Сережа Боръ-Раменскiй

Повѣсть въ двухъ частяхъ

Часть первая

Близъ Москвы, въ одномъ изъ самыхъ живописныхъ и въ то время обильныхъ лѣсами и рощами уѣздовъ, на берегахъ быстрой и свѣтлоструйной рѣки Десны стояли одна противъ другой двѣ богатыя барскія усадьбы, раздѣленныя рѣкою. Обѣ онѣ построены были на полугорѣ, отъ обѣихъ, по скату, сходили сады къ самому берегу рѣки, а сзади большихъ домовъ зеленѣли березовыя и липовыя рощи, такъ что обѣ усадьбы тонули въ зелени.

На лѣвой сторонѣ рѣки, на довольно высокомъ и крутомъ берегу ея, былъ построенъ затѣйливый съ миніатюрными башнями и чудными балкончиками и балконами деревянный домъ съ претензіями на готическій замокъ. Владѣлецъ его былъ Сидоръ Осиповичъ Ракитинъ, сынъ небогатаго купца города Ростова. 18 лѣтъ отъ роду онъ взялъ у отца небольшую сумму денегъ и отправился въ Сибирь; черезъ 15 лѣтъ онъ возвратился на родину богачомъ, владѣтелемъ большихъ золотыхъ пріисковъ. Отца онъ не засталъ уже въ живыхъ, а мать свою любилъ крѣпко и почиталъ. Онъ съ неописанною радостью купилъ ей домъ, разукрасилъ его и поселился съ нею. Случайно познакомился онъ съ семействомъ князя Осокина, очень бѣднаго, жившаго въ родовой, подгородной усадьбѣ, съ дочерьми, а дочерей счетомъ было пять; всѣ онѣ, вырастая безъ особаго образованія, читали, что могли достать у знакомыхъ, знали съ грѣхомъ пополамъ по-французски и имѣли, какъ говорили сосѣди-помѣщики въ насмѣшку, краткое понятіе о всѣхъ наукахъ. Старшая, 17-лѣтняя княжна Зинаида, полюбилась Ракитину, и онъ женился на ней. Когда княжна вышла за Ракитина, всѣ говорили, что она согласилась на бракъ въ виду того, что женихъ обѣщалъ ей успокоить стараго князя, заплатить долги, которые его измучили, и помогать ея семейству. Ракитинъ сдержалъ слово: родовую усадьбу князя Осокина выкупилъ изъ залога, поправилъ и украсилъ. Меньшихъ княженъ помѣстилъ въ пансіонъ и институтъ и наблюдалъ, чтобы тесть ни въ чемъ не нуждался. Зинаида Львовна, вышедши замужъ, воспользовалась богатствомъ мужа для своего образованія. Она выучилась языкамъ и черезъ 6 лѣтъ послѣ замужества могла считаться весьма образованною женщиной. Мужа она уважала и была ему чрезмѣрно благодарна за все то, что онъ дѣлалъ и продолжалъ дѣлать для ея семейства; она цѣнила очень высоко его честность, сердечность и правдивость. Сидоръ Осиповичъ былъ красивый мужчина ярославскаго типа, бѣлолицый, голубоглазый, высокій, прямой и станомъ и нравомъ, добрый, но безъ всякаго образованія и манеръ. Жену онъ любилъ, баловалъ, ни въ чемъ ей не отказывалъ, но любилъ похвалиться и похвастаться властью мужа. Онъ самодовольно говаривалъ: „Мы, мужики, бабамъ воли давать не любимъ“. Иногда онъ измѣнялъ фразу и улыбаясь изрекалъ: „Мы, мужики, у ногъ жены не валяемся, какъ бары“. Несмотря однако на похвальбу эту, Зинаида Львовна имѣла на него огромное вліяніе, и послѣднее слово, слово рѣшающее, оставалось за нею. Она была въ домѣ главное колесо, главная пружина, центръ, около котораго все вращалось. Только въ дѣлахъ по устройству состоянія и управленія пріисками и многими имѣніями Сидоръ Осиповичъ совѣтовался не съ женою, а съ своимъ другомъ Андреемъ Алексѣевичемъ Безроднымъ, который сопровождалъ его въ Сибирь и съ нимъ воротился. Съ тѣхъ поръ онъ всегда жилъ въ его домѣ, получая значительное жалованье, какъ главный управляющій всѣми имѣніями. По его просьбѣ, усадьбу Ракитина назвали Иртышевкой, въ память о Сибири, которую любилъ Безродный, и, весьма вѣроятно, не оставилъ бы, если бъ не дружба, связывавшая его съ Ракитинымъ. Безродный былъ правою рукою своего друга и довѣрителя и пользовался уваженіемъ и любовью всего семейства. Зинаида Львовна оцѣнила и его преданность и его практичность и слѣпо слѣдовала его совѣтамъ, лишь только дѣло касалось до какого-либо практическаго дѣла. Самъ же Безродный, послѣ друга своего Сидора Осиповича Ракитина, любилъ, лелѣялъ, обожалъ меньшую и единственную дочь Ракитиныхъ, Соню. Не иначе звалъ онъ ее, какъ „мое сокровище“, а въ минуты нѣжности: „безцѣнное сокровище“. Душа-дѣвочка, говорилъ онъ о ней и находилъ полное сочувствіе въ отцѣ, который души не чаялъ въ своей хорошенькой умницѣ Сонѣ. Два эти друга баловали ее взапуски, и избаловали бы ее несомнѣнно, если бы отъ природы не была она одарена мягкостью, нѣжностью и кротостью рѣдкими.

Кромѣ этой дочки, у Ракитиныхъ было два сына, оба погодки и старше сестры; оба здоровые, рослые, румяные, сильные, настоящіе сыновья отца, тѣломъ въ него, а нравомъ, — ну сказать это трудно, потому что, вырастая въ роскоши и холѣ, они не знали никакихъ предѣловъ для своихъ причудъ и прихотей. Учились они не то что плохо, но и не прилежно. По соглашенію родителей, дѣти Боръ-Раменскіе и дѣти Ракитины учились вмѣстѣ у однихъ учителей. Успѣшнѣе всѣхъ училась Соня.

На правой сторонѣ рѣки Десны красовался большой, каменный, старинный домъ, и аллея вела отъ него къ старинной бѣлой церкви, которая блестѣла на яркой зелени молодой рощи. Церковь была построена во имя Знаменія Богородицы, отчего и усадьба и самая деревня, находившаяся вблизи, назывались Знаменскимъ. Зпаменское принадлежало адмиралу Антону Степановичу Боръ-Раменскому, человѣку старинной фамиліи, прославившейся многими воинскими подвигами еще во времена Димитрія Донского и позднѣе, при царяхъ Иванѣ IV и Петрѣ Великомъ. Самъ адмиралъ Антонъ Степановичъ прибавилъ не одну лавровую вѣтвь къ славѣ предковъ; онъ отличался особенною храбростью при осадѣ Севастополя, былъ тяжко раненъ и заслужилъ два Георгія: одного въ петлицу, другого на шею. Послѣ заключенія мира онъ не могъ продолжать службы, потому что страдалъ отъ тяжкихъ ранъ, вышелъ въ отставку и уѣхалъ лѣчиться въ Теплицъ. Тамъ встрѣтилъ онъ прелестную, молоденькую дѣвушку, которая, пріѣхавши съ больнымъ отцомъ, нѣжно за нимъ ухаживала. Она овладѣла сердцемъ храбраго адмирала, и онъ женился на ней; она не принесла ему богатства, но зато ея добродушіе, веселость, красота и чарующая грація прельщали рѣшительно всѣхъ, и она слыла за недоступную невѣсту. Роду она была стариннаго, и ея отецъ, полный генералъ, по фамиліи Лукояновъ, уговорилъ дочь принять предложеніе адмирала Боръ-Раменскаго, хотя адмиралу было уже 45 лѣтъ отъ роду, а Серафимѣ Павловнѣ Лукояновой минуло только 20. Женившись, адмиралъ, имѣвшій значительное состояніе, поселился съ молодой женой въ своей прекрасной подмосковной; его тяжкія раны не позволяли ему вести жизнь свѣтскую, да и вкусы его были таковы, что онъ предпочиталъ деревню и запятія по хозяйству — вечерамъ и собраніямъ большого города. Жена его, хотя любила и свѣтъ и наряды, но покорилась желанію мужа, а потомъ занялась четырьмя дѣтьми, которыя родились одинъ послѣ другого. У Боръ-Раменскихъ было два сына и двѣ дочери, о которыхъ рѣчь впереди. Иногда, а осенью и зимою частенько, Серафима Павловна скучала, и длинные зимніе вечера одолѣвали ее; но мужъ такъ любилъ, такъ лелѣялъ, такъ баловалъ ее, что она не могла жаловаться на судьбу свою. Съ первыхъ годовъ замужества домъ ея былъ всегда полонъ гостившихъ родныхъ, пріятельницъ, подругъ дѣтскихъ и юношескихъ лѣтъ, и многочисленной свиты, какъ звалъ адмиралъ компаніонокъ, русскихъ и иностранокъ, приживалокъ, нянь, и впослѣдствіи гувернантокъ и учителей. Боръ-Раменскіе жили широко и едва ли не проживали въ деревнѣ больше, чѣмъ многіе другіе, равные имъ по состоянію, проживаютъ въ городѣ. Чего только у нихъ не было? И оранжереи съ тропическими растеніями, и лошади замѣчательной красоты, и чистокровныя англійскія, и другія, собаки, и птицы, рѣдкіе голуби, и яркоперые попугаи, и обиліе всякаго рода экипажей. Одного только не допускалъ адмиралъ: верховыхъ лошадей для жены и дочерей. „Это дѣло не женское!“ сказалъ онъ однажды кратко, и тѣмъ порѣшилъ вопросъ. Впрочемъ, Серафима Павловна, маленькая, деликатная, робкая, нисколько не добивалась играть роль амазонки; всегда одѣтая изящно, по послѣдней модѣ, она любила выйти на массивное каменное крыльцо своего стариннаго дома, опираясь на руку мужа; любила сѣсть съ нимъ въ высокій кабріолетъ или покойный шарабанъ и прокатиться на красивой, но смирной лошади, защищенная отъ солнца городскимъ зонтикомъ или отъ вѣтра и сырости новомоднымъ пледомъ и ватеръ-прувомъ. Серафима Павловна, достигнувъ 37 лѣтъ, казалась гораздо моложе своихъ лѣтъ. Ее можно было принять, и какъ часто принимали ее люди незнакомые за сестру ея старшей дочери. Когда начинается разсказъ нашъ, этой старшей дочери, Вѣрѣ, минуло уже 16 лѣтъ. Она была высокая, полная, красивая дѣвушка, съ роскошными каштановыми волосами и большими, широко разрѣзанными сѣрыми глазами, съ ослѣпительнымъ цвѣтомъ лица и пунцовыми крупными губами; ея добродушный видъ подкупалъ всякаго, но ея неподвижность и постоянная улыбка скоро надоѣдали. Она была здоровая, красивая, кровь съ молокомъ, дѣвушка, но безъ всякаго выраженія въ красивомъ лицѣ.

Годомъ моложе ея былъ братъ ея, Сергѣй, названный такъ въ честь прадѣда своего, знаменитаго въ лѣтописяхъ отечественныхъ войнъ, генерала Боръ-Раменскаго. За Сергѣемъ шелъ сынъ Иванъ и, наконецъ, всѣхъ меньшая дочь Глафира. Сергѣй въ ту пору, когда начинается разсказъ нашъ, имѣлъ отъ роду 15 лѣтъ, отличался пылкостью нрава и рѣдкими способностями къ изученію языковъ и нѣкоторыхъ наукъ. Онъ былъ мальчикъ росту средняго, бѣлокурый, голубоглазый, лицомъ блѣдный, станомъ тонкій, какъ стебель, и чрезвычайно, хотя и безсознательно, граціозный во всѣхъ своихъ движеніяхъ и пріемахъ. Его густые, волнистые волосы напоминали своимъ цвѣтомъ спѣлую рожь, а его длинныя не по росту руки заставляли предполагать, что онъ еще вырастетъ. Братъ Сережи, Ваня, плѣнялъ всѣхъ. И онъ былъ голубоглазый, но его волосы, красоты дивной, останавливали на немъ взоръ всякаго. То не были рыжіе волосы, но бѣлокурые, съ золотымъ отливомъ, тѣмъ золотымъ отливомъ, который любятъ улавливать на полотнѣ талантливые живописцы. Черты лица его были необыкновенно правильны, будто отточены, и цвѣтъ лица, блѣдный, придавалъ еще болѣе прелести прелестнымъ чертамъ. Было нѣчто столь плѣнительное въ выраженіи его лица, что всякій на него заглядывался, а мать буквально не могла наглядѣться на своего милаго, изъ всѣхъ дѣтей наиболѣе любимаго, сына. Въ домѣ и старый и малый обожали меньшого барина, и самъ онъ, доброты рѣдкой, всѣхъ любилъ. Съ дѣтства его любимое, часто повторяемое, слово было: жалко. Онъ сожалѣлъ о всѣхъ и сострадалъ всему, начиная отъ дворной цѣпной собаки, которой аккуратно носилъ ѣсть, и послѣ завтрака и послѣ обѣда, и которую самъ спускалъ съ цѣпи всякій вечеръ, до дочери управителя, надъ которой всѣ смѣялись, потому что она была и дурна собою, и глупа, и капризна. Никогда у Вани не было гроша; лишь только отецъ или мать дарили его деньгами, какъ находились у него неотложныя нужды, и деньги исчезали съ неимовѣрной быстротой. Старой скотницѣ надо было сшить душегрѣйку; сироткѣ, внуку прачки, кафтанъ, а у кучера пропала не вѣсть куда уздечка и старая шлея. Сохрани Боже, узнаетъ управитель, со свѣту сживетъ Аггея кучера; да и мало ли что? У сторожа не было валенокъ, а Сережѣ такъ давно хотѣлось имѣть изъ Москвы хлыстикъ для верховой ѣзды. И Ванины деньги уходили, да еще какъ! Оказалось, что Ваня затратилъ цѣлый цѣлковый, принадлежавшій старой нянѣ, но няня — дѣло извѣстное — отдастъ все, что имѣетъ, милому Ванечкѣ. Да и не случалось еще ни разу, чтобы Ваня забылъ, кому онъ долженъ: какъ получитъ деньги, такъ и бѣжитъ прежде всего отдать свой долгъ. А если случалось ему занимать у сына Ѳедосея, главнаго садовника, Софрошки, или, какъ звалъ его самъ Ваня, Софроши, то онъ отдавалъ ему долгъ свой съ излишкомъ на покупку бабокъ. Въ бабки Ваня любилъ играть, и Софрошка былъ ему всегдашній товарищъ и всегда набивался: „Баринъ, не надо ли вамъ взаймы? Мнѣ крестный намедни далъ двугривенный“.

— Спасибо, не надо, — говорилъ Ваня. — Отчего же это твой крестный такъ расшибся?

— Онъ богатъ, у, какъ богатъ! отвѣчалъ Софрошка съ гордостью: — у него въ Москвѣ своя ранжерея. Намедни былъ и одарилъ меня. А я бы съ моимъ удовольствіемъ, потому слышалъ, что Ѳедюха собирается прійти къ вашей милости.

— Зачѣмъ?

— Онъ въ ночное наряженъ, а у него кафтанишка ужъ больно худъ, — вѣдь сирота, кто о немъ позаботится!

— Онъ не приходилъ ко мнѣ, — сказалъ Ваня задумчиво.

— Ну, гляди, придетъ. Такъ я потому…

— Спасибо. Мнѣ не нужно денегъ теперь.

Ваня, несмотря на крайнюю доброту, былъ необычайно смѣтливъ и уменъ; онъ зналъ, что Софроша себѣ на умѣ, и набивается съ своимъ двугривеннымъ въ надеждѣ получить четвертакъ.

Меньшая всѣхъ Глаша Боръ-Раменская была, какъ и Ваня, золотоволосая, но золото курчавыхъ волосъ Вани на ея головѣ превратилось въ золотое руно, сказать попросту, Глаша была совсѣмъ рыжая. Съ этимъ цвѣтомъ волосъ сама Глаша никогда не могла помириться, тѣмъ больше, что съ ранняго дѣтства слышала восклицанія въ родѣ укора: „Боже мой, — говорила Серафима Павловна, складывая руки, — рыжая, совсѣмъ рыжая! У Вани на головкѣ золото, а у ней на ея головищѣ, — потому что у ней не голова, а цѣлое воронье гнѣздо, — жесткіе кудри изъ красныхъ волоконъ. Бываетъ же бѣда этакая!“ И Серафима Павловна вздыхала.

— И въ кого эта барышня уродилась, — говорила няня, качая головою: — у Вѣры Антоновны и Сереженьки волосы — рожь спѣлая, шелкъ серебристый; у Ванечки — золото самородное, а Глаша красна волосами, какъ звѣрокъ какой!

— Рыжая Глашка! закричалъ однажды въ припадкѣ гнѣва, поссорившись за неправильный ходъ въ крокетѣ, Сережа, и этимъ восклицаніемъ переполнилъ чашу досады Глаши. Она озлилась и вцѣпилась въ брата, за что была немедленно уведена наверхъ и оставлена безъ полдника.

Съ этихъ поръ восклицаніе: „злая Глашка! рыжая Глашка!“ выводили ее изъ себя и были строго запрещены дѣтямъ; а все же случалось, что при ссорахъ кто-нибудь шепталъ себѣ подъ носъ эти запрещенныя восклицанія, и Глаша сердилась и, случалось, плакала отъ гнѣва.

И однако, несмотря на свои рыжіе волосы, не дурна была Глаша; ослѣпительный цвѣтъ ея лица, черные, огненные глаза, живость рѣчей, быстрота движеній, неожиданныя и оригинальныя выходки, крупная голова, но выразительныя, хотя и не тонкія, черты лица составляли нѣчто, если не привлекательное, то крайне оригинальное и совсѣмъ необыкновенное. Самый большой ея недостатокъ состоялъ въ несоразмѣрной съ туловищемъ и ростомъ головѣ, но этотъ недостатокъ — по словамъ Серафимы Павловны, большого знатока въ женской красотѣ — долженъ былъ исчезнуть съ годами.

— Глашѣ только 12 лѣтъ; она — въ ту пору, когда всѣ дѣти, особенно дѣвочки, дурнѣютъ. Вырастетъ, увидите, выправится, — говорила Серафима Павловна своей первой горничной, барской барынѣ, Марѳѣ Терентьевнѣ и нянѣ Дарьѣ Дмитріевнѣ; — а что она рыжа — такъ рыжа, скрыть этой бѣды не могу, да зато и бѣла, какъ воскъ или мраморъ. Голова покажется меньше, когда она вырастетъ.

— Сама вырастетъ, такъ и голова ея вырастетъ, — сказала Вѣра.

— Много ты понимаешь, — возразила няня: — голова почитай, что не растетъ.

— Конечно, сравнительно не растетъ, — сказала Серафима Павловна.

— Вѣра рада меня обидѣть, — прошептала Глаша изъ угла.

— И не думала, — возразила Вѣра, равнодушно протягивая слова свои.

— Удивительное дѣло, — сказала Серафима Павловна, — братья дружны, воркуютъ какъ голуби, отъ роду они не повздорили, а вотъ сестры ладно слова не молвятъ.

— Да ужъ и то сказать, — произнесла Марѳа Терентьевна внушительно, — надо умудриться, чтобы съ Иваномъ Антоновичемъ поспорить. Ангелъ какъ есть; не человѣкъ и не дитя, а Божій ангелъ.

— Тьфу! Типунъ тебѣ на языкъ! — заговорила няня, испугавшись чего-то. Няня была суевѣрна до-нельзя.

— И я не люблю, когда Ваню называютъ ангеломъ: мнѣ какъ-то страшно. Но я съ вами тутъ заговорилась, а мнѣ пора окончить туалетъ и итти въ залу. Навѣрно Antoine давно ждетъ меня.

Въ большой залѣ села Знаменскаго, домъ котораго отличался богатырской постройкой прошлаго столѣтія, былъ накрытъ чайный столъ. Бѣлая, какъ снѣгъ, съ роскошными узорами, скатерть, цвѣты въ богемскихъ розовыхъ вазахъ, серебряный самоваръ и щегольской сервизъ, кофейникъ изящной работы — свидѣтельствовали о роскоши дома. Сарра Филипповна, англичанка, бѣлобрысая, съ длинными зубами, безобразная лицомъ, добродушная и привязанная къ дому, какъ родная, сидѣла за самоваромъ, ожидая хозяевъ. По издавна заведенному порядку вся семья пила чай вмѣстѣ въ девять часовъ; въ ожиданіи отца и матери сходились въ просторную залу дѣти и живущіе и бродили вдоль нея, ожидая хозяевъ. Тутъ были: учитель нѣмецъ, очень солидный, очень неуклюжій и очень аккуратный, но сухой, какъ старый сухарь, одѣтый тщательно, безъ пылинки и безъ складочки на туго-накрахмаленной рубашкѣ; рядомъ съ нимъ, громко разговаривая и неистово махая руками, ходилъ небрежно одѣтый, хотя и въ новое платье, русскій учитель, Степанъ Михайловичъ Казанскій. Волосы его, курчавые, жесткіе, безъ глянца, не поддавались щеткѣ и гребню, и хохлатая голова его вотъ уже семь лѣтъ приводила въ отчаяніе Серафиму Павловну. Напрасно старалась она воспитать Казанскаго; его добродушію, такъ же какъ и его дикости, не было границъ. Онъ былъ столь же добръ, какъ нелѣпъ, столь же грубъ въ словахъ и пріемахъ, сколько нѣженъ сердцемъ, столь же скоръ, сколько постояненъ въ своихъ чувствахъ. Адмирала онъ уважалъ до идолопоклоненія, Серафиму Павловну боготворилъ, о дѣтяхъ и говорить нечего. Онъ вступилъ въ домъ, когда Сережѣ минуло восемь лѣтъ и училъ всѣхъ ихъ и русскому языку, которымъ владѣлъ въ совершенствѣ, и исторіи, и географіи, а мальчиковъ латинскому и греческому языкамъ. Онъ былъ кандидатъ Моск. Университета филологическаго факультета и кандидатъ, извѣстный всѣмъ товарищамъ за трудолюбиваго и несомнѣнно ученаго человѣка. Наука, послѣ семьи Боръ-Раменскихъ, была ему дороже всего на свѣтѣ, и онъ проводилъ свободное время за чтеніемъ классиковъ, которыхъ начитаться не могъ. Ожидая хозяевъ, онъ жарко спорилъ съ Ѳедоромъ Ѳедоровичемъ Штейномъ и доказывалъ ому превосходство славянской расы. Нѣмецъ слушалъ его, улыбаясь скептически, но спокойно, какъ слушаютъ люди пожилые пустую болтовню мальчишки.

Дверь изъ гостиной растворилась, и Серафима Павловна появилась на порогѣ. Мальчики бросились къ ней, подошли и Вѣра съ Глашей, и всѣ они, обступивъ, принялись цѣловать ее. Она сама перецѣловала всѣхъ и два раза поцѣловала голову Вани. она была одѣта просто, но изящно. На маленькой ея головкѣ, на густой каштановой косѣ, заложенной бантами и приколанной черепаховымъ гребнемъ, едва къ ней прикасаясь, надѣтъ былъ кружевной чепчикъ съ голубыми лептами. Бѣлый вышитый гладью, батистовый роскошный капотъ, въ голубыхъ бантахъ, и маленькія туфли, съ такими же голубыми розетками, на маленькихъ ножкахъ, необыкновенно изящно сидѣли на ней. Она была мала ростомъ, худощава, съ тонкой таліей и маленькими бѣлыми, какъ снѣгъ, ручками и небольшими черными глазами. Если бы не тонкія морщины у висковъ, ее можно было бы издали принять за дѣвочку: такъ миніатюрна и изящна была ея фигурка, такъ простъ и изященъ ея нарядъ.

— Ну, полноте, полно, — сказала она, улыбаясь обступившимъ ее дѣтямъ: — всю сомнете. А я не люблю измятаго платья. Ваня, какъ ты спалъ, мой дружокъ?

— Хорошо, мама, безпросыпу спалъ!

— Будто? Мнѣ не вѣрится. У тебя всегда одинъ отвѣтъ: хорошо, а на повѣрку выходитъ, что и не доспишь и не доѣшь. Цыпленокъ ты этакой! Садитесь, прошу всѣхъ. А гдѣ же папа?

— Онъ еще не выходилъ изъ кабинета, — сказала Глаша: — вотъ когда мы, сохрани Боже, опоздаемъ, папа недоволенъ, а теперь самъ нейдетъ, а ужъ ¼ десятаго.

— Развѣ ты можешь приравнивать себя къ папá? Онъ отецъ, le chef' de la famille, — отвѣчала ей мать, качая головою.

Она сѣла направо отъ Сарры Филипповны, и подлѣ нея сѣлъ Ваня; она разложила салфетку своими бѣлыми ручками, на тонкіе пальцы которыхъ были нанизаны кольца, поправила ихъ привычнымъ ей жестомъ, посмотрѣла на дверь и сказала:

— Vraiment, онъ не идетъ! Не случилось ли чего съ нимъ… Но нѣтъ, чему же?… Глаша-то и права: на другихъ сердится, а самъ опаздываетъ.

Глаша лукаво улыбнулась и посмотрѣла на братьевъ. Степанъ Михайловичъ поймалъ взоръ ея, и сказалъ укоризненно:

— Барышня! Барышня!

— Что такое? спросила Серафима Павловна.

— Ничего, — отвѣчалъ Степанъ Михайловичъ, — это между нами. Глафира Антоновна поняла меня. Не такъ ли, барышня?

— Нѣтъ не такъ, — сказала Глаша краснѣя.

— Дѣтямъ пора бы учиться, — сказалъ Ѳедоръ Ѳедоровичъ, глядя на часы, которые бережно вынулъ изъ кармана.

— Садитесь, дѣти, — сказала Серафима Павловна; — пейте скорѣе чай; я скажу отцу, что я приказала вамъ не ждать его.

Сарра Филипповна разлила чай и кофе усѣвшимся дѣтямъ и учителямъ. Подавая чашку хозяйкѣ, англичанка взглянула на нее и спросила:

— Вы почивали хорошо?

— Когда же я сплю хорошо съ моими мигренями и нервами, сплю однимъ глазомъ, Право. Когда здоровье плохо, ужъ привыкнешь страдать, — такъ то и я; но я не люблю жаловаться.

Послышалась неровная, нѣсколько тяжелая походка; дѣти встали и побѣжали навстрѣчу входившему отцу и почтительно цѣловали его руку. Адмиралъ былъ росту средняго, плотный, съ румянцемъ въ лицѣ, бѣлокурый, съ маленькой головой и короткой шеей. Онъ ходилъ тяжёло отъ двухъ ранъ въ ногѣ и хромалъ, опираясь на палку, но держался такъ прямо, что казался выше, чѣмъ былъ въ самомъ дѣлѣ. Волосы его были коротко обстрижены; глаза большіе, проницательные, добрые, но когда онъ былъ недоволенъ, выраженіе ихъ было такое ледяное, что всѣ боялись взгляда этихъ глазъ. Ротъ его, очертаній правильныхъ, когда онъ молчалъ или задумывался, складывался какъ-то особенно, сжимался, точно онъ былъ вырѣзанъ изъ камня. Самому простому взгляду немудрено было прочесть въ этой суровой складкѣ рта сильную волю и сильный характеръ. Онъ былъ въ мундирѣ, разстегнутомъ на бѣлоснѣжномъ жилетѣ; на шеѣ красовался орденъ св. Георгія, который онъ всегда носилъ. Онъ прямо пошелъ къ женѣ, не обращая особеннаго вниманія на дѣтей. Выраженіе лица его измѣнилось мгновенно, когда онъ нагнулся, чтобы поцѣловать ея руку, съ нѣжной любовію. Затѣмъ онъ сдѣлалъ общій поклонъ и сѣлъ рядомъ съ женой, по правую ея руку. Это было его всегдашнее мѣсто.

— Antoine, — сказала ему Серафима Павловна, отчасти недовольно и немного капризно, какъ говорятъ балованныя дѣти, но и въ этомъ капризѣ звучало что-то привлекательное и граціозное: не то жалоба, не то укоръ, — зачѣмъ ты опаздываешь и задерживаешь дѣтей? Имъ давно пора учиться. Мы ждали тебя цѣлый часъ!

— Часъ! повторилъ адмиралъ спокойно, — будто цѣлый часъ!

Онъ вынулъ часы и прибавилъ: „Вы ждете меня ровно 15 минутъ“.

— Что ты? Что ты? Когда я вошла, Глаша сказала, что самъ опаздываешь, а другихъ бранишь.

Глаша вспыхнула и сердито взглянула на мать.

— Это не ея дѣло, и она говоритъ то, чего ей говорить не слѣдуетъ, — сказалъ адмиралъ спокойно.

— И что это ты дѣлалъ? Мы всѣ проголодались. Навѣрно былъ въ полѣ — за плугомъ ходилъ!

— Конечно, былъ въ полѣ и хорошо сдѣлалъ: если бы не былъ, то и пашня не была бы вспахана, какъ слѣдуетъ, только поскребли бы землю сверху. Да; и за плугомъ ходилъ.

— Охота, съ твоею ногой!

— Охота пуще неволи. Если бы я за плугомъ не ходилъ иногда, то ты, моя душа, не могла бы сидѣть прелестной картинкой за нашимъ семейнымъ столомъ. Когда хозяйство въ порядкѣ, женѣ можно рядиться. Вѣдь я твой работникъ и…

Она прервала его.

— Терпѣть не могу, когда ты прикидываешься угнетеннымъ. Fi! что за слово: работникъ!

— Да, работникъ, — произнесъ онъ добродушно, — и счастливъ этимъ, моя милая. Ну, давай чаю.

Она взяла небольшой серебряный чайникъ и сама налила мужу чай. Онъ принялся за него съ аппетитомъ, откусывая крендель, посыпанный солью.

— Antoine, дѣти званы нынче обѣдать къ Ракитинымъ и мы тоже. Я давно у нихъ не была и хотѣла бы тоже итти. У меня тамъ дѣло.

— Ну что жъ, ступайте.

— А ты?

— Я?

— Конечно, ты. Ты знаешь, что я не люблю оставлять тебя дома одного.

— Боишься, что я пропаду. Не бойся, меня не украдутъ.

— Какой ты несносный, Antoine. Не украдутъ, конечно, нѣтъ, но какъ же ты одинъ?… Лучше пойдемъ со мною и пообѣдаемъ у Ракитиныхъ. Они будутъ такъ счастливы.

— Особеннаго счастія я для нихъ въ томъ не вижу. А мнѣ, право, итти туда не зачѣмъ, и я большой радости для себя въ томъ тоже не вижу.

— Какъ будто въ гости ходятъ для радости, — досадливо сказала Серафима Павловна. — Ну, я прошу тебя, сдѣлай мнѣ удовольствіе, пойдемъ вмѣстѣ.

— Милая, согласись, что когда мы въ гостяхъ, тебѣ отъ меня нѣтъ корысти. Вѣдь не могу же я сѣсть рядомъ съ тобою, какъ здѣсь, и разговаривать съ тобою не могу, вотъ какъ здѣсь. Какая же тебѣ отъ меня польза?

— Пользы нѣтъ, но мнѣ веселѣе, когда ты со мною.

— Если такъ, останься дома. Мы пообѣдаемъ вдвоемъ и помянемъ старину, когда мы, молодые, бывало, обѣдывали вдвоемъ, оставшись одни, и повторимъ эти обѣды.

— Пойдемъ, пожалуйста, пойдемъ къ Ракитинымъ, — сказала она.

— Милая, у меня дѣла накопилось много. Уволь!

Серафима Павловна, допивъ чашку чаю, встала и сказала: „Никогда не хочешь ничего мнѣ сдѣлать въ удовольствіе“.

— Эхъ! сказалъ адмиралъ и допивалъ чай молча, а она ушла въ свой кабинетъ.

— Ну какъ идутъ ваши дѣла? спросилъ адмиралъ, обращаясь къ Степану Михайловичу Казанскому.

— Вы, вѣрно, о мальчикахъ, ваше превосходительство? Мальчики такъ себѣ, ничего. Ваня, хотя и слабъ здоровьемъ, подвигается удовлетворительно, а Сережа могъ бы успѣвать больше. Одаренъ, одаренъ, но по роду его жизни…

— Какъ? Я полагаю, онъ живетъ, какъ всѣ другіе мальчики его лѣтъ.

— Ну, нѣтъ, ваше превосходительство! Гдѣ же, какъ всѣ другіе? Я вотъ въ его лѣта, да и, почитай, всѣ мои товарищи знали свои книги, и только въ праздникъ, да еще большой, случалось чѣмъ-нибудь потѣшиться. А здѣсь всякій день праздникъ. А то вы сами его пошлете по хозяйству приглянуть, а то онъ самъ по своему соизволенію то въ конюшню, то въ овчарню, то на скотный дворъ; а то Серафима Павловна прикажетъ итти въ оранжереи, — букетъ нарвать; а то Ракитины — а это ужъ будетъ всего хуже — къ себѣ зазовутъ. Мысли-то у него и разбѣгаются, и прыгаютъ; ноги скачутъ, а ученье стоймя стоитъ, какъ волъ у забора. Право!

Сережа краснѣлъ, пока Степанъ Михайловичъ такъ краснорѣчиво расписывалъ его обычаи и повадки.

— Сергѣй, это не ладно, — сказалъ адмиралъ. — Если твои мысли будутъ разбѣгаться, то, воля твоя, къ Ракитинымъ, баста, пускать не буду. Я знаю, тамъ затѣи, роскошь, игры всякія, катанья и вѣчная суета. Ракитины люди хорошіе, но сыновья распущены и думаютъ только объ удовольствіяхъ, учатся плохо.

— Замѣчательно плохо, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и надо диву даться, что грамотѣ выучились при такой обстановкѣ. Жизнь ужъ больно роскошна; а мальчики куда какіе способные. Если присядутъ, особенно Анатолій; то въ три часа пойметъ и усвоитъ то, чего другой и въ недѣлю не задолбитъ. Онъ всѣмъ взялъ — и умомъ и памятью, дивная память, только самодуръ онъ, и прихоть его — законъ. Онъ мальчикъ — голова; если бы былъ бѣденъ и работалъ, ушелъ бы далеко, что твой министръ.

— Не рано ли въ министры, — сказала Сарра Филипповна, молчавшая до тѣхъ поръ и медленно кушавшая кофе съ тортами; — онъ труда не терпитъ, о себѣ мнѣнія большого, знаетъ, что богатъ и дорога передъ нимъ широкая, а собой не владѣетъ. Имъ владѣютъ всецѣло прихоти!

— Да, да, только все можетъ. Ему все легко дается. Память у него громадная. Прочтетъ два раза — какіе угодно стихи наизусть скажетъ.

— Что жъ? Степанъ Михайловичъ говоритъ истинную правду, — сказалъ добродушно Сережа, — что у него память громадная, и напрасно думаетъ, что Анатоль мало знаетъ. Вотъ про меньшого, Ѳомушку, не скажутъ того же; но мнѣ случалось уходить съ Анатолемъ въ лѣсъ — не надо и книги. Онъ всѣ стихи знаетъ наизусть и прочтетъ, что хотите.

— Правда? спросилъ адмиралъ.

— Правда, папа, правда истинная. Скажешь ему: Анатоль, прочти Пушкина. Прочтетъ, чтò хотите. Или Лермонтова — сейчасъ. Поэмы цѣликомъ наизусть знаетъ. Онъ и по-нѣмецки Шиллера знаетъ, по-англійски стихи всякіе читаетъ, такъ и рѣжетъ.

— И громко, съ торжествомъ такимъ, — вступила въ разговоръ Глаша, — точно онъ одинъ читать умѣетъ. Недавно работникъ шелъ въ лѣсу, такъ остановился, постоялъ, покачалъ головою и сказалъ: „Ну, баринъ! Краснобай какой! Ему бы итти въ діаконы, либо въ городовые на ярмаркѣ, либо въ командиры военные!“

— Отчего? спросилъ Ваня недоумѣвая, сидѣвшій до тѣхъ поръ молча, задумавшись.

Отецъ взглянулъ на него, и лицо его приняло печальное выраженіе.

— Отчего въ городовые-то? А оттого, что, когда городовой крикнетъ на рынкѣ, то своимъ голосомъ всѣ голоса голосистыхъ торговокъ покроетъ. Всѣхъ оглушитъ!

— А ты на рынкѣ бывала? спросила Вѣра у Глаши.

— Бывала. Весною мы всѣ дивились на этого городового, когда ѣздили съ Ракитиными въ уѣздный городъ на ярмарку. Помните, Сарра Филипповна?

— Помню, какъ но помнить. Я ѣхать не желала: тамъ было много пьяныхъ, такъ не хорошо, но г. Ракитинъ и Анатоль желали, — и всѣ поѣхали.

— Если бы я была губернаторомъ, — сказала Вѣра, — я бы сдѣлала этого городового полицеймейстеромъ.

— Вѣра губернаторомъ! провозгласилъ Сережа смѣясь.

— Въ юбкѣ! сказала серіозно и важно Глаша.

Раздался залпъ хохота, засмѣялись всѣ. Степанъ Михайловичъ гоготалъ, закинувъ голову; Ѳедоръ Ѳедоровичъ хихикалъ, адмиралъ тоже засмѣялся добродушно. Вѣра обидѣлась.

— Съ вами пошутить нельзя — всякое лыко въ строку. Сейчасъ поднимите на смѣхъ.

— Если ты смѣха боишься, то пошевели языкомъ семь разъ, а потомъ, обдумавъ, слово свое изреки. Такъ совѣтовали какіе-то древніе мудрецы, — сказала Глаша, напуская опять на себя серіозность.

— Бѣды нѣтъ, — сказалъ адмиралъ, обращаясь къ Вѣрѣ: — посмѣйся сама, и обиды не будетъ. Надо умѣть понимать шутки. Положимъ, ты не губернаторъ и даже не губернаторша, но я заступлюсь за тебя; ты у насъ благоразумная и практичная. Скоро тебѣ надо будетъ пустить въ ходъ свои способности.

— Какъ это, папа? сказала Вѣра, улыбаясь похвалѣ отца, и досады ея какъ не бывало.

— Да, тебѣ ужъ пора помогать матери и присмотрѣть за домашнимъ хозяйствомъ.

Въ эту минуту, огромнаго роста лакей Андрей, за свой ростъ и представительность любимецъ барыни, показался въ дверяхъ и доложилъ, что пришелъ бурмистръ. Адмиралъ всталъ, не спѣша, твердо ступая, но прихрамывая, вышелъ. Это былъ сигналъ. Дѣти поднялись и, какъ стая галокъ, закричали:

— Скорѣе, скорѣе учиться.

— Мнѣ надо кончить до трехъ часовъ всѣ уроки, — сказалъ Сережа.

— И мнѣ,—заговорила Глаша, — непремѣнно.

— Почему? Зачѣмъ? Все Ракитины. Успѣете и туда: они обѣдаютъ въ половинѣ шестого.

— Я обѣщался прійти ровно въ три, — сказалъ Сережа.

— Кому это? И зачѣмъ обѣщались? нынче не праздникъ, а будни, и вы не можете располагать собою, — сказалъ нѣмецъ.

— Зачѣмъ? что вы его спрашиваете, — сказала Глаша: — развѣ онъ смѣетъ ослушаться Сони; что она ему прикажетъ, то онъ рабски исполняетъ. Приказала — и побѣжитъ, сломя шею. Если вы его не отпустите, онъ тайкомъ уйдетъ, хотя будетъ за то наказанъ.

Сережа вспыхнулъ.

— Экая ты… ехидная! Рабомъ я ни у кого не былъ и не буду.

— Правда глаза колетъ, — сказала Глаша спокойно, и ея притворное спокойствіе раздражило брата.

— Въ другой разъ за такую правду я… я тебя поверну по-своему.

— For shame! воскликнула Сарра Филппповна.

— Сережа, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — вѣдь это мало сказать глупо, это даже противно! Такъ говорить съ сестрою.

— Сережа! прошепталъ Ваня, взявъ брата за руку.

Сережа взглянулъ на брата и закусилъ губу.

— Вѣдь этакій огонь: какъ солома, такъ и вспыхнетъ, — сказала Вѣра.

— И какъ солома, — сказалъ тихо Ваня, — тотчасъ потухнетъ. А ты Глаша такая… такая…

— Какая? спросила она, вызывая его и смѣясь, — ну-ка, надумай какая? Какая? Ума не хватило!

— Вотъ, изволите видѣть, — сказалъ Сережа задорно: — она не жива, пока кого-нибудь не разсердитъ или не обидитъ.

— Ну, полно, стыдно, вѣдь вы ужъ не малыя дѣти, — сказала Сарра Филипповна. — Хорошо, что адмиралъ ушелъ, а то бы…

— Да этого бы и не было, — отвѣчалъ Степанъ Михайловичъ. — Ну, мальчики, маршъ, по-военному — давно пора за книги.

Всѣ разошлись, мальчики съ Казанскимъ, дѣвочки съ англичанкой.

Ровно въ половинѣ пятаго часа, адмиралъ въ сюртукѣ морской формы, застегнутомъ на всѣ пуговицы, съ Георгіемъ на шеѣ и въ петлицѣ, вошелъ въ кабинетъ жены. Она шила въ пяльцахъ, но была уже одѣта къ обѣду; она всегда надѣвала къ обѣду другое платье и другой чепецъ. На ней было фіолетоваго цвѣта красивое платье и кружевная черная накидка.

— Ну, что жъ, пора, — сказалъ адмиралъ, входя. — Какъ приказано, такъ я и явился.

Она улыбнулась, взглянула на него и полушутливо, полукапризно сказала:

— Ты отказался итти къ Ракитинымъ — и ты самъ видишь, я осталась, безъ тебя итти не хотѣла. Я не выхожу изъ твоей воли, — добавила она, улыбаясь лукаво и кокетливо.

— Не помню, чтобы я отказалъ; я только просилъ избавить меня, — не соблаговолили: я покорился и явился на службу.

— Какой ты скучный: то хочу, то не хочу. Вотъ мы теперь и опоздали. Я не одѣта.

— Помилосердуйте, душа моя, да ты такъ одѣта, что хоть ко Двору. Неужели въ деревнѣ?…

— Ну, да хорошо, — сказала она, вылетая изъ комнаты, какъ будто ей было 20 лѣтъ отъ роду и улыбаясь ему очаровательной улыбкой. — Развѣ ты понимаешь что-нибудь въ женскихъ нарядахъ! Я не могу итти такъ; притомъ же Сихлеръ прислала мнѣ обнову. Подожди минутку, я сейчасъ.

Онъ сѣлъ за ея пяльцы и сталъ разсматривать ея вышиванье, замѣчательно артистическое. По блѣдно-зеленому атласу вились гирлянды цвѣтовъ, шитыя гладью, такъ искусно расположенныя и оттѣненныя, что и живописецъ залюбовался бы ими. Она сама составляла эти узоры и, сорвавши цвѣты, шила ихъ съ натуры, какъ живописецъ рисуетъ съ натуры. Шелка тѣнями были подобраны замѣчательно искусно. Это была не простая дамская работа, а своего рода произведеніе искусства. Цѣлое утро проводила Серафима Павловна за пяльцами и хвалилась и гордилась своею работою. Адмиралъ разглядывалъ шитье и, наконецъ, глубоко задумался. Когда же посмотрѣлъ на часы, было уже четверть шестого.

