока Никто нарабатывал опыт чиновничьих интриг и связи.

Никто стал порученцем Собакевича. «Это мой ученик», – говорил всем тот, отвечая на вопрос, зачем он взял на работу бывшего бойца невидимого фронта. И даже назначил Никто командовать внешними городскими сношениями. Вот здесь-то начинающий чиновник впервые оскандалился.

Помните Мюллера, бравшего по бартеру для города картошку по цене авокадо? В похожий замес попал и Никто. Горожане хреном питались, да и тот был по карточкам. Решили брать по бартерным схемам еду за границей, для чего позволить вывезти за кордон всякие редкие металлы – гадолиний, европий и прочую тарабарщину, название которой нормальный человек не в состоянии выучить. Ну и нефти пару эшелонов. А разрешительные бумаги для этого оформлял как раз Никто.

И надо же было такому случиться: дозволения выдавались каким-то странным людям. Создали комиссию, которая определила, что во всем виноват Никто: своим потрафлял. Посоветовали Собакевичу выгнать его взашей. Но тот своих не сдавал, дело возбуждать не стали, сказав, что бумаг недостаточно.

Одна газета в те дни написала: в Северной столице очередной скандал. Бывший подполковник тайной службы, не имея полномочий, выдавал лицензии на вывоз за рубеж нефти, леса да редкого металла сомнительным фирмам, накануне созданным. Да еще до заключения договоров с заморскими партнерами, да без проверки наличия товаров… По всему выходило, что лишил Никто родной свой город огромных денег: цены назначались в тысячи раз ниже, чем всамделишные. Хотели вывезти металл один, порошок такой серый и невзрачный. Но это он только с виду такой. В контракте дьяк прописал, что ему сказали: 72 немецких рубля. В реальности же цена доходила у басурман разных до 372 000 американских долларов. Навар отменный.

Передали материалы расследования в прокуратуру и департамент кадров, а с Никто как с гуся вода. Вместо того чтобы оказаться на нарах, оказался правой рукой Собакевича. И еды в результате скандала в городе не прибавилось.

Никто изо всех сил оказывал шефу всяческие – и большие, и мелкие – знаки внимания. Например, едет Собакевич из Москвы, а его встречает не один урядник с тремя стрельцами, а целая рота стражников с барабанами. Красота же! Такое не забывается, и Никто пошел в гору, полномочий у него прибавилось – кураторство ночлежных домов и юстиции, игорных домов и бань, туалетов и оранжерей. Поспособствовал и открытию в городе крупных отелей с мировым именем. Возможно, где-то это делается бесплатно, только не в нашем царстве.

Однако предъявить ему вряд ли кто-то смог бы, если даже захотел. Служба в шпионском качестве научила его, что нельзя оставлять своей подписи на скользких документах, а нужно действовать через доверенных лиц. Они в случае чего и ответят. Так он поступил, втемную направляя деятельность конторы по продаже конфискованных таможенниками товаров. Рулил стратегией, а тактику тащили какие-то разночинцы, которые его и не видели ни разу. Отнимут у контрабандиста баркас с импортными корсетами и продадут задешево неким оптовым купцам – одним и тем же. В казну города от такой коммерции копейки перепадали, а поди докажи, что кто-то руки нагрел на этом.

Никто продавил открытие в городе на Неве первого в царстве-государстве филиала крупного заграничного банка. Сколько ему за это откатилось – никто не знает, а Никто точно знает.

В то время Никто построил свой первый дворец за городом с парком, винным погребом, прудом с лебедями, медведем за решеткой и прочими причиндалами красивой жизни статского советника.

Сам серый кардинал Никто предпочитал оставаться в тени – маячил обычно на заднем плане с саквояжем патрона в руках. Не афишировал и свои связи с городским дном: бандитами всех мастей. Союз с ними давал возможность контролировать процесс братского слияния уркаганов с властью ради набивания мошны как одних, так и других. Филеры царской тайной службы регулярно фиксировали, как Никто ужинал с персонажами в малиновых смокингах в различных заведениях, слывших притонами. В организованных воровских группировках знали, что «вопросы решать» с властью можно через этого чиновника: он в понятиях толк знает, слово его верное.

Узкие круги, к примеру, восхитились тем, как компания отцов города на Неве нагрела руки на Играх доброй воли. Под предлогом их финансирования выпросили в столице таможенные послабления. И в страну пошли караваны со спиртом «Рояль» и сигаретами. Многие на этом наварились сказочно. Синим уркаганам такое и не снилось.

Кстати, некоторые из тех, кто сегодня у руля в царстве, да и сам, даже страшно сказать кто, не брезговали самолично приезжать на трассу под Питером. Расхаживали по обочине в модных кожанках, ждали этот самый алкогольно-табачный транспорт да собирали дань на «входной билет» с каждой грузовой телеги, пересекающей границу.

* * *

Однако же душа русская не может довольствоваться малым – подавай ей великое. Власть ей нужна для полного своеволия. Перерос Никто город, знакомый до слез, а путь к вершинам власти пролегал не через кураторство казино в порту, а через политическое поприще.

Собакевич поручил ему организовать отделение партии «Наш терем». В городе на Неве партия с треском все проиграла, чего Никто не ожидал. Но не отчаялся. Пилюлю подсластила жена Собакевича, которую обыватели выбрали в парламент. Ну, или не обыватели. Короче, баба получила неприкосновенность. Это было своевременно. Баба была с гонором и претензиями на роскошь и сильно подвела Собакевича, вынудив того хапнуть апартаменты в центре города. На мужа насели тогда милицейские чины, раскручивая громкое коррупционное дело. И баба в Первопрестольной сразу взялась хлопотать за мужа, которого сама же и подставила.

А Никто, закрепившийся в ближнем и самом доверительном круге Собакевича, начал окучивать московский свет, близкий ко двору, строя планы на вхождение в высшее общество, имеющее доступ к трону. Но и в Питере были дела – Никто решил обустроить тылы перед походом на Москву. Для этого надо было добиться, чтобы Собакевич остался градоначальником на следующий срок.

Никто нагнул купчин, которым сам же пробивал дорогу в свое время, чтобы те дали на назначение Собакевича восемь чемоданов ассигнаций – дескать, потом быстро отобьете, когда Собакевич займет снова нагретое кресло. Но купцы – народ ушлый, не верили они, что Собакевич останется при должности. По их наблюдениям, не отвертеться ему было от каторги за художества своей бабы.

И вправду, остался Собакевич не у дел: градоначальником стал другой персонаж.

* * *

Никто отказался от предложения нового градоначальника еще поураганить в Северной столице и смазал полозья саней по направлению к Москве.

Дела там в это время творились эпохальные. Царь Борис стал совсем плохой: пляски на дискотеке и предыдущие инфаркты сделали из монументального монарха ботву, валяющуюся на троне. Всем рулили его дочь Смутьяна и Дубайс непотопляемый. Именно в этот момент им положили на стол досье г-на Никто, питерского чиновника: дескать, склонный к интригам карьерист, хитрый и беспринципный.

«Это же именно тот, кто нам нужен!» – обрадовалась Смутьяна. И Никто перебрался в столицу: его подтянули для того, чтобы для начала присматривал за кремлевским завхозом Бородкиным – а то, не ровен час, сдаст во втормет Царь-колокол.

Бородкин же вслух рассуждал: Царь-пушка смотрится еще ничего, а колокол все равно дырявый, кому он нужен, отвезти металлистам – двор переживать не станет, а лишняя пара соток в бумажнике не помешает. Но он просчитался: Смутьяна с Дубайсом, не обращая внимания на папу, уже вовсю накладывали лапы на имущество, до которого могли дотянуться, и Царь-колокол за здорово живешь прощелыге Бородкину отдавать не собирались.

А чтобы неугомонный аферист-завхоз еще чего не замутил, приставили к нему выписанного из Питера бдительного Никто. Надо сказать, Царь-колокол и ему приглянулся, но начинать кремлевскую карьеру, по питерской привычке, со стрелки с бандитами, где можно было бы подбить их вывезти колокол из Кремля, а бабки поделить, он не решился. Было много других проектов, требовавших безотлагательного его участия.

Перво-наперво следовало обеспечить недвижимостью и жалованьем понаехавших подельников, потянувшихся за ним из Питера. Свои люди на чужбине (а Москва – она такая) очень нужны. А затем надо влезать в темы, на которых сидел Бородкин, понемногу отодвигая его – все равно не жилец он в Кремле.

Но тут Никто ждало фиаско, ибо Бородкин выпивал с царем. Дубайс и Смутьяна отсекли от папаши всех собутыльников, и Бородкин был тогда один, кто мог тайными тропами через кремлевские чуланы и кладовки пробраться к самодержцу в опочивальню со штофом смирновской и соленым огурцом. Поэтому ценный кадр усидел в своем кресле, еще какое-то время отравляя существование питерским.

А Никто тем временем стал главным инспектором царского двора. Это как если бы медведя назначить проверяющим на пасеку. Но он быстро осознал, что поживиться особо нечем – все было украдено до него сладкой парочкой: Смутьяной и Дубайсом. Поэтому оперативного простора у него не было.