— Фима, — сказалъ онъ громко: — пора, мы опоздали.

— Да, я говорила, что опоздали! Ну, ничего, подождутъ! Я послала дѣтей впередъ, предупредить ихъ, что мы немного запоздаемъ.

— Это невозможно, — сказалъ онъ ей черезъ дверь.

— Ну, что за важность — сосѣди! Притомъ же Боръ-Раменскихъ всѣ подождать могутъ.

— Оттого именно и не надо заставлять себя ждать — Боръ-Раменскіе обязаны быть крайне вѣжливы.

Онъ покачалъ головою и сѣлъ.

— Вотъ и я! Готова! раздался, наконецъ, ея голосъ, и двѣ бѣлыя, унизанныя кольцами, ручки обвились ласково вокругъ его шеи. Онъ поцѣловалъ ихъ одна за другою и всталъ.

— Смотри! хорошо? спросила она веселымъ, почти дѣтскимъ, голосомъ, и ступила шагъ назадъ. На ней было бѣлое кисейное платье съ какими-то чудными лентами, напоминавшими цвѣтомъ занимающуюся зарю.

— Ну, что? спросила она.

— Прелестно, но пойдемъ, милая, давно пора. — Онъ подалъ ей руку и хотѣлъ вести ее, но она не подала ему руки и оправляла передъ зеркаломъ свое повое платье.

— Какой ты чудакъ, — говорила она ему: — я никогда въ толкъ не возьму, чего ты хочешь и что думаешь.

— Сожалѣю, другъ мой, что послѣ 17-лѣтняго супружества, ты этого не знаешь; но позволь не вѣрить этому!

— Нѣтъ, такъ. То слышу я — ты говоришь дѣтямъ: вы Боръ-Раменскіе, помните это, имя обязываетъ; того нельзя, то намъ несвойственно и неприлично; а потомъ иди, бѣги, не смѣй промедлить ни минуты, чтобы купецъ Ракитинъ не ждалъ насъ. Точно Ракитины — принцы.

— Ну, Фима, я въ сотый разъ долженъ объяснить тебѣ, что лучше заставить ждать принца, хотя это невѣжливо, чѣмъ дать поводъ разбогатѣвшему человѣку обвинить насъ въ чванствѣ и надменности. Мы потому и обязаны быть крайне вѣжливы, что между нимъ и нами лежитъ большая разница положеній. Но что жъ ты нe идешь, давно пора.

— Погоди! Дуняша! Дуняша! платокъ носовой забыла, перчатки, шляпу! сказала Серафима Павловна суетившейся около нея горничной. Наконецъ, ей все подали, и адмиралъ въ третій разъ протянулъ ей руку.

— Дуняша! воскликнула она: — опять этотъ платокъ пахнетъ мыломъ, дай мнѣ другой. Надуши eau de violette.

Адмиралъ стоялъ какъ вкопаный, какъ солдатъ на часахъ; Дуняша суетилась и, наконецъ, принесла другой платокъ и духи. Серафима Павловна надушила платокъ и подала руку мужу. Онъ спросилъ ее:

— Все ли?

— Ну, да! Иди же.

Онъ пошелъ, ведя ее; бережно свелъ ее съ лѣстницы и повелъ по длинной, какъ стрѣла прямой, но очень узкой аллеѣ, усаженной елями, кленами и соснами, которая вела къ рѣкѣ. На плоту, причалившемъ у берега, стояли Сережа и Соня, ихъ ожидавшіе. Они спрыгнули съ плота на берегъ, пустились бѣжать взапуски навстрѣчу адмиралу и женѣ его. Соня бросилась на шею адмирала, онъ поднялъ ее на воздухъ и расцѣловалъ. Соня была 12-лѣтняя маленькая, бѣлокурая, темнобровая дѣвочка, съ большими сѣрыми, умными глазами, пунцовыми губками и розовыми щечками. Ея пышные русые волосы разсыпались густыми и длинными буклями и покрывали ей станъ почти до таліи. На ней было надѣто бѣлое платье, обшитое дорогимъ шитьемъ съ розовымъ поясомъ. Такая же лента придерживала ея волосы, и затѣйливый розовый бантикъ торчалъ на ея темени.

— У! какая нарядная, точно бабочка! воскликнулъ адмиралъ, ставя ее на землю.

— Папа любитъ меня нарядную, — сказала Соня, — притомъ у насъ нынче праздникъ.

— Да, рожденіе Ипполита, кажется, — сказала Серафима Павловна.

— Да, да! И чего только папа ему не выписалъ изъ Москвы! Ипполитъ такъ и сіяетъ.

— Ахъ, папа! воскликнулъ Сережа съ упоеніемъ: — ему отецъ подарилъ лошадку малютинъкую и новое хорошенькое панье. Ахъ, какое панье! А еще для письменнаго стола приборъ изъ малахита, изъ настоящаго малахита, папа! И подсвѣчники и все такое изъ малахита, прелесть! Налюбоваться нельзя!

Они переправились черезъ рѣчку и пошли тише въ гору по большой липовой аллеѣ, къ дому Ракитиныхъ. Сережа продолжалъ болтать.

— Но это еще не все, папа, и не такъ еще завидно.

— Завидно? повторилъ адмиралъ вопросительно.

— Я сказалъ это такъ, безъ мысли о зависти, а только потому, что ужъ очень красиво. Я радъ за Ипполита, но особенно завидно…

— Опять это дурное слово, — сказала Серафима Павловна, — вѣдь отецъ ужъ остановилъ тебя, но ты не обращаешь вниманія и не берешь въ расчетъ, что Боръ-Раменскіе никому и ничему завидовать не могутъ.

— Конечно, — сказала тотчасъ Соня, чуя что-то неладное, и взглянула на легкую складку на лбу адмирала, — Сережа хотѣлъ сказать, что ему особенно понравился подарокъ мамы. Моя мама всегда знаетъ, кому что подарить. Она выписала изъ Москвы книжку: „Юрій Милославскій“, сочиненіе Загоскина, въ красномъ переплетѣ, золото-обрѣзная, и на переплетѣ большія золотыя буквы: И. Р.

— Что же значатъ эти буквы? спросила Серафима Павловна, недоумѣвая.

— Ахъ мама! закричалъ Сережа: — начальныя буквы имени: Ипполитъ Ракитинъ.

— А!.. протянула Серафима Павловна.

— А я вышила брату коврикъ, — сказала Соня, — я вамъ сейчасъ покажу — все, до единаго стежка, сама вышила!

Они подошли къ террасѣ затѣйливаго дома Ракитиныхъ. Къ нимъ шелъ навстрѣчу высокаго роста, широкоплечій хозяинъ, съ радушною улыбкой на умномъ и добромъ лицѣ; за нимъ, спускаясь съ широкихъ ступеней широкой террасы, спѣшила навстрѣчу гостямъ жена его, высокая, стройная, черноволосая, еще очень моложавая. Онъ и она — пара. Оба красивые, здоровые, еще сравнительно молодые, стройные, съ добрыми и умными лицами.

— Дорогіе гости; сосѣдушки почтенные, какъ благодарить васъ за вниманіе, — сказалъ ласково и почтительно добродушный хозяинъ, — что пожаловали на нашъ семейный праздникъ. Ипполитъ, поди сюда, благодари адмирала. Ты еще не стоишь чести, что севастопольскій герой приходитъ въ день твоего рожденія, насъ всѣхъ поздравить, нашего простого и незатѣйливаго хлѣба-соли откушать!

Сидоръ Осиповичъ потеръ себѣ руки, добродушно и самодовольно засмѣялся. Его громкій смѣхъ, выраженіе лица заставили покраснѣть едва замѣтно жену его; она поцѣловала сосѣдку и, пожавъ руку адмиралу, сказала съ улыбкой:

— Благодарю за посѣщеніе. А у насъ пиръ горой; мужъ любитъ праздновать рожденіе дѣтей нашихъ, и пиръ станетъ настоящимъ праздничнымъ пиромъ потому, что вы пришли. Я знаю, вы обѣдать внѣ дома не любите.

— Не люблю, — сказалъ адмиралъ привѣтливо, — но у васъ — дѣло другое, къ вамъ я всегда радъ.

— Благодаримъ покорно на добромъ словѣ. Но это жена говоритъ, будто пиръ, — простой, семейный обѣдъ, по-домашнему. Дѣлъ было множество, а то я бы выписалъ изъ Москвы музыку, сжегъ бы фейерверкъ и зазвалъ бы знакомыхъ. Время не ушло: если Богъ дастъ жизни и здоровья — въ именины моей Софьюшки потѣшу и себя и ее.

Соня ласково прильнула къ рукѣ отца.

— А теперь не знаемъ, какъ провести вечеръ. Я оставилъ сыновей и вашихъ дочерей рѣшить, что будемъ дѣлать вечеромъ. Послѣ обѣда пустимъ на голоса, — чтò рѣшатъ они, то и будетъ.

— А если они рѣшатъ домъ поджечь для иллюминаціи? сказала смѣясь Зинаида Львовна, но не безъ примѣси добродушнаго лукавства, намекая на баловство мужа.

— Ужъ ты чего не скажешь, — отвѣчалъ, громко смѣясь, Сидоръ Осиповичъ. — Право, дѣти благоразумнѣе, чѣмъ предполагаютъ. Я еще не имѣлъ повода сожалѣть, что предоставляю имъ полную свободу.

— Въ извѣстныхъ границахъ, — сказала ему жена, улыбаясь. — Не правда ли, другъ мой? Не правда ли, адмиралъ?

— Свобода — вещь условная; полной свободы ни у кого нѣтъ, — сказалъ адмиралъ, продолжая говорить шутливо: — по-моему, надо сперва выучиться повиноваться, что гораздо труднѣе, чѣмъ исполнять прихоти. Да и кто свободенъ? Я такого человѣка еще не встрѣчалъ. Всѣ мы подвластны чему-нибудь и кому-нибудь.

— По-моему, тотъ свободенъ, кто богатъ, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ.

— Конечно! воскликнула Серафима Павловна.

— А на богатство вы купите здоровье — необходимое условіе счастія? купите умъ, купите добронравіе? да и мало ли что еще, безъ чего жизнь въ тягость, и болѣе того — сдѣлается тяжелымъ крестомъ.

Они вошли въ домъ, и лишь только прислуга увидала хозяевъ въ гостиной, какъ дворецкій вышелъ изъ залы и доложилъ громогласно: кушанье подано! Двери въ столовую отворились настежь. Ракитинъ подалъ руку Серафимѣ Павловнѣ, адмиралъ Зинаидѣ Львовнѣ — и всѣ потянулись въ столовую. Столъ былъ накрытъ роскошно. Въ большихъ дорогихъ, привезенныхъ изъ Китая, вазахъ стояли букеты изъ рѣдкихъ тепличныхъ растеній; хрустальныя вазы граненыя, богемскаго стекла, съ фруктами, переложенными широкими листьями клена, красовались посрединѣ стола. Позлащенныя виноградныя кисти красиво спускались съ краевъ и были украшены сверху желтыми, какъ золото, ананасами. Всѣ сѣли. Роскошный обѣдъ съ изысканными кушаньями подавался щегольски одѣтыми въ черные фраки и бѣлые галстуки, знавшими въ совершенствѣ свое дѣло, лакеями. Ракитинъ не умолкалъ и угощалъ дорогихъ гостей съ радушіемъ и гостепріимствомъ русскаго человѣка, радушіемъ, не лишенномъ наивной похвальбы.

— Что же вы мало кушаете, — сказалъ онъ обращаясь къ адмиралу: — позвольте попотчевать васъ этимъ соте изъ рябчиковъ. По времени года, рябчики теперь рѣдкость, но мой Яковъ мастеръ все отыскать. Онъ учился у Шевалье, а послѣ, сказываетъ, окончилъ свое мастерство на кухнѣ покойника Нессельроде. А у Нессельроде все посланники и высокія особы обѣдали — такъ онъ сказывалъ. Онъ мастеръ своего дѣла. А вы знаете, ваше превосходительство, всякое дѣло мастера боится. Прошу! Эй, Ефимъ, подай сюда соте.

— Благодарю васъ, я ѣлъ и супъ и говядину, я не большой охотникъ до ѣды, — сказалъ адмиралъ.

— Да какая же это ѣда? Каша, щи, говядина, пожалуй что ѣда, а это лакомство, деликатесъ. Ужъ откушайте.

— Не могу, Сидоръ Осиповичъ, я ѣмъ, когда голоденъ, а удовольствія въ ѣдѣ безъ голода, найти не сумѣлъ.

Ракитинъ обратился тогда къ Серафимѣ Павловнѣ, и лицо его просіяло, когда она согласилась и кушала съ аппетитомъ, похваливая искусство повара.

— Я люблю маленькія блюда, petits plats, — пояснила она: — не обращайте вниманія на моего Antoine, онъ у меня чудакъ. Знаете ли, что онъ однажды сказалъ мнѣ, когда я жаловалась, что нашъ поваръ готовитъ очень плохо, и все простыя грубыя блюда.

— Какъ же это грубыя? спросилъ Ракитинъ.

— Да какъ вамъ сказать? Все такое обыкновенное: лапшу съ вотрушками или говядину огромными, жирными кусками — ничего изысканнаго, замысловатаго.

— Понимаю — въ своемъ родѣ щи да каша, для насыщенія, а не для удовольствія, — сказалъ смѣясь Ракитинъ.

— Именно. Это и есть мысль Antoin’a. Онъ потому и сказалъ мнѣ: ѣсть дурная привычка.

Ракитинъ расхохотался.

— Дурная привычка; однако безъ этой привычки помереть надо.

— Адмиралъ хотѣлъ сказать, — пояснила Зинаида Львовна, — что ѣсть не для утоленія голода, а для наслажденія, дурная привычка. Не такъ ли? обратилась она къ адмиралу.

— Именно такъ, и въ писаніи это названо весьма мѣтко: чревоугодіемъ. Церковь считаетъ это грѣхомъ.

— Истинная правда, — вставилъ свое слово, до тѣхъ поръ сидѣвшій безмолвно, Андрей Алексѣевичъ Безродный. — Что надо человѣку, чтобы утолить голодъ и, такъ сказать, отдать долгъ тѣлесной природѣ? тарелку щей, кусокъ хлѣба. Бывало въ Сибири…

Глаша улыбнулась, нагнулась къ Анатолію и шепнула: тѣлесной природѣ! Прелестно! — Оба разсмѣялись.

— Ну, полно о Сибири, старый другъ; а лучше покушай и ты этого соте, которому должную похвалу приписала Серафима Павловна, спасибо ей, не побрезгала.

— Я не прочь поѣсть, а нѣтъ — такъ и обойдусь, — сказалъ Андрей Алексѣевичъ, обильно наполняя свою тарелку. — Мнѣ случилось въ Сибирѣ ѣсть только щи да кашу мѣсяца по два, зато, пріѣхавъ въ Томскъ или Тобольскъ — я съ друзьями пировалъ до ранняго утра. Помнишь, Сидоръ Осиповичъ?

— Какъ не помнить! Золотое было времечко, золотая молодость! она не воротится, но зато теперь полюбуюсь, повеселюсь, погляжу на молодость удалую и веселую дѣточекъ моихъ. Для кого же и для чего же мнѣ деньги, какъ не для нихъ, не въ ихъ удовольствіе?

Казалось, что эта послѣдняя фраза добраго хозяина не понравилась ни Зинаидѣ Львовнѣ ни адмиралу, но Серафима Павловна пріятно улыбнулась и весело сказала:

— Конечно, деньги потому и пріятны и дороги, что ими мы можемъ тѣшить себя и дѣтей нашихъ.

Адмиралъ сдѣлалъ какой-то вопросъ, и разговоръ принялъ другое направленіе.

Когда обѣдъ, обильный, длинный, утомительный, наконецъ, окончился, и стали подавать десертъ, Ракитинъ опять не утерпѣлъ, сказалъ:

— Попробуйте ананасы; выписалъ изъ Москвы, мои еще не доспѣли. Должны быть хороши. За штуку заплатили по золотому, самъ мой главный управляющій выбиралъ. Доложу вамъ, это не дорого. Свои-то ананасы, я знаю это по опыту, не въ золотой обойдутся, но гораздо дороже. Оранжерея, мы какъ-то считали это, помнишь, Зинаида Львовна, обошлась намъ въ 3000 годично, а теперь и дороже; лѣса вырубали… А я люблю свои оранжереи. Вотъ и Анатоль мой тоже. Вѣрите ли, въ разоръ меня разоряетъ. Придетъ въ оранжерею, срѣжетъ два-три ананаса, будто это яблоки, да и съѣстъ. Весело смотрѣть, какъ онъ своими крѣпкими бѣлыми зубами откусываетъ. Что жъ? На здоровье! Затѣмъ я въ молодости трудился и частенько на пищѣ св. Антонія сидѣлъ, какъ говоритъ жена, чтобы и она и дѣтки на бархатѣ сидѣли, на золотѣ кушали лакомства заморскія.

И опять не понравился Зинаидѣ Львовнѣ разговоръ мужа; такая ужъ въ этотъ день была незадача, а прекословить мужу она не хотѣла, уважая его и желая, чтобы и другіе уважали его. Она, чтобы перемѣнить разговоръ, поглядѣла на мужа и встала. Всѣ встали за нею. Начались обычныя благодаренія хозяйкѣ и хозяину — и всѣ потянулись въ гостиную.

— Чего прикажете: чаю или кофею? спросилъ Ракитинъ у своихъ гостей.

— Мне кофе, а мужу чаю; онъ охотникъ до чаю, — сказала Серафима Павловна.

— Эй, эй, кто тамъ! Ефимъ чаю, да лучшаго, цвѣточнаго, у меня цыбикъ выписанъ изъ Нижняго, — сказалъ Ракитинъ.

— Благодарю, отъ чаю я не откажусь, — сказалъ адмиралъ, люблю хорошій чай и пью его съ удовольствіемъ.

Лицо Ракитина такъ и просіяло.

— Угощу васъ на славу! воскликнулъ онъ весело: — благодарю васъ, что меня утѣшили, потому за столомъ вы почти ничего не кушали.

— Прямой вы русскій человѣкъ, хлѣбосолъ, гостепріимный хозяинъ, — сказалъ привѣтливо адмиралъ.

Зинаида Львовна улыбнулась милою улыбкой и, обратясь къ сидѣвшему рядомъ съ ней адмиралу, сказала ему вполголоса, такъ что мужъ не могъ слышать, что она говорила:

— Да, вы правду сказали, мужъ мой гостепріимный хозяинъ и истинно добрый человѣкъ. Вотъ уже 16 лѣтъ, какъ я замужемъ, но вѣрьте, до сихъ поръ не привыкну къ добротѣ его — она меня растрогиваетъ. Кому, кому онъ ни помогалъ, и какъ часто былъ обманутъ!

— Отъ этого ни одинъ порядочный и добрый человѣкъ не застрахованъ. Только негодяевъ и мошенниковъ обмануть трудно — они всѣхъ по себѣ судятъ, всѣхъ подозрѣваютъ и отъ всѣхъ остерегаются, — сказалъ адмиралъ, — а добраго и благороднаго человѣка ничего нѣтъ легче, какъ обмануть и обокрасть.

— Мой мужъ знаетъ дѣла, но остался, несмотря на свою опытность, мягкосердъ и довѣрчивъ. Я, право, за нимъ не знаю капитальнаго недостатка — одна моя бѣда съ нимъ: слишкомъ дѣтей любитъ.

— Бѣда не большая, — возразилъ адмиралъ, улыбаясь.

— Ахъ, большая, большая, — отвѣтила Зинаида Львовна съ увлеченіемъ и жаромъ. — Перебаловалъ мальчиковъ, воли имъ далъ слишкомъ много. Удержа они не знаютъ, узды на нихъ нѣтъ.

— Это ужъ не любовь, а слабость, — замѣтилъ адмиралъ.

— Онъ не отъ слабости, онъ человѣкъ съ большимъ характеромъ и разумный — это у него отъ ложнаго пониманія жизни. Онъ стоитъ на томъ, что мальчикамъ надо имѣть характеръ.

— Онъ правъ! куда же годенъ молодой человѣкъ, а тѣмъ больше мужчина безъ характера?

— Да, но характеръ не вырабатывается въ своеволіи и невоздержанности. Трудно имѣть характеръ, вырастая въ слишкомъ большой роскоши, не зная отказа ни въ чемъ.

— Конечно, это другой вопросъ, — сказалъ адмиралъ.

— Все тотъ же, но это оборотная сторона медали. Мы, я и мужъ мой, часто споримъ объ этомъ. Я говорю: пусть сперва выучатся повиноваться и управлять собою, чтобы потомъ быть въ состояніи управлять другими. А онъ говоритъ: пусть живутъ свободно и счастливо, жизнь потомъ научитъ покоряться обстоятельствамъ. Я говорю: воспитаніе вырабатываетъ зачатки характера, а жизнь его окончательно утверждаетъ. Вотъ хотя бы старшій сынъ мой, Анатоль; онъ умный и способный мальчикъ, но ему нужна узда.

— Узда всѣмъ нужна, — сказалъ адмиралъ, — и мнѣ и вамъ и во всякіе годы.

— О чемъ это вы такъ серіозно разговариваете? — спросилъ Ракитинъ, отходя отъ Серафимы Павловны и подсаживаясь къ женѣ своей и адмиралу.

— Да вотъ, адмиралъ говоритъ, что и ему въ его лѣта и всякому во всякія лѣта нужна узда.

— Смѣяться изволите! воскликнулъ Сидоръ Осиповичъ.

— Нѣтъ, я не смѣюсь, я говорю серіозно. Что такое узда, — это значитъ не распускать себя, владѣть собою и управлять твердо тѣмъ, чтò намъ дано: состояніемъ, семьею, подвластными. Кто этого не дѣлаетъ — раскается рано или поздно.

— Состояніемъ, конечно, управлять надо, но въ семьѣ я врагъ стѣсненія и еще не раскаивался, что предоставилъ дѣтямъ моимъ свободу. Зато они любятъ насъ и имъ будетъ чѣмъ помянуть золотую молодость. Я, ваше превосходительство трудился въ потѣ лица не для того, чтобы ихъ печалить отказомъ. Пусть живутъ въ свое удовольствіе.

— А если имъ удовольствія прискучатъ?

— Ну, какъ это можно!

— Видали и это.

— Вы, какъ жена моя; она споритъ со мною, но, извѣстно, женщины очень несправедливы, пристрастны. Жена помнитъ своего покойнаго отца, князя. Онъ бывало, что сказалъ — кончено. Дѣти у него ходили по стрункѣ и боялись его взгляда.

— Я въ томъ бѣды не вижу, — сказалъ адмиралъ.

— Бѣды нѣтъ, но стѣсненіе большое.

— Сидоръ Осиповичъ, развѣ вся жизнь не есть стѣсненіе? Вѣдь мы не можемъ ручаться за обстоятельства и за то, что они не…

Шумъ, дѣтскіе голоса, заглушили тихую и спокойную рѣчь адмирала. Шумная ватага, ведомая Анатолемъ, вторглась въ гостиную. Напрасно Зинаида Львовна взглядомъ хотѣла остановить Анатоля, — онъ былъ возбужденъ такъ же, какъ братъ его Сережа, Глаша и даже Соня. Одинъ Ваня по своей кротости, а Вѣра по своей лѣности казались менѣе оживленными.

— Папа! закричалъ Анатоль, подбѣгая къ отцу: — что намъ дѣлать? Дай намъ совѣтъ. Подай намъ новую мысль — ты на выдумки мастеръ.

— Да въ чемъ дѣло? что такое?

— Послѣ завтра праздникъ, и мы рѣшили провести весь день вмѣстѣ, только не знаемъ какъ, и между нами большіе споры. Вѣдь эти дальнія прогулки всѣмъ прискучили. Все одно и то же, то же и одно. Повезутъ на телѣгѣ чай и десертъ, мы пойдемъ или поѣдемъ въ кабріолетѣ въ сотый, въ тысячный разъ… Тоска!.. Придумай, что-нибудь новое, занимательное.

— Хотите фейерверкъ? Я выпишу изъ Москвы.

— Прошлаго года былъ фейерверкъ, — сказалъ Ѳомушка: — ничего особеннаго нѣтъ, потухнетъ, и баста!

— Ну, хотите балъ? зададимъ пиръ на весь міръ?

— Съ кѣмъ же танцовать? дамъ мало, — сказалъ Анатолій, — да и невесело. Жаль, что Глаша и Вѣра верхомъ не ѣздятъ, а то бы можно было махнуть на ярмарку въ Петровское.

— Что жъ? ступайте верхомъ, а я свезу барышень въ шарабанѣ.

— Нѣтъ, — сказалъ Сережа, — это будетъ врозь, а мы хотимъ всѣ вмѣстѣ.

— Въ такомъ случаѣ я не знаю, что предложить; пустите на голоса. Пусть каждый скажетъ, что хочетъ, и рѣшайте по большинству голосовъ.

Тутъ поднялся такой шумъ, что нельзя было ничего разслышать. Сидоръ Осиповичъ добродушно вмѣшался въ дѣтскіе споры и приказалъ всякому принести свое предложеніе и начать баллотировку.

Суматоха, громкіе споры, шумъ и гамъ раздались въ гостиной; пользуясь этимъ, адмиралъ всталъ, потихоньку вышелъ и, не замѣченный никѣмъ, ушелъ домой. Оказалось, что большинство голосовъ досталось предложенію Вани: итти пѣшкомъ въ долину смотрѣть, какъ будутъ ловить рыбу, и пить чай на мельницѣ. Глаша осталась крайне недовольною, и къ ней пристали Анатолій, Сережа, Вѣра, которые подняли бунтъ. Ѳомушка поддразнивалъ.

— Выбрали, такъ выбрали, — говорилъ онъ, — былъ уговоръ: по большинству голосовъ. Я думаю, что именно мой голосъ и перетянулъ.

— Твой голосъ, твой голосъ! воскликнула Глаша задорно.

Анатоль приступилъ къ отцу.

— Папа! Уничтожь эти глупые выборы, — это твоя неудачная затѣя. Я ея не хочу. И Глаша не хочетъ, и Вѣра тоже, — такъ кто же хочетъ?

Въ эту минуту раздался голосъ Серафимы Павловны.

— Вообразите, Antoine ушелъ! Воспользовался суматохой и ушелъ. Кто же меня проводитъ?

— Помилуйте, да мы всѣ проводимъ васъ, не извольте безпокоиться, — сказалъ Ракитинъ.

— Мнѣ пора домой. Antoine одинъ дома. Я не люблю оставлять его одного. Мнѣ надо итти. Ваня мой меня проводитъ.

Ваня взялъ тотчасъ свою соломенную шляпу и подалъ руку матери. Но всѣ Ракитины пошли провожать ее, несмотря на приставанья Анатоля, что надо сперва рѣшить вопросъ. Мать строго посмотрѣла на него и сказала рѣшительно:

— Оставь это! Завтра рѣшайте.

Онъ надулся, отошелъ въ сторону, бормоталъ что-то себѣ подъ носъ и отказался итти провожать Серафиму Павловну. Соня принялась было его уговаривать, но онъ закричалъ на нее:

— Отстань!

Она смутилась и пошла за другими провожать гостью.

На другой день вечеромъ дѣти Ракитины пришли съ гувернанткой Сони, старой француженкой, madame Потье, къ Боръ-Раменскимъ. Анатоль вошелъ прежде всѣхъ, опережая старушку француженку къ крайнему ея неудовольствію. Онъ имѣлъ видъ тріумфатора.

— Рѣшили! закричалъ онъ, едва кланяясь. — Рѣшили! Мысль принадлежитъ мнѣ!

— Что такое? въ одинъ голосъ сказали Боръ-Раменскіе.

— Мысль богатая! Я уже распорядился и приказалъ всѣмъ собираться.

— Да что вы рѣшили? мы не знаемъ, — сказали Сережа и Глаша въ одинъ голосъ.

— Ѣхать на телѣгахъ въ нашъ боръ ночью, добраться до поляны и освѣтить ее бенгальскимъ огнемъ. Мы возьмемъ чай, ужинъ и заберемъ дворню. Они всѣ будутъ очень рады поѣсть, попить и попѣть; а есть изъ нихъ такіе, которые славно поютъ залихватскія пѣсни.

— Vous avez dit. Зали… Залих-ват-скія? Что это такое? сказала Серафима Павловна съ удивленіемъ и недовѣрчивостью, подозрѣвая въ этомъ, для нея неизвѣстномъ, словѣ что-нибудь неладное.

— Лихія, — пояснилъ Степанъ Михайловичъ.

— И папа и мама поѣдутъ съ нами. Какъ весело! сказала Соня. — Сережа, Ваня, вѣдь мы еще ни разу не были ночью въ лѣсу.

— А я былъ, — сказалъ Ваня вполголоса, — одинъ разъ, прошлымъ лѣтомъ. Жутко было, но хорошо. Лѣсъ стоитъ такой чудный, и будто не лѣсъ и не деревья — не то призраки, не то великаны. Очень жутко…

— Ну, это твои чудачества! воскликнулъ Анатоль: — а ты говори дѣло, — согласны? Конечно, согласны!

— Я иду! закричалъ Сережа съ азартомъ и увлеченіемъ, но вдругъ глаза его встрѣтились съ глазами Вани, и онъ поспѣшилъ прибавить: — если папа и мама позволятъ.

— Что вы скажете? спросилъ безцеремонно Анатоль. Ѳомушка находился также въ возбужденномъ состояніи и жарко объяснялъ что-то Вѣрѣ, а Глаша, слушая его, припрыгивала, всплескивала руками и издавала какія-то неопредѣленныя восклицанія.

— Папа! Папа! обступили всѣ дѣти адмирала.

— Мальчики могутъ итти или ѣхать; только не сломать себѣ шею впотьмахъ. Ночи ужъ темныя, и мѣсяца нѣтъ. Глупо возвратиться съ прогулки инвалидомъ. Запрягите смирныхъ лошадей.

Глаша при этихъ словахъ вся вспыхнула: она наклонилась къ Сонѣ и шепнула ей:

— Проси за насъ. Ты слышала, отецъ сказалъ только о мальчикахъ. Избѣгай отказа. Если онъ скажетъ: нѣтъ, то всему конецъ, его ужъ никто не уломаетъ.

Соня подошла къ адмиралу съ умильнымъ личикомъ и умоляющимъ взоромъ. Она заглянула ему въ глаза и сказала:

— Милый дядя! (Бъ минуту нѣжности онъ сказалъ ей однажды, что считаетъ ее родной племянницей) не откажите мнѣ. Если вы не отпустите Глаши и Вѣры — прогулка разстроится. Я останусь дома, я безъ нихъ не пойду! Погодите… Не говорите… Она сложила свои ручки съ умоляющимъ видомъ, адмиралъ, глядя на нее, улыбался, улыбался и нѣмецъ Штейнъ, улыбался во весь свой большой и добрый ротъ Степанъ Михайловичъ.

— Я ничего не говорю, я жду окончанія рѣчи нашего херувимчика, — проговорилъ онъ ласково.

— Я кончаю. Чтò вы прикажете, то и будетъ. Вы не любите, чтобы дѣвочки уходили однѣ, но мы будемъ не однѣ. Нашихъ горничныхъ дѣвушекъ собирется 7 или 8; Сарра Филипповна поѣдетъ съ нами и, быть можетъ, сама мамочка. Прасковья Ивановна тоже поѣдетъ.

Прасковья Ивановна была барская барыня, которая послѣдовала за своей княжной и не могла утѣшиться, что ея княжна сдѣлалась Ракитиной, все богатство котораго ея не утѣшало. Она занимала въ домѣ почетное положеніе.

— Такъ какъ же? кончила Соня и взяла руки адмирала въ свои ласковыя ручонки. — Что вы скажете?

— Скажу: не мое дѣло. Дочери должны просить согласія матери. Какъ она хочетъ!

Глаша, какъ изъ лука стрѣла, стремительно бросилась къ матери на шею. Съ нею рѣдко это случалось. Всѣ дѣти Ракитины и даже Боръ-Раменскіе обступили Серафиму Павловну. Объятія и просьбы, — всѣ говорили въ одинъ голосъ и перебивали другъ друга. Сперва она отбивалась, восклицая со смѣхомъ:

— Пустите! Пустите!

Потомъ, увидавъ, что ея свѣжее утреннее платье примято, разсердилась и сказала:

— Скука какая! всю изомнете. Оставьте меня въ покоѣ.

Глаша первая поняла опасность; она толкнула впередъ Ваню.

— Мама, милая, позвольте; и съ нами поѣзжайте: безъ васъ какое же гулянье!

— Что ты? Что ты? Ночью? Я лошадей боюсь и днемъ.

— Мамочка, мы запряжемъ вороненькую, — она маленькая и смирнѣе собаки.

— Я боюсь, ни за что не поѣду ночью.

— Мамочка, вы сядете въ таратайку, лошадь подъ уздцы поведетъ Савелій, а мы всѣ окружимъ вашу таратайку; мы ваша гвардія, votre garde d’honneur!

Она разсмѣялась; всѣ поняли, что она сдалась, и Глаша возопила неистово:

— Наша взяла!

Она забила въ ладоши и запрыгала на мѣстѣ. Ея радость, ея упоеніе были такъ сильны, что отецъ и мать, глядя на нее, весело разсмѣялись.

— Но съ уговоромъ, сказала Серафима Павловна, — всѣ пойдутъ пѣшкомъ, одна я поѣду шагомъ, потому что далеко ходить не могу. Всѣ пѣшкомъ.

— Всѣ, всѣ пѣшкомъ, — закричали дѣти, кромѣ Анатоля, и обступили адмирала и его жену, благодаря ихъ. Соня бросилась ему на шею и расцѣловала его.

— Меня-то за что? спросилъ онъ у нея ласково.

— Это ужъ я знаю, — отвѣчала она.

— Ну, теперь надо распорядиться окончательно, — сказалъ Анатолій и, въ сопровожденіи всѣхъ дѣтей, отправился на дворъ для необходимыхъ приготовленій. Гостиная опустѣла.

— Вы не безпокойтесь, — сказалъ адмиралу Степанъ Михайловичъ: — я ихъ однихъ не пущу. Мы всѣ, и Штейнъ, и Безродный, пойдемъ съ ними. Впрочемъ, что можетъ случиться, такъ какъ всѣ идутъ пѣшкомъ?

— Я нисколько не безпокоюсь, — сказалъ адмиралъ, — но не надо, чтобы дѣти рѣшали что-либо безъ согласія матери.

Въ эту минуту вошли сосѣди, самъ Ракитинъ съ женою.

— Наши дѣти, ваши и мои, въ восторгѣ, — сказалъ адмиралъ Ракитинымъ, — на нихъ смотрѣть весело.

— Такъ зачѣмъ же вы такъ рѣдко соглашаетесь на ихъ затѣи? возразилъ Ракитинъ.

— Совсѣмъ нерѣдко, — отвѣчалъ адмиралъ, — но не всякій день праздникъ.

— Признаюсь, я нахожу, что вы ихъ на крѣпкихъ вожжахъ держите, — сказалъ Ракитинъ.

— Да, какъ молодыхъ лошадей.

— Человѣкъ развѣ лошадь?

— Это дѣти, а не человѣки, — сказалъ адмиралъ смѣясь.

— Да нынѣ дѣтей нѣтъ. Въ наше время дѣти всѣ похожи на взрослыхъ… прогрессъ!

— Я думаю, что и въ наше время родятся младенцы, вырастаютъ дѣти, а когда вырастутъ, то становятся молодыми людьми, потомъ старѣются, какъ мы. Никакой прогрессъ этого измѣнить не можетъ, какъ вы полагаете?

Сидоръ Осиповичъ добродушно расхохотался.

— Да, — сказалъ онъ, — неоспоримая истина, что родятся младенцы, растутъ и старѣются наконецъ.

— C’est une vérité de monsieur de la Palisse, — сказала Серафима Павловна смѣясь.

— Я бы желала, — замѣтила Зинаида Львовна, — чтобы эти истины помнили потверже.

— Да вѣдь это прописи, — воскликнулъ Сидоръ Осиповичъ, — старье!

— Что жъ, прописи вещь хорошая, не даромъ мы ихъ учили наизусть и людьми стали, — сказалъ Степанъ Михайловичъ.

— А теперь частенько забываютъ, — замѣтила Зинаида Львовна.

— Да, да, — сказалъ Ракитинъ, — хотя бы это: праздность есть мать пороковъ. Все это пошлости. Я этого не скажу: это не пошлость, а мудрость, истина.

— Итакъ, въ 10 часовъ вечера я въ своей таратайкѣ пріѣду въ лѣсъ, — сказалъ адмиралъ.

— Какъ? съ твоей больной ногой, ночью, въ лѣсъ! воскликнула Серафима Павловна.

— Прогулка мнѣ не повредитъ, — сказалъ адмиралъ, — мнѣ не впервой! я самъ люблю до смерти ночь въ лѣсу, люблю видѣть дѣтскую радость и дѣтскія игры и затѣей дѣтей очень доволенъ.

— Въ такомъ случаѣ и я поѣду, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ.

— Стало-быть, всѣ? Отлично! Итакъ, прощайте, вечеромъ опять увидимся; до свиданія, не опаздывайте.

— Не люблю, когда Antoine ѣздитъ ночью, я за него боюсь простуды, и ужъ, конечно, не позволю ему ни малѣйшей неосторожности; заберу пледы. Его израненная, больная нога — моя забота, и его рана — моя рана, право такъ!

— О, вѣрю! сказала Зинаида Львовна, и сосѣди разстались.

Погода стояла теплая, и ночи теплыя и влажныя; воздухъ мягкій, какъ бархатъ; грудь, казалось, не вдыхала, а пила его живительную влагу. Таратайка, запряженная доброй и рослой лошадью, стояла у крыльца Знаменскаго дома. Дѣти шумною толпою высыпали изъ дома и ждали отца и мать на крыльцѣ. Послѣ довольно долгаго и нетерпѣливаго ожиданія Серафима Павловна подъ руку съ мужемъ медленно сходила по широкимъ ступенямъ лѣстницы. Она была одѣта, какъ бы шла на Тверской бульваръ въ день гулянья, въ прелестной кружевной шляпкѣ и щегольской накидкѣ. Когда она вышла на крыльцо, то вдругъ остановилась и воскликнула:

— Какая темь! Какъ можно ѣхать такъ далеко въ такую темную ночь! Я боюсь.

— Бояться нечего, душа моя, — сказалъ ей мужъ ласково, — дорога торная, широкая до самой поляны Ракитинскаго лѣса, ни моста ни оврага, даже ямы нѣтъ. Садись.

— Не лучше ли пѣшкомъ, — сказала она

— Какъ хочешь. Иди пѣшкомъ, только не устанешь ли?

— А ты?

— Я не могу ходить пѣшкомъ, ты это знаешь, при моемъ увѣчьи я и версты не пройду.

— Я не пущу тебя одного, какъ можно тебѣ ѣхать одному въ эту темь!

Онъ улыбнулся.

— Ты хочешь охранять меня, — хорошо, перемѣнимъ роли.

— Ты все шутишь, а какія же это шутки? Глупыя затѣи! Мало кататься днемъ, надо сломить голову ночью. Все одни пустяки! И зачѣмъ это дѣтей пустили! Все ты!

— Я, — сказалъ съ удивленіемъ адмиралъ. — Вспомни, ты сама позволила.

— Поневолѣ позволила, когда всѣ пристали ко мнѣ; зачѣмъ ты молчалъ?

— Ира! сказалъ ей мужъ спокойно, — рѣшайся, хочешь ѣхать со мною, или итти пѣшкомъ.

— Мамочка, садись скорѣе, а то мы опоздаемъ, — сказалъ Сережа.

— Куда опоздаемъ? возразила она досадливо, — точно горимъ на огнѣ, прости Господи! Надоѣли вы мнѣ съ вашими затѣями. Ужъ, конечно, я не пущу отца одного. Я съ нимъ. Если бѣда случится, то ужъ вмѣстѣ.

— Погибать, такъ погибать! воскликнулъ Степанъ Михайловичъ, смѣясь добродушно.

— И умирать, такъ умирать вмѣстѣ, — добавилъ адмиралъ, тоже смѣясь.

Она всплеснула руками.

— Боже, сохрани и помилуй! И какъ это вамъ не грѣшно говорить такіе ужасы, накликать бѣды! Лучше я дома останусь.

— И будешь безпокоиться и плакать. Ну, садись, милая; я за все отвѣчаю. Лошадь эта — мой старый другъ, Краля. Она хотя и стара, но довезетъ до Кіева, не боится ни огня, ни выстрѣла, ни грозы, ни теми. Ну, садись, — добавилъ адмиралъ рѣшительно.

— Отчего она шевелитъ ушами? спросила съ испугомъ Серафима Павловна, становясь на подножку и глядя недовѣрчиво на лошадь.

— Спроси у нея, а я этого не знаю, — отвѣчалъ ей мужъ смѣясь.

Слуги, несшіе фонари, пошли впередь; дѣти окружили таратайку, тихо двигавшуюся, и скоро достигли высокаго, стройнаго сосноваго лѣса. Запахъ смолы, листвы и земли, запахъ травъ напоили воздухъ благоуханіемъ столь сильнымъ, что, казалось, на землю пролили живительный и цѣлительный бальзамъ.

— Какой ароматъ! сказалъ Степанъ Михайловичъ, дыша полной грудью, — живую воду, воду жизни и здоровья пьетъ тутъ человѣкъ.

— Правда, что хорошо пахнетъ, — замѣтила Серафима Павловна, — но я предпочла бы сидѣть въ моемъ кабинетѣ и попрыскать духами.

Въ эту минуту молодой златорогій мѣсяцъ, до тѣхъ поръ задернутый, какъ дымкой, перелетнымъ облачкомъ, глянулъ изъ-за него. Онъ пролилъ слабые лучи, при которыхъ слабо обрисовались очертанія деревьевъ. На сѣроватомъ небѣ обозначались ихъ верхушки чернымъ силуэтомъ. Адмиралъ молчалъ, любуясь природой, и вдыхалъ съ наслажденіемъ влажный воздухъ ночи. Дѣти притихли; они шли около таратайки въ молчаніи; вдругъ послышался говоръ толпы, и кто-то свистнулъ.

— Что такое? воскликнула тревожно Серафима Павловна.

— Шайка разбойниковъ! закричала Глаша съ притворнымъ испугомъ. — Что съ нами будетъ! Спасайтесь! Sauve qui peut.

Боже мой! Только этого недоставало. Это навѣрно порубки въ лѣсу. Они съ топорами, а у насъ ничего нѣтъ! воскликнула Серафима Павловна съ непритворнымъ испугомъ.

— Глаша, не дури! сказалъ адмиралъ рѣзко. — Какъ ты смѣешь пугать мать.

— Кто же могъ предполагать, что мама испугается шутки, — сказала Глаша смиренно.

— Ты должна знать, — сказалъ ей вполголоса Сережа, но очень запальчиво, — всѣ мы знаемъ, что мама робкая, всего боится, постыдись!

— Ахъ! Если это шутка, я не боюсь, — сказала Серафима Павловна. — Ты, Сережа, всегда на сестру нападаешь. Это очень дурно. Ce n’est pas comme il faut. En qualité de frère aîné vous auriez du être le protecteur de votre sœur.

— Она сама за себя постоитъ, — пробормоталъ Сережа сердито.

Глаша разсмѣялась.

— Эй ты, протекторъ! сказала она, — если я наткнусь на сукъ, ты будешь въ отвѣтѣ.

Сережа сердился и не отвѣчалъ ни слова.

Съ одной стороны выѣхали на поляну Боръ-Раменскіе и за ними ихъ дѣти и домашніе, съ другой стороны высыпала на нее цѣлая толпа слугъ: женщинъ, горничныхъ, три телѣги, нагруженныя всякой всячиной, и выѣхали двѣ коляски и кабріолетъ. Эти двѣ группы смѣшались, началась суетня, говоръ и смѣхъ. Лошадей отпрягли, привязали къ деревьямъ, телѣги разгрузили. При свѣтѣ фонарей разостлали большіе ковры, накрыли на серединѣ одного изъ нихъ бѣлую скатерть, поставили приборы, бутылки, самоваръ и холодный ужинъ. Всѣ усѣлись: кто на подушкахъ изъ экипажей, кто на коврахъ. Сережа и Ваня принесли подушку изъ таратайки, положили ее на коверъ, обложили клѣтчатыми фланелевыми шалями и подостлали подъ ноги кожаный фартукъ экипажа. Когда все было готово, оба сына заботливо устроили мать и накрыли ей ноги шерстянымъ платкомъ. Сережа принесъ манто и накинулъ ей на плечи, а Ваня усѣлся у ея ногъ, взялъ ея руку и нѣжно поцѣловалъ. Она съ улыбкой принимала услужливыя заботы сыновей, и, привыкшая къ любви и попеченіямъ всего ее окружавшаго, не особенно благодарила, считая все это должнымъ и обыкновеннымъ. Зинаида Львовна глядѣла умильно на заботливость Боръ-Раменскихъ о матери, и что-то шевельнулось въ глубинѣ души ея, ибо взоръ ея внезапно омрачился. Адмиралъ подозвалъ къ себѣ Сережу движеніемъ руки, но Сережа уже догадался и говоря: „знаю, папа“, побѣжалъ къ экипажамъ. Ваня поднялся и бросился за братомъ. Скоро оба они воротились съ подушками и устроили другое сидѣнье, рядомъ съ матерью, для Зинаиды Львовны. Соня поспѣшила примкнуть къ Сережѣ и Ванѣ; всѣ трое бѣгали взадъ и впередъ и наконецъ, когда все устроили, усадили Зинаиду Львовну подлѣ матери и сами сѣли около нихъ. Между тѣмъ Глаша, два Ракитиныхъ, Вѣра съ горничными дѣвушками ушли въ лѣсъ; оттуда раздались ихъ звонкіе голоса; они пѣли хоромъ русскую веселую пѣсню. Слуги помѣстились около распряженныхъ телѣгъ. Огромная поляна, окруженная со всѣхъ сторонъ старымъ, густымъ и высокимъ лѣсомъ, какъ темною стѣною, представляла живописную картину. Она была слабо освѣщена серебряными лучами мѣсяца и красными огнями многочисленныхъ фонарей. Они горѣли на раскинутыхъ коврахъ, они мерцали на телѣгахъ, на которыхъ сидѣли и женщины и слуги, сидѣли они даже и на колесахъ, даже и на оглобляхъ. Красные огоньки фонарей быстро бѣгали по полянѣ, не освѣщая ея, но давая ей жизнь. Эти бѣгающіе, то мерцающіе, то вспыхивающіе огоньки освѣщали когда лошадей, когда кустарникъ, освѣщали на мгновеніе, а потомъ погружалось все во мракъ, а огоньки перебѣгали на другіе предметы.

— Блуждающіе огни! сказала Зинаида Львовна.

— Полно, матушка! сказалъ Ракитинъ, — какіе это блуждающіе огни, просто фонари, и съ ними бѣгаютъ Иванъ кучеръ да мальчишки, Ѳедька и Софрошка. Охъ, вы, барыни!

— Я знаю; но похоже на блуждающіе огни.

— Печальные, — сказалъ Ваня.

— Печальные? нѣтъ, мнѣ кажется, веселые.

— Они похожи на синенькіе огни кладбища.

— Ахъ! Жано, что такое ты говоришь! Что ты это придумалъ? И гдѣ ты ихъ видалъ? Пари держу: не видалъ, а начитался гдѣ-нибудь.

— Нѣтъ, мамочка, видалъ. Я шелъ однажды вечеромъ мимо церкви въ темную сентябрьскую ночь и вдругъ увидалъ на кладбищѣ два бѣгающихъ, вспыхивающихъ и потухающихъ огонька. Они будто гнались и догоняли…

— Тебя? прервала мать съ ужасомъ.

— Нѣтъ, не меня; одинъ — другого, — сказалъ Ваня. — Я остановился и смотрѣлъ долго; мнѣ чудилось, будто это души умершихъ, которыя любили другъ друга.

— Quelle horreur! сказала Серафима Павловна. — Ты не пугай меня; я запрещаю тебѣ ходить на кладбище.

— Да я и не хожу, это было случайно.

— Ваня всегда такой, — сказалъ подвернувшійся Ѳомушка, — начнетъ за здравіе, сведетъ за упокой.

— Finissez; vous êtes plus lugubre que lui; я ужъ и такъ куда теми не люблю, а вы съ этими ужасами, съ этими страшными разсказами!

— А вотъ мы сейчасъ этому конецъ положимъ, — вмѣшался въ разговоръ Андрей Алексѣевичъ Безродный, который сидѣлъ до тѣхъ поръ поодаль, куря короткую трубку и не то раздумывая думу, не то наслаждаясь тишиною вечера и лѣса. — Эй, молодцы, кто тамъ! тащите-ка изъ лѣсу побольше хворосту, разведите огонь. Запылаетъ костеръ, будетъ и свѣтло и весело. А мы пока займемся вечерней трапезой. Анатолій, Ѳома! помогите молодцамъ.

— Помогите работѣ, а потомъ помогите и бутылку распить за здоровье дорогихъ сосѣдей, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ.

Онъ принялся раскупоривать бутылки шампанскаго. Подали бокалы дамамъ, нянямъ и всѣмъ учителямъ; Сидоръ Осиповичъ подалъ самъ полный бокалъ адмиралу.

— Отличный мозельвейнъ; лучшаго нѣтъ въ Москвѣ, за что ручаюсь. Первый сортъ! Выпейте за здоровье новорожденнаго, моего старшаго сынка. Ипполитъ, поди сюда.

Адмиралъ поднялъ бокалъ и сказалъ, обращаясь къ молодому Ракитину:

— Желаю учиться тебѣ, выучиться, послужить отечеству и царю и стать гордостію отца, счастіемъ матери. Многія лѣта!

— Многія лѣта! загремѣлъ радостный голосъ Сидора Осиповича и прошелъ гуломъ по молчавшему лѣсу. Онъ залпомъ выпилъ бокалъ до дна, и его примѣру послѣдовалъ Анатоль. Слуги не были забыты: вино и пиво лились и у нихъ, и ихъ громкія поздравленія оглашали тишь и мракъ величественнаго лѣса и таинственную полутѣнь широкой поляны. Вскорѣ видъ ея измѣнился. Посреди нея сперва затлѣлся огонекъ, потомъ пурпуромъ пробѣжалъ по вѣтвямъ и вдругъ разгорѣлся и вспыхнулъ. Анатоль расходился, онъ тащилъ изъ лѣса цѣлыя сосенки, упавшія и уже изсохшія, и бросалъ ихъ сильными руками на пылавшій уже костеръ. Пламя громадными столбами поднималось все выше и выше; его огромные багровые языки лизали торчавшія во всѣ стороны вѣтви сосенъ. Иглы ихъ загорались, и летали во всѣ стороны красныя искры, которыя летѣли съ трескомъ и легкимъ гуломъ. Высоко поднявшееся пламя освѣтило опушку лѣса. На томномъ фонѣ его рисовались дубы, ели и широколиственные клены, росшіе на окраинѣ. Ихъ разнообразная зелень, бѣлые стволы березъ, оранжевые стволы сосенъ, темные, черные стволы дубовъ выступали при яркомъ освѣщеніи и прельщали взоръ своею красотой. Освѣщенная опушка лѣса была такъ прелестна, такъ полна поэзіи и тайны, что всѣ смолкли. А съ костра раздавался трескъ сухихъ, горѣвшихъ вѣтвей; черный дымъ то стлался на землѣ змѣей размѣровъ огромныхъ, то вился и улеталъ вверхъ, пурпуровый, зловѣщій, грозящій. И вдругъ, среди тишины ночи, молчанія лѣса и глухого треска огня, раздались звуки удалой русской пѣсни. Дрогнулъ при знакомыхъ звукахъ ея Сидоръ Осиповичъ, сидѣвшій до тѣхъ поръ спокойно. Онъ вскочилъ и позвалъ Соню.

— Подтяни, — сказалъ онъ ей.

Она стала подлѣ него; онъ взялъ ея маленькую ручонку въ свою широкую и немного грубую руку, и запѣли они оба; ея высокій, звонкій, какъ струны, голосокъ, его сильный баритонъ покрыли хоръ поющихъ грудными, полными выраженія и души нотами. Пѣсня разлилась въ ночномъ воздухѣ — и всѣ слушали ее съ удовольствіемъ, а адмиралъ съ наслажденіемъ. Она оборвалась вскрикиваньемъ ухарскаго пошиба, и въ эту минуту черезъ жерло пламени перелетѣла, какъ птица, черная фигура; черный силуэтъ исчезъ въ дымѣ, появился опять и помчался по полянѣ, будто легкая тѣнь, вызванная съ иного свѣта. Пропала она безслѣдно во мракѣ ночи… А вотъ съ той стороны неслась другая, и еще и еще скакали тѣни черезъ пламя, пропадали въ дымѣ, появлялись, мчались…

— Молодцы, ребята, лихо! крикнулъ Андрей Алексѣевичъ и прервалъ своимъ голосомъ какъ бы чары, сошедшія на слушавшихъ и поющихъ.

Раздались восклицанія, смѣхъ, говоръ, забили въ ладоши.

— Славно спѣли, славно скакали, — сказалъ адмиралъ.

— Сюда, ребята! Пейте за здоровье новорожденнаго, пейте за удаль свою молодецкую! Потѣшили меня — спасибо! закричалъ Ракитинъ.

— И насъ и себя потѣшили, — сказалъ Степанъ Михаиловичъ. — Здѣсь русскій духъ, здѣсь Русью пахнетъ!

Кучера и домашніе столпились вокругъ Ракитина; онъ взялъ стаканы и щедрою рукою лилъ въ нихъ дорогое вино. За другими протянулъ стаканъ и Анатоль; Ракитинъ не видалъ, кому онъ лилъ вино, но Андрей Алексѣевичъ видѣлъ.

Онъ всталъ, взялъ стаканъ изъ рукъ Анатоля, вылилъ вино на землю и сказалъ:

— Изъ молодыхъ да ранній! молокососъ!

Анатоль взбѣсился, но промолчалъ, видя глаза матери, устремленные на него. При свѣтѣ свѣчей, горѣвшихъ въ стеклянныхъ колпакахъ, его лицо, слегка окрашенное сажей, слегка спаленные огнемъ густые волосы и горящіе гнѣвомъ глаза придавали ему нѣчто дикое, но красивое.

— Ты прыгалъ, тебя опалило, — сказала ему мать.

— Ничего, даже веселѣе.

— Пей, молодецъ! сказалъ расходившійся Сидоръ Осиповичъ и налилъ ему полный бокалъ мозеля. Анатоль выпилъ его залпомъ, кинувъ насмѣшливый взглядъ на Андрея Алексѣевича. Онъ сидѣлъ нахмуренный и бормоталъ:

— Не глядѣли бы глаза мои! молоко на губахъ не обсохло — туда же за большими шампанское тянуть бокалами! Отецъ работалъ, а сынокъ проживетъ!

— Ты что это ворчишь, старина? сказалъ Сидоръ Осиповичъ, трепля по плечу стараго друга.

— А то говорю, что не слѣдъ мальчишкѣ шампанское тянуть. Не пригоже, не похвалитъ никто.

— Одинъ разъ не въ обычай. Нынѣ его праздникъ. Не всякій день масленица, не всякій день гулянье! Сидоръ Осиповичъ обратился къ адмиралу: — Не прикажете ли еще стаканчикъ мозеля? Вѣдь вы только пригубили, а не выпили заздравнаго бокала.

— Благодарю, вы знаете, я вовсе вина не пью, а вотъ стаканъ чая я попрошу у нашей птички. И поетъ она, какъ птичка, если не соловей, то малиновка.

— Куда соловью до моей Сони, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ: — моя Соня его за поясъ заткнетъ!

— Ну, нѣтъ, папа, — сказала Соня смѣясь, — мнѣ соловья не поймать.

— Стало-быть, и за поясъ заткнуть нельзя, — прибавила смѣясь Глаша.

— Дѣти, мальчики, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ, — подходите; вамъ еще ничего не досталось, выпейте по бокалу на здоровье.

— Не надо, нe надо, — сказали въ одинъ голосъ обѣ матери.

— Вы, барыни, всего опасаетесь, это ужъ по вашей части всего бояться, а они — мальчики; къ вину страсти имѣть не надо, да и брезгать имъ не слѣдуетъ. Вино — веселіе человѣка, сказалъ…

— Пожалуй, но человѣка, а не мальчишки! прервалъ сердито Андрей Алексѣевичъ своего пріятеля.

Ѳомушка подошелъ и выпилъ бокалъ вина, но Сережа и Ваня взглянули на отца, который, повидимому, не обращалъ на нихъ вниманія, подошли и выпили по полубокалу, а за ними и дѣвочки отхлебнули немного изъ налитыхъ бокаловъ.

— Не пора ли домой? сказала Серафима Павловна, не находившая особеннаго удовольствія оставаться въ лѣсу прохладною ночью, при потухающемъ кострѣ и слабо горѣвшихъ фонаряхъ.

— Погодите, я угощу нашихъ любезнѣйшихъ наставниковъ, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ.

Степанъ Михайловичъ отказался наотрѣзъ.

— Мнѣ, — сказалъ онъ, — вредно. Я вотъ чайку напился вволю.

Нѣмецъ осушилъ свой бокалъ до дна; Сидоръ Осиповичъ присталъ къ Андрею Алексѣевичу.

— Ну-ка, старый другъ, по-сибирски, до дна, какъ бывало на пріискахъ. Только тамъ, случалось, приходилось пить не бокалами.

— А чѣмъ же, если не бокалами? спросилъ лукаво Анатоль. — Стаканами? А? Папа?

— И стаканами, и кружками, и стопами. Опоражнивали мы не малое количество бутылокъ. Вѣдь такъ, Андрей, другъ любезный.

— Случалось, — отвѣчалъ тотъ, — и хвалиться нечѣмъ, да и то, бывало, измучившись на работѣ, — прибавилъ Андрей Алексѣевичъ и выпилъ бокалъ за здоровье дамъ, поклонясь имъ низко.

— Тянули вы бочками сороковыми, — смѣясь воскликнулъ Анатоль, — только не изъ похвальбы, какъ въ „Горе отъ ума“, а взаправду.

— Ну, бочками, не бочками, а бывало гуляли таки послѣ тяжкихъ трудовъ. Вина не жалѣли, а трудовъ еще меньше жалѣли. До поту лица работали, да не днями, а мѣсяцами. А ты, мой ученый, потѣшь меня теперь, скажи мнѣ мои любимые стихи, да погромче, всѣмъ на услышаніе. Валяй. Ну!

Анатоль, схвативъ пледъ матери, молодецки перекинулъ его за плечо, не безъ ловкости и удали завернулся въ него, прыгнулъ на большой лежавшій вблпзп камень и громкимъ, звучнымъ голосомъ, напыщенно и торжественно сталъ читать стихи Державина на переходъ черезъ Альпійскія горы:

Ведетъ туда, гдѣ вѣтръ не дышитъ

И въ высотахъ и въ глубинахъ;

Гдѣ ухо льдовъ лишь гулы слышитъ,

Катящихся на крутизнахъ.

Ведетъ — и скрытъ ужъ въ мракѣ гроба,

Ужъ съ хладнымъ смѣхомъ шепчетъ злоба:

Погибъ средь дерзкихъ онъ путей!

Но россу гдѣ и что преграда?

Съ тобою Богъ! — и горъ громада

Раздвиглась силою твоей.

— Славно! закричалъ Сидоръ Осиповичъ, пришедшій въ восторгъ. — Вотъ сочинитель! Вотъ стихотворецъ! Одинъ единственный, несравненный! Въ молодости моей былъ у меня пріятель въ Ростовѣ, семинаристъ Вознесенскій, говорилъ онъ стихи бойко, съ чувствомъ…

— Съ разстановкой, — перебилъ отца Анатоль не безъ насмѣшливости.

Отецъ не смекнулъ насмѣшки, не зная, быть можетъ, стиха Грибоѣдова; но Зинаида Львовна нахмурилась и неласково глянула на черезчуръ бойкаго сына.

— Да, смѣйся, — сказалъ добродушно Сидоръ Осиповичъ сыну. — Умница былъ этотъ Вознесенскій, ученъ, но съ пути сбился и погибъ гдѣ-то. Я тогда былъ ужъ въ Сибири, послѣ узналъ, а то бы не допустилъ его до бѣды. Бывало, отлично провозглашалъ Державина и собирался въ діаконы, но ему до тебя далеко! Ты говоришь не въ примѣръ лучше. Не правда ли, ваше превосходительство? мой Анатолій молодецъ!

Адмиралъ улыбнулся.

— Да, у него, кажется, память огромная, и если будетъ учиться прилежно, то и усвоитъ многое. Большая память — большая подмога.

— Его большая память вредитъ ему, — сказала Зинаида Львовна: — ему все легко дается, онъ мало трудится и труда не любитъ; это бѣда.

— Вотъ всегда такъ, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ съ легкой досадой. — Моя благовѣрная любитъ корить родныхъ дѣтей и завсегда пуститъ ложку дегтю въ бочку меду. Кто же, на милость скажите, любитъ трудъ?

— Какъ кто? отвѣчала ему жена, — да ты первый. Ты трудился съ ранней молодости, составилъ состояніе и устроилъ счастіе матери, жены и дѣтей, ихъ матеріальное счастіе, не говоря уже о любви, о попеченіяхъ, которыми окружилъ ихъ. Ты и теперь трудишься безъ устали.

— Правду истинную говорить изволите, — сказалъ Андрей Алексѣевичъ, глядя на Зинаиду Львовну съ ласковой благодарностью. — Сидоръ Осиповичъ умѣетъ трудиться, умѣетъ собирать, умѣетъ отдавать съ любовью и самъ не вѣдаетъ цѣны себѣ.

— Если онъ не вѣдаетъ, такъ я знаю, и желала бы, чтобы дѣти его знали и не относились легко къ тому, чтò онъ для нихъ дѣлаетъ и дѣлалъ, и оцѣнили бы его и какъ человѣка и какъ заботливаго, любящаго отца.

— Мама, я знаю, — сказала Соня тихо, цѣлуя руку матери.

Сидоръ Осиповичъ слышалъ и видѣлъ; онъ схватилъ дочь на руки, поднялъ ее, какъ перышко, посадилъ на свое широкое плечо и помчался съ ней по полянѣ, говоря ей шопотомъ: „Скачи милая, я твой работникъ. Ходи не по землѣ, а мчись по поднебесью, какъ пташка вольная. Что захочешь, то я и дамъ тебѣ, что я заработалъ, то твое!“

Она обняла его шею, прильнула къ его головѣ своими нѣжными губками. Онъ принесъ ее и, опустивъ ее на колѣни матери, сказалъ съ едва слышнымъ дрожаніемъ голоса:

— Спасибо, Зина, за слова твои и за дѣтей нашихъ.

Онъ рѣдко называлъ ее Зиною, придерживаясь обычая своего класса звать жену по имени и отчеству, но зналъ, что она любила, когда онъ называлъ ее Зиною, какъ звали ее и отецъ и сестры ея. Она взглянула на него добрымъ взглядомъ и сказала вполголоса:

— Сердце твое мнѣ давно вѣдомо. Но скоро два часа, — прибавила она громко, — пора домой.

— Давно пора, — сказала утомленная Серафима Павловна. — Я поѣду опять съ Antoine, а дѣти попрежнему пѣшкомъ.

— Все, какъ прикажете, и будетъ благополучно и сохранно, генеральша наша дорогая! сказалъ Сидоръ Осиповичъ, находившійся въ самомъ веселомъ настроеніи. Адмиралъ, сидѣвшій до тѣхъ поръ въ спокойномъ наслажденіи природы, тоже поднялся.

— Прекрасный провели мы вечеръ, милые сосѣди, — сказалъ онъ; — очень вамъ благодаренъ. А теперь всѣмъ пора по домамъ. Дѣти, въ путь!

Все засуетилось, всѣ встали; мальчики бросились ловить лошадей и помогать кучерамъ запрягать ихъ; прислуга прибирала и укладывала посуду. Костеръ догоралъ, угасая; на поляну набѣжала темь ночи и испугала Серафиму Павловну. Она встала поспѣшно.

— Гдѣ дѣти?

— Мы здѣсь, — отвѣтили дѣвочки.

— А мальчики? Ваня! Гдѣ Ваня?

— Будьте покойны, они помогаютъ кучерамъ запрягать лошадей, — сказалъ Андрей Алексѣевичъ.

— To-есть мѣшаютъ имъ запрягать лошадей! воскликнула смѣясь Глаша, и разсмѣшила всѣхъ.

— Бойкая барышня! воскликнулъ Сидоръ Осиповичъ.

— Бѣдовая, — сказалъ Степанъ Михайловичъ.

— Очень умная, — прибавила Зинаида Львовна.

Серафиму Павловну усадили въ таратайку, укутали ей ноги пледомъ; адмиралъ сѣлъ съ ней рядомъ; двое слугъ несли передъ ними зажженные фонари. Тихо тронулись они въ путь. За ними сѣла въ коляску Зинаида Львовна съ мужемъ и Саррой Филипповной.

— У насъ есть мѣсто. Степанъ Михайловичъ, пожалуйте къ намъ, садитесь, довеземъ, — сказалъ весело и привѣтливо Сидоръ Осиповичъ. — А вашъ нѣмецъ уже усѣлся съ Андреемъ Алексѣевичемъ.

— Это я ужъ видѣлъ, себя не забудетъ. А дѣти-то какъ же? Они одни.

— Да вѣдь они пѣшкомъ идутъ, и барышни съ ними, а за барышнями наша барская барыня, Прасковья Ивановна, а за ней цѣлая свита — горничныя. Чего жъ вы опасаетесь?

— Кажется, бояться нечего; впрочемъ, адмиралъ всегда отпускаетъ дѣтей кататься однихъ, а теперь они пѣшкомъ…

И съ этими словами Степанъ Михайловичъ влѣзъ въ коляску. Кучеръ тронулъ и пустилъ рысью. Она скрылась изъ глазъ всѣхъ въ теми лѣса.

Анатоль, находившійся въ возбужденномъ состояніи, не зналъ удержа. Онъ влѣзъ въ телѣгу и взялъ вожжи.

— Баринъ, — завопилъ одинъ изъ слугъ, — это телѣга подъ посуду и ковры.

— Молчи! закричалъ Анатоль. — Не твое дѣло.

— Да куда жъ мы все это уложимъ?

— Куда хочешь! Эй, ты! Егорка, садись!

Молодой конюхъ Егоръ прыгнулъ въ телѣгу и сѣлъ на передокъ. Анатолій хлестнулъ лошадь, она взвилась и поскакала по полянѣ по опушкѣ лѣса, и, описавъ кругъ, подъѣхала къ группѣ дѣтей и прислуги, которыя шли по полянѣ къ лѣсу.

— Садитесь! Садитесь! Кто хочетъ, — я лихо прокачу!

— Что вы это, Анатоль Сидоровичъ, съ ума что ли спятили? образуйтесь, въ эту-то темь. Воля ваша, я барышню не пущу, — сказала барская барыня Прасковья Ивановна.

— Садись, Соня! кричалъ Анатоль. — Садитесь, Глаша и Ѳомушка.

Прасковья Ивановна уцѣпилась за платье Сони, что, впрочемъ, было излишне, потому что Соня твердо помнила свое обѣщаніе, данное адмиралу, и не имѣла намѣренія ѣхать съ Анатолемъ.

— Я свою барышню не пущу, — вопила старая Прасковья Ивановна, — если съ ней что случится, баринъ меня поѣдомъ съѣстъ. Не пущу!

— Молчи, старая хрычовка! крикнулъ Анатолій: — не твое дѣло.

— Мнѣ, батюшка, мнѣ Софью Сидоровну довѣрили. Не ея это дѣло въ телѣгахъ скакать, не для того рождены онѣ!

— Въ самомъ дѣлѣ, —воскликнула Глаша со смѣхомъ, — она Ракитина, а вотъ я Боръ-Раменская! и съ этими словами взвилась — и мгновенно сидѣла рядомъ съ Анатоліемъ.

— Барыня! Барьшя! раздались восклицанія горничныхъ, — какъ бы бѣды не нажить!

Анатолій, не говоря ни слова, ударилъ по лошади, но Ваня сзади уцѣпился за задокъ телѣги и на ходу влѣзъ на нее и сѣлъ за Глашей.

— Ты это зачѣмъ? сказала ему Глаша съ пренебреженіемъ.

— А затѣмъ, чтобы ты головы не сломила!

— Какой покровитель.

— Какой ни есть, а все же лучше съ братомъ, чѣмъ ночью одной, не слушаясь приказаній отца и матери.

— Анатоль, онъ мораль мнѣ читаетъ, послушай! сказала Глаша смѣясь.

— И скуку нагоняетъ! подсказалъ Анатолій.

— На меня мудрено нагнать скуку, — возразила Глаша: — я не такова. И скучать не умѣю, и страха не знаю! прибавила она похваляясь.

— Мы съ тобой пара, — сказалъ Анатолій, — никакая скука не побѣдитъ твоей удали и моего лиха. Эй! валяй! Онъ ударилъ лошадь кнутомъ.

— Семь бѣдъ, одинъ отвѣтъ! сказала Глаша. Они ускакали. Сережа посмотрѣлъ вслѣдъ имъ и вдругъ сказалъ: — Скучно тащиться пѣшкомъ. До дому версты три. За нами ѣдетъ телѣга съ коврами. Сядемъ на нее.

— Я не сяду. Я обѣщалась итти пѣшкомъ, — сказала Соня.

— Э! скука какая; я никому не обѣщался, не такъ глупъ. Вѣра, садись! Дуняша, садись рядомъ съ барышней, а ты, Ипполитъ, рядомъ со мною; мы поѣдемъ осторожно, съ нами сестра.

— Знаю, сокровище веземъ, Боръ-Раменскую, — сказалъ Ипполитъ, смѣясь насмѣшливо.

— Сестра брату сокровище, — сказала Соня своимъ пріятнымъ голосомъ. — Вѣдь правда, Сережа?

— Ну, мы такъ и будемъ теперь звать Вѣру: сокровищемъ, — сказалъ Ипполитъ.

— Что жъ? и зовите, не обидно, — сказала Вѣра.

Сережа молчалъ. Послѣ перваго увлеченія и порыва у него на сердцѣ щемило. Онъ боялся, что отецъ разсердится. Они поѣхали рысью по торной дорогѣ. При выѣздѣ изъ лѣсу раздались неистовые крики. Анатолій скакалъ по полю; спутникъ его, лихой Егоръ, выпившій не въ мѣру пива и очень ужъ веселый, пѣлъ плясовую пѣсню и присвистывалъ и прикрикивалъ, а телѣга мчалась по полю, прыгая по кочкамъ. Глухой шумъ колесъ, топотъ лошади, пѣсня конюха и крики Анатолія воодушевили и Ѳомушку и Глашу, не знавшую страха. Возбужденная, не владѣя собою, Глаша громко смѣялась и вскрикивала отъ избытка удовольствія и подтягивала ухарской пѣснѣ. Все это производило нестройный гулъ, которому вторило эхо лѣсное. Серафима Павловна, ѣхавшая по другой дорогѣ, тревожно спросила:

— Что это такое?

— Мнѣ чудится голосъ Анатоля, — сказалъ адмиралъ: — подхватили кого-нибудь и мчатъ безъ удержки. Онъ самъ какъ лошадь съ норовомъ, нѣтъ, нѣтъ, да удила и закуситъ.

— Лишь бы нашихъ съ ними не было — Вани, Сережи! воскликнула Серафима Павловна.

— Наши идутъ пѣшкомъ, — сказалъ адмиралъ спокойно; — притомъ нельзя бояться за мальчиковъ, темной ночи и ѣзды въ телѣгѣ. И не того придется имъ испытать въ жизни.

— До жизни далеко, — сказала Серафима Павловна, — а пока они въ гнѣздѣ родителей… Ахъ! Ахъ! закричала она вдругъ.

Адмиралъ остановилъ лошадь. — Что случилось? спросилъ онъ тревожно.

— Должно, молодой баринъ Ракитинскій вывалился, — сказалъ одинъ изъ людей, несшихъ фонарь.

— Кто здѣсь? отвѣчайте, — закричалъ адмиралъ.

— Я здѣсь, папа! отозвался Сережа.

— Кого вывалили? телѣга грохнулась. Ступайте туда съ фонарями. Это на той дорогѣ.

Люди побѣжали.

— Не ушиблись ли? спросила Серафима Павловна, сидѣвшая ни жива ни мертва отъ страха. — Гдѣ Ваня?

На это ей никто не отвѣтилъ; адмиралъ вылѣзъ изъ таратайки, жена схватила его за руку.

— Я нe пущу тебя въ темь такую. Лошади могутъ зашибить тебя.

— Сережа, иди сюда, — закричалъ адмиралъ, — не оставляй матери, и ты, Никифоръ, — обратился онъ къ человѣку, шедшему съ фонаремъ: — веди лошадь барыни подъ уздцы. Ступай домой шагомъ. Эй! Анатоль, гдѣ они? ихъ что-то не слышно.

— А вотъ тамъ; вѣрно, подымаютъ телѣгу. Извольте видѣть, нашъ фонарь свѣтится.

— Да что ихъ не слышно? Эй, Анатоль, расшибся ты, что ли?

— Я, нѣтъ, а вотъ они.

— Кто они?

Отвѣта не было. Адмиралъ поспѣшно пошелъ и исчезъ впотьмахъ. Скоро раздался его голосъ.

— Сережа, вези мать домой, да бережно, а я пріѣду въ другой телѣгѣ съ Андреемъ.

— Я безъ тебя никуда не поѣду, — закричала отчаянно Серафима Павловна.

— Ира! поѣзжай домой съ сыномъ; Сергѣй, вези мать домой! раздался рѣшительно голосъ адмирала, и Серафима Павловна знала эту ноту, и покорилась.

— Остался одинъ! сказала она Сережѣ со страхомъ и негодованіемъ.

— Гдѣ же одинъ, милая, — .говорилъ Сережа ласково: — съ нимъ куча слугъ и еще три экипажа.

— Благодарю за такія прогулки, — жалобно говорила Серафима Павловна: — знаютъ, что я и робкая и больная, нервная, и придумываютъ всякіе ужасы!.. Ночью! Темь такая, что хоть глазъ выколи! Глупые разговоры объ огонькахъ на могилахъ — отъ страха волосы дыбомъ становятся! Фи! терпѣть не могу! А теперь повалили телѣгу! И кто въ ней, неизвѣстно! Отецъ ушелъ, меня одну оставилъ! Самъ всему виноватъ; выдумали, позволили, а я поплатилась.

Сережа молчалъ. Онъ боялся, не ушиблись ли Глаша и Ваня, и зналъ, что въ такихъ случаяхъ матери отвѣчать нельзя: отвѣты раздражали ее, и она принималась плакать. Сережа привезъ мать домой, помогъ ей войти по лѣстницѣ, проводилъ до спальни, а когда дверь затворили за ней, онъ опрометью выбѣжалъ изъ дома и побѣжалъ по дорогѣ навстрѣчу къ отцу.

На другой день ранѣе обыкновеннаго Зинаида Львовна вошла въ столовую, гдѣ дѣти ея и всѣ живущіе пили чай. Анатолій разсказывалъ что-то съ жаромъ и волненіемъ. Она обратилась къ нему съ лицомъ холоднымъ и строгимъ.

— Ты никуда не поѣдешь, чтобы бѣды не надѣлать, — сказала она сыну.

— Да и бѣды-то нѣтъ, — отвѣчалъ онъ съ досадой и развязно.

— Не смѣй такъ говорить со мною. Я хочу знать, какъ это случилось. Разсказывай.

— Да и разсказывать нечего, — сказалъ Анатоль съ досадой, — изъ мухи слона сдѣлали; Глаша и Ваня цѣлы; она щеку ссадила, а онъ руку зашибъ — вотъ и все. Бѣда не велика.

— Но какъ Глаша попала къ тебѣ въ телѣгу? Какъ ты осмѣлился безъ позволенія взять ее съ собою, приглашать ее?

— И не приглашалъ вовсе. Она сама вскочила въ телѣгу. Я звалъ Соню.

— Часъ отъ часу не легче! Непростительно: взять дѣвочку, мчать ее во весь опоръ и вывалить.

— Но вѣдь это случай! Всегда можетъ случиться…

— Нѣтъ, не можетъ. Когда везутъ сестру или знакомую дѣвушку, то ее должно оберегать; но тебѣ всегда море по колѣно, ты ни о чемъ не думаешь и не заботишься. Избаловался ты безъ мѣры, вотъ и теперь бѣдъ надѣлалъ. Что же адмиралъ?

— Да ничего, — сказалъ Анатоль: — когда при свѣтѣ фонаря онъ увидѣлъ, что никто серіозно не ушибся, что нѣтъ ни перелома ни вывиха, то не сказалъ ни слова, взялъ Глашу и Ваню и уѣхалъ.

Въ эту минуту Сидоръ Осиповичъ и Андрей Алексѣевичъ вошли въ комнату, оканчивая жаркій споръ; оба были не въ духѣ. Увидя ихъ, Зинаида Львовна сказала:

— Пойдемъ къ Боръ-Раменскимъ узнать о Глашѣ и въ особенности о Серафимѣ Павловнѣ; она навѣрно перепугалась и не заболѣла ли отъ испуга?

— Да, неосторожно, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ сыну съ упрекомъ и прибавилъ, обращаясь къ женѣ: — съ чего заболѣть? Бѣда небольшая, что дѣвочка оцарапала щеку, а мальчикъ зашибъ руку. Вываливаются и изъ каретъ, подъ экипажами мосты проваливаются — и все сходитъ съ рукъ благополучно. Но все-таки, Анатоль, я скажу: нехорошо, неосторожно.

— Да что жъ, папа, — сказалъ Анатолій развязно, — я вѣдь не нарочно…

— Еще бы нарочно, — сурово прервалъ его Андрей Алексѣевичъ, — за нарочно вашего брата учатъ.

— Правда, что учатъ, — сказалъ построже Сидоръ Осиповичъ. — Ну, жена, пойдемъ къ сосѣдямъ, извинимся за нашего молодца; у нихъ, вѣрно, переполохъ. Приходи и ты за нами, — прибавилъ онъ, обращаясь къ сыну: — ты обязанъ извиниться.

Они пошли черезъ садъ къ рѣкѣ, вдвоемъ.

— Другъ мой, — сказала Зинаида Львовна мужу, — ты много далъ воли Анатолію, ты, право, поощряешь его въ его своеволіи. Развѣ ты находишь, что это хорошо? Онъ никого не слушается, сдѣлался какой-то сорви-голова.

— Онъ мальчикъ, — возразилъ Ракитинъ.

— Тѣмъ хуже! Онъ и такъ склоненъ къ удальству и всякаго рода излишествамъ.

— Удальство-то я въ немъ и люблю. Я самъ былъ такой.

— Ты трудился; ты въ его лѣта умѣлъ уже зарабатывать деньги, былъ въ состояніи помогать отцу и матери, а онъ умѣетъ только деньги сорить, — великая разница. Ты о другихъ думалъ, а онъ думаетъ объ одномъ себѣ и о своемъ удовольствіи. Великая разница.

— Онъ молодецъ, отважный, храбрый.

— Отвага и храбрость — качества достойныя похвалы въ серіозныхъ случаяхъ жизни, при исполненіи долга; но въ пустякахъ отвага часто только безразсудство и своеволіе. Развѣ люди, которые ведутъ безалаберную и непутную жизнь, не начинали съ удальства, которое ни для чего не пригодно?

— Это женское разсужденіе.

— То же самое, что я, говоритъ и Андрей Алексѣевичъ, онъ не одобриваетъ поведенія и наклонностей Анатоля; а онъ человѣкъ опытный и почтенный.

— Знаю, знаю; я и съ нимъ спорилъ, и стою на своемъ. Я люблю молодечество. Притомъ же вы оба, онъ съ своимъ педантствомъ, а ты по-женски — судите Анатолія слишкомъ строго и любите его меньше другихъ дѣтей.

Она вздохнула.

— Какъ бы тебѣ не пожалѣть позднѣе, — сказала она, — что ты не послушалъ совѣтовъ друга и жены. Слишкомъ много далъ ты воли старшему сыну.

— Онъ уменъ, ему воля не повредитъ. Позднѣе управитъ собою; съ лѣтами разумъ придетъ.

— Да, тотъ, кто въ дѣтствѣ и юности выучился повиноваться, будетъ знать управлять собою и другими, — сказала Зинаида Львовна и замолчала. Молчалъ и мужъ ея.

А въ залѣ Боръ-Раменскихъ всѣ, въ полномъ составѣ, сидѣли за чайнымъ столомъ, исключая адмпрала. Всѣ были смущены и молчали. Одна Серафима Павловна, съ яркимъ румянцемъ на щекахъ, съ чайной ложкой въ рукѣ, мѣшала въ чайной чашкѣ чай, и ложка эта дрожала въ ея дрожавшей рукѣ. Она говорила скоро и горячо:

— И на что это похоже, ночью, одна въ телѣгѣ, съ мальчишками, теперь изуродована, лицо въ крови! Боже мой! Развѣ это прилично! Развѣ это возможно! И какъ возможно было допустить эту безумную прогулку? я удивляюсь, какъ это не досмотрѣли. И вы, miss Dick, хороши, нечего сказать.

Англичанка взглянула съ изумленіемъ и отвѣчала тихо и сдержанно:

— Я совсѣмъ не виновата; припомните, что вы сами приказали мнѣ сѣсть въ коляску съ г-жой Ракитиной, и сказали, что дѣти и нянька дойдутъ пѣшкомъ и не нуждаются во мнѣ.

— Ну да, у васъ найдется оправданіе; а вы, Степанъ Михайловичъ, я такъ на васъ надѣялась, я вамъ такъ довѣряла, и вы меня обманули.

Онъ вспыхнулъ, но тотчасъ подавилъ въ себѣ досаду и сказалъ вѣжливо, примирительно:

— Дѣти шли пѣшкомъ, могъ ли я предвидѣть?

— Предвидѣть! Предвидѣть! Въ томъ-то и дѣло, что надо все предвидѣть. А какъ вы, старшіе, Вѣра, Сережа, ужъ не маленькіе, слава Богу, не только не удержали меньшихъ, а сами поскакали за ними! Я вижу, что я ни на кого не могу положиться. Господи! страшно подумать, что могло бы случиться! Ужасъ беретъ при одной мысли! Сергѣй, какъ ты могъ? Какъ ты смѣлъ?

— Но, мамочка, милая!

— Молчи! И Ваня, смиренникъ. Говори! что ты молчишь? Терпѣнья моего съ вами нехватаетъ! Надо имѣть мое ангельское терпѣнье! Говори же, Сергѣй, какъ это случилось?

— Я, мама, — началъ Сергѣй, — съ Соней пѣшкомъ…

— Изволите видѣть, онъ шелъ съ Соней пѣшкомъ, онъ всегда съ Соней, а родныхъ сестеръ оставилъ. Дѣло хорошее! Брата меньшого бросилъ!

— Ну, нѣтъ, мамочка, — сказалъ Ваня съ жаромъ, — онъ никого не бросалъ. Мы виноваты; когда Глаша сѣла съ Анатолемъ, я поспѣшилъ за нею…

— Молчи! Ничего не хочу слушать. Скажу одно, вы меня въ постель уложите! И вамъ это матери не жаль! Я плакала цѣлый часъ, увидѣвъ царапины Глаши и перевязку твою, Ваня. Поди сюда, голубчикъ ты мой! Болитъ рука! Сильно болитъ?

— Ничего не болитъ, мамочка, да пусть бы и болѣла, лишь бы только вы не безпокоились.

— Что ты? Что ты? воскликнула она. — Болѣзнь на себя накликаешь, пугаешь меня! А гдѣ Глаша, бѣдная Глаша, и ушиблась и наказана! Гдѣ она?

— Глаша осталась въ своей комнатѣ, — сказала англичанка.

— Головка не болитъ у ней?

— Она совершенно здорова, — холодно отвѣчала англичанка, видимо раздосадованная.

— Что жъ она не пришла?

— Не хотѣла, сказала, что не голодна.

— Не послать ли ей чаю въ ея комнату, — сказала Серафима Павловна.

Ей не успѣлъ никто отвѣтить, какъ адмиралъ вошелъ въ комнату. Онъ поздоровался со всѣми и сѣлъ, серіозный и спокойный. Въ эту минуту вошли и Ракитины, мужъ и жена. Послѣ первыхъ привѣтствій и извиненій адмиралъ сказалъ имъ вѣжливо:

— Благодарю васъ. Жена не испугалась, я осторожно сказалъ ей, что телѣга опрокинулась; но когда она увидала Глафиру, то расплакалась: царапина на щекѣ показалась ей опасной раной. Пошли въ ходъ компрессы и разныя домашнія лѣкарства. Слава Богу, что дѣти дешево отдѣлались; могли бы вывихнуть, а то и сломать руку, либо ногу. Нельзя гнать лошадь въ темнотѣ, когда ѣдутъ съ дѣвушками или женщинами. Ихъ надо беречь; такъ-то, молодой человѣкъ, — сказалъ адмиралъ, обращаясь къ Анатолію, который вошелъ вслѣдъ за отцомъ и матерью.

— Молодость! сказалъ не безъ смущенія Сидоръ Осиповичъ.

— И со стороны Глафиры, — добавилъ адмиралъ, — непростительное самоволіе. Я долго не прощу ей испуга матери.

— Вина моего сына, — сказала Зинаида Львовна, извиняясь.

— Нѣтъ, Глафира знаетъ, что мать ея здоровья слабаго, и не пощадила ее; притомъ же ее отпустили пѣшкомъ.

— Какъ ея здоровье? спросилъ Сидоръ Осиповичъ.

— Ничего. Она сейчасъ придетъ.