Еще больше этот простор скукожился, когда за питерскую бригаду, в том числе были Никто и Дубайс, по-всамделишному взялись силовики. Одна ушлая баба в городе на Неве, промышлявшая тем, что организовывала право поставки ко двору его величества, раскололась и начала давать показания. Возникло дело о коррупции, моментально распухшее до таких размеров, что подключились самые высокие чины тайной службы, полиции, сыска и прокуратуры. Потянули и почти вытащили всю взяточную цепочку, важным звеном которой была организованная уркаганская группа, на связи с которой замазались высокопоставленные чиновники. Фигурировали в материалах и Никто, и сам градоначальник Собакевич, которого вообще арестовать собирались.

Собакевич лег на сохранение в больничку – что-то там местные врачи нашли в организме, подточенном градоуправлением. Их поехали инспектировать московские медики. А то ведь часто бывало: найдут местные эскулапы у шишки губернского разлива какое-нибудь опаснейшее изменение мозгов, а на поверку выходит, что у того только лишь бытовой алкоголизм и заурядное раздвоение личности. Но пока телеги московских профессоров тащились по тракту, Собакевич сбежал из больничной палаты и улетел на аэроплане в Париж.

А инспекторская деятельность Никто в администрации двора бесполезной для него не стала: ему удалось сформировать 88 папок – по числу губерний. И в каждой из них мелким почерком было написано о том, что губернаторы и прочие предводители дворянства на местах хотели бы забыть. Эти папки очень пригодились потом, когда Никто взошел на трон.

* * *

А пока нужно было тешить царя Бориса, вернее, его «семью» – в полном смысле этого слова, то есть мафиозном. Никто стал в нее вхож. Семейка процветала, занимаясь традиционным дворцовым промыслом: здесь воровала, а там (за границей) прятала. И ей кровь из носу понадобился надежный и близкий по духу начальник тайной службы, чтобы, в случае чего, вместо арестантской телеги прислал свежих стерлядей.

Предыдущий шеф тайной службы наломал дров: полез в грязных сапогах в изящное дело внешних сношений и во внутреннюю кухню двора. А баба его была настолько алчная, что и сравнить не с кем. Так и до скандала недалеко.

Так в тайной службе появилась новая метла. Никто разогнал прежних топтунов и сыскарей. С особым злорадством отомстил тем, кто в свое время расследовал его питерские подвиги. На все хоть сколько-нибудь значимые должности своих клевретов понаставил, проверенных питерскими стрелками и разборками. Главным качеством претендента на должность была не оперативная смекалка или другие какие-то филерские таланты, а личная преданность – Никто не доверял никому со стороны. Так, кстати, в службе возник будущий знатный нефтедобытчик Секин. Он до того был армейским переводчиком, и корифеям тайной стражи пришлось учить его азам профессионального мастерства: запоминать скабрезные анекдоты про власть и вербовать проституток.

* * *

Как Никто на трон попал? Насчет этого ходит в народе много былин и сказаний.

Одни говорят: ночью после штофа смирновской приснился царю Борису сон. Будто окружили трон комиссары (это бесы такие агрессивные), подняли его на руки и выбросили вместе с царем в дворцовое окно. А там, на площади, – тысячи и тысячи обманутых, обворованных, уволенных, посаженных за все годы его правления. И заставили они Бориса водку пить, пока он не лопнул. Мол, после этого сна Борис задумался о том, что пора ему на монархическую пенсию.

Другие уверены: это известный всем интриган Абрам Борисович подсуропил. Царь Борис его не жаловал особо, и Абрам Борисович в отместку решил посадить на трон свою креатуру (марионетку по-нашему), чтобы его капиталы сберег и приумножил.

Третьи рассказывают, что ползучий дворцовый переворот семья царя Бориса устроила.

Мол, так это было. Приходят однажды утром к царю в опочивальню его Смутьяна и Дубайс. Борис проснулся и пытается понять, кто он и где он.

Дочь говорит:

– Папа, ну вот что ты опять вчера отмочил…

– А что? – заинтересовался царь.

– Тебе что Егорка сказал по поводу плохих дел в экономике: ваше величество, правительству нужен толчок. А ты что сделал? Зачем ты прислал министрам унитаз?

– Пусть спасибо скажут: белый, красивый, современный! Другой бы на моем месте дощатый нужник с дыркой им поставил во дворе…

После этого приближенные решили: засиделся самодержец на троне. Нужен молодой, решительный, надежный и непьющий. Борис уже не справляется с ролью гаранта сохранности наворованного ближним кругом.

Уже и не выяснишь, кто именно подсунул царю папку с личным делом, на котором было крупно выведено: «Директор тайной службы НИКТО». Кто-то утверждает, что это сделал придворный летописец Парашев, но так ли это – неведомо. Может, и правда: не просто же так Парашев долгие годы при новом царе был тайным советником – ничего не советовал, но за жалованьем приходил.

Еще бы ему советовать: каждый истопник во дворце знал, что Парашев – английский шпион со счетами в тамошних банках, на которых лежат серебреники, полученные от короны за предательство родины. За него Смутьяна потом замуж вышла, а она за абы кого не пошла бы, тем более за такого физически квелого, как этот персонаж, если бы у него не имелось предательских активов.

Народ считает, что ближний круг постановил: а что, пусть этот никакой из тайной службы становится царем и гарантирует нам защиту от тюрьмы и сумы. Все равно он будет как та королева: с собаками гуляет, на балы ходит, а ничего не решает. Ежели что – пинком под зад, заменим на другого. Они просчитались: Никто их переиграл, но это станет ясно сильно потом…

* * *

Семья назначила день смотрин и приемку клятвы верности от претендента на трон. В загородное имение одного из толстосумов прибыли цесаревна Смутьяна, серый кардинал Галошин, Абрам Борисович, Дубайс, Парашев, любимец царя кучерявый Боря Немец и другие решальщики. Разместились в зале, увешанном кабаньими головами и рогами. Гостям принесли уху из стерляжьих голов и заморский самогон – виски. Выпили, закусили, обменялись внешними и внутренними сплетнями.

Никто в это время, одетый в новый кафтан, скрипел сапогами в предбаннике, бегая в волнении взад-вперед – прикидывал, о чем сейчас на совещании сановной братвы говорится, одобрят его кандидатуру в цари или нет. Хотел по старой службистской привычке подслушать, поерзал ухом по двери, но ничего не услышал – она из сибирского кедра толщиной с ладонь.

И вот позвали Никто в зал высокого собрания. Масоны уже осоловели от ухи и виски. Смутьяна с раскрасневшимися ланитами полировала ногти, Галошин ковырял щепкой в зубах, Абрам Борисович по привычке мельтешил туда-сюда.

Парашев, исполнявший роль тамады, вышел в центр и огласил вердикт:

– Ты, Никто, есть пока никто. Нечаянно пригретый славой плешивый щеголь, враг труда. Но тебе будет оказана великая честь – принять скипетр и державу. Пока просто подержать, так что ты о себе много не думай. Мы всегда рядом и будем знать о каждом твоем шаге, помни об этом. Раньше думай о Родине (о нас и наших активах), а потом – о себе. Иначе коллектив тебя накажет…

Присутствовавшие по очереди подходили к новобранцу, хлопали по плечу и говорили напутственные слова: чтобы старших уважал и про общак не забывал.

На следующее утро Абрам Борисович представил наследника царю Борису. Тот одобрил:

– А что, почему бы и нет. С лица воду не пить, главное – чтобы семейными ценностями дорожил…

И вот настал последний день царствования царя Бориса. Постельничий, который принес ему в опочивальню традиционный утренний стакан рассола, уже глядел без почтения. Стража в коридорах тоже не вытягивалась во фрунт. Сбитого летчика накормили в столовой вчерашней яичницей, и пошел он к выходу – в новую для себя, непривычную и пугающую жизнь. Возле дверей отирался Никто. Борис взял его под локоток, вывел на крыльцо и объявил собравшейся внизу толпе:

– Я устал, ухожу я от вас. Вот мой сменщик. Вы не смотрите, что ростом не вышел. Ведь для нас, царей, шта главное? Не рост, а вот, – Борис сжал кулак, – карательная функция. А с этим у него порядок. Любить его не обязательно, а вот бояться – надо…

Борис расчувствовался, обнял преемника и капнул ему на макушку скупой старческой слезой:

– Береги царство!..

Так Никто перестал быть никем. Напялил корону, схватил скипетр и державу: свершилось!

Распрямился он, вширь раздался. Оголяет торс, летает на аэроплане, гребет на галере, борется с медведем (дрессированным, но это секрет), принародно гнет подкову (подпиленную), ездит с ряжеными на двуколке, скачет на коне, размахивая мечом и делая героическое лицо. И народ впадает в экстаз: вот царь так царь, не то, что тот алкаш, который ничего тяжелее стакана держать уже не мог!

* * *

Чует новый царь любовь народную и понимает: планида его – как можно дольше усидеть на троне, для чего конкурентов надобно уничтожать и предотвращать появление новых. И по мере сил со своей гоп-компанией отжимать у прежней гоп-компании ресурсы, ради сохранения которых он и был Семьей когда-то посажен на трон.