Послали за Глашей; она вошла въ столовую, не подымая ни на кого глазъ, и молча всѣмъ поклонилась. Черезъ всю ея щеку шли ссадины. За нею слѣдомъ вошла няня Ѳедосья и сѣла за нею. Ракитины посмотрѣли съ удивленіемъ, адмиралъ понялъ ихъ нѣмой вопросъ и сказалъ:

— Глафира доказала, что не умѣетъ вести себя и ослушивается приказаній матери, и потому мы рѣшились не довѣрять ей. Ѳедосья по нашей просьбѣ не оставитъ ее ни на минуту и будетъ наблюдать за ея поведеніемъ.

Глаша молча глотала чай; отъ стыда у ней навертывались слезы на глазахъ. Когда окончили пить чай, она встала и вышла изъ залы; слѣдомъ за ней пошла и Ѳедосья. Она сѣла за классный столъ, Ѳедосья сѣла за стуломъ. Глаша не выдержала и зарыдала.

— О чемъ плачете? сказала ей со строгостью въ холодномъ лицѣ Сарра Филипповна. — Сами кругомъ виноваты. Очень понятно, что родители ваши не могутъ оставить васъ безъ надзора, на свободѣ. Не умѣете вести себя, поступаете, какъ будто вамъ пять лѣтъ отъ роду — вотъ къ вамъ и приставили няньку, какъ къ ребенку.

— Это такой стыдъ, что я…

— Должны исправиться, — перебила ее англичанка. — Вспомните, сколько разъ и я и мать ваша выговаривали вамъ за ваше своеволіе; вы не обращали никакого вниманія на слова наши, теперь родные ваши приняли другія мѣры для вашего исправленія.

— Это папа, — сказала Глаша, заглушая свои рыданія, — развѣ мама могла бы рѣшиться…

— Другъ мой, — говорила жалобно Серафима Павловна мужу, входя въ кабинетъ его, — Глаша плачетъ.

— Пусть плачетъ, — отвѣчалъ онъ спокойно. — Авось укротитъ свой нравъ и пойметъ, что есть предѣлы ея своеволію.

— Однако это просто жестоко! Я говорила нельзя ѣхать ночью; отпустили, позволили, а теперь наказываютъ.

— Отпустили пѣшкомъ, — поправилъ адмиралъ.

— Да, конечно; но они дѣти, и они по молодости захотѣли…

— Пусть выносятъ послѣдствія того, что захотѣли и сдѣлали безъ позволенія.

— Все оттого, что Анатолій Ракитинъ подаетъ имъ дурной примѣръ.

— Это не оправданіе; стало-быть, когда они вырастутъ, всякій можетъ увлечь ихъ… ужъ чего хуже этого. Дурныхъ примѣровъ на свѣтѣ не мало!

— Глаша и такъ ходитъ съ ссадинами на щекѣ, развѣ это весело!

— Слава Богу, что только ссадины, могло быть хуже.

— Во всемъ виноватъ этотъ сумасбродъ Анатолій, такъ его и наказать надо, а не мою бѣдную Глашу.

— Его наказывать не мое дѣло. Ты вчера сама говорила, что не простишь Глашу такъ скоро.

— Мало ли чего я въ сердцахъ не наговорю, а теперь мнѣ ее жаль.

— Другъ мой, нельзя потакать дѣтямъ, ты сама это знаешь.

— Конечно, знаю.

— Ну, такъ и дѣлай, что знаешь.

— Я и дѣлаю. Я терпѣть не могу дѣвочекъ-мальчишекъ, а Глаша ведетъ себя какъ самый отчаянный мальчишка.

И Серафима Павловна ушла въ свой кабинетъ и принялась шить въ пяльцахъ; разбирая шелки, она позабыла о Глашѣ.

Когда всѣ сошлись къ обѣду и Ѳедосья няня сѣла рядомъ съ Глашей, Серафима Павловна повторила безсознательно слова мужа; она говорила, что надо благодарить Бога, что Глаша оцарапала только щеку, что она потакать ей не намѣрена, и затѣмъ приставила ей няню, что надзоръ за ней необходимъ. Адмиралъ, по обыкновенію, мало разговаривалъ и не обращалъ, повидимому, особеннаго вниманія на дѣтей.

По окончаніи обѣда, всѣ дѣти подошли къ нему, и онъ всѣхъ ихъ перецѣловалъ одинаково, въ числѣ ихъ и Глашу.

Такъ прошло нѣсколько мучительныхъ для Глаши дней, и она рѣшилась итти къ матери и просить у ней прощенія. Глаша явилась вся взволнованная, съ кипѣвшими на сердцѣ ея различными чувствами. Она была и сердита и возмущена. Сожалѣнія и раскаянія въ ней не было, и, зная характеръ матери, она начала съ жалобы.

— За что на меня напали, — говорила она со слезами, — чѣмъ я одна виновата? Зачѣмъ ни Ваню ни Вѣру не наказали? Зачѣмъ Сережа остался правъ?

— Очень понятно. И Ванѣ и сестрѣ былъ сдѣланъ строгій выговоръ, но они всѣ, перепугавшись твоего поступка и видя, что ты одна уѣхала съ Анатоліемъ, поспѣшили за тобою. Ваня на ходу вскочилъ на задокъ той телѣги, на которой ты умчалась. Отецъ даже похвалилъ Ваню за то, что онъ старался охранить тебя, подвергая себя выговору и наказанію.

— Хорошо охранилъ онъ меня, — воскликнула Глаша съ гнѣвомъ.

Мать разсердилась.

— Я вижу, — сказала она, — что съ тобою сговорить нельзя; ты упряма, ты все понимаешь отлично, но сознаться не хочешь.

Глаша, заливаясь слезами, бросилась цѣловать руки матери, которая тотчасъ смутилась и расчувствовалась. Она притянула дочь къ себѣ, гладила ее по головкѣ, цѣловала п, наконецъ, сказала:

— Я прощаю, прощаю тебя. Въ другой разъ этого не случится, не правда ли?

— Конечно, — сказала Глаша и легко выпрыгнула изъ комнаты съ лицомъ сіяющимъ. Серафима Павловна вошла въ кабинетъ мужа.

— Я простила Глашу, — сказала она ему, — она плачетъ. Это жестоко такъ наказывать за пустяки.

Адмиралъ взглянулъ на жену съ укоризною, но затѣмъ лицо его опять приняло то нѣжное выраженіе, которое было ему обычно, когда взоръ его останавливался на женѣ, столь любимой.

— Ты мать, — сказалъ онъ ей, — и вольна въ своей дочери.

Серафима Павловна отворила дверь въ залу и съ торжествомъ громко сказала:

— Глаша! Глаша! поди, поцѣлуй отца, а ты, милая Ѳедосья, оставь барышню.

Такъ окончился эпизодъ ночного катанья и не внесъ никакой размолвки между Ракитиными и Боръ-Раменскими. Жизнь этихъ двухъ семей шла своимъ порядкомъ; дѣти учились вмѣстѣ, гуляли и играли и видѣлись почти всякій день. Такъ прошло лѣто, и наступилъ сентябрь. Адмиралъ все больше и больше сближался съ Сережей и почти никогда не выходилъ въ поле и на конюшню, не взявъ его съ собою. Иногда онъ отрывалъ его отъ уроковъ и уводилъ посмотрѣть за хозяйствомъ; онъ училъ его наглядно и агрономіи и вообще всему домашнему управленію. Степанъ Михайловичъ негодовалъ и однажды сказалъ адмиралу, что было бы лучше, если бы Сережа больше учился и поменьше оставался въ поляхъ, на скотномъ дворѣ и на конюшнѣ. Адмиралъ выслушалъ сѣтованія Степана Михайловича, похожія на выговоръ, и отвѣчалъ съ доброй улыбкой:

— Знаю, знаю я это, но одно другого дороже. Если Сережа войдетъ въ университетъ годомъ позднѣе, въ томъ особенной бѣды не будетъ, а если онъ ничему въ хозяйствѣ но научится, то будетъ бѣда, и большая. Ваня мой здоровьемъ слабъ, а дѣвочкамъ и женѣ нуженъ хозяинъ въ домѣ.

Степанъ Михайловичъ взглянулъ тревожно и сказалъ:

— Развѣ не лучшій хозяинъ — самъ хозяинъ?

— Вы хотите сказать, я самъ.

— Конечно, вы; вы полны силъ, и лѣта ваши не большія. Вѣдь вамъ болѣе 55 лѣтъ не будетъ.

— Подымайте выше; мнѣ безъ малаго 65 лѣтъ.

— Вы глядите молодцомъ и полны силъ и здоровья.

— Да, благодарю Бога; но надо помнить всегда, что въ жизни и смерти Богъ воленъ, и оставить послѣ себя опору для семьи. На Сережу вся моя надежда въ будущемъ; буду жить, такъ надѣюсь, онъ мнѣ будетъ помощникъ, а умру — на него ляжетъ вся тягота; онъ сдѣлается опорой матери и сестеръ. Добрые люди не оставятъ его своими совѣтами, не правда ли? И вы, вы никогда его не оставите, что бы ни случилось. Обѣщайте мнѣ.

— Вы смущаете меня. Развѣ вы чувствуете себя дурно, или предчувствіе…

— Нѣтъ, ничего такого я не испытываю и предчувствій не имѣю, только на всякій случай обѣщайте мнѣ. Къ слову пришлось; вы сами этотъ самый разговоръ затѣяли. Дайте руку въ знакъ согласія.

Степанъ Михайловичъ протянулъ свою широкую, некрасивую, но сильную руку. Адмиралъ сердечно пожалъ ее.

— Спасибо вамъ, спасибо, — сказалъ онъ, — и за прошлое и за будущее! Я знаю, какой вы безцѣнный наставникъ, какой хорошій человѣкъ.

— Не знаю, безцѣнный ли я, но уже навѣрно ревностный и чистосердечно желающій вамъ и вашей семьѣ всего лучшаго.

Съ этого дня адмиралъ постоянно бралъ съ собой Сережу въ поле, на скотный дворъ, въ ригу. Сережа прямо отъ уроковъ переходилъ къ другимъ урокамъ, въ другой сферѣ, и учился практической жизни подъ руководствомъ отца. Ему не оставалось времени на удовольствія, и его посѣщенія къ Ракитинымъ почти прекратились. Степанъ Михайловичъ былъ очень этимъ доволенъ, хотя не говорилъ о томъ. Онъ считалъ общество Анатоля вреднымъ для Сережи. Сережа день ото дня дѣлался серіознѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ самонадѣяннѣе, въ словахъ и поступкахъ очень рѣзокъ, заносчивъ. Отецъ не могъ замѣтить этого, потому что Сережа являлся такимъ, когда замѣнялъ отца. Часто отецъ посылалъ его съ приказаніями и, конечно, не могъ знать, въ какой формѣ онъ передаетъ ихъ. Однажды вечеромъ къ нему пришелъ одинъ изъ приказчиковъ, служившій ему уже лѣтъ десять, человѣкъ очень честный, очень заботливый, правдивый, но очень характерный, не останавливающійся сказать при случаѣ голую правду, не прикрашивая ее ничѣмъ.

Увидя его въ необычное время, адмиралъ спросилъ не безъ удивленія:

— Ты ко мнѣ, Петръ Семеновъ? что тебѣ надо? Я думалъ, ты на работахъ.

— Да мнѣ тамъ и быть слѣдовало, но мнѣ необходимо доложить вамъ наединѣ объ очень важномъ дѣлѣ.

Адмиралъ пошелъ въ кабинетъ, за нимъ твердымъ, тяжелымъ шагомъ вошелъ приказчикъ. Онъ притворилъ дверь за собою.

— Что такое? спросилъ адмиралъ.

— Увольте меня, ваше превосходительство, проговорилъ Петръ Семеновъ.

Адмиралъ посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ.

— Ты хочешь меня оставить? сказалъ онъ.

— Точно такъ.

— Почему?

— Прикажете говорить правду?

— Конечно.

— У васъ пошли новые порядки, а я ужъ въ лѣтахъ, мнѣ поздно привыкать къ нимъ.

— Какіе новые порядки? Я ничего не мѣнялъ въ управленіи.

— Точно такъ, но молодой баринъ входитъ во все…

— Да, я пріучаю сына къ хозяйству, но онъ безъ моего приказанія ничего сдѣлать не можетъ.

— Оно, конечно, такъ, но молодой баринъ приказываетъ настойчиво и ужъ больно строго; я и отъ васъ того не слыхалъ, что я слышалъ вчера отъ молодого барина.

— Что именно?

— Вы приказывали давать рѣзку коровамъ на скотномъ дворѣ; молодой баринъ пришелъ и за что-то очень разсердился на Ивана скотника и сказалъ, что онъ его выгонитъ вонъ. Когда мы вышли изъ конюшни, я замѣтилъ, что Иванъ скотникъ — человѣкъ хорошій, не пьющій, и что мы другого такого не скоро сыщемъ. Сергѣй Антоновичъ вспылилъ и отвѣчалъ мнѣ: „Молчи, не твое дѣло!“ Я хотѣлъ отвѣчать, но онъ закричалъ: „Если не умѣешь молчать, то я тебя выучу. Хозяинъ я, а не ты, твое дѣло слушать и молчать“. Я сказалъ, что служу вамъ скоро 12 лѣтъ, отъ васъ не слыхалъ худого слова и ужъ, конечно, отъ такого молодого барина, еще подростка, не снесу грубаго обращенія. Тогда Сергѣй Антоновичъ вышелъ изъ себя, весь вспыхнулъ и закричалъ: „Молчать, говорю я; или и тебя велю расчесть!“ Я не отвѣчалъ ему ни слова, но пришелъ просить васъ уволить меня. Скажу еще: уйду не я одинъ. Вотъ и конторщикъ Александръ и лучшіе работники изъ артели недовольны. Отъ васъ никто не слыхалъ обиднаго слова, но всѣ жалуются они на Сергѣя Антоновича, онъ ужъ очень горячъ и на слова невоздерженъ. Закричитъ — оправданій не принимаетъ, а дѣла не разумѣетъ; молодъ еще такъ съ людьми обращаться.

Адмиралъ слушалъ молча, брови его сдвинулись, глаза блестѣли, но онъ спокойно сказалъ Петру Семенову:

— Я не разстанусь съ тобой, не отпущу тебя.

— Но я не могу…

— Ты останешься у меня, и ничего подобнаго впередъ не будетъ. Скажи въ артели людямъ, что ихъ никто впредь обижать не будетъ. Ты меня знаешь; повторяю, ничего подобнаго впредь не случится.

Петръ Семеновъ поглядѣлъ на адмирала и сказалъ спокойно:

— Какъ вамъ угодно, ваше превосходительство. Вашего слова для меня и для другихъ совсѣмъ довольно.

— Спасибо, спасибо, благодарю тебя за службу и за довѣріе.

— Я служу вамъ не первый годъ — пора знать вашъ нравъ и обычай.

Петръ Семеновъ поклонился и вышелъ такъ же спокойно, какъ и вошелъ. На лицѣ ого, всегда спокойномъ, никто не могъ бы прочесть ни волненія ни недовольства.

Адмиралъ позвонилъ и приказалъ позвать къ себѣ сына. Сережа румяный и веселый вбѣжалъ въ кабинетъ отца, но лишь только увидѣлъ его, какъ выраженіе лица отцовскаго его смутило. Онъ спросилъ поспѣшно и тревожно:

— Чтò случилось? Чтò съ вами, папа?

— Горько ошибся я въ тебѣ, — сказалъ ему отецъ серіозпо, — Я помышлялъ сдѣлать изъ тебя себѣ помощника и подпору, и жестоко раскаиваюсь, что оказалъ тебѣ довѣріе.

Краска сбѣжала съ лица Сережи; онъ стоялъ передъ отцомъ блѣдный и взволнованный. Сердце его билось.

— Чѣмъ заслужилъ я ваши жестокія слова? проговорилъ онъ, собравшись съ духомъ.

— Своей заносчивостью, своей самонадѣянностью и рѣзкостью. Я думалъ, что ты сумѣешь помочь мнѣ, а ты умѣешь только мнѣ мѣшать, путать дѣла мои, и, скажу съ печалью, нынче мнѣ за тебя было стыдно…

— Но чтò же я сдѣлалъ такое?

— Я посылалъ тебя хозяйничать, когда мнѣ недосугъ. Ты оскорбилъ лучшаго, самаго преданнаго изъ слугъ моихъ, и я слышу, что многіе работники такъ обижены тобою, что рѣшаются уходить. Ты позволилъ себѣ слишкомъ много. Ты грозился расчесть людей безъ моего вѣдома. А Петра Семенова не хотѣлъ выслушать и сказалъ, что хочешь отказать и ему. Правда это?

— Правда, папа, только я нашелъ безпорядки, а Петръ почти при всѣхъ выговаривалъ мнѣ; развѣ хозяину…

— Хозяинъ я, а не ты; ты только мое довѣренное лицо. Твое дѣло посмотрѣть и сказать мнѣ, а самому распоряжаться тебѣ не слѣдъ и притомъ съ такою заносчивостью. Посмотри на себя — тебѣ безъ году недѣля, у тебя молоко на губахъ не обсохло, а ты позволяешь себѣ обижать людей взрослыхъ, трудящихся. Стыдно! Очень стыдно! И мнѣ очень обидно, что мой сынъ не знаетъ мѣры, не имѣетъ разума, что я не могу довѣрить ему передать мои приказанія и посмотрѣть за порядками… Молчи… не перебивай меня. Чтобы я съ сей минуты не слыхалъ ничего подобнаго. Выучись наблюдать за порядкомъ, не обижая людей. Выучись управлять собою, тогда будешь въ состояніи управлять другими. Черезъ недѣлю пусть работники будутъ тобою довольны, сдѣлай, какъ знаешь. Что же касается до Петра Семенова, то отправляйся къ нему сію минуту, онъ пошелъ въ ригу, попроси у него прощенія и скажи, что никогда больше, слышишь, никогда больше ты не скажешь ему ничего обиднаго.

Сережа молчалъ. Красныя и блѣдныя пятна выступили на щекахъ его; глаза были потуплены.

— Слышишь? сказалъ ему отецъ твердо и отрывисто.

— Слышу, папа, но я не знаю какъ?

Сережа, вдругъ оживляясь и сбрасывая съ себя робость и замѣшательство, за минуту предъ тѣмъ угнетавшія его, воскликнулъ съ жаромъ:

— Какъ пойду я просить прощенія у приказчика, въ ригѣ, при всѣхъ. Это стыдъ, это…

— Стыдъ — просить прощенія у того, кого обидѣлъ, а не стыдъ — обидѣть человѣка 50 лѣтъ, слугу отца, слугу честнаго и трудящагося? А мнѣ стыдно за тебя; твое мелкое самолюбіе заглушаетъ въ тебѣ чувства справедливости и собственнаго достоинства.

— Мое достоинство унижено! сказалъ Сережа съ неудержимою горячностью: — итти просить прощенія, какъ будто я наказанный ребенокъ! Въ ригу, при всѣхъ! Это жестоко!

— Вздоръ! сказалъ отецъ: — сознаться въ своемъ проступкѣ никогда не стыдно, даже въ мои лѣта, во всякія лѣта. Если же тебѣ это такъ непріятно, то не доводи себя до того, чтобы приходилось просить прощенія. Ну, иди.

Сережа вышелъ. Жаль было глядѣть на него. Въ залѣ онъ столкнулся съ Соней, пришедшей къ Вѣрѣ и Глашѣ. Увидя лицо его, она подлетѣла къ нему, взяла его за руку и отвела въ уголъ гостиной. Тамъ она сказала ему шопотомъ:

— Сережа, голубчикъ, что случилось? Что ты? На тебѣ лица нѣтъ.

— Ахъ, оставь меня, — сказалъ онъ ей почти грубо и хотѣлъ уйти, но она продѣла свою руку за его руку и повторила вопросъ, умильно заглядывая ему въ глаза своими добрыми глазками.

— Скажи, скажи, братецъ ты мой милый.

Соня въ минуту нѣжности и откровенности всегда звала его ласкающимъ именемъ братца.

Сережа растаялъ. Онъ усѣлся съ нею въ углу комнаты и началъ разсказывать ей съ жаромъ все, что случилось. Она слушала его внимательно, и свѣтлое улыбающееся лицо ея измѣнилось; она сдѣлалась серіозна и даже печальна.

— Пусть папа дѣлаетъ со мною, что хочетъ, я не пойду просить прощенія у приказчика.

— Но какъ же ты можешь не послушаться приказанія отца? сказала Соня.

Сережа задумался и молчалъ, потомъ вспыхнулъ и сказалъ:

— Пусть папа дѣлаетъ, что хочетъ, — я немогу.

— Сережа, вѣдь это слова: ты не можешь ослушаться отца, притомъ ты знаешь его нравъ; что онъ разъ приказалъ, то должно быть исполнено.

— Я скажу мама, скажу Ванѣ, мы ее упросимъ заступиться за меня.

Въ эту минуту подошелъ къ нимъ Ваня въ веселомъ настроеніи духа.

— Что такое, — воскликнулъ онъ весело, — совѣщаніе? Что вы затѣяли? Ну, послѣ нашего неудачнаго катанья врядъ ли насъ куда пустятъ. Мама попрекаетъ этимъ гуляньемъ до сихъ поръ и говоритъ съ ужасомъ… Э! да лица ваши не праздничныя! Что еще случилось?

Сережа хотѣлъ говорить, но Соня прервала его.

— Нѣтъ, нѣтъ — сказала она живо, — я разскажу сама.

— Да, чтобы закупить Ваню, перетянуть его на свою сторону, дѣло повернуть не такъ, — сказалъ Сережа горячо.

— Вотъ ужъ неправда, — сказала Соня, — подумаешь, что я всегда противъ тебя, а выходитъ, что я всегда стою за тебя, и ты самъ это знаешь. Но я уступаю. Говори самъ, я умолчу.

Сережа началъ свой разсказъ и не замѣтилъ, что къ нимъ подошелъ Степанъ Михайловичъ и стоялъ за нимъ. Ваня слушалъ внимательно и серіозно. Сережа, взволнованный, съ яркимъ румянцемъ на щекахъ закончилъ словами:

— Папа приказалъ мнѣ немедленно итти въ ригу и тамъ просить прощенія у приказчика.

— У Петра Семенова? спросилъ Ваня.

— Конечно, у кого же еще!

— Сережа! воскликнулъ Ваня, да вѣдь Петръ Семеновъ насъ на рукахъ носилъ и любитъ всѣхъ насъ всѣмъ сердцемъ. Притомъ же папа приказалъ, а ты еще здѣсь. Не ждалъ я отъ тебя такой глупости! На твоемъ мѣстѣ я бы безъ всякаго приказанія побѣжалъ просить прощенія, если бы кого обидѣлъ.

— И развѣ надо разсуждать, — сказала Соня, очень довольная, что Ваня говорилъ, какъ она того желала, — когда отецъ приказалъ?

— Мнѣ стыдно, это позоръ! сказалъ мрачно Сережа.

— Развѣ папа твой, такой благородный, добрый и умный, можетъ приказать своему сыну сдѣлать что-либо, что стыдно, а ты еще сказалъ: позорно? — возразила Соня горячо.

— А ты бы стыдился, — подхватилъ Ваня, — тому, что произнесъ слово позоръ.

— Ну, — сказалъ сердито Сережа, — я вижу, что я самъ дуракъ, что связался съ вами. Соня — дѣвочка, гдѣ ей понять, чтò мальчику стыдно, а ты извѣстно что, маменькинъ сынокъ и таешь всегда, какъ сахаръ.

— А я, — сказалъ Степанъ Михайловичъ.

— Васъ я не видалъ и при васъ не сталъ бы этого разсказывать, — сказалъ Сережа сердито.

— А почему?

— Потому… Потому, что не хотѣлъ.

— Напрасно. Я старше васъ, видалъ виды, росъ не дома съ братьями и сестрами, а въ школѣ, и въ строгой. Тамъ бывали и не такіе казусы, а помудренѣе этого, да и то вылѣзалъ я изъ нихъ благополучно. Тамъ строгое начальство, и съ нимъ шутить нельзя!

— Но вы, Степанъ Михайловичъ, теперь не нашего полка; вы — учитель, а мы всѣ дѣти — равны. Вотъ, если мое дѣло огдать на судъ всѣхъ дѣтей, всѣ скажутъ почти въ одинъ голосъ, что я правъ.

— Едва ли, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — вотъ уже здѣсь двое на лицо: Софья Сидоровна и Ваня, они оба не за васъ. Ипполитъ тоже за васъ слова не скажетъ. Не правда ли, Софья Сидоровна?

— Конечно, конечно, — сказала Соня.

— Далѣе, — продолжалъ Степанъ Михайловичъ спокойно, — Вѣра Антоновна ничего не скажетъ, потому что она равнодушна, ей все равно, что просить, что не просить прощенія, ей первое, чтобы ее не тревожили. Моя изба съ краю, ничего не знаю!

Всѣ улыбнулись. Степанъ Михайловичъ продолжалъ:

— Глафира и Анатолій согласятся съ вами, и еще накричатъ и наболтаютъ всякой всячины короба три. Оба они самодуры. Няня зоветъ ихъ правильно: олухи царя небеснаго. Ну, такъ олухи-то будутъ несомнѣнно съ вами. Съ этими сторонниками я васъ не поздравлю!

Ваня и Соня разсмѣялись. Сережа омрачился.

— Выходитъ такъ изъ вашего дѣтскаго общества: трое противъ васъ, двое, извѣстныхъ у васъ и у насъ отпѣтыхъ сорви-голова за васъ, и одно лицо, Вѣра Антоновна, ни къ тѣмъ ни къ этимъ не пристанетъ; она середка на половинѣ. Ты самъ о себѣ разумѣй, а меня ни-ни, не трожь!

Всѣ разсмѣялись, и Сережа тоже.

— А теперь пора перестать шутки шутить. По-моему, Сергѣй, покажи себя не глупымъ ребенкомъ, а молодымъ человѣкомъ со смысломъ. Всенепремѣнно покорись приказанію отца, основательному и разумному, и припомни на всю жизнь, что оскорбить стыдно, въ особенности лицо подначальное, а просить прощенія не стыдно. Того требуетъ и справедливость и чувство собственнаго достоинства, понятое какъ слѣдуетъ. Человѣкъ этотъ, Петръ Семеновъ, служитъ вашему отцу многіе годы, ему уже около 50 лѣтъ…

— Я ужъ это слышалъ, — сказалъ Сережа, опять распаляясь. — Старая пѣсня. Всѣ твердятъ на одинъ ладъ.

— Пожалуй, пѣсня старая, — возразилъ Степанъ Михайловичъ, — но и правда стара, и ее всегда приходится повторять на одинъ ладъ. Вотъ ложь бываетъ разная; она и уклончива и разныя надѣваетъ маски. Вотъ и теперь она на себя надѣла маску подъ надписью: позоръ. Ты самъ сказалъ эту несообразность.

— Что до меня, — сказала Соня съ одушевленіемъ, — то я у всякаго, у нищаго попрошу прощенія, если, сохрани Богъ, его обидѣла.

— Ну, гдѣ вамъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — кого-нибудь обидѣть. Вы, глядите, барышня, чтобы васъ кто не забидѣлъ, вы вѣдь Божія коровка.

Всѣ засмѣялись.

Сережа пошелъ задумчиво къ себѣ, и въ этотъ вечеръ его никто не видалъ; за чаемъ мать спросила, гдѣ Сережа. Лакей отвѣтилъ, что молодой баринъ ушелъ на молотьбу.

На другой день вечеромъ Петръ Семеновъ пришелъ за приказаніями. Адмиралъ выслушалъ его и отдалъ ихъ. Когда распоряженія были окончены, адмиралъ остановилъ уходившаго Петра и сказалъ:

— Я надѣюсь, что сынъ мой извинился передъ тобою и что все это недоразумѣніе улажено. Дѣти мои, ты знаешь, всѣ тебя любятъ, но по молодости еще не умѣютъ какъ должно цѣнить тебя. Потерпи, все придетъ въ свое время.

— Благодарю васъ, ваше превосходительство, и никогда не забуду, какъ вы заступились за меня и меня поддержали, не только передъ Сергѣемъ Антоновичемъ, но и передъ всѣми. Онъ приходилъ на ригу просить у меня прощенія и обѣщался никого не обижать. Я сказалъ: „Богъ проститъ. Вы молодой баринъ, и научитесь позднѣе людей цѣнить“. Онъ весь вспыхнулъ, а потомъ сказалъ: „надѣюсь“ и ушелъ.

— Петръ, ты возьми во вниманіе, что Сережа вспыльчивъ, но очень добръ и, скажу, обѣщаетъ быть благороднымъ. Если впередъ что случится, не обижайся и пощади его самолюбіе, особенно при другихъ. Вѣдь онъ еще не молодой человѣкъ, а подростокъ.

— Не сомнѣвайтесь во мнѣ, — сказалъ Петръ Семеновъ, — мы все это понимаемъ. Вы останетесь довольны, я ужъ свое дѣло вести умѣю и барина молодого понимаю.

И Петръ, поклонившись адмиралу, ушелъ.

Однажды въ большой праздникъ послѣ обѣдни отецъ Дмитрій пришелъ по обычаю съ крестомъ и, прочитавъ молитвы, остался завтракать и потомъ зашелъ въ кабинетъ адмирала, желая переговорить съ нимъ по дѣламъ прихода. Оказалось, что онъ хлопоталъ о помѣщеніи дѣтей одной бѣдной вдовы, которая не могла содержать семейство, и о поданіи помощи больному, очень страдавшему отъ неизлѣчимой болѣзни. Адмиралъ вошелъ въ положеніе этихъ несчастныхъ и, какъ всегда, обѣщалъ немедленную помощь.

— О больномъ я скажу женѣ, она навѣститъ его и пришлетъ ему, что нужно; а когда пріѣдетъ докторъ, — а онъ будетъ на дняхъ, — мы пришлемъ его.

— Мой больной живетъ далеко, въ Рожновѣ, верстъ за 10 отсюда.

— Это не помѣха. Когда надо навѣстить больного, жена не боится разстояній. Правда, теперь дороги испортились, но проѣхать можно.

— Хотя съ трудомъ, — сказалъ священникъ.

— Для больного потрудиться не бѣда; моя жена, вы знаете, добрая…

— И милосердія полна она, — прервалъ священникъ: — гдѣ помочь надо, она всегда является съ полными руками и осыпаетъ дарами неимущихъ. Господь любитъ милосердыхъ и благословитъ ее!

— Я всегда молюсь о томъ, — сказалъ адмиралъ серіозно, — и радъ, что вы зашли ко мнѣ, и рѣчь зашла о женѣ моей. Я о ней думаю, могу сказать, всякую минуту, и мысль эта не даетъ мнѣ покоя.

Священникъ, взглянувъ на адмирала и видя его серіозное и омраченное лицо, смутился.

— Что такое? спросилъ онъ, — развѣ Серафима Павловна нездорова, или что другое внушаетъ вамъ опасенія?

— Не она внушаетъ мнѣ ихъ, Господь благослови ее; съ самаго дня брака нашего она не дала мнѣ ни однажды повода къ недовольству или смущенію. Она смолоду была какъ птичка, которая распѣвала въ моемъ домѣ и вносила въ него веселье и ясность. Достигнувъ до лѣтъ зрѣлыхъ, она сохранила и прелесть молодости и вмѣстѣ въ ней созрѣли и развились добродѣтели жены, матери и хозяйки. Вы знаете ея любовь и нѣжность ко мнѣ, заботливость о дѣтяхъ, ея доброжелательство ко всѣмъ, ея привѣтливость, гостепріимство, ея милосердіе къ больнымъ, ея жалость къ бѣднымъ… Вы сами все это видѣли, что мнѣ хвалить ее!

— Знаю, знаю ея доброту, — сказалъ священникъ, — и ея любовь къ вамъ и дѣтямъ.

— При всѣхъ этихъ достоинствахъ, я скажу, добродѣтеляхъ, она характера слабаго. Управлять семьей она не въ состояніи. А семья моя большая, и не скажу, чтобы было легко вести ее. Всѣ дѣти характера и свойствъ разныхъ.

— Но вы сами были и есть глава, и ваше слово законъ всѣмъ и всегда, скажу я: слово ваше справедливо и разумно.

— По мѣрѣ силъ я старался, чтобы это было такъ, дѣлалъ, какъ умѣлъ, но время пришло, что мнѣ нельзя уже разсчитывать на долгую жизнь.

— Помилуйте, но вы въ цвѣтѣ зрѣлыхъ лѣтъ, во всей еще силѣ. Съ Божіею помощію проживете годы и годы!

— Конечно, въ жизни и смерти Богъ воленъ, но мое здоровье въ послѣднее время пошатнулось. Старыя раны болѣютъ: открылись двѣ изъ нихъ и истощаютъ меня.

— Вы бы призвали доктора свѣдущаго, посовѣтовались бы, — сказалъ отецъ Димитрій.

— Совѣтовался: въ послѣднюю мою поѣздку въ Москву былъ у двухъ знаменитостей; вѣдь жизнь мнѣ дорога, и ради жены и ради дѣтей, еще невзрослыхъ. Дочери мои, одна очень добрая, но безъ характера и себялюбива, другая умная, но безразсудная, съ блуждающей волей, — ей нужна узда. Сыновья: Ваня чувствительный, мягкосердый, какъ мать, здоровьемъ деликатный, не есть поддержка, а забота для матери. Сергѣй, этотъ имѣетъ задатки, но только задатки. Онъ умный, думаю, что характеръ въ немъ выработается, но пока онъ вспыльчивъ, рѣзокъ, заносчивъ, не выучился управлять собою. Словомъ, всѣ они нуждаются въ руководящей сильной рукѣ. Гдѣ же она, когда меня не станетъ?

— Но зачѣмъ допускаете вы эту мысль, тревожите себя, развѣ доктора говорили о чемъ-либо серіозно угрожающемъ?

— Нѣтъ. Они сказали, что пока раны открыты, опасаться нечего.

— Все въ волѣ Божіей, — сказалъ отецъ Димитрій, — положитесь на Отца небеснаго; безъ воли Его волосъ съ головы нашей не упадетъ, сказано въ Евангеліи.

— Я это знаю и вѣрую, но человѣку данъ разумъ, и разумъ приказываетъ мнѣ думать о будущемъ моей семьи. Я долженъ прежде всего сказать вамъ, что покупка большого имѣнія въ Оренбургѣ и фабрика, устроенная тамъ на рѣкѣ, постройка которой и машины пожрали большія суммы. Больше чѣмъ когда-либо мнѣ нужно здоровье; весною я хочу поѣхать и осмотрѣть самъ, что тамъ дѣлается. Я начинаю сомнѣваться въ совершенной честности или въ умѣньи моего управляющаго.

Отецъ Димитрій покачалъ головою.

— И какъ это, — сказалъ онъ, — ищутъ богатства отъ богатства. Извините меня, но я всегда говорю правду. Имѣя такое довольство, зачѣмъ вы купили имѣніе вдали и въ долгъ строили фабрику?

— Я купилъ имѣніе потому, что желалъ мое Знаменское нераздѣльно отдать Сергѣю, а Ванѣ устроить другое имѣніе. — Да, неосторожно я поступилъ, знаю это, и казнюсь.

Отецъ Димитрій помолчалъ, а потомъ сказалъ вполголоса: на всякаго мудреца довольно простоты.

— Истинно такъ, хотя я и не мудрецъ, — сказалъ адмиралъ, не столько разслушавъ, сколько угадавъ, что прошепталъ отецъ Димитрій, — но попавши въ яму, надо вылѣзать изъ нея, и я изъ всѣхъ силъ стараюсь. Не будучи увѣренъ, хватитъ ли ихъ, я подумалъ обо всемъ и на случай смерти сдѣлалъ завѣщаніе. Я назначилъ двоихъ опекуновъ: одного, чтобы править имѣніями, другого, чтобы руководить семьею. Надѣюсь, что выборъ мой удаченъ. Вчера былъ я у Ракитина и говорилъ съ нимъ. Онъ согласенъ, въ случаѣ моей смерти, управлять имѣніями; а теперь я долженъ просить васъ не отказать мнѣ: другимъ опекуномъ я назначилъ васъ.

— Меня! воскликнулъ удивленный отецъ Димитрій, — но какъ же я могу руководить молодыми свѣтскими людьми и молодыми дѣвицами; притомъ супруга ваша — дама свѣтская, и я, бѣдный деревенскій священникъ, не буду имѣть вѣсу въ глазахъ ея, да и неспособенъ…

— При безупречной жизни, свѣтломъ разумѣ, твердыхъ правилахъ и горячей вѣрѣ, вы руководитель рѣдкій и вполнѣ достойный. Гдѣ бы могъ я найти опекуна столь почтеннаго? И кого буду я искать, имѣя въ васъ вотъ уже двадцать лѣтъ духовнаго отца и уважаемаго друга. Все мое семейство любитъ и почитаетъ васъ. Я оставлю женѣ и дѣтямъ письмо, въ которомъ приказываю имъ повиноваться вамъ и ничего не предпринимать безъ вашего совѣта. Поистинѣ говорю, я не знаю человѣка, къ которому бы имѣлъ больше уваженія, какъ къ вамъ.

— Но, — сказалъ смущенный отецъ Димитрій, — я, священникъ, обычаи ваши мало знаю, того, что вы называете свѣтомъ, совсѣмъ не знаю, какъ я могу руководить молодыми дѣвицами и молодыми людьми, призванными жить въ этомъ, для меня закрытомъ, свѣтѣ?

— Приличія и обычаи жена моя знаетъ въ совершенствѣ, а правила чести и нравственности одни для всякаго человѣка, въ большомъ ли, такъ называемомъ, свѣтѣ живетъ онъ, или въ захолустьѣ деревни. Вотъ эти-то правила и дороги мнѣ, и я знаю, что вашъ совѣтъ во всякомъ дѣлѣ житейскомъ будетъ строго согласенъ съ честью, съ нравственностью и съ законами Божескими. Прошу, прошу васъ, согласитесь, успокойте меня.

— Я, конечно, сдѣлалъ бы, что могъ, по совѣсти, что въ моихъ силахъ, — сказалъ отецъ Димитрій медленно, — но эта отвѣтственность тяжкая и страшная.

— Тяжкая — да, но не страшная, — возразилъ адмиралъ. — При вашемъ благочестіи, справедливости, любви къ ближнему и къ моему семейству, вы дадите дѣтямъ моимъ только благіе совѣты. Вы согласны?

— Согласенъ, — сказалъ священникъ твердо, — и да поможетъ мнѣ Господь исполнить долгъ мой, если бы насъ постигло несчастіе потерять васъ. Я крѣпко надѣюсь, что это только разговоръ, и что мы проживемъ еще, и вы и я, долгіе годы. Лѣта паши еще не преисполнились.

— Конечно, — отвѣтилъ ему адмиралъ, крѣпко сжавъ ему руку, — я и самъ надѣюсь пожить и поставить на ноги сыновей. Сердечно благодарю васъ, и съ сей минуты жить буду спокойно, ибо все сдѣлалъ, что въ силахъ и въ возможности человѣка и отца, для семейства.

Осень приходила; ненастье и темныя ночи; скуку нагоняющіе дожди лили безустанно. Дѣти меньше гуляли и больше занимались и читали, меньше видались съ сосѣдями. Ракитины стали поговаривать о переѣздѣ въ городъ; уже не разъ Ракитинъ увозилъ Зинаиду Львовну въ Москву дня на два и на три. Онъ купилъ себѣ большой домъ на Знаменкѣ и отдѣлывалъ его съ роскошью; но такъ какъ онъ не довѣрялъ своему вкусу, то во всемъ, что касается до убранства гостиныхъ, полагался на жену. Безъ ея совѣта не покупалъ онъ ни мебели, ни бронзы, ни матеріи для обивки Она умѣряла, насколько могла, его затѣи и желаніе истратить побольше денегъ, чтобы купить то, что побогаче и подороже. Когда образчики присылали въ подмосковную, то почти всегда, Зинаида Львовна выбирала то, что не совсѣмъ нравилось ея мужу и совсѣмъ уже не нравилось Анатолію. Но голосъ Анатолія ничего не значилъ, ибо мать не уступала, ему, тѣмъ болѣе, что вкусъ его былъ грубый. Все, что было ярко, гдѣ много было золота и особенно то, что стоило особенно дорого — ему особенно нравилось, но мать смѣялась и выбирала другое. Сидоръ Осиповичъ иногда вздыхалъ, но покорялся.

— Домъ не для меня, а для жены и дочери; пусть дѣлаютъ, какъ знаютъ, — говорилъ онъ, съ сожалѣніемъ откладывая въ сторону какую-нибудь золотыми разводами покрытую дорогую бумагу для оклеиванія стѣнъ и посылая въ Москву свѣтло-сѣрую, простую, для обоевъ женинаго кабинета.

— Вотъ полюбуйся, — говорилъ онъ Андрею Алексѣевичу, — выбрала эту дрянь и стоитъ-то она два гроша, самъ купецъ говоритъ, что дрянь.

— Если Зинаидѣ Львовнѣ нравится, значитъ хорошо, — сказалъ Андрей Алексѣевичъ, — цѣна тутъ не при чемъ. У ней вкусъ дворянскій — урожденная княжна.

— А я думаю, привычка. У стараго князя гроша за душой не было, и въ домѣ все, не то что просто, а бѣдно-бѣднехонько. Она и привыкла. Золота нигдѣ терпѣть не можетъ. Покажешь ей обои, ужъ такіе казистые, такіе забористые, а она: фи! трактиръ! и выберетъ какую-нибудь безцвѣтную, гладкую, грошовую бумажонку. „Картины на ней хорошо выходятъ“, скажетъ; ну и бери. Такъ-то и во всемъ. Въ мебели порядка не соблюдаетъ. Кушетку, диванъ ставитъ бокомъ, точно ихъ водой снесло, столовъ наставитъ тьму, пройти нельзя, непремѣнно за что-нибудь зацѣпишься. Право, разыгрываешь роль неуклюжаго Мишки. А кто виноватъ? — сама!

Ракитинъ разсмѣялся добродушно.

— Вамъ жаловаться нечего; она жена примѣрная, добрая.

— Куда жаловаться? Бога благодарить долженъ, и благодарю. Если бы она сама не была примѣрною, рѣдкою женою, то за дочку благодарилъ бы Бога; моя Соня — дитя прелестное и барышня съ головы до ногъ.

— Сокровище! повторилъ съ восторгомъ Андрей Алексѣевичъ: — благородство во всемъ, глядитъ княжною; что тебѣ княжна? не въ примѣръ лучше!

— Да въ ней и есть княжая кровь, — прибавилъ Ракитинъ: — она лицомъ похожа на дѣдушку, стараго князя. Добрый былъ человѣкъ и меня любилъ и жаловалъ.

— Что жъ ему было васъ не жаловать? Успокоили его на старости лѣтъ, озолотили всю семью. А вѣдь до васъ-то они нищенствовали. Можно было сказать, что у нихъ кромѣ чести, что княжескаго рода, ничего не осталось.

— Ну да; но по пословицѣ: что за честь, коли нечего ѣсть!

— Ну, этого не говорите. Пословица-то глупая и низкая. При богатствѣ легче соблюсти честь, а при бѣдности труднѣе. При бѣдности честь, того и гляди, потускнѣетъ; блюсти ее надо.

— Правда твоя, другъ сердечный, но о князѣ сказать этого было нельзя. Держалъ себя всегда съ достоинствомъ, ничего ни у кого не просилъ и отъ меня принималъ съ трудомъ, да и то, что необходимо, и ужъ истинно по-княжески: возьметъ и благодаритъ и при всѣхъ еще. „Я, говоритъ, когда принялъ, то умѣю спасибо сказать и благодарю съ удовольствіемъ, не стыжусь. Если не стыдно взять, то не стыдно и признаться и благодарность изъявить“.