Царь начал городить вертикаль. Это такое государственное сооружение, когда каждый вышесидящий гадит на голову нижесидящего, и так – до самого низа, до распоследнего писаря присутственного места в глухой губернии. Кстати, о губерниях. Их, на взгляд нового царя, было слишком много, и возникали трудности в управлении. Некоторые губернаторы, сидя в своих вотчинах, уже начинали своевольничать: мол, мы сами по себе, а Москва – сама по себе. Так недалеко и до неплатежей в государеву казну.

Особо доставал царский центр один горец. С ним и воевали, и к порядку принуждали, и увещевали – бесполезно. Тогда решили применить самый последний и решительный способ, супротив которого нет пока еще приема: забросать врага деньгами. Испокон века с горцами воевали, и все обычно кончалось вот этим. И потянулись в горы подводы с золотом, ассигнациями, соболями и самоварами. Горец притих. Еще бы: попробуй, переработай такую груду ценностей. Уж он и фонтаны из самоцветов сооружал, и дворцы с позолотой строил, а деньги все не кончаются. Столько дел навалилось – не до кинжала. Так и продолжается с тех пор: только вдруг горец голову поднимет – бац, сотня подвод с дарами от царя.

Чтобы таких непоняток больше не было нигде, самодержец распорядился создать несколько кучек из губерний, а во главе каждой кучки поставил надзирателя – проверенного человека, из своих, из борцов или жандармов. Они гоняли ссаными тряпками расслабившихся губернаторов, выжимали из них подати, доводили решения престола и контролировали их выполнение.

После губернаторов царев гнев обратился на купчин – олигархов. Эти пострашнее глав губерний были, потому что при деньгах. А за них в нашем Отечестве, как практика показывает, могут и мать родную продать, и царя свергнуть. Вот и отправились по фабрикам и мануфактурам проверяющие из царских инспекций, перед которыми была поставлена одна, но важная задача: найти у олигархов что-нибудь. Не важно, что именно, но найти.

Первым за кордон убежал самый хитрый – Абрам Борисович. Осел на берегах Туманного Альбиона, вел размеренную жизнь старого, отошедшего от дел интригана международного класса, пока однажды не случилось то самое полотенце в ванной. Кто бы это мог устроить?..

Потом пришел черед нефтепромышленника по кличке Хведор. Промысел у этого купчины был знатный, нефть рекой лилась. И вот чего ему не хватало? Полез в политику, речи стал крамольные вести: дескать, разворовали все в царстве, надо с коррупцией бороться и с ее причинами, жизнь налаживать, как в презренной Гейропе – справедливую и счастливую. Начал деньги давать вольтерьянцам разным – мол, хочу, чтобы все по-честному, чтобы каждый мог дверь пинком в Думу открывать.

Царь сразу напрягся: будет еще каждый магнат о корнях коррупции, о престоле то есть, языком трепать! О воровстве может только сам монарх веское слово молвить, а если кто еще, то это покушение на самодержавные устои. И понеслось – жандармы, фискальные департаменты, разборки и суды. Обвинили Хведора в том, что он сам у себя всю нефть украл, тать углеводородный. То есть добыл и продал своей же компании. Эдак и гончар какой-нибудь горшков понаделает и сам у себя денег за них возьмет – волюнтаризм.

Спекулянта Хведора приговорили, заковали в кандалы и отправили на каторгу варежки шить. Царь все верно рассчитал: ни один денежный мешок за опального магната не впрягся, наоборот, порадовались: баба с возу – бизнес легче.

Так вокруг царя образовался колтун из проверенных купцов, с кем он или борьбой занимался, или в Питере ураганил, или служил в тайной службе. Это настоящие патриоты, они не станут о справедливом обществе чепуху молоть, для этих главное – сколько нулей у них на счете.

* * *

Касаемо политиков, так тут было еще проще, потому что у них нет рублевого аргумента, как у купцов. Первым делом царь выстроил, в смысле, построил Думу.

Есть там дедушка Зюкин, официальный как бы нищий, защитник сирых и убогих, ненавистник буржуев и строитель бесклассового общества. Работает в основном ртом – клеймит и призывает, но безрезультатно. Однако одно время претендовал на трон и уже почти добился своего, но резко испугался, что вдруг получится. Потому что харчеваться из казенного корыта, как покладистому дрессированному политику, спокойнее и ответственности никакой.

Он и его партийные подельники царизм во всем мире отвергают как бы. Но что касается нашего царя, то тут Зюкин демонстрирует респект и уважуху. За это в его апартаментах установили прямой телефон с царским кабинетом, без соединения барышней.

– Царизм – это язва на теле человечества и нашей страны! – гремит Зюкин с какого-нибудь броневика. – Наша историческая задача – снести его на свалку истории! Это позор, когда на троне – проходимец, поставленный на царствование крупным капиталом и организованной преступностью!.. (После звонка из царских покоев в речь вносится корректива.) Это – позор западных стран!..

Зюкин, хоть и принципиальный апологет нестяжания, носит хорошие импортные костюмы, помогает любовнице-пенсионерке и имеет загородные хоромы в поселке Вороны, которые приватизировал за копейки, когда они были казенные. А еще, говорят, у него есть несколько квартир, вилла на теплом море, яхта и активы по мелочи за рубежом – разные заводишки, нефтяные да цементные.

То есть нищий из него такой же, как из Золотушного – генерал. Одно время Зюкин сидел на денежном подсосе у классовых врагов – Абрама Борисыча, Хведора и других. За это он включал в число думских депутатов разных паразитов, принимавших потом нужные буржуям законы.

Еще один источник зюкинских денег – поддержка претендентов на губернаторские посты. Собрать за свободно конвертируемую валюту в Забубеновске митинг из стариков с портретами какого-нибудь вора в галстуке – без проблем.

А еще можно просто шакалить из казны деньги в пользу какого-нибудь фабриканта, изводя челобитными чиновников, пока не сдадутся: «Это проект, который поднимет царскую экономику на недосягаемую высоту, а кто этого не понимает, тот враг народа и престола!» Часть таким образом выбитого финансирования отходит Зюкину.

Другой думский старожил, Живодерский, еще больше ртом любит работать. Отличается тем, что на любой трибуне сразу впадает в транс со слюнотечением, тряской головы и криками, словно выпь в период брачных игр. Буйный. В ходе публичного политического выступления может кидаться посудой, поливать оппонента компотом и площадно его оскорблять, несмотря на присутствие женщин. За это набирает голоса части холопов, которым по душе его манеры махнувшего стакан мужика в гараже. К тому же основное сценическое амплуа Живодерского – ненависть ко всем иноземцам, кроме арабов. Что также находит отклик у значительной части публики.

– Негодяй! – кричит оратор Живодерский оппоненту в ходе дискуссии о демократии. – Ты льешь воду на мельницу Запада! Я приду мыть сапоги в твоем пруду!..

На самом деле сапоги Живодерского, да и дряблое старческое тело тоже моют красивые юноши, которые почему-то составляют костяк его политического актива. Фотографии этой омывательной процедуры как-то стали достоянием общественности, она выразила недоумение. Какой-то писака попросил героя снимков их прокомментировать, на что получил аргументированный ответ:

– Подонок! Члены нашей партии занимаются спортом, не пьют, не курят, поэтому так хорошо и молодо выглядят! А ты – наркоман, у тебя мешки под глазами, тебя надо выслать из страны!..

Короче, как сказал знаменитый сиделец-писатель, Живодерский – это карикатура на патриота. Один выходец из тайной службы, уехавший за границу, рассказал, что проект «Живодерский» был создан этой службой, и была поставлена задача: кричать, материться, скандалить, то есть привлекать внимание и симпатии самой непритязательной части плебса. А таких – большинство.

Но деньги этот политик любит в той же степени, в какой как бы ненавидит все иноземное. Поэтому берет в основном в долларах. Главный способ заработка – занятие древнейшей политической профессией. Царский двор дает Живодерскому столько денег за оболванивание оболваненных, что тому хватает и на люксовые телеги, и на сотни квартир повсюду, и на юношей, с которыми он ходит в баню.

Еще Живодерский не чужд коммерции. Не знаем, какой он сам купец, но камарилья его в торгашестве толк знает. Запустили линию кваса и самогона «Живодерский» с портретом вождя на этикетке. Сам по себе этот самогон – дерьмо, любая ключница лучше выгонит. А квас воняет, словно в нем портянки фельдфебеля постирали. Первый жбан именного кваса Живодерский отправил царю, но постельничий его прямо с порога вылил, чтобы дворец не протушил. Но народ берет, потому что прикольно. Так и живет этот персонаж: вроде прикольный, но свою пачку ассигнаций каждый день имеет. И сынка пристроил в Думу: формой головы похож, а куража нету, так – ни рыба ни мясо.

Точно такой же – никакой – протирает кресло в Думе еще один деятель по фамилии Выхухоль и по кличке Ерунда. Носит модную недельную щетину, и только этим примечателен и в народе узнаваем. Изображает из себя лидера политической силы, но сила эта болтается, как мочало на ветру, в унисон с линией царского двора. Короче, ни в сказке сказать, ни пером описать, потому что описывать нечего в кейсе Ерунды.

Есть еще партия «Тыква» – постоянно на политический Олимп стремится, но никак не попадет. Ейный лидер Яблонский – ветеран политической тягомотины. Он начал выступать за все хорошее и против всего плохого еще при царе Горбыле, но так ничего и не добился в плане личного успеха. Как про него кто-то сказал, вечно вчерашний.

К нему в политбригаду какие только известные личности не сватались – они могли бы поднять популярность «Тыквы». Но Яблонский всех последовательно посылал, потому что буквально до трясучки боялся конкуренции. Он и сам себя бы выгнал, чтобы не дать возможности стать лидером. Так и прошла его политическая житуха – в попытках никого не пустить на делянку. Лидер самого себя. Живодерский хоть смазливых пацанов в свою баню пускает, а этот один парится. А самого себя веником хлестать неудобно.

Так они на Олимпе и жили: дергались, что-то изображали, а сами без отмашки с царского двора и в сортир боялись сходить. Это не политики, а терпилы какие-то. Царь это быстро прочухал и устроил зоопарк: в клетках сидят все эти политические евнухи, а сверху им иногда кидают морковку. Они и счастливы. А политики как таковой в царстве не осталось вовсе, одна имитация.

Не считать же политиками таких, как, например, думец Суцкий. Жуткий похабник, любитель хватать парламентский противоположный пол за разные места, о чем бабы регулярно жаловались. Был грандиозный скандал, все царство угорало, слушая девок, которые рассказывали, за какой лобок их Суцкий прямо в служебных палатах хватал. Но с него как с гуся вода. Он – соратник Живодерского, имеет элитные хоромы огромной площади, записанные на его безработную бабу, гектары на Рублевке и несколько сказочно дорогих телег, на каждую из которых ему лет десять надо зарабатывать. Но он никем и ничем никогда не работал, десятилетиями просиживая портки в парламенте, куда загадочным образом все время попадает.

* * *

Правда, политика все же пытается в наше болото прорваться. Регулярно появляются лихоимцы, которые против царя и его прихвостней и за простой народ. Их и купить пытались, и на дыбе пытали, и головы рубили, а все равно дурной пример заразителен, и время от времени на горизонте, где тишь да благодать, возникают очередные последователи Стеньки Разина и Емельки Пугачева.

Чтобы отбить охоту к бунту, Борьке Немцу, проявлявшему непочтение к власти и подбивавшему народ на смуту, стрелу в спину пустили прямо недалече от Лобного места. А что же он хотел, коли самодержца принародно долбанутым назвал. Но никто ничего не видел. Городовые, конечно, следствие провели для блезиру. Нашли какого-то абрека, якобы и учинившего смертоубийство на почве личных отвратительных отношений. Нитки тянулись и в горы, и на царский двор, но монарх, сдвинув брови, молвил при стечении народа: «Не думаю, что нужно было человеку стрелой промеж лопаток». На том и порешили: самодержавие не при делах. Виновен сам убиенный, потому что скверноприбытчеством и мшелоимством занимался и был невоздержан с бабами. А где деньги и бабы, там и обманутые варяги, и мужья с рогами. Короче, дело закрывается, все свободны.

Еще зело досаждал царю, портил ему аппетит и сон разночинец Нахальный. По городам и весям о нем шла молва: неспроста человеку такая фамилия дадена, без церемоний режет правду-матку царским опричникам в глаза. Он бы ее и самому царю высказал, да тот делает вид, что не царское это дело – быть в курсе про всех нахальных, их у нас пруд пруди. По фамилии царь его ни разу не назвал: примета плохая.

Но государь лукавил, конечно, что не в курсе. Ему лакей Письков докладные о художествах Нахального ежедневно составлял. То он раскопает неучтенный дворец министра в лесах под Звенигородом, то обнаружит, что генерал Золотушный очередную государеву дачу к рукам прибрал. Короче, шатал столпы самодержавия, как хотел.

Однажды Нахальный покусился на правую руку царя – Димонова. При дворе об этом сморчке все и так знали, но Нахальный рассказал о его художествах широкому кругу холопов. И те, хоть и щи лаптем хлебают, призадумались: откуда у Димонова такие деньги на дворцы, яхты и виноградники, ежели он всю жизнь сидит на царском окладе?

Утро, царь кушает творожок. В дверь просачивается Письков:

– Надежа государь, повели поведать, что Нахальный себе позволимши!..

– Я пожрать хоть могу без этой фамилии?!

– Прости, ваше величество! Но тут совсем лихой беспредел…

– Излагай, только коротко, у меня по рабочему графику через десять минут бассейн и массаж.

– Нахальный опять ладью раскачивает. Раскопал, что Димонов заказал себе за счет казны у якутских ювелиров копию короны, скипетра и державы. Каменьями усыпаны гуще, чем оригинал.

– А что, этот бездельник на самом деле символы заказал? – заинтересовался самодержец, вытирая рот платком, на котором золотом вышит герб государства. – Ну, допустим, копию короны империи мне скоморох один недавно подарил, думал, что денег ему дам. Но он же мне ее преподнес, не бабе своей…

– А Димонов скипетр и державу велел присобачить к своему стулу, который у него в обеденном зале стоит в замке, где виноградники. А корона на яхте у него, и когда напьется, Феклу свою плясать заставляет, а кроме короны, на ней только бусы…

– Тьфу, мерзость! Тем более – Фекла… М-да… Пиши указ. За колебание устоев Нахального заковать в железо с содержанием в каземате в течение двух недель. Кормить дошираком. На прогулку не выводить.

– Да он уже сидел недавно две недели за крамолу о строительстве южного дворца вашего величества. А потом раскопал, что и в Крыму, где цари издревле отдыхают, вы такой же планируете возвести.

– Ну, теперь месяц пущай в оковах посидит.

– А может, его на бессрочную каторгу в Туруханский край лес валить?

– Нельзя. Холопы его портреты на хоругви нацепят, как протопопа Аввакума, так что и каторгой своей вредить будет. В тайной службе есть что-нибудь на него?

– Искали. Не нашли. Избенка на краю Москвы и лапотная мануфактура у родителей.

– Плохо искали. Будет и дальше народ баламутить – найти заморское содержание в биткоинах…

* * *

Вот говорят, когда-то один прежний царь взял страну с сохой, а оставил с кайлом. Что скажут об эпохе нашего героя-самодержца, неведомо. Но рассуждать можно. Вернее, тут не мы рассуждаем, а народ в своем фольклоре.

Если бы монарх побывал на какой-нибудь деревенской свадьбе, без подсадных гостей из царской стражи, то узнал бы много нового о своем правлении.

Царь наш ездит на охоту

Летнюю и зимнюю,

Видно, кушать неохота

С магазинов химию.

«Да ладно, – сказал бы государь, – ну, конечно, не без пальмового масла, но все же репа и селедка на столе постоянно, раньше и этого не бывало. При Борисе морской капустой одной питались, а сейчас бананы закупаем, мы – великая страна и скоро догоним Гондурас». А народ отвечает на это:

Возгордилась вся страна,

Круче всех теперь она

Убогими дорогами

И дураками многими.

Плохо, когда много дураков и мало дорог, еще хуже – когда одна беда строит другую. В царстве-государстве нашем за год строят сто километров дорог, пятьсот контейнерных площадок для мусора, пять бассейнов и три курятника. Государь мечется между этими объектами, чтобы поучаствовать в открытии, перерезать ленточку и сказать проникновенные слова про поднятие с колен. Публика на этих церемониях внемлет каждому слову, тем более что публика та – офицеры тайной службы, каждый раз переодетые то в рыбаков, то в кузнецов, то в крестьян, то в богомольцев.

А закрывается ежегодно – по несколько тыщ предприятий. Уцелело немного. Основные источники доходов казны: карман налогоплательщика – холопа и нефтепромыслы. Хозяйственники языки обтрепали про диверсификацию царской экономики, снижение ее зависимости от перекачки нефти за границу, но воз и ныне там, в тундре, где каторжники качают нефть.

Поскольку у нас царская вертикаль, то и отвечает, по уму, за все тот, кто на троне. Но он не при делах, что бы ни случилось. Тайга сгорела? А какое отношение царь имеет к этому, он не пожарный. Эпидемия заразы какой-нибудь? А царь не лекарь. Мануфактуры разоряются, потому что налогами обложены? Царь не экономист, не его компетенция.

Один больно умный как в лужу высказался: дескать, царская модель управления рано или поздно входит в противоречие с базарными методами хозяйствования. Ну и засунули ему в глотку магазинного сыра килограмм – страшную смерть принял.

Карьеристы-крикуны повылазили, в грудь кулаком бьют и царю доказывают: уж мы наладим производство изделий и будем их продавать супостатам, а не только нефть и лес. Но где там…

Собралась боярская Дума во главе с самодержцем, заслушивали одного такого. Серпуховской купец Западло-Мотыженский докладал:

– Надежа государь и вы, светлейшие! На моем заводе путем запруживания реки Нары и привлечения трехсот смердов, пойманных в заокских лесах, создались производственные возможности для изготовления хомутов, не имеющих аналогов в мире! Инновационное оборудование и материалы – станки с водяным приводом, титановые шила и очищенный деготь – позволяют начать выпуск хомутов уже этой зимой. Самая малость требуется: аванс для закупки новейшего дерматина в Туретчине.