— Истинно такъ, — сказалъ старый пріятель, и оба отправились въ гостиную пить вечерній чай. А тамъ уже сидѣли въ полномъ составѣ всѣ Боръ-Раменскіе, не исключая и адмирала.

— Мы переѣзжаемъ въ Москву въ половинѣ октября, — говорила Зинаида Львовна. — Вы обѣщались тоже пріѣхать туда на зиму, — продолжала она, обратясь къ адмиралу, — не позволите ли мнѣ и мужу пріискать вамъ квартиру недалеко отъ насъ. Это дѣло не легкое для васъ самихъ, гдѣ же вамъ объ этомъ заботиться, а Серафима Павловна и не умѣетъ

— Конечно нѣтъ. Я отъ роду квартиръ не искала. У покойнаго папеньки былъ свой большой каменный домъ у Красныхъ воротъ.

— Даль какая! сказалъ Ракитинъ: — это на краю свѣта.

— Тогда это былъ дворянскій кварталъ. На Чистыхъ прудахъ и на Разгуляѣ жили всѣ московскіе тузы, столбовые дворяне, князья и графы.

— Неужели?

— Да, всѣ мои тетушки, бабушки имѣли тамъ дома свои, — сказала Серафима Павловна.

— И мои, — сказала Зинаида Львовна.

— Ну, это было, и прошло, и быльемъ поросло, — сказалъ Ракитинъ, — а теперь мы будемъ вамъ искать квартиру на Никитской, Садовой, Поварской или на Воздвиженкѣ. Мы приложимъ стараніе и найдемъ; только сколько комнатъ и въ какую цѣну?

— О цѣнахъ я говорить не мастерица, — сказала Серафима Павловна, — это по части моего Antoine, а комнатъ, ну надо не мало. Сообразить вдругъ трудно. Я посчитаю на досугѣ. Надо и конюшни; хотя отецъ но позволялъ дочерямъ ѣздить верхомъ въ деревнѣ, но въ манежѣ дѣло другое. Это необходимо для здоровья и для выправки. Мы заберемъ своихъ лошадей и купимъ еще двѣ дамскихъ смирныхъ лошадки. Не такъ ли, другъ мой?

— Тогда видно будетъ — сказалъ адмиралъ уклончиво. — Передъ нами много времени.

— Какъ много? воскликнула Серафима Павловна, — я терпѣть не могу осени, и спѣшу уѣхать.

— Однако мы прожили съ тобою безвыѣздно лѣтъ семнадцать въ деревнѣ и, если не ошибаюсь, не скучали.

— Не знаю; ты не скучалъ, а я ужасно скучала.

— Не вѣрю, — сказалъ адмиралъ, — ты никогда мнѣ этого не говорила.

— Говорила или нѣтъ, это все равно. Ты обѣщался давно ѣхать въ городъ, когда Вѣрѣ минетъ семнадцать лѣтъ. Ей пора выѣзжать. Я хочу уѣхать отсюда въ началѣ ноября.

— Но позвольте, сперва надо найти квартиру, — сказалъ Ракитинъ: — судя по словамъ вашимъ, это дѣло не легкое. Конюшню надо искать лошадей на восемь или на десять, стало-быть, и домъ долженъ быть громадный. А мебель какъ же?

— Конечно, надо и мебель. Пусть Антуанъ скажетъ, гдѣ надо купить, а я скажу какую. Я ужъ это обдумала. Въ мой кабинетъ я хочу мягкую мебель, стиля Лудовика XV, обитою вѣтло-зеленымъ штофомъ съ розами пли фіалками; въ гостіную — готическую, рѣзную, обитую лиловымъ штофомъ съ золотыми разводами, а въ столовую — дубовую, обитую сафьяномъ. Не правда ли, другъ мой?

Она обратилась къ мужу съ дѣтски-веселой улыбкой. Онъ улыбнулся ей тоже, но принужденно и сказалъ:

— Мебель дѣло послѣднее при устройствѣ дома. Тогда видно будетъ.

— Терпѣть не могу этого слова, — возразила она и принялась съ оживленіемъ объяснять Сидору Осиповичу всѣ подробности при покупкѣ мебели. Озадаченный Ракитинъ, наконец, могъ вставить свое слово.

— Найти такой мебели нельзя, — сказалъ онъ, — но заказать можно.

— Такъ закажите! воскликнула она.

Зинаида Львовна молчала. Она не только поняла, что все это пустой разговоръ, но еще и то, что адмиралу переѣзжать въ городъ нe хотѣлось. Сидоръ же Осиповичъ понялъ, что подобная мебель должна стоить большихъ денегъ, и сомнѣвался, чтобы благоразумный адмиралъ желалъ истратить столько тысячъ на одну меблировку. Онъ примѣтилъ, что адмиралъ ходилъ по залѣ, взявши Соню за руку, и разговаривалъ съ ней о чемъ-то, будто не желая входить въ разговоръ и проекты жены. Оба Ракитины, смекнувъ, что дѣло нейдетъ на ладъ, ловко повернули разговоръ въ другую сторону, а Серафима Павловна съ легкостью и послушаніемъ, ей свойственными, перешла на другія любимыя темы разговора. Собаки, голуби, моды, новые романы, новыя рукодѣлья, въ пяльцахъ и крючками, доставили ей обильный матеріалъ для нескончаемой болтовни. Вечеръ для нея прошелъ незамѣтно, и она поднялась съ мѣста только по просьбѣ мужа, замѣтившаго, что пора домой.

На другой день Сидоръ Осиповичъ по обыкновенію обходилъ свое хозяйство и, зашедши на конный дворъ, любовался своими дорогими лошадьми, многія изъ которыхъ стояли въ просторныхъ и заботливо устроенныхъ денникахъ. Конюхи и кучера окружали его; онъ весело разговаривалъ съ ними и отдавалъ свои приказанія, когда увидѣлъ входящаго адмирала. Это удивило его. Онъ пошелъ къ ному навстрѣчу и послѣ первыхъ привѣтствій сказалъ:

— Такъ рано. Вы вѣрно за дѣломъ, — сказалъ Ракитинъ. — Я и самъ сбирался къ вамъ, потому что вчера Серафима Павловна говорила о наймѣ дома въ Москвѣ, а я думаю, что такой домъ, какой ей угодно, найти трудно. Такой надо купить, чего тоже въ три недѣли сдѣлать нельзя.

— Я именно за тѣмъ и пришелъ, — сказалъ адмиралъ, выходя изъ службъ и направляясь по саду къ дому: — я хотѣлъ переговорить съ вами. Моя Серафима до сихъ поръ и, вѣроятно, навсегда въ отношеніи практическомъ останется милымъ и несвѣдущимъ ребенкомъ. Но такою любилъ я ее въ молодости, такою люблю и теперь. Я прежде всего цѣню въ ней ея любящее сердце и добрую душу.

— Конечно, конечно, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ, вторя адмиралу и догадываясь, что онъ опасается, чтобы не осудили его добрую, но легкомысленную жену, которую онъ всегда прикрывалъ своимъ уваженіемъ и любовью, какъ стѣной каменной. — Я знаю, что Серафима Павловна въ житейскихъ дѣлахъ не свѣдуща.

— Куда свѣдуща, она совершенно дитя, младенецъ, но умѣетъ покоряться, особенно мнѣ. Мы остаемся въ деревнѣ. Я не могу ѣхать въ Москву на зиму.

— Что вы говорите? воскликнулъ Ракитинъ. — Серафима Павловна знаетъ, согласна?

— Еще не знаетъ, но я скажу ей, и она будетъ согласна.

— А Ваня? А Сережа? ихъ образованіе? сказалъ Ракитинъ.

— На эту зиму, я могу еще учить ихъ дома; Степанъ Михайловичъ обѣщаетъ приготовить Сергѣя, если не къ университету, то къ высшему классу гимназіи… но до будущаго года далеко, кто знаетъ, что будетъ на будущій годъ? На эту зиму мнѣ необходимо остаться въ деревнѣ.

— Какъ это огорчитъ мою жену и дочь. Онѣ обѣ такъ привязаны къ семьѣ вашей.

— Что дѣлать, — сказалъ адмиралъ не безъ легкаго оттѣнка грусти, — не такъ живи, какъ хочется, а какъ Богъ велитъ. Дѣла мои въ послѣднее время поразстроились.

— Заглазно управлять фабрикой нельзя, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ серіозно. — Это разореніе.

— Совершенно справедливо, и я долго не соглашался, но имѣлъ слабость уступить доводамъ управляющаго, и затянулся. Характера нехватило, и я плачу за это дорогой цѣной.

— Что вы хотите сказать! воскликнулъ Ракитинъ съ безпокойствомъ.

— Ничего особеннаго; я уже нашелъ нужныя для уплаты деньги, онѣ въ срокъ будутъ высланы въ банкъ, и все это въ порядкѣ, но мнѣ приходится отказать женѣ въ ея желаніи, весьма понятномъ и разумномъ, переѣхать въ городъ для взрослыхъ дѣтей; не купи я этой злосчастной фабрики, я бы могъ справиться съ неурожайными годами и, быть можетъ, жить въ Москвѣ… А теперь приходится остаться въ деревнѣ.

— Но вы любите деревенскую жизнь, — сказалъ Ракитинъ, въ видѣ утѣшенія.

— Я-то люблю, но жена и дочери стремятся въ Москву, и мнѣ прискорбно отказать имъ. Дочери молоды — веселиться хотятъ.

— Однако нельзя ли это устроить? сказалъ добродушно Сидоръ Осиповичъ. — Не надо думать о мебеляхъ изъ штофа съ фіалками и розами, это конечно (Ракитинъ улыбнулся, а адмиралъ нахмурился), но если переѣхать въ Москву безъ затѣй и прожить тамъ мѣсяцевъ пять-шесть, то вѣдь это можно. Я съ удовольствіемъ могу предложить вамъ въ займы тысячъ семь или восемь, пожалуй, даже десять.

— Добрый вы человѣкъ, — сказалъ адмиралъ, — и пріятель безцѣнный. Сердечно благодарю васъ за доброе слово и доброе намѣреніе. Спасибо, душевное спасибо!

— Берите, ваше превосходительство, берите безъ сомнѣнія. Мнѣ такая сумма счета не составитъ.

— Вѣрю, но для меня это счетъ, и большой.

— Отдадите, когда сможете. Я требовать не буду.

Онъ добродушно засмѣялся.

— Нѣтъ, это не въ моихъ обычаяхъ. Когда я беру взаймы, я знаю, когда отдать могу, а если не знаю, то не беру. И беру я взаймы на дѣло, а не на прихоти.

— Да вѣдь это не для васъ, а для дѣтокъ, для супруги.

— Благодарю, благодарю васъ за предложеніе и добрую настойчивость, но не возьму. Я своему слову рабъ, вы это знаете.

— Какъ не знать, знаю, но сожалѣю, что вы не хотите одолжить меня, — сказалъ Ракитинъ искренно.

— Зиночка, — сказалъ вечеромъ Ракитинъ женѣ, оставшись съ нею наединѣ, — ты знаешь или нѣтъ, что Боръ-Раменскіе не ѣдутъ въ Москву, остаются на всю зиму въ деревнѣ?

— Не знала, но догадалась вчера: когда Серафима Павловна занеслась съ своими лошадьми и необыкновенною мебелью, адмиралъ глядѣлъ темною ночью. Вѣдь и она! На такія затѣи надо десятки тысячъ!

— А у него въ карманѣ грошъ, да и тотъ не хорошъ, — сказалъ разсмѣявшись Ракитинъ.

Зинаида Львовна при громкомъ смѣхѣ мужа какъ-то съежилась, точно ее ножомъ по сердцу ударили, и она, какъ адмиралъ, глядѣла темнѣе ночи. Мужъ замѣтилъ это.

— Зина, что ты? Чѣмъ обидѣлась? Недотрога ты, право.

— Не люблю, — сказала она мягко, — когда ты смѣешься надъ хорошими людьми, потому что у нихъ денегъ нѣтъ. Ты, будто, кичишься своими деньгами, а ужъ что этого ниже? Деньгами кичиться!

— Я не кичусь, а доволенъ. Я самъ свои деньги честно заработалъ, чужихъ денегъ не бралъ и никого не обидѣлъ. Смѣяться надъ сосѣдями я и не думалъ, это ты измыслила — ты подозрительна и недотрога. Напротивъ, я о нихъ соболѣзную, и мнѣ прискорбно, что адмиралъ влѣзъ въ долги. Сдается мнѣ, что его нѣмецъ управляющій большой руки воръ, но адмиралъ ему безусловно вѣритъ.

— Но вѣдь состояніе его большое.

— Не маленькое, но когда заведутся долги, да фабрики, купленныя въ долгъ, да залоги въ банки, да перезалоги въ частныя руки, стоитъ только начать, состояніе таетъ, какъ снѣгъ отъ солнца.

— Развѣ у нихъ все заложено?

— Все и перезаложено, однако онъ человѣкъ умный и не безъ практическаго смысла — выберется. Не изъ такихъ тисковъ вылѣзали люди.

— Дай Богъ, — сказала Зинаида Львовна.

* * *

Несколько дней адмиралъ ходилъ задумчивый и молчаливый; не знавшiе его коротко рѣшили бы, что онъ не въ духѣ; но всѣ близко къ нему стоявшiе знали, что онъ отроду не бывалъ не в духѣ. Ему случалось, как и всякому, быть озабоченным, печальнымъ, но никогда не случалось дуться и капризно относиться къ чему-нибудь или кому-нибудъ.

Однажды вмѣсто того, чтобы итти по хозяйству, онъ отправился въ кабинетъ жены. Она, одѣтая, какъ бабочка весною, нарядная и веселая, встала ему навстрѣчу и сказала:

— Вотъ это мило! Вотъ это любезно! Ты пришелъ посидѣть со мною, спасибо.

Она сѣла на диванъ, онъ сѣлъ подлѣ нея и обнялъ ее.

— Фимочка, — сказалъ онъ, — если ты меня любишь, другъ мой, обѣщай мнѣ выслушать спокойно, что я тебѣ скажу, не сердиться, не печалиться.

— Что это? Предисловіе! Je vous fais mon compliment! Поздравляю! Навѣрно что-нибудь непріятное.

Лицо ея выразило испугъ и неудовольствіе.

— Да, не совсѣмъ пріятное для тебя, не для меня, — сказалъ онъ.

— Боже мой! Чтò такое? Говори, говори скорѣе! Не получилъ ли ты письмо изъ Костромы, отъ сестры! Поленька! Не больна ли она?

— Сестры твои здоровы. Все и въ семьѣ и въ домѣ благополучно, не пугайся; но моя непріятная вѣсть касается одной тебя.

— Что это за загадки! Вотъ новости! Мнѣ непріятность, а тебѣ удовольствіе! Это что-то новое. Ну, говори скорѣе, не тирань меня…

— Ты сейчасъ испугалась, думала, что твоя любимая сестра больна, ничего такого нѣтъ, и дѣти здоровы, благодари же Бога за Его милости; помни, что всѣ мы живем въ счастьи, въ любви обоюдной, въ довольствѣ.

— Ахъ, какая скука! Говори скорѣе, я жду!

— Ты не будешь печалиться, и изъ любви ко мнѣ покоришься необходимости безъ ропота и безъ слезъ… Обѣщай мнѣ.

— Ничего обѣщать я не буду, — сказала она капризно, съ дѣтскимъ оттѣнкомъ въ голосѣ и вдругъ воскликнула:

— Ахъ! я отгадала! Неужели, нѣтъ, это невозможно! Это было бы слишкомъ жестоко съ твоей стороны.

— Но другъ мой, вѣдь это не я хочу, а необходимость принуждаетъ меня отказать тебѣ. Я не могу ѣхать въ Москву на зиму.

Она всплеснула руками.

— Такъ я и знала! Такъ и отгадала! И зачѣмъ ты меня обманывалъ? Зачѣмъ ты позволилъ мнѣ надѣяться, что и я, какъ всѣ женщины, какъ всѣ матери взрослыхъ дочерей, могу жить въ городѣ, въ обществѣ и пользоваться удовольствіями столицы?

— Но, другъ мой…

Но она прервала его горячо:

— Я надѣялась занять мое положеніе среди моего круга, войти въ него опять, туда, гдѣ я родилась и провела мою молодость и откуда ты, женившись, вырвалъ меня! И что случилось? И почему вдругъ, безъ причины, по прихоти, я осуждена проводить зиму въ глуши, въ снѣгахъ, какъ въ Сибири?

— Но, другъ мой…

— Ничего не хочу слышать, ничего.

Она зажала уши руками и продолжала:

— Ты обѣщался, ты свое слово сдержишь, вѣдь ты всегда твердишь: „я своему слову рабъ!“ хорошъ рабъ! Семь пятницъ на одной недѣлѣ! Это просто тиранство, твой деспотизмъ.

— Выслушай меня, дружочекъ, а потомъ, если достанетъ духу, обвини. Я отдаюсь на твой судъ.

— Чтò мнѣ слушать, когда ты рѣшилъ, и пришелъ сказать окончательный приговоръ. Съ меня довольно! Ужъ не въ первый разъ мнѣ приходится покоряться твоей желѣзной волѣ. Я это знаю по опыту. За васъ, моряковъ, итти намъ, женщинамъ слабымъ и кроткимъ, большая глупость, и мы дорого потомъ за это платимъ.

— Выслушай меня однако, душа моя.

— Мягко стелешь, жестко спать, — сказала она горячо. — Чтò въ томъ толку, что я буду слушать? Я могла жить в деревнѣ и жертвовать собою семнадцать лѣтъ, но не могу жертвовать дѣтьми. За что запру я Вѣру в деревнѣ? Стану заѣдать ея молодость!

— Но, другъ мой, только на эту зиму, на одну эту зиму, а потомъ я надѣюсь устроиться въ городѣ.

— Я ужъ это слышала — все та же пѣсня. Господи, какъ она мнѣ надоѣла!

Серафима Павловна закрыла лицо руками и заплакала. Адмиралъ не могъ вынести ея слезъ; онъ крѣпко обнялъ ее и говорилъ ей нѣжныя слова, покрывая ея и склоненную на его грудь ея голову нѣжнѣйшими поцѣлуями. Она внезапно перестала плакать, медленно раздвинула пальцы, взглянула сквозь нихъ на доброе лицо мужа, улыбнулась ему сквозь слезы и воскликнула съ одушевленіемъ:

— Милый мой, дѣлай, какъ знаешь, я готова остаться въ деревнѣ.

— Я такъ и зналъ, — сказалъ онъ ласково, — что ты, еще не зная важныхъ причинъ, заставляющихъ меня остаться здѣсь на зиму, согласишься на мою просьбу. Сердце твое мнѣ извѣстно.

— Право, Antoine, я мало понимаю въ дѣлахъ, мнѣ довольно знать, что ты не можешь и не желаешь.

— Нѣтъ, я желаю сдѣлать, какъ тебѣ угодно, но я не могу и долженъ покориться обстоятельствамъ.

— А я тебѣ; слѣдовательно, все кончено. Только ты утѣшь меня, на праздники повези меня въ Москву, я хочу послушать оперу.

— Мы поѣдемъ, куда тебѣ угодно, а теперь выслушай.

— Ничего я слушать не хочу. Я вѣрю тебѣ на слово.

— Но, милая, — сказалъ онъ серіозно, — если бы ты хотя немного ознакомилась съ дѣлами. Не всегда я буду съ тобою.

— Это еще что такое? воскликнула она съ испугомъ.

— Другъ мой, я старше тебя 25 годами, и, конечно, ты переживешь меня и останешься.

Она зажала ему ротъ обѣими рукамп и воскликнула:

— Не надо! Не надо! Ради Бога! Не надо! Я не хочу, не хочу!

— Однако…

— Да молчи же! Какіе ужасы выдумалъ! Бѣду накликать! Въ деревнѣ, отъ однообразія жизни, всякій страшный вздоръ лѣзетъ въ голову. Ужъ эта деревня! Какъ подумаю, опять плакать хочется!

— Нѣтъ, ужъ пожалуйста, прошу тебя. Будь благоразумна и сама скажи дѣтямъ, что мы съ тобою рѣшили.

— Мы! ужъ конечно, не я! Ты рѣшилъ.

— Скажи: мы, и объясни дѣтямъ, что дѣла обязываютъ насъ къ строжайшей экономіи.

— Какъ мнѣ тебя жаль, — сказала она, внезапно взглянувъ на его печальное лицо, и обняла его.

Когда всѣ усѣлись завтракать, Серафима Павловна приняла особенно важный видъ и сказала не безъ торжественности:

— Дѣти, отецъ вашъ и я, мы рѣшили по зрѣломъ размышленіи (она не утерпѣла и, взглянувъ на мужа, улыбнулась, какъ будто желая сказать: видишь, какъ я хорошо умѣю говорить), — рѣшили, что на нынѣшнюю зиму благоразумнѣе остаться въ деревнѣ. Дѣла наши требуютъ такой жертвы. Я надѣюсь, что вы безропотно покоритесь нашему рѣшенію.

— Мамочка! воскликнулъ Сережа съ печалью.

— Поздравляю! проговорила себѣ подъ носъ недовольная Глаша.

— Опять зиму оставаться здѣсь, — протянула Вѣра, — вотъ и танцъ-классы съ Ракитиными, улыбнулись они намъ!

Ваня молчалъ. Онъ сразу смекнулъ, въ чемъ дѣло, и лицо его приняло серіозное и задумчивое выраженіе.

— Дѣти, мы здѣсь устроимся какъ можно пріятнѣе, — сказалъ адмиралъ. — Будетъ елка, устроимъ катанья на тройкахъ, я вамъ прикажу выстроить большую ледяную гору, — словомъ, доставлю вамъ всѣ деревенскія удовольствія.

— Однимъ совсѣмъ не весело кататься съ горы, — сказалъ Сережа съ досадою. — Ракитины уѣзжаютъ!

— И признаться сказать, подхватила Серафима Павловна, — какія тройки и горы развлекутъ насъ. Я холода терпѣть не могу, замерзну. Будетъ скука и тоска, я это напередъ знаю.

— Но вѣдь ты рѣшила сама остаться, — сказалъ ей мужъ, направляя ее въ роль, изъ которой она такъ неожиданно вышла.

— Конечно, конечно, — поспѣшила она согласиться.

— Это все отецъ, — сказала Глаша шопотомъ сестрѣ, — это все онъ одинъ. Конечно, тоска будетъ непроходимая.

— Нельзя думать только о себѣ, — сказалъ ей Ваня тихо, и когда всѣ встали изъ-за стола, онъ побѣжалъ за Сережей.

— Сережа, — сказалъ онъ, — развѣ ты не угадываешь, что папѣ тяжело остаться здѣсь, потому что это огорчаетъ маменьку? Не надо показывать нашего неудовольствія и тѣмъ огорчать ихъ обоихъ еще больше. Если онъ отказался ѣхать въ Москву, — значитъ онъ не можетъ. Вѣдь онъ знаетъ, что маменька только объ Москвѣ и мечтаетъ. Я думаю, дѣла наши запутаны.

— Почему? Кто тебѣ говорилъ?

— Никто; но когда приходятъ платежи, онъ становится задумчивъ и вообще эти послѣдніе два года онъ сталъ серіознѣе.

— А какъ мнѣ жаль Ракитиныхъ. Я и Соня, — мы такіе сочинили планы на зиму — и все это ухнуло, какъ камень, брошенный въ воду. Очень мнѣ жаль, такъ жаль, что и сказать не могу.

— И не говори, а думай о другомъ — объ отцѣ, чтобы помочь ему, и о матери, чтобы развеселить ее.

— Да, тебѣ хорошо говорить. Тебѣ все равно, что здѣсь, что въ Москвѣ, а мнѣ… Мнѣ это очень тяжело.

— И мнѣ тяжело, не за себя, а за васъ: за маму, за папу, за тебя и сестеръ. Это, кажется, никому не сладко. Что жъ дѣлать, и не то бываетъ.

— Не знаю, чтò бываетъ, а это гадость не послѣдняя, даже тошно, даже зло беретъ!

И Сережа отчаянно махнулъ рукой и вышелъ изъ комнаты.

До самаго отъѣзда Ракитиныхъ, семейство Боръ-Раменскихъ будто позабыло, что остается на зиму въ деревнѣ; никто не говорилъ о томъ, хотя всѣ думали и сожалѣли всякій по своему характеру. Серафима Павловна вышивала болѣе обыкновеннаго, Глаша сдѣлалась насмѣшливѣе и сердитѣе, Вѣра сонливѣе, Сережа задумчивѣе, одинъ Ваня сохранялъ ясность взора, ясность нрава и мягкость, его всегда отличавшую. Когда Ракитины пришли прощаться, въ семействѣ Боръ-Раменскихъ произошло волненіе. Серафима Павловна расплакалась и даже обмолвилась, воскликнувъ, что это жестоко, очень жестоко!

Ваня не отходилъ отъ Сережи, который, сдѣлавъ усиліе надъ собою, показалъ много самообладанія и, прощаясь съ Соней, у которой на глазахъ блестѣли слезы, сказалъ, что скоро увидятся.

— Только весною, — сказала Соня печально, — до весны далеко.

— О нѣтъ, — возразилъ Сережа, — папа обѣщался отпустить меня въ Москву на недѣлю во время праздниковъ.

Глаша засмѣялась.

— Отлично устроили — мама поѣдетъ, Сережа поѣдетъ, а мы останемся здѣсь, въ терему, какъ царевны Несмѣяны въ старой сказкѣ.

Ей никто не отвѣтилъ, но Ваня сказалъ Сонѣ:

— Отчего бы вамъ не пріѣхать къ намъ зимою повидаться?

Соня такъ и встрепенулась.

— Ваня, — воскликнула она, — милый Ваня! всегда выдумаешь ты, что-нибудь хорошее. Мнѣ это и въ голову не пришло. Конечно, я пріѣду, непремѣнно пріѣду. Я знаю, что если я попрошу — папа самъ привезетъ меня къ вамъ, хотя на цѣлый мѣсяцъ. Не правда ли, мама? обратилась она къ матери.

Зинаида Львовна ласково сказала, что она, конечно, этому препятствовать не будетъ, и сама пріѣдетъ въ Знаменское.

Соня, вся взволнованная, бросилась на шею къ Серафимѣ Павловнѣ.

— Не надолго, не надолго, — говорила она, — пріѣду на вашу елку. Смотрите, — и она стала считать по пальцамъ: — октябрь считать нечего, онъ уже началъ итти, остается ноябрь, декабрь первой, другой, обчелся! воскликнула она, радостно смѣясь.

— Милая Соня, — сказала Серафима Павловна, — ты дорогая моя. Я тебѣ приготовлю мою маленькую гостиную и отдѣлаю ее для тебя блѣдно-розовымъ кретономъ съ блѣдно-голубыми бантами. Это послѣдняя мода.

И Серафима Павловна занеслась на крыльяхъ мечты и мысленно въ малѣйшихъ подробностяхъ устраивала будущее помещение Сони.

Ракитины уѣхали, и Знаменское опустѣло въ той же почти мѣрѣ, что и Иртышевка. Однообразно и тихо потекла жизнь Боръ-Раменскихъ. Дѣти много учились. Серафима Павловна покорилась и принялась рукодѣльничать. Она затѣяла различныя работы одна другой изящнѣе и мѣняла ихъ для разнообразія. Вечеромъ заставляла мужа читать вслухъ, но, къ сожалѣнію, вкусы ихъ разнились. Онъ любилъ читать историческія книги, а она любила романы, и онъ безропотно тѣшилъ ее и читалъ французскіе романы, которыхъ терпѣть не могъ. Днемъ онъ уводилъ обоихъ сыновей и пріучалъ ихъ къ хозяйству и не отдавалъ ни одного приказанія, не объяснивъ имъ его причины. Онъ обращался съ сыновьями, какъ будто имъ было уже лѣтъ 20, и всѣми силами старался развить ихъ, будто спѣшилъ ихъ состарить. Сережа очень гордился своими отношеніями съ отцомъ и сдѣлался самостоятельнѣе и рѣшительнѣе. Урокъ, данный ему отцомъ при размолвкѣ его съ Петромъ Семеновымъ, былъ забытъ, и Сережа опять сдѣлался рѣзокъ и высокомѣренъ. Онъ говорилъ съ прислугой такимъ голосомъ, что она удивлялась и обижалась; даже съ братомъ и сестрами онъ говорилъ повелительно. Ваня становился серіознѣе, а сестры сердились, Вѣра дулась, а Глаша подымала брата на смѣхъ и прозвала его Падишахомъ. Когда Ваня ее уговаривалъ, она отвѣчала рѣзко:

— Уйми Падишаха. Я молчать не намѣрена и всегда дамъ ему сдачи да еще съ прибавкой.

Такимъ образомъ при горячности Сережи и задорѣ Глаши выходили столкновенія и ссоры. Серафима Павловна махала рукой и говорила:

— Перестаньте, надоѣли до смерти. Глаша, чтò ты злишься? Сережа, не приставай къ ней!

Но эти увѣщанія совсѣмъ не дѣйствовали, и, наконецъ, адмиралъ замѣтилъ несогласія въ семействѣ и позвалъ Сережу въ свой кабинетъ.

— Я тобою недоволенъ, — сказалъ онъ ему холодно, — ты опять за свое. Ты забралъ себѣ въ голову, что ты совершеннолѣтній и полный въ домѣ хозяинъ. Слугъ ты оскорбляешь, приказываешь имъ круто и рѣзко. Вчера ты такъ крикнулъ на Ѳедосея, что было слышно въ залѣ.

— Но, папа, если бы вы видѣли, какой безпорядокъ въ буфетѣ и какая грязь на задней лѣстницѣ.

— Въ такомъ случаѣ скажи, чтобы тотчасъ убрали, при тебѣ, немедленно, а шкапы въ буфетѣ помоги убрать самъ, приведи въ порядокъ. Когда слуги увидятъ, что ты взялся за дѣло, они бросятся помогать тебѣ и уберутъ все мгновенно. Ну, а съ сестрами зачѣмъ ты ссоришься?

— Я съ Вѣрой не ссорюсь, но Глаша такъ задорна, что…

— Уступи ей. Ты старшій. А знаешь ли ты, что такое старшій? Старшій обязанъ подавать примѣръ и долженъ прежде всего владѣть собою. Чтобы пріобрѣсть вліяніе, онъ долженъ жертвовать собою для удовольствія меньшихъ, старшій на семью работникъ.

— Ну ужъ, папа, — сказалъ Сережа съ негодованіемъ, — я ничьимъ работникомъ быть не хочу, развѣ только вашимъ и мама.

— Ну, а не хочешь, такъ и не требуй ни отъ брата ни отъ сестеръ особеннаго чувства и ужъ никакъ не жди уступчивости. Приказывать, требовать повиновенія — право отца и матери. Повторяю, старшій братъ не господинъ, а работникъ и только этимъ покровитель семьи. А самодуръ-указчикъ всѣмъ въ тягость и вноситъ въ семью раздоръ и возмущеніе.

— Но, папа, — сказалъ Сережа съ жаромъ, — вы всегда мнѣ дѣлаете выговоры и недовольны мною, а зачѣмъ не уймете вы сестеръ? Вѣра всегда молчитъ, но упряма, какъ оселъ, а Глаша задорна, какъ… какъ…

— Ищи, ищи сравненія погрубѣе того, которое нашелъ: упряма, какъ оселъ. Необыкновенно благовоспитанно и привлекательно и еще говоря о сестрѣ. Очень пріятно слышать.

— Извините меня, папа, я увлекся…

— Знаю, но именно этого рода увлеченій терпѣть не могу. Нельзя забывать уваженія, съ которымъ ты обязанъ говорить съ сестрами; я ужъ не говорю о нѣжности. Къ несчастiю, я ея не вижу между вами.

— Я друженъ съ Ваней.

— Кто съ нимъ друженъ не будетъ. Это агнецъ — незлобивъ, кротокъ и нѣженъ, какъ дѣвушка.

Адмиралъ вздохнулъ и послѣ краткаго молчанія продолжалъ:

— Выслушай, мнѣ надо сказать тебѣ многое. Мы всѣ не знаемъ, чтò насъ ожидаетъ въ будущемъ; жизнь прожить — не поле перейти, — говоритъ русская пословица. Быть можетъ, и тебѣ придется нести тяготу не по силамъ. Наберись духу смолоду, приготовь себя ко всему могущему случиться. А человѣкъ готовъ, когда онъ вполнѣ владѣетъ собою и самого себя держитъ въ строгой уздѣ. Владѣя собою, всякій въ состояніи перенести невзгоды жизни и стать господиномъ даннаго положенія; тогда только вынести можно стойко битву жизни!

Адмиралъ хотѣлъ сказать что-то, но остановился; Сережа хотѣлъ спросить что-то, но не сказалъ ни слова.

— Ты понялъ меня, другъ мой, — сказалъ, наконецъ, отецъ съ нѣжностью, не часто звучавшею въ его голосѣ.

— Понялъ, папа; только я не знаю, почему вы думаете, что мнѣ придется вынести многое. Я такъ счастливъ, живу такъ хорошо, какъ дай Богъ всякому.

— Конечно, но помни всегда мои совѣты и наставленія; они тебѣ пригодятся, какова бы ни была въ будущемъ жизнь твоя. Помни въ особенности, что ты старшій братъ, угождай, лелѣй, балуй сестеръ, не заносись и не корчи изъ себя самодура. Обѣщай мнѣ и будь мнѣ другомъ и помощникомъ.

Сережа бросился къ отцу на шею. Адмиралъ сжалъ его въ своихъ объятіяхъ и погладилъ его по головѣ.

— Я обѣщаю, обѣщаю, — шепталъ Сережа, и въ голосѣ его слышались сдержанныя слезы.

— Вѣрю… а теперь бери шапку и пойдемъ вмѣстѣ въ поле.

А Вѣра и Глаша сидѣли въ классной; Вѣра прилежно вышивала въ пяльцахъ, которыя были окутаны чистымъ полотенцемъ, чтобы не запылить узора. Глаша сидѣла около нея; на ея колѣняхъ лежало небрежное вязанье изъ бѣлой бумаги съ красными узорами. Это вязанье начато было давно, оставалось то на креслѣ, то на кушеткѣ, то на столѣ, пока Сарра Филипповна, ворча и выговаривая, не приказывала Глашѣ убрать его. Въ мысляхъ Глаши вязанье это долженствовало сдѣлаться одѣяломъ, но пока представляло длинную сомнительной чистоты полосу.

— Что ты молчишь? сказала Глаша, — уткнула голову въ работу, точно тебѣ за нее платятъ. Гадко смотрѣть.

— Я хочу скорѣе докончить эту подушку.

— Зачѣмъ? Кому? Для чего? Всѣ эти подушки — вещи, никому ненужныя. Скажи, тебѣ все равно, здѣсь ли прожить зиму, или въ городѣ?

— Конечно, не все равно. Мнѣ скоро семнадцать лѣтъ, хочется повеселиться; но не моя воля, я перемѣнить ничего не могу, такъ поневолѣ стараюсь дни коротать. Не плакать же? сказала Вѣра спокойно.

— Зачѣмъ плакать? Но и безъ слезъ можно негодовать и сердиться.

— А чтò изъ-за того пользы?

— Конечно, никакой, но душу отведешь! Когда я подумаю, какая безхарактерная наша мать, меня зло беретъ. Мало того, что она тотчасъ уступила отцу, она еще объявляетъ: „Мы рѣшили!“ Знаю, кто рѣшаетъ. Я, съ самаго начала, когда рѣчь зашла о переѣздѣ, не вѣрила ничему. Папа нe любитъ города, а чего онъ не любитъ, того во вѣки вѣковъ не сдѣлаетъ, хоть лопни, какъ говоритъ няня.

— Не изящно, — протянула Вѣра.

— Зато выразительно, — сказала смѣясь Глаша.

— Слишкомъ, — возразила Вѣра. — А я вѣрила въ нашъ переѣздъ въ Москву, потому что самъ папа говорилъ, что братьямъ скоро пора вступать въ университетъ. Онъ никогда не говоритъ, чего не думаетъ.

— И не всегда говоритъ то, что думаетъ. Онъ о многомъ умалчиваетъ.

— А знаешь ли, что я думаю, Глаша? сказала Вѣра оживляясь.

— Что?

— Что ты никого не любишь. Одну себя ты любишь, право!

— Что жъ? Оно не вредно; французская поговорка гласитъ: la charité bien ordonnée commence par soi-même. A пословицы и поговорки — народная мудрость.

— Или низменность толпы, — отвѣтила вошедшая незамѣтно въ комнату Сарра Филипповна. — Толпа, исключая случаевъ возбужденія и подъема народнаго духа, при какомъ-либо бѣдствіи или великомъ историческомъ событіи, есть стадо, и въ ней преобладаютъ инстинкты стадные.

— Ну, пошла резонерствовать, слова молвить нельзя попросту — ту же минуту мораль и благочестивыя разсужденія! Тоска какая! Вотъ такъ-то цѣлую зиму и протянешь, — ворчала Глаша.

— Что вы говорите? спросила англичанка, — ворчать въ полголоса невѣжливо. Развѣ воспитанныя дѣвицы себѣ это дозволяютъ?

— Она говоритъ, что скучаетъ, — сказала Вѣра примирительно.

— Кто сидитъ сложа руки, тотъ всегда скучаетъ, — сказала англичанка. — Пусть займется, распредѣлитъ свой день — скукѣ мѣста не будетъ.

— Этотъ методизмъ русскому нраву несвойственъ, — сказала Глаша досадливо, — это говоритъ и Степанъ Михайловичъ; наша натура шире, и узкія рамки намъ не годятся!

— Я нахожу, что Степанъ Михайловичъ не долженъ бы былъ сбивать васъ съ толку. Онъ говоритъ это въ иномъ смыслѣ, желая доказать, что вы, русскіе, одарены больше, чѣмъ другія націи Европы. Вы слишкомъ молоды, чтобы пускаться въ такія серіозныя пренія. Гораздо было бы лучше, если бы послѣ уроковъ вы занялись рукодѣльемъ.

— Надъ пяльцами корпѣть и изображать изъ себя послушную и прилежную Катеньку или Машеньку изъ пошлой дѣтской книжки — мнѣ противно. Подумаешь, у меня мало занятій. Я намедни сосчитала, что я сижу пять часовъ въ классѣ, да часа три-четыре повтореній и приготовленій. Высчитавъ завтракъ, обѣдъ, чай утренній и вечерній — что же мнѣ останется времени для себя самой?

— Да на что оно тебѣ нужно, — сказала Вѣра, улыбаясь; — вотъ ужъ добрыхъ полчаса ты сидишь, ничего не дѣлая, около меня, и надоѣдаешь мнѣ своимъ ропотомъ. Ты и себѣ и мнѣ въ тягость, право такъ.

— Можетъ-быть; теперь, — сказала Глаша съ особымъ удареніемъ на слово: — теперь, но не вѣкъ же я буду жить такъ. Черезъ четыре года мнѣ минетъ семнадцать лѣтъ, я буду выѣзжать, веселиться, ѣздить въ театры, въ собранія, на балы, буду рядиться, какъ мнѣ при моемъ имени, богатствѣ и видномъ положеніи отца прилично. Я жду этого времени, а пока тяну лямку зубренія и скучаю до тошноты. Я живу въ надеждѣ будущихъ благъ. — И она засмѣялась безъ веселости.

Раздался звонъ колокола.

— Къ обѣду, — сказала Вѣра, заботливо и методично убирая работу.

— Вѣра, какъ всегда уже одѣта, а вы, Agla, ни на что не похожи. Идите скорѣе, пригладьте волосы. Они такъ же непослушны, какъ вы сами, и надѣньте другое платье къ обѣду: это все измято.

— У насъ гостей нѣтъ, для кого я буду одѣваться? сказала Глаша.

— Для самихъ себя, для порядочности и порядка, изъ уваженія къ родителямъ, — сказала англичанка.’

Глаша улыбнулась и, говоря въ полголоса: „завели машину!“ ушла въ свою комнату.

— Ну, Лиза, — сказала она своей горничной, — давай одѣваться, или какъ говоритъ Сарра Филипповна, мѣнять туалетъ. Туалетъ! Это для ситцеваго-то платья! Иду, иду! крикнула она черезъ минуту, услышавъ шаги и голосъ англичанки, и побѣжала легко и быстро, какъ будто не ворчала назадъ тому нѣсколько минутъ.

— Ну, барышня! сказала Лиза смѣясь: — строптива, мудрена, а умна и ловка, куда ловка. Будетъ бѣдовая.

Дни тянулись. Настала осень ненастная и холодная. Ракитины писали часто Зинаида Львовна къ Серафимѣ Павловнѣ, а Соня ко всѣмъ вмѣстѣ, но къ Ванѣ, кромѣ того, писала особенно. Сережа молчалъ, не просилъ у Вани прочитать письма Сони, но всѣмъ было очевидно, что онъ Ванѣ завидовалъ. Ваня же, прочитавъ письмо Сони, спѣшилъ къ Сережѣ, отдавалъ ему его и послѣ того долго оба брата говорили о новой жизни Сони въ Москвѣ и о всѣхъ удовольствіяхъ, которыми она такъ восхищалась. Сережа печалился, что Соня, разлученная съ нимъ и его семействомъ, нашла новыхъ друзей, завязала новыя отношенія и узнала удовольствія городской жизни; Ваня радовался за Соню, а Глаша волновалась почти до слёзъ, читая описанія вечеринокъ у знакомыхъ и представленій, на которыя весьма часто увозилъ Соню отецъ, иногда противъ желанія матери. Адмиралъ, желая доставить удовольствіе дѣтямъ и развлечь жену, устроилъ катанья въ саняхъ, тройками и приказалъ выстроить большую гору, „въ два этажа“, какъ говорила Глаша съ восторгомъ. Дѣло состояло въ томъ, что, скатившись съ большой построенной горы, санки и лубки вихремъ влетали въ садъ, и оттуда по склону уже натуральной горы мчались къ рѣкѣ. Разбѣгъ ихъ былъ такъ стремителенъ, и силенъ, что ихъ выбрасывало на другой довольно крутой берегъ рѣки. Глаша страстно любила эту забаву и забывала, предаваясь ей, скуку, испытываемую ею въ длинные вечера, когда вся семья, собравшись вокругъ стола, слушала чтеніе; читалъ самъ адмиралъ или Степанъ Михайловичъ, а иногда и англичанка. Накатавшись до усталости, Глаша обыкновенно дремала во время чтеній и говорила: „d’une pierre deux coups! Навеселилась и набѣгалась на горѣ и задремала вечеромъ при тоскливомъ чтеніи“. Терпѣть не могла Глаша чтенія вслухъ, при свѣтѣ лампы и при сидящихъ около круглаго стола всѣхъ домашнихъ!

Адмиралъ уговорилъ Серафиму Павловну кататься съ нимъ на тройкѣ, и она укутанная въ дорогія шубы, въ тончайшей оренбургской шали, изящно надѣтой на голову, закрывъ лицо густой вуалью, съ дѣтскою радостью садилась въ широкія сани, покрытыя персидскимъ ковромъ и медвѣжьей полостью. Подлѣ нея садился мужъ, а противъ Вѣра, въ качествѣ старшей дочери, и Ваня, въ качествѣ любимца. И вотъ мчались они вихремъ, несомые сильными конями по снѣжнымъ равнинамъ, по гладкому первопутку; лихія лошади вздымали алмазную пыль, и каша бѣлаго снѣга летѣла въ сѣдоковъ. Не разъ вскрикивала Серафима Павловна, не разъ раздавался веселый смѣхъ Вани и восклицанія Вѣры. А за ними неслась другая тройка, столь же лихая; рядомъ съ кучеромъ, едва сдерживавшимъ лошадей, сидѣлъ Сережа, а сзади него, неугомонная Глаша, завидовавшая, что братъ сидитъ на облучкѣ и иногда самъ правитъ; подлѣ Глаши помѣщалась кроткая и застѣнчивая Танюша, недавно вошедшая въ семейство. Она была дочь отца Димитрія, жила у бабушки и послѣ ея смерти воротилась къ отцу. Она была воспитанная, благонравная и отчасти образованная дѣвочка лѣтъ 14. Отецъ самъ давалъ ей уроки, а когда адмиралъ предложилъ отцу Димитрію, чтобы онъ прислалъ дочь свою къ нему въ домъ, гдѣ она можетъ выучиться языкамъ, отецъ Димитрій согласился съ благодарностью. Вѣра охотно взялась учить ее по-французски, а Сарра Филипповна по-нѣмецки и по-англійски. Танюша, любившая отца своего очень нѣжно, намѣревалась, окончивъ свое образованіе, итти въ гувернантки, ибо отецъ Димитрій не былъ богатъ и имѣлъ 4 сыновей въ семинаріи, на которыхъ тратилъ послѣднія деньги. Танюша любила все семейство Боръ-Раменскихъ и, что всего удивительнѣе, снискала расположеніе Глаши. Ея кротость, ея покорность закупили упрямую и самовольную Глашу, а ея доброта и желаніе всѣмъ сдѣлать пріятное, смягчили манеры и форму Глашиныхъ разговоровъ. Говоря со всѣми рѣзко, она никогда не могла такъ говорить съ Танюшей. Взглядъ ея большихъ добрыхъ сѣрыхъ глазъ, звукъ ея мягкаго голоса усмирялъ Глашу. Въ семьѣ всѣ это замѣтили, всѣ были довольны я всѣ сердечно полюбили Танюшу, найдя въ ней, каждый, пріемную, любезную сестрицу.

— Нy, что прижалась, — сказала Глаша Танюшѣ, — сидишь, какъ мышенокъ въ щели. Озябла что ли, или боишься? Вѣдь ты дурочка! Говори же, мышенокъ!

— Немного холодно и немного страшно, — сказала Танюша.

— Холодно-то холодно, такъ лицо и рѣжетъ, а страшно это тебѣ, дурочка, а мнѣ ничего не страшно, а любо!

— Ты, Глашенька, привыкла (она ласково звала ее Глашенькой, а иногда: миленькой Глашенькой, чѣмъ Глаша была очень втайнѣ довольна, хотя этого не показывала), а я отъ роду на тройкѣ не каталась. Мнѣ боязно.

— Не говори: боязно, надо сказать: страшно, или я боюсь. Боязно, это по-мужицки.

— Такъ что жъ тутъ дурного — ничего нѣтъ въ этомъ словѣ неприличнаго. Бабушка говаривала, что надо опасаться только неприличнаго и грубаго.

— Ну, оставимъ твою бабушку. Я ужъ давно знаю, что она была старушка-пропись. Все говорила изъ прописей благочестивыми изреченіями, а у насъ этимъ никого не удивишь. У насъ такихъ и своихъ много. Далѣе…

Танюша молчала.

— Что жъ ты молчишь?

— Что же я буду говорить, когда вы надъ моей милой бабушкой насмѣхаетесь, — отвѣтила Танюша, и слезы слышались въ ея голосѣ. — За что вы меня такъ обижаете?

— Вы… и чуть не плачетъ. О глупая, глупая дѣвочка! Что мнѣ съ тобой дѣлать? Я сказала безъ умысла. Ну прости меня, больше не буду.

— Вы всегда говорите, больше не буду, и черезъ минуту опять за то же и обижаете, да такъ больно, тѣхъ, кто васъ любитъ.

— Ой ли? Любитъ! Если любитъ, такъ скажетъ: миленькая Глаша, прощаю тебя.

Танюша молчала.

— Такъ ты не хочешь сказать? спросила Глаша съ досадой.

— Не то, что не хочу, а не могу. Какая же миленькая та…

— Такъ ты еще сердишься. Хорошо. Я не хочу сидѣть съ тобою рядомъ, какъ будто мы друзья, а такъ какъ уйти некуда, то произвожу разводъ. Гляди!

Глаша прыгнула и сѣла лихо на край саней, на самую ихъ боковую спинку, сѣла бочкомъ, какъ птичка на вѣткѣ, ея ноги почти не касались сидѣнья, она вся была на лету.

— Ради Бога, упадешь! ради Бога! воскликнула Танюша съ испугомъ.

Сережа обернулся и, увидя сестру, закричалъ.

— Глаша! Не дури! Сядь на мѣсто.

— Мнѣ и здѣсь хорошо, мнѣ и тутъ мѣсто, — отвѣчала она.

— Упадешь! Не блажи, говорю тѣбѣ! сказалъ Сережа заносчиво и рѣзко.

— О себѣ думай, обо мнѣ не безпокойся, вишь, какой опекунъ проявился, — отвѣчала Глаша въ сердцахъ.

— Вѣдь ты на первомъ ухабѣ вылетишь, а мнѣ достанется отъ отца, что не умѣлъ беречь сестру. А кто тебя убережетъ съ твоимъ бѣшенымъ нравомъ.

— Глашенька, миленькая Глашенька, ну, вотъ я и сказала, ну вотъ я и простила. Слышишь? говорила Танюша.

— Поздно, — сказала Глаша рѣшительно; ей нравилось сидѣть почти на облучкѣ; ей казалось что она летитъ сама, а не лошади летятъ и несутъ ее.

— Глаша садись на мѣсто, не то силой посажу, — закричалъ Сережа.

Она засмѣялась. Сережа хотѣлъ броситься на нее, а Танюша заслонила Глашу собою.

— Вишь какой прыткій, — говорила Глаша, — такъ я тебѣ и позволю распоряжаться мною! Попробуй.

— Не стыдно тебѣ; онъ о тебѣ заботится, — сказала Танюша. — Ты ему неблагодарна.

Сережа молча повернулся къ лошадямъ, которыя счались во всю рысь. Кучеръ передалъ ему вожжи.

— Возьмите баринъ, дорога гладка, какъ полъ. Эй вы, голубчики! крикнулъ кучеръ.

Лошади сорвали рысь и поскакали. Сережа натянулъ вожжи, но не могъ сдержать ихъ. Они со всего маху влетѣли въ сугробъ и вынесли изъ него довольно тяжелыя сани, какъ будто это былъ легкій пухъ; но толчокъ былъ сильный; Глаша вылетѣла изъ саней, какъ резиновый мячъ, пущенный рукою сильнаго игрока.

Она упала плашмя и завязла въ снѣгу. Крикъ ужаса вырвался у Танюши. Сережа оглянулся, увидѣлъ лежащую въ сугробѣ снѣга сестру, бросилъ вожжи кучеру и на всемъ ходу рѣзвой тройки выскочилъ изъ саней. Танюша закрыла лицо руками, и въ ужасѣ откинулась на задокъ саней, а Глаша ужъ поднялась, и отряхала свою шубку, всю покрытую снѣгомъ и засмѣялась звонкимъ удалымъ смѣхомъ.

— Не ушиблась? спросилъ Сережа съ безпокойствомъ и неудовольствіемъ.

— Ничево-тоньки! протянула Глаша няней изобрѣтенное словечко, — мнѣ только очень, очень весело.

— Не мнѣ! закричалъ съ гнѣвомъ Сережа.

— Не мнѣ, — робко сказала, едва переводя духъ Танюша.

Кучеръ, не безъ усилій осадившій тройку, остановилъ ее.

Сережа подсадилъ сестру и самъ влѣзъ въ сани.

— Ты могла сломать себѣ ногу, говорила Танюша, — а онъ Сережа то, когда бросился за тобою, навѣрняка могъ сломать и обѣ ноги.

— Но не сломалъ, — возразила Глаша. — Волка бояться въ лѣсъ не ходить! Однако, наши далеко впереди и ничего не видѣли. Сережа, не говори папа.

— Если не спроситъ, не скажу, — отвѣчалъ онъ съ неудовольствіемъ.

— А если спроситъ, промолчи; не говори, что я сидѣла на спинкѣ саней. Слышишь?

— Конечно, слышу, не оглохъ, — отвѣчалъ онъ ей рѣзко; — всегда такъ напроказитъ, а потомъ: не говори. Промолчать — промолчу, а если узнаютъ помимо меня всю правду, — лгать не стану.

— Никита! обратилась Глаша къ кучеру, — и ты молчи, никому ни слова.

— Какъ прикажете, барышня. Намъ зачѣмъ говорить, — не наше дѣло, развѣ сами, его превосходительство…

— Папа ничего не видѣлъ, они далеко впереди, только ты самъ не болтай.

— Оно точно…

— Не будешь болтать, я тебѣ къ празднику красную кумачевую рубашку подарю.

— Какъ тебѣ не стыдно, — сказалъ Сережа по-французски (онъ былъ весь красный отъ негодованія), ты просишь кучера скрыть отъ отца, что случилось. Закупаешь его. Это низко!

— Надоѣло до смерти мораль твою слушать, несносно.

— Низко, да, низко. Таня скажи, низко! Восклицалъ Сережа.

— Грѣшно, — сказала Танюша серіозно.

— Грѣхъ-то гдѣ же? — спросила Глаша, смѣясь принужденно; въ сущности ей становилось стыдно.

— Конечно грѣхъ, — продолжала Танюша серіозно, даже печально, — ты слугу отца учишь скрыть правду и еще подкупаешь его. Если бы адмиралъ спросилъ его, онъ бы пожалуй, желая получить кумачевую рубашку, солгалъ. Вотъ на тебѣ и скажется слово Спасителя: „горе тому, кто, соблазнитъ одного изъ малыхъ сихъ“. Ну, развѣ не грѣхъ? большой грѣхъ! Я какъ раздумаю, то мнѣ за тебя страшно, Глашенька.

Глаша примолкла, но вдругъ встряхнула головой и сказала бойко:

— А ужъ ты больно много набралась премудрости. Сейчасъ видно, что дочь священника. Грѣхъ! Грѣхъ! И святое писаніе приводитъ и все это по поводу красной рубашки!

— Брось ее, Танюша, — сказалъ Сережа съ негодованіемъ, — ты видишь, она понять не хочетъ, что ты ее увѣщеваешь, не за обѣщаніе красной рубашки, а за утайку правды.

— Нѣтъ, Сережа, она поняла и хочетъ понять. Я Глашеньку знаю, она своевольная и строптивая, но повѣрь мнѣ, въ глубинѣ души, хорошая. Только все это хорошее въ себѣ затерла. Она не любитъ англичанку и часто дѣлаетъ ей все на смѣхъ, не обращая вниманія на то, вредитъ себѣ самой. Глаша любитъ всѣхъ васъ, но не называетъ этого изъ какого-то ложнаго стыда и глупой удали. Не такъ ли, Глаша?

— Не такъ, — сказала Глаша отрывисто; — но вотъ мы прiѣхали, и я очень рада. Сережа задорливъ и заносчивъ, а ты скучна, мила, и охоча до проповѣдей. Ты знаешь, кто говоритъ охоча?

— Конечно, знаю. Няня!

— Ну вотъ.

Сани остановились передъ крыльцомъ. Глаша выпрыгнула изъ нихъ, какъ молодой, необузданный дрессировкой, щепокъ, и понеслась вверхъ по комнатамъ. Она втайнѣ боялась какого-нибудь вопроса, отъ котораго обнаружилась бы ея шаловливая продѣлка; но ничего такого не случилось. Въ тотъ же вечеръ она съ особеннымъ рвеніемъ подшучивала надъ Таней за ея примѣрное добронравіе и великіе таланты для поученій. Вѣра, несмотря на свою всегдашнюю неподвижность, отличалась любопытствомъ; почуявъ тайну, она принялась разузнавать ее, но такъ неискусно и неловко, что ничего не узнала. Сережа, недовольный и досадовавшій, хранилъ угрюмое молчаніе, а Ваня, всегда примиряющій, угадавъ, что Сережа о чемъ-то умалчиваетъ, затѣялъ игру въ любопытные, которую особенно любили сестры; Глаша вносила въ нее свой задоръ и свою страстность, а Вѣра, благодаря своему любопытству, всегда оставалась съ огромной передъ собою колодой картъ. Въ этотъ вечеръ игра шла до того оживленная, что, къ великой радости дѣтей, Серафима Павловна, руководимая Ваней, приняла въ ней участіе и втянула въ нее своего мужа.

Однообразная жизнь имѣетъ то свойство, что день кажется длиненъ и тянется безъ конца, въ особенности если часы для различныхъ занятій заранѣе не назначены, зато недѣли и мѣсяцы, летятъ, какъ птички. Въ будни дѣти, занятыя уроками и чтеніемъ, не имѣли времени жаловаться на скуку: занятымъ скучать некогда, и время для нихъ уходило быстро и незамѣтно, но зато въ праздники Боръ-Раменскіе особенно тосковали по отсутствующимъ друзьямъ.

Пустой домъ Иртышевки, въ которомъ не свѣтились уже привѣтливые и манящіе туда огоньки, темными очертаніями наводилъ щемящія сожалѣнія на сердца Сережи и Вани. Иногда оба брата въ воскресенье садились у окна и, поглядѣвъ на пустой домъ Ракитиныхъ, вспоминали о Сонѣ и объ Ипполитѣ, которыхъ любили больше, чѣмъ удалого и буйнаго Анатолія. Въ Москву два раза въ недѣлю адмиралъ посылалъ на почту; однажды посланный привезъ два огромныхъ ящика. Ихъ внесли въ переднюю. Адмиралъ сказалъ дѣтямъ, чтобы они вышли. Въ залѣ остались только Серафима Павловна и Сарра Филипповна. Вскорѣ позвали туда же старую няню и двухъ молодыхъ горничныхъ.

Глаша неудержимо прыгала въ гостиной и выдѣлывала такіе chassée croisée и entrechats, что Вѣра, сидѣвшая спокойно въ креслахъ, но снѣдаемая любопытствомъ, не выдержала наконецъ, и воскликнула съ досадой:

— Да перестань! Прыгаетъ, какъ коза! Чему радуешься?

— А чему печалиться, — отвѣчала Глаша, выдѣлывая передъ досадовавшей Вѣрой какой-то пируэтъ.

— Что тамъ такое? Что за ящики? Отъ чего папа насъ выслалъ? говорила Вѣра.

— Догадаться не мудрено, — воскликнула Глаша, — неужели ты не смекнула! А дѣло-то просто и ясно.

— Не знаю, — сказала Вѣра.

— Такъ я знаю. Половина декабря. Вотъ что!

— Что же это значитъ? Что такое?

— Все то же и одно! Ты ужасно тупа. Половина декабря, праздники подходятъ, а съ праздниками — елка!

— Елка! Неужели елка! воскликнула Вѣра.

— Конечно елка! Елка, — повторила Глаша, хлопая въ ладоши и продолжая свой фантастическій танецъ.

— Отъ чего, — сказалъ Сережа, выходя съ Ваней изъ сосѣдней комнаты, — Глаша изъявляетъ свою радость, выдѣлывая пляску дикихъ?

И онъ добродушно засмѣялся.

— Что случилось? спросилъ Ваня.

— Елка! Елка! Воскликнула Глаша, — и подарки… У! какiе подарки, — два большихъ ящика.

— Если ужъ ты такая отгадчица, скажи какіе.

— Какъ я могу? Я знаю, чего желаю, а, пожалуй, подарятъ другое, непрошенное. Такъ часто бываетъ, особенно если мама совѣтовалась со своей свитой. Эта свита — пѣтая и отпѣтая дура. Право, одна глупѣе другой. Всегда совѣтуютъ дарить полезное. Полезное я всякій день вижу. Этакъ дойдутъ до того, что подарятъ мнѣ пару теплыхъ чулокъ на зиму.

Она засмѣялась, и всѣ ей вторили.

— Что я желаю — я знаю, а что подарятъ — я узнаю.

— Какъ? спросила Вѣра.

— Это мой секретъ — отвѣчала Глаша.

— А по-моему, и узнавать не надо. На третій день праздника отворятъ двери, войдемъ, и сами увидимъ. Тѣмъ будетъ веселѣе, что сюрпризомъ, — сказалъ Ваня.

— До этого третьяго дня праздниковъ остается двѣ недѣли, — сказала Вѣра, — и не выживешь въ такой-то неизвѣстности.

— Тебя любопытство изведетъ, — сказалъ Сережа смѣясь.

— Хочешь, я скажу? я знаю!

— Говори же, что?

— А что ты дашь мнѣ за это?

— Что хочешь, скажи только.

Глаша навострила уши, но вдругъ, будто понявъ въ чемъ дѣло, принялась живѣе прежняго выдѣлывать крендели ногами, летая вихремъ кругомъ гостиной.

— Ну, слушай, — сказалъ серіозно и медленно Сережа, — слушай, не ослушайся, да запомни, но позабудь.

— Да что ты, на смѣхъ что ли?

— Какъ можно — истинную правду скажу. На елкѣ будетъ елка вся въ лентахъ, цвѣтахъ, свѣчкахъ и фруктахъ, вокругъ нея… подарки!.. Подарки… повторилъ онъ торжественно.

— Фи! сказала Вѣра съ досадой: — какъ глупо! И совсѣмъ не смѣшно.

Глаша заливалась хохотомъ, смѣялся и Сережа съ Ваней. Вѣра посмотрѣла на нихъ презрительно и медленно вышла изъ комнаты.

— Нечего сказать, достаточно простовата и больно тупа, — сказала Глаша, смѣясь.

— Ну, зачѣмъ же обижать, — сказалъ Ваня, — пошутили и будетъ, а ты сейчасъ обижать!

Но Глаша тоже ушла и влетѣла въ дѣвичью.

— Лиза! Лиза! восклицала она, поглядывая умильно на любимую молодую горничную, числомъ третью въ штатѣ матери: — сдѣлай для меня, что я попрошу тебя, а я отдамъ тебѣ изъ моихъ вещей, что ты сама выберешь.

— И полноте, барышня, лясы точить. У васъ ничего нѣтъ такого, на что бы я могла польститься!

— Какъ нѣтъ?! У меня не мало вещей.

— Такихъ, которыя ваша англичанка вамъ дарить не позволитъ.

— Хочешь мою новую пелеринку?

— А что мнѣ въ ней? Ее носить пригодно вамъ, подростку, а мнѣ, дѣвицѣ взрослой, она не годится. Притомъ ваша маменька отъ сердца своего добрѣйшаго меня не забываетъ. Еще вчера отдала мнѣ своихъ два лѣтнихъ платья — оба съ иголочки. У нихъ такой обычай: ни за что не будутъ носить прошлогодняго платья. Надоѣло, скажутъ; другое сошью. Оно и правда, что бы намъ доставалось, если бы барыни носили свои платья до износу.

— Когда я буду большая, я свои платья раздавать не стану.

— Что жъ? Беречь будете?

— Нѣтъ, продавать.

— Какъ? воскликнула Лиза въ изумленіи.

— Мнѣ сказывала Танюша, что такъ дѣлаютъ иныя петербургскія барыни. Онѣ жидовкамъ продаютъ платья или мѣняютъ ихъ на новыя.

— Ну, это гадость: не барское это дѣло! воскликнула Лиза съ негодованіемъ.

— Ты это потому, что не тебѣ бы досталось, — сказала Глаша.

— Ничуть, а потому, что это какъ-то низко.

— Подлинно низко, — подхватила Марѳа Терентьевна, — такъ хорошiе господа не дѣлаютъ. Они завсегда имѣютъ попеченiе о своей прислугѣ и о своихъ бѣдныхъ. Что вамъ барышнѣ непригодно или надоѣло, то для бѣдной дѣвочки обнова и нарядъ, великій подарокъ, большое счастіе. Подумайте сами: щеголихамъ этимъ мало того, чтò имъ Богъ далъ; отъ излишняго-то, отъ ненужнаго-то отдать неимущимъ не желаютъ, а продаютъ! И кому же? жидовкѣ! Сами жидовки! прости, Господи. Вамъ, барышнѣ Боръ-Раменской, продавать старое тряпье срамно и не думать о бѣдныхъ грѣшно.

— Ну, хорошо, хорошо, — сказала Глаша, — не приставай. — Она оборотилась опять къ Лизѣ, увѣщевая ее разсказать, чтò привезли въ ящикахъ.

— Рада бы я радехонька сказать вамъ, что выкладывали, но барыня строго-на-строго приказывали держать языкъ за зубами.

— А хорошая прислуга свое дѣло знать должна и лишняго не болтать, — сказала Марѳа Терентьевна важно и внушительно.

Но Глаша, не обращая никакого вниманія на слова Марѳы Терентьевны, все приставала къ Лизѣ.

— Такъ ты не хочешь мнѣ сказать? шептала она ей. — Скажи, скажи, какія тамъ вещи? Что тебѣ стоитъ?

— Барышня, я рада бы утѣшить васъ, рада-радехонька, но барыня строго приказывали никому ничего не разсказывать.

Въ эту минуту вошла Сарра Филипповна съ Вѣрой, и Глаша отложила свои разспросы до болѣе удобной минуты.

Наступилъ и канунъ праздника. Няня Дарья Дмитріевна въ своемъ бѣломъ, какъ снѣгъ, чепцѣ и въ своемъ мериносовомъ платьѣ, чопорная и опрятная, вынесла старинныя иконы въ дорогихъ ризахъ, поставила ихъ въ залѣ на столъ, накрытый дорогой камчатной скатертью, и зажгла передъ ними восковыя свѣчи. Пришелъ отецъ Димитрій съ причтомъ, изъ кабинета вышли адмиралъ съ женою и, поздоровавшись съ священникомъ, стали впереди. Дѣти собрались около нихъ; за ними помѣстились живущіе, а въ глубинѣ залы многочисленная дворня. Началась всенощная, послѣ которой всѣ поздравили другъ друга. Адмиралъ пригласилъ священника откушать чашку чаю, и всѣ вышли въ залу, гдѣ былъ накрытъ чайный столъ, усѣлись, и началось чаепитіе. Священникъ оживленно разговаривалъ съ гостепріимнымъ хозяиномъ, но Серафима Павловна была въ этотъ день не хорошо настроена и сидѣла молчаливая; она не любила долгихъ разговоровъ о приходѣ и его нуждахъ, хотя посылала все нужное больнымъ или тѣмъ, кто находился въ крайней бѣдности.

— Не люблю я, — говорила она, — скучныхъ разговоровъ. Чтò тутъ долго разсуждать: послать лѣкарства, муки и масла кому нужно. Вотъ и дѣло сдѣлано!

Она помогала съ удовольствіемъ, слѣдуя влеченію сердца, но скучала, когда долго говорили о больныхъ и бѣдныхъ.

— Что за польза разсказывать о такихъ печальныхъ случаяхъ? гораздо лучше помочь скорѣе, — восклицала она, прерывая мужа. — Я уже давно все это знаю. Няни и горничныя мнѣ объ этомъ докладывали, и я распорядилась тотчасъ. Всего послала. Онѣ всѣ, наперерывъ, первымъ долгомъ считаютъ мнѣ доложить: на деревнѣ курица не издохнетъ, чтобы онѣ, а отъ нихъ и я, того не знали.

И это была правда истинная. Добрая Серафима Павловна по своей избалованности была лѣнива, отчасти эгоистична и не любила ходить къ больнымъ сама, но любила помочь имъ и всегда посылала вмѣсто себя Сережу и Ваню, а если болѣзнь казалась ей заразительной, то отправляла Марѳу.

— Однако, — сказалъ адмиралъ, — ты, вѣрно, не все знаешь. Послушай, что говоритъ отецъ Димитрій: у Савина нѣтъ ни зерна хлѣба; онъ принужденъ продать свою корову. Корова въ крестьянской семьѣ — кормилица. Безъ молока малыя дѣти бѣдствуютъ.

— А дѣтей-то у него пятеро, малъ-мала-меньше, — сказалъ священникъ. — Очень жаль Арину, жену Савина. Вѣдь онъ пьяница, а она баба работящая, ею только домъ держится; но ведь жена не вольна унять мужа, и они очень обѣдняли. Дѣти тоже не виноваты, что отец негодяй. Чѣмъ безъ коровы кормиться будутъ? Одна дѣвочка новорожденная, да два другіе едва на ногахъ стоятъ.

— Мы объ нихъ позаботимся, — сказалъ адмиралъ, — до крайности не допустимъ. Не такъ ли, милая? Добавилъ онъ, обратясь к женѣ.

— Хорошо, — сказала она, скучая и не вслушиваясь въ разговоръ, который надоѣдалъ ей.

— Папа, — сказалъ Ваня тихо и такъ, что другіе не могли его слышать, — все сдѣлано. Вчера корову мама купила и оставила ее у Арины для дѣтей. Теперь Савинъ ее ни продать ни пропить не можетъ. Она наша.

— Кто распорядился? Кто вамъ денегъ далъ?

— Придумали это Сережа и я, а денегъ дала мама, и по ея запискѣ будутъ выдавать всякій день и сѣна для коровы, и крупы для семьи. Старая Авдотья, мать Савина, все плакала и въ ноги кланялась.

Лицо адмирала просвѣтлѣло; онъ былъ очень доволенъ и не скрывалъ этого. А Серафима Павловна спокойно пила чай и продолжала скучать, не интересуясь разговорами, ее утомлявшими. Но вдругъ она отставила свою чашку, прислушалась и встрепенулась.

— Чу! слышите? воскликнула она, — колокольчики и лошадиный топотъ — будто мчатся тройки.

— Ничего не слышу, — сказалъ адмиралъ.

— Ты тугъ на ухо, а у меня ухо чутко. Дѣти, слышите?

Всѣ смолкли, и вдругъ всѣ дѣти воскликнули въ одинъ голосъ:

— Слышимъ! Слышимъ!

— Глухіе! сказала, смѣясь, весело Серафима Павловна, — а я давно слышу. Я всѣхъ васъ перещеголяла, хотя вы всѣ еще дѣти, а я старуха.

Старухой Серафима Павловна называла себя, когда была въ духѣ.

— Да куда вы? сказалъ адмиралъ смѣясь: — зачѣмъ вы повскакали съ мѣстъ и бѣжите въ переднюю? Пріѣхать некому, сосѣдей нѣтъ, развѣ исправникъ или уѣздный докторъ завернули сюда, возвращаясь со слѣдствія. Отъ нихъ радости мало; устали, наѣдятся и спать уйдутъ.

— Доктора я не жалую, — сказала Серафима Павловна брезгливо: — онъ разстраиваетъ мои нервы. Пойдетъ расписывать всякія болѣзни, да такія страшныя, изъ всякаго прыща договорится до антонова огня. Противно слушать! Il est lugubre!

— А ты не слушай, — сказалъ ей мужъ.

— Не слушай! Не затыкать-же мнѣ уши ватой, какъ ты думаешь. Но вотъ… Это лихая тройка и за ней другая мчатся уже по проспекту… влетѣли на дворъ… у подъѣзда. Нѣтъ, это не докторъ!

Мальчики сбѣжали по лѣстницѣ внизъ, Глаша металась по площадкѣ парадной лѣстницы, а Вѣра, перегнувшись черезъ перила, жадно глядѣла внизъ. Тамъ показались закутанныя въ шубы фигуры и послышались восклицанія радости.

— Конечно, не докторъ, и не исправникъ; дѣти такъ кричатъ, что я не слышу голосовъ пріѣзжихъ, — сказала Серафима Павловна, прислушиваясь, и вдругъ всплеснула руками.

— Ахъ, Боже мой! Соня! Это Соня!

Она встала и быстро пошла къ дверямъ. Съ площадки лѣстницы слышенъ былъ неистовый визгъ Глаши, радостные возгласы, звуки поцѣлуевъ и общій говоръ, сливавшійся въ гулъ. Въ залу вошла Зинаида Львовна, которую Серафима Павловна заключила въ свои объятія. Когда первые восторги утихли и всѣ усѣлись, начались хозяйскія потчеванія:

— Хотите ужинать?

— Хотите чаю?

— Не лучше ли немного глинтвейну? сказалъ адмиралъ, — это васъ согрѣетъ.

— Да я ужъ согрѣта этой милой встрѣчей, — сказала Соня, смѣясь и прикладывая свою головку къ плечу адмирала.

— Птичка моя, — сказалъ онъ ласково, цѣлуя ее въ головку.

— Въ возкѣ было тепло, какъ въ уомнатѣ, — сказала Зинаида Львовна. — Мой добрый мужъ обо всемъ позаботился, все самъ осмотрѣлъ, приказалъ обить возокъ, положить медвѣжью полость; но отпустилъ не охотно.

— Что жъ такъ? спросила Серафима Павловна.

— Скучно ему безъ насъ. Все твердитъ, что было бы веселѣе, если бы вы пріѣхали къ намъ въ городъ погостить. Я за васъ обѣщалась — на масленой, не такъ ли?

Серафима Павловна взглянула на мужа съ просьбой въ глазахъ.

— До масленой далеко, тогда видно будетъ, — сказалъ онъ.

— Терпѣть не могу этого слова, — сказала Серафима Павловна.

— Ну, такъ скажу другое: какъ тебѣ будетъ угодно, такъ и будетъ, — отвѣчалъ онъ.

— Милый мой! Такъ рѣшено — на масленицу мы всѣ къ вамъ, въ Москву!

Это слово вызвало опять шумную радость всѣхъ дѣтей.

— Благая мысль пришла вамъ навѣстить насъ, — сказалъ адмиралъ, — я сожалѣю только о томъ, что Сидоръ Осиповичъ не пріѣхалъ съ вами.

— У него дѣла, да онъ на праздники не отпустилъ бы насъ, если бы не Соня. Она къ нему приступила: пусти, пусти въ Знаменское; не надо мнѣ подарка къ празднику — подари визитъ въ Знаменское! Боръ-Раменскіе безъ насъ скучаютъ.

— Ужъ будто и скучаютъ, — сказалъ адмиралъ, смѣясь добродушно.

— Мы судили по себѣ, мама и я. Мы всѣ по васъ не то, что скучали, а тосковали, — сказала Соня.

— Въ Москвѣ-то, въ городѣ! воскликнула Глаша недовѣрчиво и горячо. — Скучать по насъ!

— Что жъ, что въ Москвѣ! Друзья, вездѣ друзья, и разлука съ ними тяжела, — сказала Соня.

— Милая моя дѣвочка! воскликнула Серафима Павловна.

И долго, въ памятный для Боръ-Раменскихъ вечеръ, длились разговоры, разсказы, прерываемые вопросами и взрывами хохота, и смѣялись не одни дѣти. Серафима Павловна и даже Степанъ Михаиловичъ не уступали имъ и вторили — одна добродушнымъ смѣхомъ, а онъ густымъ басомъ. Сережа сiялъ, Ваня повторялъ не разъ, что онъ счастливъ, ахъ, какъ счастливъ! онъ и не запомнитъ въ прошломъ такой радости! Наконецъ часы пробили два, и обѣ матери встали.

— Какъ поздно! сказала Зинаида Львовна. — А гдѣ же адмиралъ?

— Онъ всегда ложится въ 11 часовъ и давно ушелъ въ спальню. Я, конечно, видѣла, но виду не показала, а то бы всѣ разошлись. А теперь я провожу васъ. Вѣра! Соня ночевать будетъ въ твоей комнатѣ.

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, мама! возопила Глаша. — Соня со мною, на моей постели, а я на диванѣ. Не иначе — иначе я не хочу!

— For shame! вскрикнула англичанка; но при всеобщей радости голосъ ея остался гласомъ въ пустынѣ.

На другой день рѣшили, что елка будетъ на третій день праздника, ибо Зинаида Львовна привезла съ собою два ящика и множество игрушекъ для дворовыхъ дѣтей своей и Боръ-Раменскихъ усадьбы.

— Я всегда, — сказала она, — собираю старыя игрушки у моихъ богатыхъ знакомыхъ; сломанныя Соня съ своими подругами чинитъ и клеитъ, а потомъ мы раздаемъ ихъ бѣднымъ дѣтямъ на елкѣ.

— Я думаю лучше имъ подарить что-либо необходимое, нужное.

— Мы это и дѣлаемъ, а игрушки въ придачу. Онѣ денегъ не стóятъ, а вотъ вы увидите завтра, какой восторгъ возбудятъ онѣ въ дѣтяхъ, которыя никогда еще игрушекъ не имѣли. Соня, я думаю, еще надо кое-что поправить, вѣдь ты не успѣла все починить.

— Я помогу, — сказалъ Ваня.

— И я! И я! Закричали Сережа и Глаша.

— Вы! чинить!.. протянула Вѣра съ презрѣніемъ. — Вы чините на свой манеръ.

— Какъ такъ?

— Вмѣсто починки сломаете?

— Ну, вотъ еще!

Въ девять часовъ утра Серафима Павловна вышла изъ своей комнаты нарядная, какъ бабочка лѣтомъ; на ней было какое-то чудное платье, совсѣмъ неопредѣленнаго цвѣта, съ иголочки, новое, и воздушный чепчикъ величиной съ булочку; этотъ миніатюрный уборъ, едва прикасался къ ея густой косѣ. Вскорѣ появились всѣ сполна, и Ракитины и Боръ-Раменскіе, — всѣ нарядные, всѣ счастливые; адмиралъ уже давно ждалъ всѣхъ въ гостиной; и онъ былъ въ мундирѣ и въ орденахъ. У подъѣзда ждали ихъ трое широкихъ саней; всѣ разсѣлись и отправились къ обѣднѣ. Послѣ обѣдни произошелъ полный сборъ живущихъ — за чайнымъ столомъ, въ залѣ, или какъ называла это Серафима Павловна: пріемъ. Веселая, нарядная, изящная, моложавая и еще очень красивая, она принимала гостепріимно и ласково женъ и дѣтей священника, діакона, управителей и двухъ купчихъ съ сосѣдней мельницы. Ея грація и радушіе очаровывали всѣхъ; она наставляла Вѣру и Глашу и приказывала имъ занимать и угощать дорогихъ гостей, она глазами указывала сыновьямъ, къ кому подойти и кого занять; дѣти охотно исполняли возложенное на нихъ и старались исполнить долгъ молодыхъ хозяевъ, помощниковъ матери. Столъ былъ уставленъ всякими кушаньями, чаемъ, кофе, шоколадомъ. Адмиралъ былъ веселъ, привѣтливъ, всѣхъ угощалъ и даже сошелъ внизъ съ обоими сыновьями, чтобы поздороваться съ дворнею, которой приготовленъ былъ внизу обильный завтракъ. Онъ каждому сказалъ привѣтливое слово и втягивалъ въ разговоръ сыновей, научая ихъ, какъ всякому сказать любезное, доброе слово. Онъ знакомилъ ихъ при каждомъ удобномъ случаѣ съ нуждами людей, которые ему служили, и приготовлялъ ихъ къ хозяйственной дѣятельности и къ умѣнью обласкать всякаго маленькаго человѣка. Онъ всѣхъ звалъ, черезъ два дня, на елку, и старыхъ, и зрѣлыхъ, и малыхъ, и всѣ съ великой радостью и поклонами принимали приглашеніе. Первая елка для служащихъ назначена была на третій день праздника, въ 5 часовъ вечера, а другая, для семьи, — на 4-й день, въ 9 часовъ вечера. Дѣти, разобравъ привезенныя Зинаидой Львовной игрушки, многія изъ которыхъ стоили когда-то большихъ денегъ но были изломаны избалованными богатыхъ родителей дѣтьми, чинили ихъ, какъ умѣли. Особенною ловкостію въ этомъ дѣлѣ отличилися Ваня и горничная Лиза, а особенною неумѣлостію Глаша и англичанка Сарра Филипповна, первая — по нетерпѣнію, а послѣдняя — по нелѣпости и неуклюжести, свойственнымъ ея націи. Не мало смѣху, не мало досады возбуждали въ семьѣ эти неудачныя попытки Глаши и Сарры. Хотятъ приклеить руку, — сломаютъ ногу, хотятъ придѣлать лапку, — отобьютъ носикъ у птички.

— Барышня! жалостливо восклицала Лиза, отдайте птичку; прелесть-то какая — а вы, того и гляди, ее изувѣчите.

— Она и такъ испорчена: одно крыло еле держится — говорила Глаша презрительно.

— Не мѣшайте, я все пришью, будетъ всѣмъ на диво. Такихъ, можно сказать, прелестей наши дѣти на мызѣ и во снѣ не видывали. Птичка-то не то золотомъ, не то лазурью отливаетъ. Одно слово: чудо!

Къ вечеру другого дня все было готово, но еще надо было убрать елку и надписать имена на подаркахъ, стараясь не обидѣть никого и всякому подарить по вкусу и по нуждѣ: кому платье, кому бѣлую душегрѣйку, кому платокъ и даже теплую обувь. Въ этомъ отношеніи барскія барыни Знаменскаго и Иртышевки оказались неоцѣненными совѣтницами. Онѣ знали всѣхъ коротко и могли указать на нужды и на желанія всякой женщины съ мызы.

Посреди освѣщенной ярко залы стоялъ большой столъ, изъ средины котораго выходила большая ель, вся горѣвшая свѣчами и блиставшая фольгою и золотыми орѣхами. На ней въ изобилiи висѣли красныя и золотистыя наливныя яблоки, изюмъ и въ яркихъ бумажкахъ конфеты и всевозможныхъ формъ пряники. Рыбы и птицы изъ пряника были привязаны къ ели разноцвѣтными лентами. Словомъ, елка, роскошно убранная, ярко освѣщенная, съ столами, на которыхъ были разложены всевозможнаго рода подарки, привлекла бы къ себѣ взоры избалованныхъ дѣтей; чѣмъ же она могла явиться для взоровъ деревенскихъ дѣтей съ мызы?

Пробило 5 часовъ. Адмиралъ сказалъ Сережѣ:

— Ты старшій, отворяй двери настежь, а ты, Ваня, смотри за порядкомъ. Сперва пусть входятъ дѣти.

Сережа растворилъ обѣ половинки двери, и толпа дѣтей, стоявшая за ними, не вдругъ двинулась съ мѣста. Дѣти стояли какъ вкопанныя, очарованныя блиставшей свѣчами, отягченной плодами и лакомствами елкой. Они жадно впились въ нее глазами и не двигались. Адмиралъ далъ имъ время налюбоваться и наконецъ сказалъ весело:

— Ну, дѣти! Маршъ, впередъ!

Робко подвинулись дѣти.

— Смѣлѣе идите, вотъ такъ; кушайте на здоровье — все ваше, только не спѣшите и ничего не обрывайте!

Но ребята, стыдясь и робѣя, обступили елку и не рѣшались прикоснуться къ ней. Тогда Ваня, а за нимъ всѣ дѣти стали бережно отвязывать пряники, плоды и конфеты и и одѣлять ими оторопѣвшихъ и глазѣвшихъ мальчиковъ и дѣвочекъ. Скоро однако дѣвочки ободрились и стали срывать сами фрукты и конфеты съ пылавшей сотней свѣчей елки. Когда же пошла раздача игрушекъ, то описать восторгъ ребятъ невозможно. Затѣйливыя игрушки богатыхъ дѣтей, хотя отчасти поломанныя и плохо починенныя, казались имъ и даже матерямъ ихъ драгоцѣнностями. Лающiя собаки съ настоящей шерстью, чудныя птички, крылья которыхъ были искусно составлены изъ настоящихъ перьевъ, бабочки изъ фольги, которыя качались, будто летѣли на тонкихъ, едва видныхъ каучуковыхъ шнуркахъ, и наконецъ паяцъ, плясавшій самъ собою, безъ посторонней помощи на натянутомъ шнуркѣ, казались имъ чудесами искусства. Матери отбирали у дѣтей чудесныя игрушки, и сами не могли налюбоваться и надивиться на нихъ. Вечеръ этот долженствовалъ навсегда остаться въ памяти и въ сердцѣ многочисленной дворни Знаменскаго и Иртышевки; правда, и прежде бывали елки, но не столь роскошныя, безъ игрушекъ для дѣтей, безъ разныхъ украшеній, привезенныхъ Ракитиными изъ Москвы. Когда же Зинаида Львовна и Соня стали одѣлять своихъ иртышевскихъ слугъ подарками, и за то же принялись за своихъ знаменскихъ Серафима Павловна и ея двѣ дочери, то восторгъ, вызванный игрушками, перешелъ въ умиленіе и чувство благодарности. Всякая женщина, молодая и старая, поняла, съ какимъ знаніемъ нуждъ ея, съ какою заботливостію выбраны были вещи, необходимыя для всякой изъ нихъ; онѣ поняли, что трата денегъ играла тутъ второстепенную роль, а на первомъ планѣ стояла забота о доставленіи служащимъ необходимаго или пріятнаго. Молодая получала то, что особенно могло порадовать ее, а старая то, что ей было необходимо. Въ числѣ подарковъ находились теплыя фуфайки, юбки для дѣтей, душегрѣйки для старухъ и кофты для молодыхъ, вязанныя Серафимой Павловной и ея дочерьми. Всѣ работы Серафимы Павловны отличались особеннымъ изяществомъ и вкусомъ; она никогда не могла окончить грубой работы или неизящной: ей доставляло двойное удовольствіе трудиться надъ красивою вещью.

— Прелесть! Прелесть! восклицала Зинаида Львовна, — и какая масса вязанья! Когда вы это успѣвали?

— Я весь годъ готовила эти подарки и больше по вечерамъ вязала; вечеромъ я въ пяльцахъ не шью. Вѣра помогала мнѣ. Вѣра хорошо вяжетъ. Вотъ ея работа.

Серафима Павловна приподняла косыночку изъ гаруса, голубую, тонкую, съ широкой каймой, цвѣта свѣтло-коричневаго.

— Слишкомъ тонко, — сказала Глаша презрительно, — сейчасъ прорвется.

— Что это, барышня, — возразила ей Маремьяна ключница, — развѣ такую чудную вещь можно носить; ею надо любоваться всякiй день, а надѣвать въ Рождество Христово да въ Свѣтлое Воскресенье. Пожалуйте ручку, поцѣлую ее: она же это вязала.

— Не я, не я, — сказала Глаша поспѣшно.

— Ужъ, конечно, не она, — поджтвердила Серафима Павловна. — Ея работы ужасны: и толсты и грубы, и вязаны вавилонами, стыдно смотрѣть. Не можетъ или не хочетъ выучиться оканчивать ряды ровно, навяжетъ и косо и криво. Ужъ Лиза измучится, поправляя, распуская, надвязывая. Такъ ли Лиза?

— Что жъ? я съ моимъ удовольствіемъ, — отвѣчала Лиза. — Обыкновенно, барышня безъ вниманія. Зачѣмъ имъ? Богъ всего далъ: прикажутъ, за нихъ другіе и свяжутъ.