– Ты, купчина, уже брал аванс, мне тут подсказывают, – загремел царь. – Куда дел деньги, борода из ваты?

– Не вели казнить, ваше величество! – заторговал лицом купец. – Аванс ушел на оплату стражников, которые смердов ловили! Как же нам без персонала-то?!

– Ну ладно, – пробурчал самодержец. – Выдайте ему аванс из моего резерва. Но ежели не поставишь хомуты к 23 февраля, я тебя самого запрягу, будешь баб на ярмарке катать!..

Купец обрадовался, велел отслужить благодарственный молебен и первым делом на авансовые средства построил себе дворец, купил бабе своей изумрудный кокошник и отправил отпрыска учиться в Неметчину.

Одна зима прошла, другая, третья – нет хомутов. Пришли проверяющие из казенной палаты, так их купец три дня в бане парил, поил настойками, девок подкладывал, одаривал медом и салом. Нецелевых расходов аванса они не обнаружили и с больной от невоздержания печенью отбыли восвояси.

Тут из-за океана весть пришла: тамошние головы додумались сбрую делать вообще без хомутов. А потом и сбруя не нужна стала – иноземные умельцы изобрели самоходные телеги на солнечном ходу. И Западло-Мотыженский, собрав своих приказчиков, поставил задачу: строить завод по выпуску ковриков для этих телег, а для начала написать обоснование в казенную палату с целью получения аванса.

Мастеровитых головастых мужиков, которые хоть что-то понимали и могли, содержали на скудные копейки, за границей дворники так не живут. Мало того, чтобы они не шибко умничали, царские опричники гнобили их на каторгах, где они добывали руду или валили лес. Те, которые смогли, убежали за кордон, где живут припеваючи – умные везде требуются, кроме своего Отечества.

Пришел один такой, ума палата, к своему боярину, холопы которого строили дороги, и говорит:

– Я придумал способ, как нам сделать, чтобы дороги дольше держались. Надо щебенку гранитную использовать, вон целая гора стоит, бери, дроби и сыпь. Да, чуть подороже выйдет, но дорога через год не разобьется, а лет пять простоит.

– Ты чего, смерд, удумал! – разбушевался боярин. – Мне зачем такая дорога, чтоб не билась? Я ремонтные казенные подряды на что буду получать? Может, ты сам мне дворец достроишь, а? И приданое девке выправишь? Пошел вон, и чтобы я крамолы такой больше не слышал!..

Вообще, только в одном случае подданным светит получить хорошую дорогу: если в их городишко и деревушку ожидается визит коронованных особ и к ним приближенных. Народ счастлив, если местные власти сильно испужались и хорошо подготовились к приезду начальства. Они могут и фасады домов накануне покрасить (ну, или задрапировать хотя бы руины), и сто лет назад завалившийся забор восстановить, и березки в лесу напилить, и ямки забетонировать (для блезиру), и дорогу отремонтировать и вылизать.

Оно, конечно, быстро все в упадок снова придет, потому что сделано кое-как, по-быстрому. Но какое-то время обитатели села Безденежье, как люди, походят по нормальным тротуарам. И не будут видеть развалины, словно после бомбежки, домов на главной улице – их укроют веселеньким брезентом с картинкой красивого дома с резными окошками.

Вон недавно прокурор Пайка удумал к однокласснице заехать, которая живет в захудалом сибирском городишке. Так местные власти, как в задницу ужаленные, бросились там все асфальтировать, в том числе и давно забывшую про асфальт дорогу к дому той одноклассницы. Местные жители прямо умилились и искренне сказали Пайке: «Приезжай еще! Может, нам под эту лавочку канализацию построят».

* * *

От такой экономики доходы подданных начали падать. Как известно, в сказки легче верится на сытый желудок, и холопы стали роптать: а царь-то не настоящий экономист и политик! На пресечение смуты отрядили держиморд Золотушного с дубинками и плетьми и с приказом лупить всех, а там разберемся. Возмущение народа подогревали Нахальный и прочие правдорубы, которые рассказывали о дворцах вельмож, их баснословных доходах, яхтах и детях за границей.

Видя такое дело, бояре, как подорванные, с новой силой бросились воровать все, что еще не разворовано.

Зарплаты лекарей и учителей еще меньше стали, ежели измерять по покупательской способности. Вообще же их низкое жалованье – задумка царского двора. Главному лекарю больницы и директору гимназии кладут огромный оклад, а рядовым – копейки, чтобы перегрызлись между собой за расположение начальства и за премию. Для выработки рефлекса рабской покорности. Царскому режиму богатые, а значит, не подневольные лекари и педагоги не нужны.

К чиновникам это не относится. В клятве, каковую они все дают короне, есть обязательство «государские казны всякие беречь и ничем государским не корыстоваться, посулов и поминков (т. е. взяток) ни у кого и ни от чего не имать». Но мы же хозяева своей клятвы: сами дали, сами взад забрали.

Главным над приказными дьяками, обслуживающими царя, в Кремле трудится один крендибобель по фамилии Война. Вот уж полное несовпадение фамилии и внешности: у этого начальника дьяков облик не военного, а купидона-вегетарианца – зализанные набок волосянки, круглолицый и розовощекий, губки пухлые бантиком, ручки мягкие белые. Да и то сказать: кулачищи не надобны Войне, ибо тяжелее листа бумаги да пера ничего в жизни держать ему не доводилось. Его работа – дьяками руководить.

Хотя и это не очень у него получается: дьяки норовят кто в лес, кто по дрова. Даже царь как-то осерчал и выдал принародно: «У меня две тысячи дьяков в администрации. Я всех не контролирую. Вон Письков сидит, он несет иногда такую пургу!»

Вот в этом мире нарукавников и перьев и сидит Война, главная задача которого – прикрыть царскую задницу, да и свою тоже, какой-нибудь бумажкой.

Но, несмотря на полную непригодность к реальной жизни, эта канцелярская мышка (крыса – серьезное животное) Война умудрялся подворовывать на чем-то так, что имеет роскошный дом едва ли не у Кремля, что не по чину даже министрам. И дом этот не один у него. Въедливые людишки подсчитали, что Война обладает хоромами в столице и окрестностях аж на 1,6 мильярда целковых, при том, что курица стоит на базаре 300 рублей.

Правда, у него и отец видный дьяк был, и дед, может, что и по наследству отвалилось. Ведь сам Война с бабой своей за душой имели всего 300 мильенов и никак самостоятельно такую прорву палат каменных приобрести не смогли бы.

Но Войне царь все прощал, потому что тот мракобес знатный, склонный к черной и белой магии. А сам царь, объявивший себя консерватором и поборником скреп, всякой запредельщине давно не чужд. Это вообще в традициях двора, испокон века там привечали разных колдунов, бабок-гадалок и прочих юродивых. И к этим материям относились с почтением.

Прискакал как-то в Кремль гонец из Сибири. И докладывает самодержцу:

– Страшную весть принес я в твой дом, надежа государь! С берегов славного моря Байкал идет сюда шаман нечеловеческой силы. Его цель – ты, твое величество. Придет в Москву, у него бубен из кожи яиц мамонта, начнет в него бить и своих богов подтягивать, чтобы тебя извести.

– Напугали ежа голой жопой – шаманом из Мухосранска, – махнул рукой монарх. – У нас дармоедов-специалистов полный двор. Вон целый департамент по духам и демонам есть, на хороших окладах сидят, чаи гоняют сутки напролет, на картах Таро гадают, в какие акции вложиться и какую валюту покупать. Вот пусть поработают с шаманом. А не справятся – вызвать взвод жандармов, чтобы в дурдом его отвезли. Убивать не надо, все-таки мужик из тонкого мира, напакостит еще оттуда…

В этом самодержца горячо поддержал заместитель Войны, бывший комсомолец, а ныне сектант-миллионер по фамилии Кириешкин. Этот матерый метафизик – важное звено созданной в Кремле масонской ложи «Нейтрон и зюзьга».

Во времена комсомольской юности Кириешкин приторговывал кукурузными хлопьями, обувью и прочим ширпотребом. А потом с помощью покойного Бори Немца занялся ростовщической деятельностью, лихо прокручивая пенсионные деньги целой губернии. Он также – автор изобретения для проведения мгновенного уличного лохотрона.

Кириешкин вообще к наукам тяготел, пока в бюрократы не попал. Рассказывают, что в пору его занятий нефтью (был такой период) он обращался за помощью к потусторонним силам, чтобы они наказали должника. И помощь вроде получил. У него в фирме шабашила целая бригада экстрасенсов, черных магов, ведьм и колдунов. Они требовали у астральных сущностей помощи в вопросах нефтепереработки, и, говорят, сигналы о том, что делать с контрагентами и сырьем, им поступали прямо из космоса.

Понятно, что Кириешкину с таким опытом была открыта прямая дорога во власть, а затем в ядерную энергетику и администрацию царя.