— Ну нѣтъ, — сказала Зинаида Львовна, — по-моему, надо умѣть работать: во-первыхъ, это — дѣло женское, а во-вторыхъ, кто знаетъ?…

— To-есть что? спросила Серафима Павловна, недоумѣвая.

— Что насъ ждетъ въ будущемъ? Надо, по-моему, умѣть жить въ богатствѣ, умѣть жить и въ нуждѣ.

Серафима Павловна измѣнилась въ лицѣ и разсердилась.

— Ахъ, что это, — воскликнула она, — зачѣмъ вы бѣду на насъ накликаете? Сухо дерево! И Серафима Павловна схватилась рукою за столъ. — Вотъ ужъ не ждала этого отъ васъ. Къ счастію, — добавила она спокойнѣе и самодовольно, — что мой мужъ такъ богатъ, что нашимъ дѣтямъ достанется всякому не мало.

— Я думала не о васъ, а вообще, — сказала смущенная Зинаида Львовна. — Я часто вспоминаю и испытала превратности судьбы; я не могу забыть, что до замужества во многомъ нуждалась и вязала чулки себѣ и отцу моему.

— Зачѣмъ? спросила Серафима Павловна.

— Затѣмъ, что денегъ не было; дешевле связать чулки; дома самой, чѣмъ ихъ купить.

Серафима Павловна замолчала, но внутренно осудила свою пріятельницу. „И зачѣмъ она это разсказываетъ, — думала она, — женщина умная, а такту нѣтъ. Не стыдится, что была такъ бѣдна, и при всѣхъ такъ это и объявила.

— Какая умная и высокой души женщина, — думала въ ту же минуту адмиралъ, — говоритъ такъ просто о томъ, что была бѣдна. Знаетъ, что кичиться богатствомъ, стыдиться бѣдности одинаково низменно.

— Бѣдность и богатство, — сказалъ адмиралъ вслухъ, — дѣло случая. Нынче бѣденъ, завтра богатъ, — это колесо фортуны. Въ этомъ нѣтъ ни заслуги, ни стыда.

— Да, но богатыхъ уважаютъ, — сказала Серафима Павловна.

— Дураки уважаютъ за богатство! сказалъ адмиралъ рѣзко.

Серафима Павловна, видя неудовольствіе мужа, заговорила о другомъ. Но адмиралъ не хотѣлъ оставить разговора и продолжалъ, обратясь къ Глашѣ, которая смѣялась.

— Я бы желалъ, чтобы ты выучилась рукодѣльничать.

— Я вязать терпѣть не могу, — возразила Глаша; — меня заставили вязать эту кофту — ну, вотъ я и навязала!

— Стыдно, стыдно, — сказалъ ей отецъ съ укоромъ. — А гдѣ работы Вѣры и Сони? Я бы хотѣлъ полюбоваться.

Соня вся вспыхнула.

— Сониной работы нѣтъ, — сказала Глаша, торжествуя.

— Какъ же такъ? спросила Серафима Павловна.

— Такъ ужъ случилось, что моей работы нѣтъ здѣсь, — сказала Соня, — а зато вотъ Вѣрочкино дѣтское одѣяльце. Посмотрите, какъ красиво!

— Дѣйствительно, красиво, — сказалъ адмиралъ, взглянувъ на одѣяло, которое Соня передъ нимъ развернула. — Кому оно?

— Моему крестнику, — сказала Вѣра, — сыну нашего повара.

— Умница, — сказалъ ей отецъ ласково. — Теперь за раздачу подарковъ старикамъ и старухамъ. Пусть грамотныя дѣти отойдутъ направо. Хорошо. Теперь идите по ряду столовъ и читайте надписи и раздавайте кому что. Ваня наблюдай: иные плохо читаютъ писанное, чтобы не вышло путаницы. Сережа, помогай брату.

Разсказывать ли общую радость лицъ, получившихъ подарки, говоръ восхищенныхъ дворовыхъ, общее удовольствіе хохяевъ и ихъ московскихъ гостей; все это сливалось въ радостный гулъ. Всѣхъ привѣтливѣе и ласковѣе оказались Сережа, Ваня и Соня; Вѣра желала бы быть всѣмъ пріятной, но ея холодность и вялость мѣшали ей, а Глаша… но Глаша была очень себялюбива. Она веселилась, была довольна, но мало думала о другихъ. Не обладала она привлекательностію; она была умна, даже очень умна, но умъ безъ чувствительности и доброты, безъ доброжелательства и привѣтливости — даръ незавидный, даръ почти напрасный; блеститъ умъ безъ доброты, но не грѣетъ. Нe любила Глаша, повидимому, никого особенно, и никто особенно не любилъ ее!

А на другой день въ тотъ же часъ зажглась другая елка, разукрасилась и обставилась подарками. Самъ адмиралъ растворилъ дверь и сказалъ громко:

— Пожалуйте, милости просимъ, дорогіе гости!

Дорогіе гости были его родныя дѣти, Танюша, съ которой скоро познакомилась Соня Ракитина, Степанъ Михайловичъ и англичанка.

И они вошли не то степенно, не то робко, почти такъ, какъ входили вчера ребята съ мызы, но вскорѣ ихъ степенство смѣнилось радостію, и посыпались поцѣлуи, полились ласковыя рѣчи. Сережа и Ваня получили отъ отца серебряные красивые карманные часы, Вѣра золотые, Глаша золотую цѣпочку съ медаліономъ, въ которомъ находился портретъ матери, Танюша теплую и нарядную шубку, а Соня… Соня не вѣрила глазамъ своимъ: ей досталось бирюзовое сердечко, окруженное розами. Она расцѣловала адмирала и подбѣжала къ матери.

— Смотрите, мама, какая прелестная вещь!

— Не грѣшно вамъ, — сказала Зинаида Львовна съ укоризною. — Она дитя еще, а это вещь дорогая, старинная — и гдѣ вы могли купить такую?

— Развѣ я могъ знать, что Соня пріѣдетъ къ намъ на праздники. Меня изъ затрудненія вывела жена: она достала изъ своей сокровищницы (такъ звалъ адмиралъ шкатулку жены) эту вещицу и подарила мнѣ для Сони. Носи ее всегда и помни насъ обоихъ, — сказалъ адмиралъ Сонѣ съ ласкою въ голосѣ.

— Всегда буду носить и не промѣняю ни на какія драгоцѣнности, — воскликнула Соня.

— Но вы лишили Серафиму Павловну прелестной вещи, — сказала Зинаида Львовна, — а я знаю, она такъ любитъ и такой знатокъ во всякаго рода камняхъ и украшеніяхъ, что никогда, да никогда не даритъ вещей изъ своей шкатулки, а покупаетъ, если желаетъ подарить.

— Это правда, — сказала Серафима Павловна, — но для Сони… мнѣ не жаль.

— И не жалѣй, милая, авось и тебѣ понравится вотъ это взамѣнъ сердечка.

И адмиралъ подалъ женѣ бархатный голубой футляръ съ ея золотомъ вытѣсненнымъ вверху шифромъ.

Серафима Павловна поспѣшно открыла его и ахнула отъ удовольствія. На бѣломъ атласѣ футляра лежала, сіяя камнями, золотая подкова.

— Ну, прочти, — сказалъ адмиралъ, улыбаясь и радуясь радости жены.

— Ахъ, это имя! Камнями имя. Аметистъ — А, nacre — n, topaze — t… Ахъ, понимаю, понимаю: Antoine — твое имя. Какъ это мило, какъ это умно придумано, но тутъ еще стоитъ: Аметистъ — это a, а потомъ: Saphir — S, что же это?

— Не догадываешься?

— Нѣтъ, говори, скажи.

— Antoine à Seraphine! Очень просто.

— Милый, милый, — сказала она нѣжно и по-дѣтски и расцѣловала его.

Пять дней пробыли Ракитины у Боръ-Раменскихъ и остались бы долѣе, если бы не хотѣли возвратиться въ Москву къ Новому году, чтобы провести его въ семьѣ. Они уѣхали, взявъ честное слово съ Боръ-Раменскихъ, что на масленицѣ они всѣ пріѣдутъ въ Москву и останутся по крайней мѣрѣ 2 или 3 недѣли. Это приглашеніе привело въ восторгъ всѣхъ, но явился неожиданный вопросъ, который охладилъ охватившую всѣхъ радость. Адмиралъ отказался ѣхать въ Москву. Онъ говорилъ, что дѣла не позволяютъ ему отлучиться, что онъ не привыкъ и не любитъ жить въ чужихъ домахъ, и просилъ жену не гостить у Ракитиныхъ болѣе недѣли. Она сама поняла, что нельзя ей оставлять больного мужа такъ надолго и ни въ какомъ случаѣ не хотѣла оставить его совсѣмъ одного.

— Кто же изъ дѣтей поѣдетъ со мною, — спросила она у мужа, — потому что я ни за что не оставлю тебя здѣсь одного.

— Дѣти должны это порѣшить между собою; я съ удовольствіемъ отпустилъ бы всѣхъ ихъ; но не считаю деликатнымъ сдѣлать набѣгъ на домъ Ракитиныхъ, прикочевать въ числѣ дюжины лицъ.

— Ну, ужъ и дюжины! сказала Серафима Павловна.

— Сочти; вѣдь ты безъ горничной не поѣдешь?

— Конечно.

— И безъ Сарры Филипповны тоже.

— Само собою разумѣется. Надо же дѣвочкамъ имѣть съ кѣмъ выѣхать. Однѣхъ я ихъ никуда не пущу.

При словѣ: дѣвочекъ Глаша просіяла. Она смертельно боялась, что мать возьметъ Вѣру, а меньшихъ: ее и Ваню оставитъ дома.

— Лакея возьмешь?

— Возьму — мнѣ онъ необходимъ; но онъ можетъ взять комнату въ гостиницѣ.

— Развѣ ты Ракитина не знаешь? онъ ни за что этого не позволитъ. Всѣхъ заберетъ къ себѣ въ домъ и всѣхъ будетъ кормить на убой, угощать на славу. Это уже выходитъ васъ 6 человѣкъ, не считая сыновей; ну, дѣти, какъ хотите, такъ и рѣшайте.

Онъ пошелъ къ себѣ; дѣти вышли въ залу.

— Прошу припомнить, — сказала Глаша торопясь, — что я уже поименована въ ѣдущихъ въ Москву и ни за что, слышите, ни за что не соглашусь остаться здѣсь. Изъ того, что я младшая, не слѣдуетъ, чтобы меня обижали.

— Кто тебя обидитъ! сказалъ Сережа раздражительно.

Ваня взглянулъ на нихъ своими кроткими глазами и сказалъ Глашѣ:

— Никто не помышляетъ обижать тебя; мы еще не объявляли о своихъ желаніяхъ. Мама ѣдетъ, и вамъ, дѣвочкамъ, слѣдуетъ ѣхать съ нею. Папа такъ и понялъ.

— Стало-быть, рѣшено: ѣду я и Вѣра, а вы какъ хотите; мнѣ остальное все равно.

— Я это давно знаю, что тебѣ все равно, — сказалъ Сережа съ сдерживаемымъ гнѣвомъ, — лишь бы ты была довольна, а затѣмъ все и всѣ ни по чемъ! Я однако вижу, что Ваня рѣшилъ за себя и за меня самовольно.

— Я рѣшилъ за себя, — сказалъ Ваня, — я остаюсь съ отцомъ; а ты какъ хочешь.

Сережа молчалъ. Онъ былъ недоволенъ собою. Ему было и горько и больно. Онъ не могъ сразу побѣдить себя — такъ ужъ сильно хотѣлось ему ѣхать въ Москву. За обѣдомъ отецъ спросилъ у дѣтей, какъ они рѣшили; наступило молчаніе. Ваня не хотѣлъ говорить, а Сережа не могъ, не желая выдавать себя. Глаша окинула братьевъ быстрымъ взглядомъ и сказала:

— Рѣшили справедливо. Мѣсто дочерей — при матери: и мы, Вѣра и я, мы поѣдемъ въ Москву съ мама.

— Когда выгодно, такъ съ матерью, а невыгодно, такъ съ отцомъ для компаніи, — пробормоталъ Сережа съ досадой.

— Хорошо, — сказалъ адмиралъ, не обращая вниманія на тихо сказанныя слова Сережи, — стало-быть, со мною останутся сыновья, но, кажется, съ большимъ прискорбіемъ. Они попожертвовали собою.

— Папа, — сказалъ Сережа, — ты не такъ говоришь. Мы не жертвовали собою, остаемся съ удовольствіемъ, если тебѣ это пріятно, но я, конечно, сожалѣю, что не могу ѣхать въ Москву.

— Хорошо, хорошо, я понимаю, — сказалъ адмиралъ съ улыбкой и всталъ изъ-за стола, а за нимъ встали всѣ.

Вечеромъ. Степанъ Михайловичъ подошелъ къ адмиралу и сказалъ ему:

— Сережѣ ужасно хочется ѣхать въ Москву. Если вамъ угодно, я отложу мой отъѣздъ, чтобы не оставить васъ однихъ, а вы ужъ отпустите его.

— Я его не удерживалъ здѣсь для меня, — сказалъ адмиралъ, — онъ самъ рѣшился остаться. А я вѣдь не дитя. Прожить одному недѣлю мнѣ не тягостно.

— Такъ почему же?…

— Не приказываю Сережѣ ѣхать въ Москву? Я скажу вамъ. Если смолоду юноша не привыкаетъ жертвовать своими удовольствіями для людей близкихъ, не привыкаетъ исполнять свой долгъ, что выйдетъ изъ него? Себялюбивый, безхарактерный человѣкъ. Я считаю, что Сережа хорошо дѣлаетъ, что остается съ старикомъ-отцомъ, и никогда не соглашусь мѣшать ему исполнить долгъ свой. Такъ-то; а вы, батюшка, воспитатель, призадумайтесь надъ этимъ и воспользуйтесь моей опытностію.

— Мудростію вашею, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и приму къ свѣдѣнію и воспользуюсь.

И Степанъ Михайловичъ ушелъ, думая о томъ, какой умный и хорошій человѣкъ адмиралъ Боръ-Раменскій, и какъ онъ умѣлъ направлять своихъ дѣтей на все доброе и достойное.

Зима стояла холодная; жестокіе морозы не прекращались, такъ что дѣти поневолѣ должны были оставить и катанья на тройкахъ и катанья съ горъ, о чемъ всѣ сожалѣли. Адмиралъ былъ бы не прочь и пустить мальчиковъ гулять и кататься, но Серафима Павловна ни о чемъ подобномъ не хотѣла и слышать съ того самаго дня, какъ Сережа воротился съ хутора, куда ѣздилъ съ отцомъ, съ отмороженнымъ ухомъ. Ухо, конечно, оттерли снѣгомъ, но оно покраснѣло и распухло, что очень разогорчило мать.

— Ходитъ уродомъ, — говорила она съ негодованіемъ, — и отъ него воняетъ гусинымъ саломъ! Старая няня выдумала! Поусердствовала! Говорила я, кольдкремомъ, такъ нѣтъ же, всякою дрянью! И вонь!

Масленица приближалась; стало вдругъ теплѣе, и дѣти пришли просить позволенія покататься съ горъ, такъ давно оставленныхъ. Серафима Павловна съ первыхъ словъ замахала руками.

— Чтò вы? По этому-то холоду! Мало, что намедни Сережа отморозилъ ухо — вамъ хочется на морозѣ носъ себѣ попортить. Не пущу! Не пущу!

— По, мамочка, нынче совсѣмъ тепло.

— Тепло! Не можетъ быть! Сколько градусовъ?

Глаша, страстная любительница катанья съ горъ, опрометью бросилась къ окну.

— Только 15! воскликнула она съ увѣренностью.

— 15 градусовъ Реомюра, это 20 сентиграду.

— Но, мама, кто же считаетъ сентиградомъ?

— Вся Европа, — произнесла важно Серафима Павловна, — мой покойный отецъ, дѣдушка вашъ, всегда, будучи въ Парижѣ, считалъ сентиградомъ.

— Поневолѣ станешь считать такъ, когда Реомюра въ Парижѣ не доищешься, — сказалъ Сережа съ досадой.

— И чтò намъ за дѣло до Европы! сказала Глаша.

— Не пущу! Не пущу! заговорила Серафима Павловна, будто спѣша увѣрить самое себя, что ни за что не уступитъ дѣтямъ.

— Но, милая, — сказалъ ей мужъ, — если мальчики будутъ бояться мороза, то чтò же станется съ ними на службѣ?

— Этого я не знаю; я на службѣ не была, — сказала она серіозно.

Всѣ разсмѣялись; разсмѣялась и она сама. Это измѣнило ея настроеніе.

— Ну, хорошо, — сказала она, — пусть мальчики идутъ, хорошенько укутавшись, на эти противныя горы, — и кто ихъ только выдумалъ! но дѣвочекъ не пущу.

Сережа бросился изъ комнаты, Ваня остался.

— Что жъ ты не идешь? спросила у него мать.

— Я ужъ лучше подожду, когда будетъ теплѣе, — сказалъ онъ. — Глаша, хочешь, пойдемъ играть въ воланъ. Хочешь? Пойдемъ!

— Не хочу! Тоска какая! отвѣчала она сердито.

— Ну, такъ почитаемъ вмѣстѣ Пушкина „Капитанскую дочку“. Хочешь?

— Отстань, пожалуйста!

Серафима Павловна взглянула, покачала головой и вышла. Она поняла, что Ваня остался потому, чтобы сестрѣ не было ужъ слишкомъ обидно.

На другой день, увидя, что Реомюръ показываетъ только 10 градусовъ, Серафима Павловна, измучившись мыслью, что она вчера лишила Ваню такого великаго удовольствія, и не имѣя понятія, что при морозномъ днѣ дулъ рѣзкій сѣверный вѣтеръ, сама предложила всѣмъ дѣтямъ итти на горы. Нечего и говорить, съ какою радостью ринулись они на дворъ и побѣжали на гору, на которой не были уже около двухъ недѣль. Увидя барчатъ, дворовые мальчики и дѣвочки, кто съ салазками, кто съ лубками, а кто и съ лукошками побѣжали на гору; пришла и Танюша, которую подхватила Глаша и пошла ее тиранить, теребить и мучить.

— Оживи! Оживи! восклицала она, — а то ты точно мертвая и ходишь сгоряча.

— Не мучь ее, — сказалъ Ваня. — Танюша, хотите, я васъ покатаю? у меня санки просторныя.

— Нѣтъ, я ее никому не уступлю, — закричала Глаша: — она моя! У меня лубокъ просторнѣе твоихъ саней, и съ лыжами, летитъ, какъ птица!

— Что жъ, Таня-то — твоя собственность, что ли? раба твоя? спрашивалъ Сережа задорно.

— Пожалуй, что и раба, — возразила Глаша.

— Ну, нѣтъ, — сказала Танюша, — рабой я быть не хочу, не была и не буду, а сдѣлать тебѣ удовольствіе всегда рада.

— Не перечь мнѣ и не разсуждай, а бѣги скорѣе!

И всѣ бросились по крутой лѣстницѣ на высокую гору. На площадкѣ ея произошла суматоха и давка. Ваня былъ очень веселъ и добивался непремѣнно скатить съ горы Танюшу. Онъ, скатившись съ горы, запрягался въ салазки и бѣгомъ тащилъ ихъ опять вверхъ, на высокую натуральную гору и потомъ на другую гору, уже пристроенную. Весь красный отъ напряженія и запыхавшійся, потому что тащилъ салазки по лѣстницѣ, онъ садился въ нихъ и вихремъ летѣлъ внизъ съ крутой горы, выносился на площадь двора, достигалъ въ одно мгновеніе натуральной горы и съ нея несся въ рѣку и выбрасывался на другой ея берегъ, при чемъ зачастую вываливался въ снѣгъ при смѣхѣ всѣхъ присутствующихъ и самъ смѣялся громкимъ добродушнымъ смѣхомъ. Летала и Глаша, совершенно обезумѣвъ отъ восторга. Она давно уже бросила Танюшу, которая плохо поспѣвала за ней, и брала въ свой лубокъ ту изъ дѣвочекъ, которая стояла къ ней ближе. Всякая минута промедленія была ей нестерпима; она носилась, какъ птица, и взбѣгала на гору съ быстротой дикой козы. Въ избыткѣ радости, катаясь съ высокой горы, она оглашала воздухъ громкими восклицаніями радости: Ухъ! ухъ! выкрикивала она, когда лубокъ подскакивалъ на какомъ-нибудь комкѣ снѣга или льда. Глаза ея горѣли, щеки пылали на морозѣ, и сильный, рѣзкій сѣверный вѣтеръ обжигалъ лицо, какъ полымя. Танюша замѣтила первая, что Ваня измучился, и стала звать его домой.

— Довольно, — говорила она, — нынче, правда, холоднѣе вчерашняго.

— Ну, вотъ еще! Вчера было 15, а нынче 10 градусовъ нѣтъ.

— А вѣтеръ? Вчера было морозно, но тихо, а нынче такъ и рветъ. Лицо такъ и рѣжетъ и дыханье захватываетъ. Не было бы бѣды какой!

— Ври больше! сказала Глаша сердито.

— Ну, какъ же такъ! воскликнулъ Ваня: — вѣдь она любя говоритъ. Только я не пойду домой, Танечка; я, голубушка, еще немножко покатаюсь: мнѣ нынче такъ весело! Да и кто знаетъ, если опять завернутъ холода, мама ни за что не пуститъ на гору.

— Не будетъ холодовъ, скоро начнутся оттепели. Еще того хуже — гора растаетъ.

— Успѣемъ еще натѣшиться на масленой, — сказала Танюша, — вѣдь вы въ Москву не ѣдете, вотъ и будемъ кататься. Сережа, посмотрите на него: лицо его такъ и горитъ, весь въ поту.

— Пойдемъ домой, — сказалъ Сережа нехотя, — пожалуй, простудишься, и тогда ужъ конецъ; съ maman никто не сладитъ! Завтра придемъ опять.

— Еще разъ. Я, право, не усталъ, и мнѣ даже жарко. Кто знаетъ, что будетъ завтра, быть можетъ, морозъ — красный носъ! сказалъ Ваня смѣясь и бѣгомъ потащилъ салазки въ гору. — А ужъ я нынче потѣшусь вдоволь, накатаюсь досыта!

И катались они досыта, катались почти до сумерекъ, пока не пришелъ Степанъ Михайловичъ и не сказалъ, что адмиралъ безпокоится, что они такъ долго на морозѣ и при такомъ сильномъ вѣтрѣ катаются съ горъ.

— Ничего вы въ мѣру дѣлать не умѣете, — прибавилъ Степанъ Михайловичъ, — а безъ мѣры, дѣти, жить нельзя!

Дѣти пришли домой; имъ подали горячаго чаю. Они болтали безумолку, разсказывали, смѣялись, но Ваня къ вечеру какъ-то притихъ и, послѣ своего необыкновеннаго при его нравѣ оживленія, сдѣлался молчаливъ и задумчивъ.

— Ты не озябъ? спросилъ у него отецъ заботливо, замѣтивъ его молчаливость.

— Нисколько. На горѣ мнѣ одну минуту было холодно, но я взбѣжалъ на гору и согрѣлся.

— Ну, это напрасно: бѣгать въ гору, а потомъ кататься внизъ при рѣзкомъ вѣтрѣ совсѣмъ неразумно. Вспотѣешь, а тутъ тебя хватитъ морозъ и обвѣетъ ледяной вѣтеръ. Это опасно.

— Но я не озябъ, напротивъ, мнѣ очень жарко.

На щекахъ Вани горѣлъ яркій румянецъ.

Адмиралъ придвинулъ кресло къ камельку, взялъ газеты и занялся чтеніемъ. Серафима Павловна немного поодаль вязала какой-то затѣйливый камзолъ изъ блѣдно-розовой шерсти; обѣ ея дочери играли въ лото съ Саррой Филипповной; Танюша шила рубашку съ замѣчательнымъ искусствомъ, а Сережа читалъ одну изъ поэмъ Пушкина. Такъ прошелъ вечеръ. Въ 11 часовъ всѣ разошлись, а адмиралъ ушелъ въ свой кабинетъ, говоря, что ему непремѣнно надо приготовить два письма для утренней почты. Онъ писалъ у стола своего, когда въ комнату вошла жена его, въ едва накинутомъ на плечи фланелевомъ голубомъ капотѣ.

— Antoine! сказала она съ тревогой, — брось перо, полно писать. У насъ бѣда.

— Какая? спросилъ онъ, вставая тревожно. — Что случилось?

— А случилось то, что я предчувствовала! воскликнула она. — Меня не слушаютъ, меня считаютъ дѣвочкой… а я права, всегда права. Ваня простудился.

— Что съ нимъ? спросилъ отецъ спокойнѣе, ибо при нервомъ взглядѣ на искаженное лицо жены испугался.

— Задыхается, колотье, жаръ страшный! Я говорила, что эти горы…

Адмиралъ не слыхалъ конца ея рѣчи; онъ вышелъ поспѣшно и отправился въ комнату Вани. Ваня, весь въ жару, метался на постели, не могъ вздохнуть и жаловался на колотье въ боку.

— Что дѣлать? Что дѣлать? повторяла Серафима Павловна жалобно, крѣпко сжимая сложенныя руки, будто просила у кого-то пощады.

— Надо приложить горячительный компрессъ, — сказалъ адмиралъ.

— Ну, нѣтъ! Это все какіе-то новые ужасы, — сказала Серафима Павловна, приходя въ азартъ. — У него жаръ такъ и пышетъ, онъ простудился, а тутъ прикладывать холодную воду, простужать еще больше, не хочу! Не позволю ни за что!

— Но, Фимочка, компрессъ согрѣваетъ тѣло.

— Холодная-то вода согрѣваетъ? Все пустяки, безумныя выдумки!

Адмиралъ вышелъ поспѣшно; жена потерянная пошла за нимъ.

— Куда ты?

— Останься съ Ваней; я сейчасъ возвращусь, только пошлю за докторомъ, распоряжусь подставой.

— Стало-быть, правда, — болѣзнь страшная! воскликнула она, взялась обѣими руками за голову и зарыдала.

— Милая, милая, воздержись, не пугай сына, сядь подлѣ него. Богъ милостивъ.

Адмиралъ позвалъ къ себѣ приказчика.

Меньшой сынъ нашъ занемогъ, — сказалъ онъ ему, — полагаю, что у него воспаленіе легкихъ. Сiю минуту пусть скачетъ Никита кучеръ въ Москву за докторомъ. Пошлите подставу въ Озерки. Время не терпитъ, скорѣе!

Сказавъ это, адмиралъ пошелъ въ дѣтскую.

— Анна Петровна! сказалъ онъ экономкѣ, — я сейчасъ уведу жену изъ комнаты Вани, а вы поставьте ему горячительный компрессъ, какъ вы это всегда дѣлали въ больницѣ.

— Не впервой, я это дѣло знаю, только барыня компрессовъ боится — и, право, напрасно. Они очень, можно сказать, пользительны.

— Знаю. Только вы скорѣе, потихоньку отъ жены, а то она испугается.

Сказавши это, онъ обнялъ жену и, такъ какъ Ваня, тяжело дыша, лежалъ съ полузакрытыми глазами, сказалъ ей шопотомъ:

— Уйдемъ. Быть можетъ, онъ заснетъ, притомъ мнѣ надо сказать тебѣ два слова. Сережа и Анна Петровна останутся съ Ваней.

— Я сына не оставлю, — сказала она съ несвойственной ей твердостію и рѣшимостію.

— На десять минутъ только. А вотъ и Анна Петровна посидитъ съ Ваней, а мы сейчасъ вернемся.

Когда Серафима Павловна воротилась въ комнату сына, компрессъ былъ уже наложенъ. Не подозрѣвая этого, она сѣла у постели сына, не сводя съ него своихъ отуманенныхъ слезами глазъ. Руки ея безпомощно упали на колѣни, и она сидѣла неподвижно, какъ статуя. Весь вечеръ, вздрагивая при малѣйшемъ стонѣ сына, она просидѣла у его изголовья; при наступленіи ночи адмиралъ прибѣгнулъ къ ухищреніямъ, чтобы удалить ее изъ комнаты больного, которому слѣдовало перемѣнить компрессъ. Но она, чуя что-то, отказалась наотрѣзъ отойти отъ постели Вани, и мужъ долженъ былъ признаться, что ему приложили компрессъ. Серафима Павловна вышла изъ себя.

— Какъ? воскликнула она, — противъ моей воли, потихоньку? По какому праву? Я мать! Вы уморите моего сына! Развѣ мало того, что его отпустили въ адскій холодъ кататься съ этой ужасной горы! Смерти своей искалъ онъ тамъ — и нашелъ! Вотъ и заботы, о которыхъ я столько наслушалась!

Адмиралъ молчалъ; по лицу его видно было, что онъ боролся съ собою. Онъ медленно пошелъ изъ комнаты и сказалъ Саррѣ Филипповнѣ, которая шла за нимъ.

— Она мать и въ отчаяніи!.. Надо понять, что ея упреки идутъ отъ нѣжнаго материнскаго чувства. Бѣдная ужасно страдаетъ!

— О, конечно, конечно, — поспѣшила, соглашаясь, сказать англичанка.

Дѣйствительно, несчастная мать страдала тяжко. Она съ ужасомъ видѣла грозившую опасность, она воображала уже, что холодная рука смерти простерта, чтобы лишить ее любимаго сына. Все существо ея было потрясено. Она говорила безсознательно и не понимала всей жестокости словъ своихъ.

— И какъ могли вы, — обратилась она къ Аннѣ Петровнѣ, — какъ осмѣлились вы безъ моего приказанія распоряжаться моимъ сыномъ?

Экономка, зная характеръ госпожи, не противорѣчила ей и, склоня голову, упорно молчала.

— Развѣ вы не замѣчаете, — сказала старушка-няня, — что жару меньше? Онъ дышитъ легче.

— И вы воображаете, что это отъ холодной воды? возразила съ гнѣвомъ Серафима Павловна, — молчите, пожалуйста, не мучьте меня!

И она вдругъ заплакала и поспѣшно вышла изъ комнаты, удерживая рыданія, чтобы не обезпокоить больного.

— Antoine, — сказала она мужу, стараясь успокоиться, — послалъ ли ты къ Зинаидѣ Львовнѣ сказать, что Ваня занемогъ?

— Нѣтъ, мой другъ, я не догадался.

— Такъ пошли сейчасъ нарочнаго.

— Но нельзя ли повременить? Мы не знаемъ, чѣмъ боленъ Ваня; если болѣзнь незаразительна, то пошлемъ къ Ракитинымъ.

— Хорошо, но только скорѣе.

— Лишь только пріѣдетъ докторъ.

— А когда?

— Часа черезъ четыре, не ближе.

— Боже мой! четыре часа ожиданія, это невыносимая мука. Но Ванѣ не хуже, напротивъ, онъ дремлетъ. Милая, пойдешь ли ты отдохнуть? Тебѣ надо беречь силы, чтобы ухаживать за больнымъ.

— Ни за что! Какой тутъ отдыхъ? Я себя не помню отъ страха, жду, не дождусь доктора. Какая бѣда! бѣда!..

Серафима Павловна опять зарыдала, закрывъ лицо руками, и въ припадкѣ отчаянія упала въ кресло. Слезы текли между ея пальцами и струею лились на ея щегольской капотъ. Адмиралъ глядѣлъ на нее молча и не выдержалъ этого зрѣлища. Сердце его разрывалось. Въ комнатѣ никого не было, тускло горѣла одна только свѣча, слабо освѣщая скорбящую чету: Мужъ опустился на колѣни передъ горько плакавшей женой, положилъ голову на ея колѣни и прильнулъ губами къ рукамъ ея. Мало-по-малу судорожныя рыданія ея стихли; она наклонила къ нему свою голову и осталась недвижима въ его объятіяхъ.

Раздался далекій звонъ колокольчика. Она вздрогнула и вскочила, точно какая пружина подняла ее.

— Колокольчикъ!.. вскрикнула она. — Докторъ, это докторъ! Слава Богу! Докторъ!

Адмиралъ вышелъ уже на площадку лѣстницы навстрѣчу пріѣзжему.

Черезъ два часа докторъ, пріѣхавшій изъ Москвы, пилъ чай въ столовой; все семейство Боръ-Раменскихъ окружало его, впиваясь въ него глазами. Это былъ еще совсѣмъ молодой человѣкъ, съ серіознымъ, почти суровымъ лицомъ, самоувѣренный, съ рѣзкими манерами, безцеремоннымъ тономъ и довольно длинными, неприглаженными волосами; одѣтъ онъ былъ очень небрежно: въ какой-то короткій не то камзолъ, не то пиджакъ. Онъ въ эту минуту былъ всецѣло занятъ завтракомъ, кушалъ съ большимъ аппетитомъ и запивалъ обильный завтракъ (было уже 7 часовъ утра) дорогою мадерою. Окончивъ жаренаго рябчика, куски ветчины съ телятиной, сочни, компотъ, онъ медленно и искусно намазывалъ тонкимъ слоемъ масла поджаренные куски хлѣба и протянули экономкѣ, заваривавшей чай, чайную чашку.

— Я попрошу очень крѣпкаго, но не сладкаго чая, — сказалъ онъ ей, — и хорошихъ, густыхъ сливокъ.

Сережа взялъ молочникъ, посмотрѣлъ и сказалъ:

— Сливки самыя густыя и свѣжія.

Онъ пододвинулъ молочникъ доктору; докторъ взялъ, не поблагодаривъ, вылилъ почти цѣлый молочникъ въ чашку чая и звучно, на всю комнату, прихлебнулъ чай.

— Сливки хороши, но слишкомъ холодны, — сказалъ онъ, — это портитъ чай. Ихъ бы надо было подогрѣть, подогрѣть, говорю я, но не кипятить.

Серафима Павловна сидѣла молча и поглядывала съ враждебнымъ выраженіемъ на гастронома доктора; адмиралъ сидѣлъ въ сторонѣ, а докторъ, не обращая ни на кого ни малѣйшаго вниманія, аппетитно кушалъ хлѣбъ съ масломъ и обильно запивалъ его чаемъ. Сережа и Вѣра старались предупредить желанія доктора и усердно принимали или подавали ему все нужное. Онъ пользовался ихъ вниманіемъ, изрѣдка отрывисто произнося: благодарю, и наконецъ, окончивъ завтракъ, всталъ, какъ-то нецеремонно разставилъ ноги, только что не потянулся, и, не обращаясь ни къ кому особенно, сказалъ небрежно:

— Нельзя ли сигару?

Адмиралъ всталъ и вѣжливо, но холодно отвѣтилъ:

— Конечно; пожалуйте въ мой кабинетъ.

— Вотъ докторъ! Откуда такого достали! Въ жизнь мою не видывала ничего подобнаго. У Вани въ комнатѣ я ничего спросить не смѣла, а тутъ видя, что онъ голоденъ, оставила его ѣсть и пить — а онъ все молчитъ, ни съ кѣмъ не говоритъ! Никому ни слова, только ѣстъ и пьетъ! Не можетъ же онъ не видѣть, что мы всѣ измучены! Ну человѣкъ! нечего сказать. Не пойти ли мнѣ въ кабинетъ, не спросить ли?

— Лучше не ходите, матушка-барыня, — сказала экономка, — какъ бы не вышло чего?

— Чего же? спросила, недоумѣвая, Серафима Павловна.

— Да невѣжливаго отвѣту адмиралъ не стерпитъ. Развѣ вы не изволите видѣть, что докторъ-то изъ нынѣшнихъ?

— Что вы хотите сказать? я не понимаю слова изъ нынѣшнихъ, — сказала Серафима Павловна.

— Да такихъ развелось теперь не мало, попросту сказать неучей и нахаловъ. Быть можетъ, они свое дѣло и знаютъ, если этого молокососа прислалъ сюда главный докторъ больницы, но онъ не нашего поля ягода.

— Нынѣшнихъ, — повторилъ Сережа, — можно ли, чтобы всѣ нынче были грубы и дурно воспитаны?

— Сохрани Боже! я этого не говорю, — сказала Анна Петровна, — какъ можно всѣ, а есть-таки изъ нихъ и грубіяны и невѣжи. Мнѣ-то какъ не знать? Я долго въ больницѣ кастеляншей служила — насмотрѣлась!

— Вы его слишкомъ скоро судите, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — человѣкъ работалъ весь день, ѣхалъ всю ночь, усталъ, проголодался, что же тутъ грубаго или невоспитаннаго?

— Видна птица по полету! сказала Анна Петровна. — Съ нашимъ адмираломъ говоритъ какъ съ своимъ братомъ, а ужъ нашъ баринъ, окромя что нѣтъ его почтеннѣе, человѣкъ заслуженный, израненный, Георгій на шеѣ, севастопольскій герой, а онъ къ нему неглижа.

Всѣ дѣти засмѣялись.

— Что смѣетесь, правда истинная!

— Что смѣетесь, братъ боленъ! воскликнули въ одинъ голосъ и Серафима Павловна и обиженная экономка.

Дверь изъ кабинета растворилась, и въ дверяхъ показался адмиралъ.

— Ну, что? спросила у него жена. I

— Ничего, кромѣ того, что это докторъ новаго пошиба, Америка!

— Какъ? Изъ Америки пріѣхалъ? спросила Серафим Павловна съ удивленіемъ.

— Нѣтъ, а только грубъ, какъ неотесанный американец или первобытный чистокровный краснокожій, да и то говорятъ, что индѣйцы, по-своему, очень вѣжливы.

— Но чтò онъ сказалъ о Ванѣ?

— Ничего. Говоритъ: увидимъ, опредѣлить съ достовѣрностью не могу, но прописалъ микстуру и приказалъ продолжать компрессы.

Въ эту минуту изъ кабинета вышелъ докторъ.

— Ну-съ, — протянулъ онъ въ дверяхъ, не обращаясь ни къ кому въ особенности, — мнѣ пора въ путь.

Сейчасъ заложатъ лошадей, — сказалъ вѣжливо Сережа.

— Да, молодой юноша, потрудитесь поторопить.

Сережа выбѣжалъ въ переднюю, а Серафима Павловна, видимо, осиливая свое непріязненное къ доктору чувство, подошла къ нему и, глядя на него умоляющими глазами, въ которыхъ выражались и страхъ и скорбь, сказала неровнымъ, дрожавшимъ голосомъ:

— Докторъ, умоляю васъ, скажите, какъ вы находите моего сына. Онъ въ опасности? Правду, прошу васъ!

Докторъ смотрѣлъ холодно, взглянулъ на нее почти высокомѣрно и отвѣчалъ отрывисто:

— Я всегда, сударыня, говорю правду. У мальчика сильное воспаленіе легкихъ, и при слабомъ его сложеніи и при крайней худобѣ, не только воспаленіе, но и всякая болѣзнь очень серіозна. За нынѣшній день ручаться можно, но никакъ не за завтрашній.

— Боже мой! глухо вырвалось восклицаніе матери.

Дѣти и мужъ обступили ее.

— Это приговоръ, смертный приговоръ! прошептала она и тихо застонала, какъ раненая на смерть лань.

— Будьте благоразумны, сударыня. Болѣзнь опасна, но и послѣднее слово науки сильно, и на него можно, съ нѣкоторымъ вѣроятіемъ, надѣяться.

— Надѣйся на Бога, молись Ему и не пугайся, — сказалъ адмиралъ вполголоса женѣ своей и, подавъ ей руку, вывелъ ее изъ залы. Онъ былъ взволнованъ и мраченъ.

— Докторъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, останавливая его на площадкѣ, — мы всѣ привязаны къ больному, онъ любимецъ матери и всего семейства. Скажите мнѣ правду: надѣетесь ли вы спасти его?

— Сомнительно, — отвѣчалъ врачъ на ходу, спѣша къ лѣстницѣ, — но наука есть сила великая. Впрочемъ, жизнь этого мальчика совсѣмъ не такъ необходима, какъ жизнь многихъ другихъ. Онъ не труженикъ на семью. Здѣсь и дѣтей много. Ихъ довольно останется, чтобы даровой хлѣбъ ѣсть!

— Животное! произнесъ вполголоса Степанъ Мнхайловичъ, отвернулся, въ неудержимомъ гнѣвѣ плюнулъ и стремительно воротился въ залу.

— Вы бы, ваше превосходительство, послали за Филиппомъ Боровскимъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ адмиралу. — Онъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, отлично учился, имѣетъ большую практику и добрый человѣкъ, не то, что это, извините меня, животное.

— Я ужъ думалъ о немъ, но онъ такъ занятъ; поѣдетъ ли онъ?

— И что вы? Для васъ-то! заслуженнаго человѣка, адмирала! Да онъ прошлаго года пріѣзжалъ два раза къ моей старой теткѣ, которая живетъ за 26 верстъ отъ Москвы и еще за ничтожныя деньги. „Вы, — сказалъ онъ мнѣ, — сами трудомъ живете, я это понимать долженъ; съ богатыхъ я беру дорого. Имъ слѣдуетъ хорошо оплачивать трудъ“. Оно и правда! Онъ добрѣйшій человѣкъ и словомъ своимъ никого съ ногъ не свалитъ, будто обухомъ хватилъ. И съ матерями говорить умѣетъ.

— Да, милый папа, попросите Боровскаго; онъ не станетъ пугать маму. На нее смотрѣть жалко, — сказалъ Сережа.

На другой день пріѣхалъ Боровскій, и въ тотъ же вечеръ Зинаида Львовна съ Соней. Обѣ они были встревожены и, цѣлуясь съ Серафимой Павловной, плакали. Боровскій былъ человѣкъ 40 лѣтъ, довольно толстый, приземистый, бѣлокурый, съ добрымъ выраженіемъ въ большихъ сѣрыхъ глазахъ и толстыхъ губахъ. Манеры его были мягкія, голосъ негромкій, пріемы человѣка благовоспитаннаго. Онъ осмотрѣлъ больного внимательно и просидѣлъ у него около часа; когда онъ вышелъ изъ комнаты Вани, вся семья Боръ-Раменскихъ обступила его. Серафима Павловна была напугана до-нельзя. Сложивъ обычнымъ ей умоляющимъ жестомъ руки, она заговорила такимъ жалобнымъ голосомъ, что онъ отозвался въ сердцахъ всѣхъ присутствующихъ.

— Докторъ, скажите, что онъ? При смерти? ужели при смерти? Тотъ сказалъ вчера, что за нынѣшній день не ручается. Скажите правду, всю правду.

— Не только за нынѣшній день ручаюсь, но даже и за завтрашній, но не скрою отъ васъ, что сынокъ вашъ серіозно боленъ, но Богъ милостивъ! и не отъ такихъ болѣзней выздоравливали. Авось намъ удастся выручить его изъ этой напасти, — сказалъ докторъ спокойно и прибавилъ: — больной молодъ и находится въ такихъ условіяхъ, что есть надежда на выздоровленіе. Успокойтесь же и учредите дежурство — всѣмъ вамъ денно и нощно сидѣть у больного нельзя, вы выбьетесь изъ силъ, да и потомъ не надо допускать при немъ болѣе двухъ лицъ за разъ. Идите почивать; вы мать, должны беречь себя. Мать всѣмъ нужна.

— Я не могу оставить сына, — сказала Серафима Павловна.