* * *

Наверняка именно эти колдуны и нашептали самодержцу, что он – величайший из ныне живущих на земле людей и должен самолично решать судьбы мира. Он в это поверил. Бес глобального доминирования овладел царем-батюшкой. Решил тот, что может на равных конкурировать с заокеанским рыжим чертом, занудной бабой из Неметчины, гадящей англичанкой, хлыщом-лягушатником и прочими сильными мира сего. И даже с самураями (они все на одно лицо, и лидера средь них не определишь днем с огнем).

С тех пор собирание (а по большей части отбирание) земель стало царским хобби. За это нас выгнали из клуба главных монархий, но, кажется, это никого особо при дворе не волнует. Мы сами с усами, пусть крашеными и обгрызенными. Царь думает, что уважают, а на самом деле – боятся и сторонятся.

Тут ведь какая штука: царство-государство могло бы со всеми супостатами ударить по рукам, и при Борисе так и было. А этот сиделец на троне не хочет дружить, ему мировой бардак и хаос милее. Развалить там все до основанья, а затем… Что будет затем – он еще и сам не придумал, но наверняка что-то приятное наступит.

Проще всего было договориться с заокеанским рыжим чертом, потому что на него в тайном приказе имеется хранимая за семью печатями порочащая папка. Когда он в стародавние времена оказался в Москве, едучи из варяг в греки, подложили ему под бок бесстыжих баб с Сухаревки, они его напоили и такое с ним вытворяли, что в постный день и не расскажешь. Тому остались свидетельства, и рыжий оказался на крючке. Теперь, когда наступает нужда, его исподтишка толкают в бок, и он, как заведенный, талдычит то, что нужно нашему самодержцу.

Хотя рыжему черту хорошо: у него в стране все вертится и крутится, потому что не воруют мильярдами. Вон у него простой инженер Макс, частник, одну за другой клепает ракеты, и они наши государевы космические повозки уже превзошли. А мы ими так гордились! Говорили в народе: пусть мы лебеду жрем, зато наш малый первый в космос улетел. Но тогда в царстве больше порядка было. А нынче бардак на заводах, как в деревне на третий день свадьбы. У инженера Макса никогда не сделают так, как однажды на нашей ракетной мануфактуре.

Заложили мы ракетищу всему миру на удивление, денег казенных на нее было угрохано море. Делаем, торопимся.

Пришел дьяк из идеологического приказа, пошептался о чем-то с управляющим, тот собрал мужиков-пролетариев из цехов и молвит:

– Мы с вами, ребята, – патриоты напильника, у нас есть рабочая честь! (Кто-то в этот момент хрюкнул о зарплате, которая за океаном у работяг Макса в разы больше, но его зашикали.) Так вот, трудящиеся, на нас возложено и положено! Мы с вами обязаны сдать ракетищу ко дню рождения нашего любимого самодержца! (Раздались шлепки ладонями нескольких холуев.) Мне тут говорят: то не готово, это не отлажено, невозможно, мол. Но мы от санкций только крепче, нас трудности бодрят! Давайте мобилизуем всех по деревням, кто молоток может держать, давайте выходить сверхурочно, на нас все царство смотрит! Вперед, к станкам! А кто не будет успевать, поедет за Урал торфяные болота осушать без накомарника. Незаменимых холопов не бывает…

Потянулся народ по цехам, выпил по сотке, закусил луковицей (на мясо давно уж денег нет) и давай молотить по ракетище всем, чем придется: кому ж охота на болота без накомарника. Один кузнец взял важную деталь и вместо того, чтобы бережно поместить в нужное место, заколотил ее кувалдой, куда придется, ибо чертежам и прочим тонкостям не обучен. Да и была охота изгаляться за такие копейки, что там окладом зовутся? «Мне платят полушку за то, чтоб железяка стояла, – кто скажет, что она не стоит?» – подумал мужик и на всякий случай украл еще лежавший без дела штангенциркуль.

Успели. И вот настал день старта. Перерезали ленточку, попы обдымили ракетищу кадилами, дьяки написали на красивой бумаге с вензелями обращение к монарху: «Вашему величеству – от рабочего класса. Принимай подарок, государь!»

Разбежались по оврагам, спецы подожгли фитиль, ракетища вздрогнула, как ломовая лошадь под кнутом, и поползла в небо. Но далеко не улетела: начала выписывать кренделя, словно слесарь после зарплаты, и рухнула оземь, испоганив попутно кукурузные наделы трех волостей.

Из промышленного приказа прислали комиссию разобраться, по какой причине подарок монарху летать не захотел и куда оказались потрачены государственные мильярды. Разобрали груду металлолома, оставшуюся от чуда техники, и выяснили: та самая важная железяка кузнецом присобачена, во-первых, не туда, а во-вторых, кверху ногами. Вот ракетища и вернулась туда, откуда полетела…

Столь же кондовые работнички и в царской оборонной промышленности. Колоссальные денежные вливания провалились, как грибник в болото. С трибун министры поют песни о несокрушимой и легендарной армии, у которой лучшие в мире пушки и танки, а на самом деле лучшие у нас только кирзовые сапоги. Потому что их воровать невыгодно: не продашь никому.

Новейший аэроплан, пока разрабатывали, устарел морально. Крутая кузькина мать летит две минуты, а потом взрывается, загаживая все вокруг радиацией. А супертанк, которого обещали тысячами поставлять в армию, вообще оказался фанерной декорацией. Те, кому положено, премий получили, хоромами за границей обзавелись, а танка так и нет. Вернее, был один, но заглох на параде. Картинки только есть.

Но бывают же в царстве не только рукастые, но и головастые! Вот Левша, например. Этот пролетарий говорил: мы в науках не зашлись, но плоскогубцами и зубилом еще можем. Взял и металлическую блоху подковал. Даже Макс такого не потянет. Левшу того послали со шпионским заданием в Англию, он его выполнил («передайте царю, ружья там кирпичом не чистят»). И хоть всю обратную дорогу бухал по-черному со шкипером, до дома таки добрался.

Пусть и помер блохокуй вскорости от такого нетрезвого образа жизни, но сказать на родине главное успел. Да, на Западе – бездуховность, как в бане на верхней полке, разврат и разложение. Однако ж на аглицких заводах не только кирпичом ружья не чистят, но и работники в сытости! Наверное, потому, что там не воруют – ну, или воруют, однако без гигантомании, как у нас: все украдем, но трон не опозорим. И на государевом обеспечении дармоедов и жуликов не содержат, чтобы они дворцы себе строили и яхты покупали. А каждый паразит там занят полезным делом, повышая тем самым эффективность загнивающей экономики. Как-то так сказал, наверное, Левша.

* * *

И повсюду в царстве клин, куда ни кинь.

Страна всегда готова к войне, но никогда – к отопительному сезону. Дьяк из пропагандистского приказа кричит с Лобного места: «Крупнейший российский нефтедобывающий промысел по инициативе царя пробурил новую дыру… производительность труда… в авангарде… реформы… инновации… сланцевые ковбои посрамлены… зальем нефтью Европейщину… бла-бла-бла». Верят дьяку только сумасшедшие старухи, ежедневно что-то празднующие и славящие царя на площади. Народ уже знает: приказные дьяки пургу метут, и если они что-то утверждают, то дело обстоит ровно наоборот.

Царьгаз и Царьнефть имеют долгов больше, чем они стоят. Все, что было разведано в прежние времена, высосано, продано, и деньги поделены, а на новую добычу денег нет. При этом Царьнефть постоянно побирается в финансовом приказе, просит разные скощухи, и ей их предоставляют: бедствует монополия, как не помочь. А то, что ее глава Секин третью яхту меняет, так это надо потерпеть. Ему же денег не дай – переманят враги. Вот и идут мытари по городам и весям, снимают с холопов последние штаны, чтобы Секина прокормить.

Всю Восточную Сибирь на корню продали восточному другу. Ее заполонили соседи, устанавливающие свои порядки и набирающие себе холопов из нищих местных. На границе ежедневно скапливаются сотни обозов с отборным кругляком. В государеву казну за гектар леса капает от соседа аж 40 рублей, в то время как оценили этот гектар сами же царские счетоводы в 1140 рублей. Но соседа щемить нельзя: он надобен, чтобы стращать заокеанского рыжего черта.

Также не считается царство-государство с затратами, когда надо уничтожить сыр или яблоки, попавшие сюда из-за границы. Нам еды не жалко, если она не из Голодухинской волости. Супостаты наступили царю на хвост за международное хамство, а он в ответ разбомбил Воронеж: издал указ, запрещающий подданным употреблять в пищу пармезаны и прочие излишества из стран вероятного противника. Но там уже давно приспособились и поставляют свою еду басурманам в другие страны, а в печь и на свалку у нас идут обычные ненашенские сыры, фрукты и овощи.

…Раннее утро, по низинам стелется туман. На помойку, густо усиженную воронами и бомжами, въезжает обоз. Мужики в зипунах сноровисто выгружают коробки с яблоками, гусиным паштетом и сыром «мейд ин».

Дьяк из таможенного приказа залезает на телегу, разворачивает свиток и громко читает:

– Его величества указ! Гейропа чинит нам обиды немалые, за это мы отомстим! Повелеваем: съедобную продукцию, ввезенную купцами, затоптать лошадьми…

Орловские тяжеловозы топчут коробки, из-под копыт летят ошметки сыра. В телегу дьяка, стоящую поодаль, два бомжа грузят коробки с контрабандой – дьяк дочку замуж выдает, а какая свадьба без хорошего гусиного паштета.

Обоз скрылся за бугром, и на место казни бегут нищеброды, живущие на свалке: у них сегодня тоже праздник – фрукты на десерт.

В богадельнях и приютах народишко голодает, но конфискат ему никто не отдаст, иначе враги не прочувствуют всю меру монаршего гнева. Мясо, колбасы, рыба и морепродукты, овощи, фрукты, молочная продукция – всего не перечислить. Уничтожено уже 30 тысяч тонн. Пущай ворог знает – не на тех напал! Мы все вытерпим, но шпильку лягушатникам вставим. Пусть в наших лавках цены на еду подскочили из-за указа, пусть еще больше пальмового масла в отечественной снеди: у нас собственная гордость.

Но сами дьяки, бояре и царская команда в три горла жрут запрещенную еду: ее поставляют специально отряженные купцы, и при дворе и у лучших людей царства на столе всегда есть качественная и вкусная пища из логова врага.

– Царь-батюшка, из-за кордона прорвалась буженина из Неметчины! Твои верные стражники споймали ее под Смоленском!

– Ну, так неси, чего орешь. Будем пробовать, чем враг хотел подорвать наше величие…

* * *

Те, кто на самом деле это величие воздвигал, гробя молодость и здоровье, на склоне лет катаются как сыр в масле. Они получают большое содержание, в своем саду чай пьют, едят баранки из пшеничной муки высшего сорта, носят одежу из бархата, лечатся у лучших лекарей, путешествуют и в сытости и довольстве забавляются с внуками. Лепота эта не у нас, конечно, а где-то там, в загнивающих царствах.

А нашим старикам самодержец приготовил особый подарок – реформу. Денег в царских подвалах столько, что утонуть можно. Но, во-первых, им все мало, и они, как известно, не нажрутся никогда, а во-вторых, слишком много стариков развелось, это экономически невыгодно, надо бы проредить ряды. И самодержавие постановило: сделать возраст ухода на отдых выше, чем человек у нас живет.

Царь вышел на крыльцо и объявил:

– Повелеваю: так как жить стало лучше, жить стало веселее, работать старики будут дольше. Ежели из деда или бабки песок не сыплется и они без клюки ходят, значит, молодые еще. Деда – на кузню, бабку – в поле. Прошу отнестись с пониманием. Это была официальная часть, а теперь добавлю от себя. На казну не уповайте и тихой старости не ждите. По себе знаю: ляжешь – потом не встанешь. Так что долгий труд – залог здоровья. Вон у меня постельничий есть, уже седьмой десяток, а усы все красит, зубы вставил, шубы меняет каждые полгода, в имении всех баб на сеновал перетаскал и может выпить ведро коньяка. Ну, какой же он дед. И вы так же: как чуете, что невмоготу и сил уж нет, – сразу шубу меняйте…

За двадцать лет вставания с колен, за тучные годы, когда нефтяные и газовые деньги на страну лились потоком, старики великого царства заслужили среднюю пенсию, которая в 2 раза меньше, чем, допустим, в совсем не богатых Румынии и Польше, где из полезных ископаемых – только помидоры.

То, что дедами-бабками было за всю жизнь накоплено в копилке государевой, царская власть еще и хамски присваивает, запуливая на какие-то свои безумные проекты. Зачем ветеранам столько денег? Вместо них старикам присвоили какие-то баллы – на хлеб не намажешь, зато солидно и современно. Так глава стариковского фонда Дроздюк сказал.

Этот фонд – кормушка для сотни тысяч дьяков, мелких приказных чиновников и крупных бюрократических акул. Они ничего не разрабатывают, не создают, не изобретают, а только гоняют туда-сюда чужие стариковские деньги, на каждом этапе отщипывая в свой бездонный карман. Лучшие дворцы в каждом губернском городе принадлежат фонду. Они такие помпезные и роскошные, что даже царь как-то сквозь зубы по этому поводу сказал: «Ну, вы как-то поскромнее, что ли. Зачем народишко раздражать лишний раз».

Сам Дроздюк всю жизнь на царевой службе. На улице встретишь – глаз не задержится: залысины, чахлые кустики усов да бухгалтерские очки на толстом носу. Типичная канцелярская тля, каких в каждом приказе множество. Но он только с виду такой жалкий. Специально маскируется, как хитрый дьяк, у которого дома есть сафьяновые сапоги, а он на базар в онучах ходит.

На самом деле Дроздюк – тот еще жук, за свою государеву карьеру наворовал на мильярд. У него хоромы на Патриарших и имение на престижном боярском тракте, записанное на тещу. Имение старуха получила в дар от дочки, которая замужем за Дроздюком. А откуда у нее деньги на имение с домом в 600 квадратов? Дроздюк делает вид, что ни при чем: он же царский служащий, который формально может на свое жалованье построить только крыльцо к такому дворцу. По соседству, кстати, живет царский сподвижник по дзюдо Вротенберг.

Еще у Дроздюка в загашнике десяток люксовых телег, ну и прочее по мелочи: меха, золото, цацки у бабы на сотни тыщ. И ребенок, который постигал науки за границей в университете, где учился наследник британской короны. Короче, все как у людей.

Это купчишка какой-нибудь из кожи вон лезет, мотается по городам и весям, переговоры ведет, ночами не спит – деревянными счетами гремит, прикидывает, как грамотнее дело поставить, чтобы копейку заработать. А дроздюки особо не грузятся: главное – оказаться в нужное время в нужном месте. Если не повезло быть родней Секина или в свое время заниматься борьбой в Питере, нужно просто свести знакомства с нужными боярами при дворе и попросить должность, пообещав откатывать исправно.

Или вообще должность купить, как это чаще всего бывает (если есть на что, конечно). Все в нашем царстве имеет цену, чай, не Швейцария какая-нибудь. Успешно продаются посты министров, их замов, губернаторов, начальников полиции и ее подразделений. Вовсю идет продажа мест в думах. Холопам рассказывают сказки, будто они решают, кто займет место их представителя, а на самом деле там бурная скрытая торговля. Нет мильенов – ты никто, забудь про парламент.

Вот депутат Хрюндель, например: накопил денег на мандат и оправдал затраты за год, пробивая в губерниях охотничьи хозяйства для столичных бояр. А дальше у него уже чистая прибыль пошла. Одел бабу, как царицу, купил имение на теплом море, пристроил сына ростовщиком.

Очень дорого стоят места в приказах, ведающих проверками базаров и лавок от огненного вреда и заразной напасти. Там золотое дно, поэтому, чтобы купить такую должность, люди в долги залезают. Но быстро их отдают.

Короче, занял кресло – и вороти что хочешь, отбивай вложение. И никто слова не скажет, наоборот, завидовать будут: хорошо устроился.

Конечно, и в приказы, и в департаменты, и в парламент порой попадают талантливые, трудолюбивые, умные, предприимчивые и совестливые. Но среда их отторгает: белых ворон или быстро черной краской мажут, или сжирают с потрохами. Остаются такие, как Дроздюк.

Купцам толковым тоже продыху нет. Вот он наладил мануфактуру, начал импортными телегами торговать. И так у него хорошо все выходит, в губерниях хвалят, со всех концов царства покупатели едут, потому что знают: у этого продавца без обмана. Купец поднялся – нужды нет ни в чем, дом срубил из сибирской лиственницы, баба в шелках, дети при деле, загородное имение затеял. Это он зря так, что все на виду. Не дремлют служители закона. Глянулась купеческая мануфактура штаб-ротмистру из городовых. И началось…

Что ни день, то проверка, умучаешься их поить-кормить. Все ищут недоимки и неплатежи в казну. А если их нет, подкинут. В суд дело пойдет, а судья у штаб-ротмистра тоже купленный сидит. Купец вместо работы по хозяйству обивает пороги присутственных мест, носит взятки, хлопочет об отсрочках изъятия недоимок, которых не было. У детей неприятности начались, бабу юродивые на улице пугают криками «Дай мильен!». И вот уже или в петлю ему лезть, или продавать мануфактуру за три копейки, о чем гонцы от штаб-ротмистра намекали.

И доживает жизнь кое-как вчерашний знатный торговец. В его бывшей мануфактуре хозяйничает штаб-ротмистрова банда, публичных домов в лавках понаоткрывала. На хлеб с квасом купец первой гильдии зарабатывает консалтингом дешевым, баба цацки продала, имение за городом заложено у ростовщиков, а кучер сбежал в Туркестан.

А так хорошо все начиналось, когда он, наивный, думал, что тут надобны умелые да совестливые.

* * *

Народ сначала изумлялся, а потом привык к бесконечным фантазиям помазанника, относясь к ним в духе «мели, Емеля, твоя неделя». Денег, правда, на реализацию этих фантазий уходила прорва.

«Мы облетим всю Землю вместе со всеми ее слонами и черепахами!» – сказал монарх, и средства, предназначенные для обустройства теплых сортиров в Сибири, ушли на строительство космодрома, где их немедленно разворовали.

«Мы добьемся роста народонаселения!» – пообещал самодержец. Но бабы в нищете рожать не спешат, а народонаселение возросло за счет совсем уж нищих соседей: обе столицы и крупные города заполнили толпы странно одетых смуглых «граждан». Свои-то головастые и предприимчивые поразбежались в поисках лучшей доли, а сюда понаехали туземцы, которые бродят по лавкам в поисках лапши подешевле, а в свободное от этого время машут метлой.

«Мы достигнем невиданных успехов в медицине!» – сообщил царь. Поежились холопы: после прежней реформы бесплатных лекарей и так почти не стало. Они от нищеты увольнялись целыми отделениями. Народ принялся, как встарь, лечиться подорожником и боярышником, а тяжелобольных пользовали тем, что давали помять медведю, а затем окунали в прорубь. Сам-то просроченный царь себя, конечно, не обидит: за ним одним закреплен целый госпиталь, и строят в столице еще один, где пациентами будут всего несколько небожителей.

У царя вообще есть один главный враг, который даже хуже, чем соседняя братская страна. Этот враг – время. Стареть он очень боится, делать этого по-мужски не умеет и ведет себя как пенсионерка на дискотеке в парке, напялившая каблуки и обтягивающие джинсы. Подданные, видя измученное молодильными процедурами лицо, как у забальзамированного фараона, крестятся: избави боже от такой старости.

«Мы поднимем уровень жизни людей на недосягаемую высоту!» – заверил государь, давно живущий в придуманном им самим мире, который с реальной жизнью никак не пересекается. Подданные вздрогнули от намерения поднять их на высоту. Как сказал один шутник, от этих слов население, знающее толк в заявлениях официальных лиц, выматерилось негромко и отправилось закупать соль, спички и сахар.

Народ повально в денежной кабале, многие отдают алчным ростовщикам все, что зарабатывают тяжким трудом. Никто ни рубля им не простит. Зато самодержец простил огромные долги разным экзотическим мелким странам и взялся помогать мильярдами всем оголтелым мировым режимам.

– Государь! К нам прибыл президент островного княжества Кривая Пальма!

– Зови…

В царские палаты вбегает туземец в огромном желтом галстуке и с кучей больших, размером с блюдце, орденов на пиджаке, который ему короток.

– Ваше величество! – переводит толмач речь гостя, у которого от восторга вспотела черная лысина. – Наше маленькое, но гордое государство очень нуждается в помощи такой сильной страны, как ваша!..

– А что не поехали к рыжему черту за океан?

– Мы такую личную неприязнь испытываем к нему, что кушать не можем!

– Уверен, что наши отношения будут развиваться поступательно и во благо наших народов, – удовлетворенно констатирует самодержец, убирая руку за спину, чтобы не нарваться на рукопожатие. – Пройдите вон туда, в кассу…

Пятая часть подданных живет в нищете, мяса и фруктов не видят. «Не ту страну Гондурасом назвали», – вздыхает народ. Чтобы обеспечивать питанием, медициной, школами и оружием туземцев по всему миру, со своего населения наши царедворцы принялись драть три шкуры. Повысили налоги и тарифы на парковку телег и увеличили все штрафы в разы. Каждодневно придумываются новые подати.

На крыльцо дворца взошел пиар-дьяк и зачитал толпящимся внизу мужикам и бабам очередной указ.

– Настоящим повелеваем ввести налог на домашних животных! За собаку брать рубль, за кошку – полрубля, за хомяка – тридцать копеек, – прокричал дьяк.

Из толпы раздался голос:

– Это почему, кормилец, за собаку больше, чем за кошку? Обе скотины – четыре ноги и хвост!

Дьяк поморщился:

– Дубина ты тупорылая. С кошки шерсти нету, а с собаки надрал – носки себе связал, а то и на продажу. Опять же, собаку съесть можно, а про кошек я такое не слыхивал. Вам волю дай – вы вообще бы не платили подати, супостаты. Но не то время нынче! Государь наш задумал для бедуинов в Сахаре аквапарк построить, лучший в мире. Так что готовьтесь питаться макарошками. И вообще: никто не просил вас рожать!..

Население привычно приготовилось терпеть, на всякий случай переодевшись во все чистое. Редких бунтовщиков, недовольных оголтелой макроэкономикой, держиморды Золотушного кидали в кутузку, ломали им ноги и выкручивали руки. Полицейщина приободрилась, когда ей увеличили в очередной раз жалованье. Проводились акции устрашения: сказал принародно, что ты не согласный с политикой царя, – ступай на каторгу лет на пять. Преступниками объявлялся любой, на выбор городового: рожей не вышел, или одежа слишком дерзкая, посмотрел косо – в кутузку.

Но никто не посадит надолго депутата Думы или чиновника – это свои, а своих они не сдают. В Урюпинске сироте-детдомовцу дали 2,5 года реальной тюрьмы за то, что украл шоколадку из магазина, – когда он его ел? Зато депутат подмосковной Думы отделался условным сроком за то, что стырил 15 миллиардов целковых. Сладкая парочка Смердюков-Василиса, зашкваренные на многомиллиардном распиле оборонного щита, тоже отделались испугом.

В делах внутренних по негласному указу действовать положено двояко: стращать и запрещать. Царство застыло: государь в позе «всегда сверху», а под ним – три сословия: бояре (всякая власть), опричники (держиморды разные) и холопы (все остальные). Нижний слой на верхние повлиять не может никак: только выпрашивать.

Главный страх государя – упустить из рук власть. Злость бояр и опричников – это от ужаса двора перед перспективой лишиться всего, если доведенные до ручки холопы возьмутся вдруг за вилы.

Интеллигенция недобитая говорит: царь застрял в прошлом и тащит туда всех остальных. О прогрессе монарх рассуждает как натуральный старик Хоттабыч: мы, мол, как по волшебству, новые технологии в свои скрепы вставим. Взгромоздится на трон, окружит себя стражниками, скушает творожок и давай прямую линию с народом проводить, который вокруг на коленках стоит и дозволенные вопросы задает.

– Государь, когда жалованье прибавят?

– Хотите, как в Африке? Жалованье у вас повышается, вы просто не знаете об этом, ибо вам не положено. Спросите лучше себя: что я сегодня сделал для царя?

– Почему растут платежки за избу? Дрова дорожают, а за валежник штрафуют, хоть и разрешило ваше величество его собирать.

– Ни пяди нашей земли не отдадим! Они хотят нас расчленить и поработить. Гадят в наших подъездах. Мы в окружении врагов. Что ни сделай, тут же атака русофобов. Ни мочу на соревнованиях подменить, ни предателя в Лондоне отравить, ни дворец в заповеднике построить – сразу вой на болотах. Мы не позволим вытирать о нас ноги – вот ответ на твой вопрос.

– Когда в наше село Неурожайка проведут дорогу?

– А зачем вам дорога, если у вас лошадей нет? Ха-ха-ха!

– Ваше величество, у нас в Сибири холодно, моя дочка очень хочет новые валенки и варежки, а купить не на что…

– Война, иди сюда. (Зовет главного дьяка.) Отправь девчонке мой портрет с автографом…

* * *

В мире про нашего монарха разговоры идут: дескать, ему бы шейхом арабским быть пару веков назад. Дома, когда едет по столице, все дороги перекрыты, мужики стоят часами – пекари, лекари, аптекари – ждут, когда тело провезут из бассейна на троне посидеть. Во время визитов в дальние страны холуи добиваются, чтобы во время переездов самодержца с обеда на бал дороги также перекрывались, как и в своем отечестве.

А еще моду взял опаздывать всегда, кто бы его ни ждал, хоть короли – кто позже приехал, тот и круче. Этим дается понять, что сторона, которая ждет, – слабаки супротив нашего. Тот, кто воспитан Тамбовской топливной мануфактурой, по-другому и не может, даже если захочет. Точность – это вежливость королей, а не царей, в натуре.

По этой же причине царскому двору выгодна нищета подданных: всякий тать знает, что, если ватага занята поиском пропитания, на власть главарей никто покушаться не станет, не до того – выжить бы. А как ведь хорошо все начиналось! Подданным сказали: вы не качаете права – мы даем вам колбасу. Колбасу давно съели, добавки не предвидится, а права народу назад уже никто не отдаст.

Да и кто отдавать будет – вот это жулье с бегающими глазками, политики-аферисты, запрещающие ковыряться в носу, разбойники в масках, которые оказываются жандармами и лупят народ, чтобы боялся?..

Много-много лет назад одному невзрачному мальчишке в песочнице надавали по шее большие ребята. Вот он и мстит. Некоторые так думают. Другие говорят: не царь сделал народ стадом, а стадо выбрало себе такого царя. Кто прав – история рассудит.

Тут и сказке конец, а кто не понял – тот поймет.

Content

Александр Васильевич Коржаков
Кремлевские сказы

От автора

Мед-пиво пил…

Купец воровской гильдии

Мы у папы дурачки

Мал Димонов, да вонюч

«Прошу отнестись с пониманием»