— И не оставляйте: какъ можно оставить, — возразилъ докторъ мягко, — вы его поручите на два часа кому-либо изъ домашнихъ… — и видя, что она не поддается, онъ прибавилъ: я могу остаться у васъ еще часа три — поручите его мнѣ, а сами идите почивать и будьте спокойны. Сколько времени, какъ вы не ложились въ постель?

— Мама не ложилась съ тѣхъ поръ, какъ братъ занемогъ, — сказалъ Сережа, — а этому теперь двое сутокъ.

— Ай! ай! ай! протянулъ докторъ. — Этакъ, сохрани Боже, мы въ скоромъ времени будемъ имѣть не одного, а двухъ больныхъ.

— Я не устала, докторъ, я дремала у постели сына, когда онъ лежалъ спокойно.

— Ну, это не отдыхъ. Идите, идите; черезъ два часа я васъ разбужу самъ.

— Честное слово?

— Конечно, всенепремѣнно, — сказалъ докторъ, и Серафима Павловна вошла къ Ванѣ.

— Я иду отдохнуть на минутку, — сказала она ему, нѣжно цѣлуя его.

— Пожалуйста, мама, пожалуйста; прошу васъ. Мнѣ будетъ легче, когда я узнаю, что вы заснули.

— Милый мой! произнесла она, прильнувъ лицомъ къ его пылавшему лицу.

Анна Петровна потащила ее за платье. Серафима Павловна поняла, что не надо разстраивать больного, и вышла изъ комнаты.

Передъ отъѣздомъ докторъ вошелъ въ кабинетъ къ адмиралу. Онъ сидѣлъ у письменнаго стола, облокотясь на руку; онъ былъ блѣденъ и утомленъ; лицо его осунулось.

— Что, докторъ? спросилъ онъ, оправляясь и принимая бодрый видъ не безъ усилія. — Говорите правду, всю правду.

— Съ вами я буду говорить откровенно, вы — отецъ и притомъ человѣкъ военный. Твердости вамъ не занимать стать. Сынъ вашъ боленъ тяжко, но я не теряю надежды спасти его теперь…

Докторъ остановился.

— Что вы хотите сказать? Слово теперь, мнѣ чудится, скрываетъ истину.

— Нѣтъ, я боюсь послѣдствій. У больного слабая грудь. Если послѣ этого воспаленія онъ не будетъ поправляться, то въ его лѣта и при его сложеніи болѣзнь можетъ принять опасный поворотъ. Тогда надо будетъ везти его на югъ — и немедля. Я не безъ намѣренія говорю вамъ это, ибо надо вамъ распорядиться дѣлами. Нельзя же такъ внезапно. Надо распорядиться.

— Конечно, — отвѣчалъ адмиралъ. — Куда прикажете, туда и повеземъ его, хотя бы на Мадеру или въ Каиръ. Деньги — дѣло наживное. Жизнь сына дороже денегъ.

Докторъ посмотрѣлъ зорко и сказалъ:

— Безъ крайней нужды, я не посовѣтую вамъ ѣхать за море.

— Да, докторъ, прошу васъ. Дѣла мои таковы, что безъ крайней необходимости я не могу совершать путешествій, да еще за границу.

— Будьте спокойны, я приму это къ соображенію.

Серафима Павловна вошла въ кабинетъ къ мужу.

— Что вы заперлись? Не скрывайте вы отъ меня ничего, хотя изъ жалости.

— Нечего скрывать, — сказалъ ей адмиралъ ласково: — все слава Богу. Докторъ отвѣчаетъ, что вылѣчитъ Ваню отъ воспаленія.

— Въ самомъ дѣлѣ! воскликнула она, посмотрѣвъ сперва въ глаза мужа, выраженіемъ которыхъ осталась довольна. — Ну, слава Богу, — и она перекрестилась и, обращаясь къ доктору, прибавила:

— Благослови васъ Богъ за ваше обѣщаніе и за ваши заботы о больномъ моемъ. Благодарю за добрыя слова; я слышала, какъ вы съ ними говорили. Вы всѣхъ насъ ободрили. Благодарю васъ.

Она сжала ему руку и ушла, говоря, что идетъ къ сыну.

— Несмотря на долгую практику, — сказалъ докторъ, благодушно закуривая папиросу, — я не могу видѣть спокойно тревогу и скорбь несчастныхъ матерей. Все сердце сожмется, глядя на нихъ.

— У добрыхъ людей, — сказалъ адмиралъ кротко, — но не у всѣхъ! Теперь многіе молодые доктора кичатся своей безсердечностью, безцеремонностью и грубостью.

— Мода такая у молодыхъ, — сказалъ докторъ, — но вѣдь это напускное; они лучше, чѣмъ кажутся.

— Не знаю, что у нихъ на сердцѣ, но на лицѣ и въ словахъ нѣчто невыносимое, возмутительное. Ихъ уже обозвали люди простые словомъ мѣткимъ, изъ нынѣшнихъ, говорятъ они объ нихъ.

Присутствіе Зинаиды Львовны и Сони внесло большое утѣшеніе въ семью Боръ-Раменскихъ. Ваня очень дорожилъ присутствіемъ Сони, которой позволяли сидѣть у его изголовья молча. Соня строго соблюдала приказанія доктора и обѣихъ матерей и съ тактомъ и разумомъ взрослой дѣвушки умѣла занимать Ваню, не позволяя ему говорить. Она, когда онъ сталъ оправляться, разсказывала ему о своей новой въ Москвѣ жизни, описывала ему своихъ новыхъ знакомыхъ. Когда Ванѣ стало гораздо лучше, Сережѣ и Вѣрѣ позволяли сидѣть у него. Одну Глашу почти къ нему не пускали, хотя она изъявляла желаніе оставаться у постели больного брата; но она была очень скора, очень шумна и очень неспокойна въ комнатѣ больного. Наболтаетъ безъ мѣры, снуетъ по комнатѣ, случится, что уронитъ, случится, что разобьетъ, и старшіе тотчасъ удалятъ ее. Больной Ваня, всегда любившій Соню, теперь пристрастился къ ней, и сдѣлались они, онъ и она, закадычными, сердечными друзьями. Ваня повѣрялъ ей всѣ свои чувства, всѣ свои желанія, всѣ свои мысли. Однажды адмиралъ вошелъ въ комнату сына и увидѣлъ картину, которая тронула его до глубины души. Ваня сидѣлъ въ большихъ креслахъ, обложенный подушками, а на скамейкѣ, у ногъ его, сидѣла Соня съ раскрытой книгой. Она что-то разсказывала, а Ваня, улыбаясь, слушалъ ее.

— Счастливый Ваня и прекрасная царевна, — сказалъ адмиралъ смѣясь. — Я вотъ объ закладъ побьюсь, что вы не знаете, о чемъ я говорю и какое заглавіе я слегка измѣняю.

— Конечно, не знаемъ, — сказалъ Ваня, — но только я вправду счастливый Ваня. Онъ при этомъ словѣ умилился, и слезы навернулись на глаза его: — всѣ меня любятъ, всѣ заботятся обо мнѣ. Я очень-очень счастливъ, милый папа! И очень-очень благодаренъ.

Онъ взялъ руку отца, нагнулъ лицо свое и прильнулъ къ ней, цѣлуя ее. Отецъ поцѣловалъ его въ голову и, боясь выдать свое волненіе, вышелъ изъ комнаты.

— А я знаю, о чемъ говорилъ твой папа, — сказала весело Соня. — Я недавно читала эту повѣсть — прелесть какая! Это Карамзина „Прекрасная царевна и счастливый карла“…

— Счастливый Ваня, — прервалъ ее больной.

— Положимъ, счастливый, но Ваня — ты не карла и я — не царевна, куда мнѣ! Царевна и карла любили одинъ другого, и мы любимъ другъ друга, только мы богаче ихъ. Ихъ было двое, а насъ трое! Такъ ли?

— Такъ. Соня, Сережа и Ваня. Тройка наша удалая. Вы — слава Богу, а я-то плохъ!

— А вотъ поправишься, — подхватила Соня. — Весна не за горами; мы воротимся изъ Москвы въ Иртышевку и примемся жить по-старому. Папа обѣщалъ подарить мнѣ малепькую верховую лошадку, и мы будемъ всѣ вмѣстѣ ѣздить верхомъ.

— Непремѣнно, непремѣнно, — закричалъ Сережа, вошедшій только что въ комнату.

Въ этотъ самый день Ванѣ пришлось испытать огорченіе: Соня просила сказать ему, что она съ матерью должна ѣхать въ Москву. Отъ отца пришло письмо, онъ скучалъ и звалъ ихъ домой. Ваня очень опечалился, и увѣренія, что Ракитины скоро пріѣдутъ по ранней веснѣ, его не утѣшили. При отцѣ и матери онъ молчалъ, но Сережѣ сказалъ печально:

— До весны далеко, кто знаетъ, что можетъ случиться!

— Что же можетъ случиться? сказалъ Сережа, недоумѣвая, но Ваня сдѣлалъ видъ, что не слышитъ; и не сказалъ ни слова. Прощаніе его съ Соней было печально. Онъ заплакалъ, заплакала и она. Послѣ ея отъѣзда онъ сталъ еще задумчивѣе; стали приглашать Таню; она читала ему и старалась развлечь его, но безуспѣшно. Ваня, всегда кроткій, совсѣмъ затихъ. Докторъ ѣздилъ всякую недѣлю. Въ одинъ изъ своихъ пріѣздовъ онъ зашелъ къ адмиралу и сказалъ ему:

— Сынъ вашъ плохо поправляется; чего я опасался, то и случилось; грудь у него слабая, и его надо скорѣе увезти отъ холодной весны нашего сѣвера. Я совѣтую не терять времени и ѣхать на югъ, всего лучше въ южную Францію на Іерскіе острова.

Адмиралъ измѣнился въ лицѣ, но спросилъ спокойно:

— Надежда есть? Это не приговоръ.

— Надежда есть; если бы я не надѣялся, я бы не посовѣтовалъ уѣхать. Только собирайтесь скорѣе. Я бы желалъ, чтобы васъ черезъ три-четыре недѣли здѣсь не было.

Въ тотъ же самый день адмиралъ сѣлъ подлѣ жены, въ ея маленькомъ кабинетѣ, и, повидимому, спокойно объявилъ ей, что докторъ въ виду того, что здоровье Вани поправится на югѣ гораздо скорѣе, посылаетъ ихъ за границу. Серафима Павловна, вопреки опасеній мужа, ничуть не испугалась, напротивъ того, приняла это извѣстіе съ удовольствіемъ и, подумавъ немного, съ радостью сказала:

— Ахъ, какъ умно! Какой этотъ докторъ догадливый, и какъ это я не подумала объ этомъ прежде. Конечно, на югъ; природа, солнце! Ваня мигомъ оправится, и мы сдѣлаемъ такое прелестное путешествіе! Притомъ и другимъ дѣтямъ великая польза. Посмотрятъ и природу иную и искусства. Я ихъ поведу всюду: въ галлерею дрезденскую и на Брюль-террасу, и въ музеи Лувра, Люксенбургъ. А Парижъ? какая прелесть! Ахъ, какое будетъ удовольствіе все это показать имъ и вспомнить мои молодые годы, когда я съ покойнымъ papa… да ты меня не слушаешь? О чемъ ты думаешь, сумрачный, какъ черная ночь?

— Милая, ты не совсѣмъ поняла меня; докторъ не посылаетъ насъ путешествовать — это утомило бы Ваню. Онъ посылаетъ насъ въ теплый край, на Іерскіе острова.

— Но тамъ тоска — одни чахоточные! отчего не въ Неаполь, не въ Ниццу, если нельзя въ Парижъ?

— Это ужъ ты у него спроси, онъ объяснитъ тебѣ.

— На Іерскіе острова? Дѣвочки соскучатся.

— Но, другой мой, мы не можемъ уѣхать всѣ.

— Какъ? Отчего?

— Надо ѣхать, какъ можно скорѣе, налегкѣ. Мы поѣдемъ втроемъ: ты, Ваня и я.

— Но это невозможно. Я не оставлю дочерей…

— Но онѣ останутся здѣсь съ Саррой Филипповной, а мальчики съ Казанскимъ; притомъ Ракитины позаботятся о нашемъ оставшемся семействѣ.

— Но это жестоко… и почему намъ всѣмъ не ѣхать?

— Всѣмъ ѣхать дорого, я не въ состояніи…

— Какой же ты сталъ скупой! Если ужъ я должна лишиться удовольствія ѣхать съ дочерьми, то я не могу ѣхать безъ горничной и няни для Вани.

— Бери горничную для себя. Для Вани мы на мѣстѣ возьмемъ сестру милосердія, а довезти его я берусь.

Адмиралъ говорилъ такъ серіозно, что Серафима Павловна поняла, что спорить нельзя, и что онъ ее не послушаетъ. Она опечалилась и послѣ обѣда объявила дѣтямъ нерадостную новость. Нечего и говорить, что она поразила всѣхъ, какъ ударъ грома. Сережа вышелъ изъ комнаты, чтобы скрыть слезы: разлука съ больнымъ братомъ сказалась страданіями, до тѣхъ поръ ему невѣдомыми. Вѣра надулась, Глаша разсердилась.

— Поздравляю! воскликнула она, входя въ классную, гдѣ сидѣлъ Сережа, опершись рукой на столъ. — Ѣхать, куда? И насъ здѣсь бросить однихъ. И отчего ѣхать? Потому что нашъ любимецъ медленно выздоравливаетъ!

— Глаша, — сказалъ Сережа, — всякое твое слово негодно. Надо удивляться, гдѣ ты выучилась такъ думать.

— Ну, опять мораль.

— Не мораль, а правда. Братъ очень боленъ, а ты такъ безсердечно относишься къ нему.

— Отъ моихъ словъ ему ни тепло ни холодно, — возразила она, нѣсколько устыдясь. — Слышать съ утра до вечера милованья и сладкія рѣчи надоѣстъ до смерти. Сентиментальничаетъ мама, Соня, ты, домашніе. Надоѣли!

— Все его любятъ, стало-быть, онъ заслужилъ любовь!

— Не заслуга, одно счастье, — сказала Глаша съ досадой.

Вечеромъ пришла Таня; ей все разсказали, но она напрасно силилась развлечь Сережу и успокоить взволнованную Глашу: старанія ея остались напрасны. Видя, что она не въ силахъ побѣдить дурное настроеніе сестеръ, она ушла къ Ванѣ. Онъ сидитъ одинъ, блѣдный и слабый.

— Слышали, — сказалъ онъ: — посылаютъ за границу. И зачѣмъ? Одно только горе! Разстаться съ Сережей мнѣ очень больно.

— Попросите адмирала взять его съ собою.

— Не могу. Если бы было возможно, онъ самъ бы, ради моего спокойствія, взялъ Сережу. Я думаю, у папа мало денегъ; и зачѣмъ, зачѣмъ это посылаютъ меня невѣдомо куда?

— За море, за здоровьемъ, — сказала Танюша весело.

Ваня молчалъ.

Въ домѣ началась суетня, сборы, укладыванье. Серафима Павловна забирала съ собою только что не весь свой Знаменскій домъ; она откладывала множество совершенно ненужныхъ въ путешествіи вещей и вещицъ и доказывала, что онѣ ей необходимы. Однажды утромъ адмиралъ вошелъ въ уборную жены и остановился недоумѣвая. На полу въ одномъ углу комнаты лежали груды платьевъ, бѣлья, мантильи, шали и многія разнородныя вещи, повидимому, никогда не лежавшія вмѣстѣ; въ другомъ углу было тоже накладено не мало всякаго рода вещей.

— Что это? спросилъ адмиралъ у жены, которая озабоченная стояла посреди двухъ кучъ.

— Я отбираю тѣ вещи, которыя беру съ собою.

Адмиралъ ужаснулся.

— Какъ! воскликнулъ онъ, показывал на одну кучу: — все это?

— Нѣтъ, нѣтъ, не это, а вотъ то, — она указала на другой ворохъ бѣлья и платья.

— Куда же ты все это уложишь?

— Какъ куда? въ сундуки и возки.

— Ну, не знаю, — сказалъ ей мужъ. — Тебѣ придется многое оставить — все это въ сундуки не войдетъ.

— Пошлемъ по транспорту.

— Куда? Въ чужіе-то края! Помилуй, это невозможно!

— Вы, мужчины, ничего не понимаете. Развѣ больного ребенка можно везти, не взявъ ничего, да и сама не могу же ѣхать въ одномъ платьѣ!

— Зачѣмъ въ одномъ? Да ты погляди только, — прибавилъ онъ, смѣясь и показывая комическимъ движеніемъ руки на множество нарядовъ: — куда все это уложить? Знаешь ли, что самыя записныя кумушки и приживалки не таскали изъ дому въ домъ столько сплетенъ, сколько у тебя лежитъ тутъ нарядовъ?

Онъ засмѣялся. Въ эту минуту двѣ горничныя притащили еще какія-то платья.

— Какъ? Еще! Еще! Что жъ, смѣлѣе валите гору, авось три фургона увезутъ все это, не зарѣзавъ лошадей.

Серафима Павловна посмотрѣла на массу нарядовъ и бѣлья, и сама добродушно разсмѣялась.

— Поди ты, Христа ради, вонъ отсюда: не мужское тутъ дѣло. Я отберу еще и поубавлю багажъ.

— Поубавь на три четверти; хуже будетъ, когда въ день отъѣзда придется оставить половину его зря, наугадъ.

Онъ вышелъ, а жена его принялась серіозно обсуждать съ горничной, что можно было взять и что оставить.

Адмиралъ былъ озабоченъ; онъ часами сидѣлъ у Вани и, выходя изъ его комнаты, часами, чего сперва не бывало съ нимъ, ходилъ медленно по залѣ, заложивъ руки за спину, и не говорилъ ни съ кѣмъ ни слова; когда его о чемъ-нибудь спрашивали, онъ отвѣчалъ кратко.

Попрежнему отдавалъ онъ приказанія по хозяйству и входилъ въ подробности, указывая, что именно надо было исполнить въ его отсутствіе, но дѣлалъ все это съ замѣтною для всѣхъ озабоченностью. Серафима Павловна, примирившись съ необходимостью ѣхать за границу безъ Марѳы Терентьевны, безъ Дарьи Дмитріевны, безъ лакея Ивана и, наконецъ, безъ дочерей, сдѣлалась весела и мечтала о томъ, какъ она воротится съ Ваней, цвѣтущимъ здоровьемъ, отягченная подарками для дочерей и домашнихъ. Она уже загодя выспрашивала у всѣхъ, кому что нужно, что кто желаетъ.

Наступилъ конецъ марта; отъѣздъ изъ Знаменскаго назначенъ былъ черезъ недѣлю. Докторъ пріѣхалъ по обыкновенію и долго говорилъ съ Ваней и внимательно осмотрѣлъ его. Онъ отправился въ кабинетъ адмирала.

— Я пришелъ, — сказалъ онъ, — исполнить мое обѣщаніе, а въ крайнемъ случаѣ сказать вамъ правду; но прежде всего позвольте мнѣ сдѣлать вамъ вопросъ, нужный для моихъ соображеній врача.

— Говорите, докторъ, — произнесъ адмиралъ, чуя недоброе.

— Положеніе дѣлъ вашихъ таково, что путешествіе не разстроитъ ихъ?

— Если идетъ дѣло о жизни сына, я ставлю состояніе ни во что.

— Стало-быть, вамъ трудно ѣхать?

— Въ настоящую минуту очень-очень трудно.

— Въ такомъ случаѣ, я не совѣтую вамъ ѣхать.

— Отчего? Жена обрадовалась, собралась, увѣрена, что сынъ нашъ быстро поправится. Что случилось?

— Вы мужчина, военный человѣкъ, вы христіанинъ, и я буду говорить прямо. Въ послѣднее время болѣзнь вдругъ приняла быстротечный характеръ. Вашего сына не спасетъ никакой климатъ. Ему пятнадцать лѣтъ, а въ эти годы быстротечная чахотка…

Докторъ не договорилъ. Адмиралъ, стоявшій до тѣхъ поръ передъ нимъ, какъ солдатъ въ бою, вдругъ опустился на кресло, блѣдный, какъ смерть.

— Вамъ дурно! воскликнулъ докторъ.

Онъ не отвѣчалъ, но лѣвою рукою показалъ на голову и послѣ минуты молчанія выговорилъ тихо:

— Только головокруженіе; это ничего, мой обыкновенный припадокъ.

— Бываетъ часто?

— Не думайте обо мнѣ — это ничего, пройдетъ. Несчастная мать! Бѣдное дитя! прошепталъ онъ, и крупныя слезы покатились изъ глазъ его.

Докторъ, тронутый до глубины души, почтительно молчалъ.

Съ этого дня всѣ въ домѣ замѣтили, что адмиралъ сильно измѣнился: похудѣлъ, поблѣднѣлъ, совсѣмъ пересталъ заниматься хозяйствомъ, оставался съ женою почти безвыходно въ комнатѣ Вани. Ваня былъ очень слабъ, сухо кашлялъ, но такъ похорошѣлъ, что мать не могла на него налюбоваться. Нѣжный румянецъ покрывалъ его щеки, глаза его блистали. Онъ часто дремалъ, а просыпаясь, глядѣлъ на всѣхъ какимъ-то задумчивымъ взоромъ.

— Онъ еще немного слабъ, — говорила Серафима Павловна, — но румянецъ ужъ воротился, и блескъ глазъ — какой и у здороваго не бываетъ. Какой ты хорошенькій, Ваня, — говорила она, цѣлуя его.

— Очень радъ, мама, что вамъ нравлюсь.

— Скажи мнѣ: иногда ты какъ будто скучаешь? я это замѣтила. Вчера отецъ выписалъ тебѣ книги изъ Москвы, путешествія, которыя ты такъ любишь, и съ иллюстраціями. Хочешь, я почитаю.

— Пожалуйста, мама!

И счастливая Серафима Павловна принималась читать, но Ваня не оживлялся и часто засыпалъ. Случалось, что онъ сидѣлъ задумавшись, и отецъ останавливалъ на немъ взоръ свой. Если бы кто сталъ наблюдать зорко за отцомъ и сыномъ, то убѣдился бы, что они отчасти угадываютъ мысли другъ друга и тщательно пытаются скрывать ихъ одинъ отъ другого. Необычайная нѣжность отца къ сыну, когда они оставались вдвоемъ, что случалось очень рѣдко, умиленное лицо сына свидѣтельствовало о сочувствіи и близости сердецъ ихъ.

Однажды въ сумерки, когда они остались одни, Ваня спросилъ:

— Папа, мы одни; затворите дверь, мнѣ надо поговорить вами, я не желаю, чтобы кто-нибудь услышалъ разговоръ нашъ.

Адмиралъ затворилъ дверь и сѣлъ у кресла, въ которомъ лежалъ Ваня. Онъ взялъ отца за руку и сказалъ ему тихо, почти шопотомъ, точно боялся своими словами сразить отца:

— Я бы не рѣшился говорить, съ вами, если бы не угадалъ по вашему лицу, что вы все знаете.

— Что такое? спросилъ адмиралъ тихо и нерѣшительно, почти испуганно.

— Милый папа, вы все знаете. Зачѣмъ ѣхать? Куда? Чего искать? Гдѣ найдемъ то, что Богъ отнимаетъ. Я не желаю никуда ѣхать. Прошу васъ, милый папа, оставьте меня умереть здѣсь, гдѣ я жилъ такъ счастливо.

Мальчикъ наклонился и спряталъ лицо свое въ рукахъ отца, которыя покрылъ поцѣлуями; жаркія губы больного прильнули къ холоднымъ, какъ ледъ, рукамъ отца. И отецъ нагнулся къ головкѣ сына, и его слезы катились на его бѣлокурые кудри, и долго оба молчали и сидѣли крѣпко обнявшись.

— Я самъ скажу мама и уговорю ее, — произнесъ наконецъ Ваня. — Я знаю, какъ ей сказать, чтобы не испугать ее. Мнѣ будетъ гораздо легче… (онъ запнулся и продолжалъ, будто найдя подходящее слово) хворать окруженнымъ всѣми моими любимыми. Папа, помните, Сережа васъ любитъ, очень любитъ, безмѣрно. Сдѣлайте, чтобы мама поняла его, она его не понимаетъ и совсѣмъ не знаетъ. У него такое золотое сердце, только онъ очень гордъ. Когда онъ останется съ нею… одинъ… онъ подойдетъ ближе. Помогите ему подойти ближе. Милый папа, онъ вамъ хорошій помощникъ, лучше, чѣмъ я; я непригодный къ дѣлу мальчикъ, я безсильный, а онъ силенъ и будетъ выносливъ. Любите его, папа, вдвое, и за меня и за него самого.

Ваня взглянулъ на отца и увидѣлъ, что онъ такъ растроганъ, что говорить не въ силахъ, и продолжалъ:

— Не огорчайтесь такъ. Божiя воля. Мнѣ всегда чудилось, что я проживу недолго, и оттого я всегда, когда могъ, оставался съ мамой; я зналъ, что ей бѣдной недолго жить со мною.

„Она это отгадала своимъ чуткимъ материнскимъ сердцемъ и потому любила его больше всѣхъ дѣтей“, думалъ адмиралъ, но не сказалъ ни слова. Онъ продолжалъ сидѣть неподвижно, обнявъ сына одной рукой.

— Такъ вы согласны никуда не ѣхать и оставить меня здѣсь, среди моихъ… пожить спокойно…

Ему казалось жестоко сказать отцу: умереть спокойно, и онъ сказалъ: спокойно пожить.

— Какъ тебѣ хочется, такъ и будетъ, — отвѣчалъ отецъ. — Только какъ сказать матери…

— Объ этомъ не безпокойтесь, я самъ скажу ей. Она не испугается и не огорчится. Я знаю, какъ ей сказать. Если будете говорить вы, она можетъ догадаться. А я — дѣло иное; она приметъ это за капризъ больного. Еще просьба: я желалъ бы, чтобы Соня пріѣхала. Я ее очень люблю, и мнѣ бы хотѣлось пожить съ ней, притомъ она и для мама нѣжная дочь и умѣетъ лучше Глаши и Вѣры развеселить ее.

— Я завтра же съѣзжу въ Москву и привезу самъ Соню. Ея родители не откажутъ мнѣ.

— Папа, вы меня дѣлаете очень, очень счастливымъ. Вы всегда были добры ко мнѣ, и я не знаю, какъ выразить вамъ всю мою благодарную и нѣжную любовь. Я бы желал любить васъ вдвое, но не могу, не могу любить больше. Вы и мама захватили все мое сердце, наполнили его собою.

— Милый мой, — произнесъ адмиралъ дрожавшимъ голосомъ и, не будучи въ состояніи сдержать глухихъ рыданій, быстро вышелъ изъ комнаты. Онъ встрѣтилъ няню и сказал:

— Подите, посидите у Вани.

— Что онъ? ему не хуже? спросила няпя тревожно. Адмиралъ какъ-то отчаянно махнулъ рукою и, войдя въ свой кабинетъ, заперся тамъ.

На другой день утромъ адмиралъ входилъ по широкой лѣстницѣ дома Ракитиныхъ, уставленной съ верху до низу роскошными растеніями. Его встрѣтили хозяева и дѣти съ восклицаніями радости, повели въ гостиную и запотчевали; но Зинаида Львовна, взглянувъ на лицо сосѣда, испугалась и ждала, что онъ самъ сообщитъ ей. Мужъ ея ничего не замѣтилъ и сказалъ адмиралу:

— А я всякій день хлопоталъ по вашимъ дѣламъ. Карета будетъ готова черезъ недѣлю, такъ что и выѣхать можете тотчасъ; она немного тяжела, но до Варшавы шоссе, слѣдовательно, это ничего не значитъ. Важи отличные, я посылаю ихъ завтра въ Знаменское; въ нихъ можно уложить два десятка платьевъ. Карета просторная. Ваню можно уложить во всю длину; сзади за каретой колясочка для горничной, и пожалуй для двухъ, на козлахъ лакей; до Варшавы лишь доѣхать.

— И до границы, — добавила Зинаида Львовна, — а тамъ уже желѣзныя дороги.

— До Варшавы путь не близкій — слякоть и сырость… Дней 9 проѣдете съ больнымъ.

Адмиралъ, до тѣхъ поръ молчавшій, собрался съ духомъ и сказалъ глухо:

— Мы никуда не поѣдемъ. Ваня не хочетъ ѣхать; просилъ меня оставить его умереть спокойно въ родномъ гнѣздѣ.

— Фантазія больного! сказала Зинаида Львовна поспѣшно. — По-моему, его надо скорѣе везти, и не на югъ Франціи, а на Мадеру.

— Нѣтъ, — сказалъ адмиралъ, оправившись и собравшись съ силами, — сынъ мой знаетъ, что онъ умираетъ, что ничто не спасетъ его. Докторъ говоритъ то же. Спасенія нѣтъ. Я пріѣхалъ за Соней. Мой бѣдный мальчикъ проситъ пожить съ ней напослѣдяхъ. Его дни сочтены. Онъ бы желалъ видѣть ее. Вы не захотите отказать умира…

Адмиралъ не могъ договорить, голосъ его оборвался, и губы дрогнули. Онъ проглотилъ душившее его рыданіе.

— Что вы, Богъ съ вами, Господь васъ помилуй! закричалъ Ракитинъ во весь свой голосъ и хотѣлъ что-то добавить, но жена сдѣлала ему знакъ, и онъ умолкъ.

— Когда вы ѣдете назадъ къ себѣ? спросила она. Сейчасъ, сію минуту. Я уже послалъ за почтовыми; мои лошади измучены, я гналъ ихъ по невозможной дорогѣ; но я и въ возкѣ Соню не застужу, не бойтесь.

— Ничего мы не боимся. Соня, Соня! закричалъ Ракитинъ, — Соня, поди сюда!

— Не говорите ей вдругъ, сразу, — сказалъ ему адмиралъ.

— Конечно, не скажу.

Соня влетѣла въ комнату розовая, нарядная и, увидѣвъ адмирала, всплеснула руками и съ восклицаніемъ:

— Ахъ! дядя! Это вы! бросилась ему на шею.

— Ваня прислалъ меня за тобою, — сказалъ ей адмиралъ цѣлуя ce: — онъ по тебѣ соскучился.

— Поди, соберись скорѣе, — сказалъ дочери Ракитинъ и прибавилъ, принужденно улыбаясь: — видишь, честь какая! Самъ его превосходительство пожаловалъ, чтобы увезти тебя къ себѣ.

Шутка звучала однако печально.

Соня взглянула на адмирала, на мать, на отца своимъ умнымъ, проницательнымъ взоромъ, и мгновенно глаза ея наполнились слезами.

— Ему хуже? сказала она.

— Нѣтъ, нѣтъ, не хуже, — воскликнулъ Ракитинъ съ поспѣшностію и тревогою. — Даже немного лучше, но онъ скучаетъ и проситъ, чтобы ты пріѣхала.

Соня не сказала ни слова въ отвѣтъ на слова отца; лицо ея поблѣднѣло, и слезы дрожали на длинныхъ рѣсницахъ. Она вышла изъ комнаты, мать пошла за нею.

— Соня, я не хочу тебя обманывать, — начала мать, но Соня прервала ее.

— Не говорите, не говорите, я знаю: ему хуже, гораздо хуже.

— Соня, не волнуйся, выслушай меня. Тебѣ выпало на долю, люди скажутъ, по стеченію обстоятельствъ, а я скажу — по волѣ Божіей, быть утѣшительницей. Ты призвана въ семью друзей нашихъ въ тяжкую минуту скорби. Собери свои силы, забудь о себѣ, помни о дорогихъ друзьяхъ, услади ихъ великую скорбь.

— О мама! мама! Какъ могу я? Ужели онъ… Ваня… такъ…

— Жизнь и смерть въ рукахъ Божіихъ. Онъ властитель рожденія, жизни и смерти. Покорись ему. Покажи мужество, покажи любовь. Время испытанія наступило. Скрой свое горе, думай объ ихъ скорби. Я отпускаю тебя ненадолго; я пріѣду черезъ два дня сама. На то и друзья, чтобы въ день бѣды не оставлять другъ друга.

Черезъ часъ адмиралъ съ тяжкимъ чувствомъ горькой радости увезъ Соню въ Знаменское.

Пріѣздъ ея оживилъ всѣхъ. Дѣти не помнили себя отъ радости, Серафима Павловна была особенно нѣжна къ ней, а Ваня совсѣмъ, казалось, оправился. Онъ сидѣлъ въ своемъ креслѣ, съ яркимъ румянцемъ на щекахъ, съ блиставшими глазами, и завладѣлъ Соней; онъ усадилъ ее подлѣ себя и не отпускалъ отъ себя до поздняго вечера. Мать хотѣла, чтобы онъ легъ спать раньше, и пыталась увести Соню, но отецъ заступился за Ваню.

— Оставь, — сказалъ онъ женѣ, — пусть ихъ поболтаютъ, одинъ вечеръ не въ счетъ.

„А сколько вечеровъ еще осталось“, думали многіе въ комнатѣ больного, ибо всѣ домашніе давно знали, въ какомъ положеніи находился Ваня, зналъ это и бѣдный отецъ и потому ни въ чемъ не желалъ стѣснять сына, дни котораго были сочтены. Соня помнила слова матери; они проникли въ ея сердце, и никто не могъ бы отгадать, что она чувствовала. Самъ адмиралъ, столь наблюдательный и проницательный, не подозрѣвалъ, что эта маленькая дѣвочка все знаетъ, и что ея сердце болѣзненно сжимается, хотя она и разсказываетъ больному, повидимому, весело и беззаботно о представленіи въ циркѣ, гдѣ своимъ умомъ и своими фокусами удивляли всѣхъ ученые слоны. Когда же всѣ разошлись, и Соня осталась одна въ приготовленной ей комнатѣ, какъ горько она заплакала и какъ горячо молилась, стоя на колѣняхъ передъ иконой Богоматери, находившейся въ изголовки ея постельки! Бѣдная Соня!

Въ продолженіе нѣсколькихъ дней Ванѣ было лучше; снѣдавшая его лихорадка какъ будто пріостановилась, по крайней мѣрѣ пароксизмы ея были легче; Ваня опираясь на руку матери, выходилъ иногда въ залу, которая была уставлена растеніями. Онъ любилъ цвѣты, и мать приказала принести изъ оранжерей только что распустившіяся розы. Однажды во время этой прогулки Ваня попросилъ позволенія срѣзать двѣ розы и далъ ихъ — одну матери и одну Сонѣ. Весело улыбаясь, онъ сказалъ:

— Это на память обо мнѣ, — и прибавилъ тотчасъ: — чтобы когда я выздоровлю, вы все-таки помнили, какъ ходили за мной и какъ любили меня во время болѣзни. А теперь, мамочка, у меня есть до васъ просьба. Не откажите. Дайте слово, что не откажете.

— Что это, Ваня, ты точно маленькій. Тебѣ уже не три года.

— Какое три, ужъ цѣлыхъ 15 лѣтъ, — сказалъ онъ, улыбаясь, — почти совершеннолѣтній. Но это все равно; въ отношеніи васъ, милая мама, Сережа и я, мы всегда малыя дѣти. Ваша воля — намъ законъ. Только не откажите мнѣ теперь. Да? скажите: да. Соня, проси maman сказать:

Соня, получивъ отъ Вани розу, все время молчала, подавляя въ себѣ волненіе и печаль, ее охватившія, но въ отвѣтъ на слова Вани, она взяла за руку Серафиму Павловну и сказала:

— Прошу и я! Милая наша мамочка, скажите: да. Ванѣ такъ хочется, не огорчайте насъ. Да, не правда ли, да?

И Соня заглянула въ лицо Серафимы Павловны, протянула ея руку и принялась цѣловать эту руку, приговаривая: „Да, да, наша милая мамочка“.

— Ну, хорошо. Отъ васъ не отвяжешься. Говорю: да.

— Помните же, мама, вы сказали: да. Слушайте и не отвѣчайте тотчасъ, дайте договорить. Мамочка, мнѣ ужасно не хочется покидать Знаменское и уѣхать… Молчите, молчите, мама, дайте все высказать.

Онъ ласково зажалъ ей ротъ рукою, этой блѣдной, исхудалой рукой, обнялъ ее другою рукой за шею и поцѣловалъ нѣсколько разъ.

— Мнѣ жестоко оставить Знаменское. Теперь еще погода ужасная; куда мы поѣдемъ по этимъ дорогамъ, въ грязь и слякоть. Подумайте…

Она прервала его.

— Да мы и не ѣдемъ такъ скоро, а только когда будетъ теплѣе.

— Еще того хуже. Оставить Знаменское, когда все оживаетъ и ожило, когда весна и солнце, птички прилетѣли и цвѣты въ оранжереяхъ въ полномъ цвѣту. Въ Знаменскомъ рай. А вотъ осенью, если вамъ такъ хочется ѣхать и везти меня за море, я поѣду, куда вамъ угодно. Только не теперь.

— Но докторъ говорилъ, что тебѣ югъ необходимъ, что морской воздухъ…

— Знаю, слышалъ, но все это мы поѣдемъ искать осенью, а лѣто останемся здѣсь. Вѣдь вы ужъ обѣщали.

— Нѣтъ, Ваня, такъ нельзя, я не могу…

— Но отчего же?

— А оттого, что докторъ…

— Хорошо, я дѣлаю уступку. Спросите у доктора, если онъ согласится, то и вы препятствовать не будете.

— Онъ не позволитъ.

— Но если позволитъ, вы будете согласны?

— Вѣдь это пустой разговоръ, Ваня. Конечно, я сдѣлаю то, что прикажетъ докторъ.

— Хорошо, помните же ваше обѣщаніе.

— Я не могу надивиться, — сказала она не безъ досады, — люди ѣдутъ за границу и себя отъ радости не помнятъ, а вотъ мы навыворотъ. Намъ говорятъ поѣзжай, а мы — не хочу!

— Мамочка, я не то, что не хочу, но подумайте сами, легко ли мнѣ больному уѣхать отсюда и проститься съ Сережей, съ сестрами и Соней.

— Все равно, придется же ѣхать осенью. Что до Сережи, я скажу отцу, онъ возьметъ его съ нами. Мы можемъ взять въ крайнемъ случаѣ и сестеръ, если рѣшимся провести цѣлый годъ за границей. Можно уговорить и Ракитиныхъ — отчего имъ не пріѣхать? Не такъ ли, Соня? И вы бы могли учиться и тамъ вмѣстѣ. Степанъ Михайловичъ будетъ очень радъ ѣхать съ нами. Я поговорю съ отцомъ, это умная мысль ѣхать осенью и надолго, — и Серафима Павловна унеслась на быстрыхъ крыльяхъ фантазіи.

— Цѣлый годъ за границей папа не можетъ остаться, — Сказалъ Ваня. — Хозяйство требуетъ его присутствія.

— Ахъ, ужъ какъ надоѣли эти толки о хозяйствѣ! Ничего сдѣлать нельзя — это противное хозяйство вездѣ и всегда поперекъ дороги становится!

— Милая мама, слово „хозяйство“ значитъ деньги, а безъ денегъ можно ли обойтись?

— Ахъ ты, мой разумный мальчикъ! Конечно, конечно, но все это очень скучно.

— Такъ кончено. Теперь мы за границу не поѣдемъ! Я сейчасъ скажу это Сережѣ.

— Но что скажетъ папа?

— Будетъ очень радъ. Ему это съ руки.

Сказавъ эту фразу, Ваня омрачился и съ усиліемъ проглотилъ душившія его слезы. Къ счастію, мать ничего не замѣтила, потому что говорила сама.

— Съ руки! разумѣется, съ руки! Онъ всегда любитъ сидѣть сиднемъ. Ему бы ходить за плугомъ, на конный дворъ, да по овинамъ. Онъ за это удовольствіе отдастъ всю Европу и даже Парижъ.

— Ну, милая, — сказалъ Ваня Сонѣ, когда они остались вдвоемъ въ его комнатѣ, — дѣло это я обдѣлалъ. Мама нисколько не встревожена и ничего не подозрѣваетъ.

Соня взгляпула на него тревожно и вопросительно.

— Подумай, милая, и сама догадаешься. Куда ѣхать? Я хочу пожить со всѣми вами въ родномъ гнѣздѣ моемъ, тамъ, гдѣ родился, гдѣ прошли счастливые годы моего дѣтства и юности, гдѣ всѣ меня любили и гдѣ я всѣхъ васъ такъ любилъ. Зачѣмъ терзанія разлуки? Ихъ и такъ придется вынести! У меня и до тебя просьба. Если… что… случится…

— Ваня!

Она сжала свои ручки крѣпко, и крупныя слезы залили лицо ея.

— Не плачь. Послушай, запомни. Будь для отца моего и матери дочерью. Будь сестрой Сережи. Сережа!.. Онъ и не помышляетъ о томъ жестокомъ ударѣ, который скоро, очень скоро сразитъ его. Ты знаешь сама, Вѣра добрая дѣвушка, но такъ… скажу, холодна сердцемъ. Глаша вспыльчива и нрава крутого. Онѣ не сумѣютъ въ такой бѣдѣ окружить отца и мать попеченіями и нѣжностью. Да не плачь же такъ, не терзай меня; мнѣ нелегко оставлять всѣхъ и уходить одному, одному…

— Не одному, Ваня, — сказала она дрожащимъ голосомъ, — а съ ангеломъ-хранителемъ твоимъ. Онъ тебя не оставитъ.

— Да, я вѣрую, я надѣюсь, но все-таки я оставляю всѣхъ васъ, чтобы итти въ другой, невѣдомый міръ. Конечно, на все воля Божія, я покоряюсь ей. — Ваня перекрестился и продолжалъ: — Но мнѣ нелегко и особенно потому, что я долженъ еще… пока… скрывать отъ Сережи, зачѣмъ загодя его мучить… Соня, не отнимай моихъ силъ, не терзай себя, не обливайся такими горячими слезами. Онѣ насквозь жгутъ мое сердце.

— Ваня! Ваня! воскликнула Соня, и ея восклицаніе походило на вопль растерзанной души.

— Ради Бога тише! Ради Бога успокойся, а то я буду раскаиваться, что довѣрился тебѣ. Будь тверда — тебѣ надо будетъ много твердости, но я на тебя надѣюсь. Ты никогда не оставишь моей матери и отца своею любовью. Будь добра къ сестрамъ — говори имъ правду ласково. Я замѣтилъ, что Таня имѣетъ хорошее вліяніе на Глашу, вы вмѣстѣ можете сдѣлать ей много добра. Скажи это отъ меня Танѣ. Меня помни; я сердечно люблю тебя и вездѣ буду любить. Вѣдь всѣ вы въ свою очередь уйдете туда, куда я иду теперь.

— Не знаю, Ваня. Ты такой добрый.

Она обняла его; слезы ихъ хлынули и смѣшались.

А Серафима Павловна сообщила мужу, что Ваня умолялъ ее не везти его за границу, и не была удивлена, что адмиралъ принялъ это извѣстіе, повидимому, спокойно; она приписала это тому, что мужъ ея любилъ Знаменское и терпѣть не могъ оставлять его.

— А ты радъ-радехонекъ! сказала она, наконецъ, не безъ легкой насмѣшки.

Но онъ не улыбнулся и сказалъ холодно:

— Какъ хотите, такъ и дѣлайте. Если рѣшили оставаться, Оставайтесь. А мнѣ радоваться нечему.

— Ты, право, чудной; всѣ вы все принимаете не по-людски. Ты во снѣ и наяву видишь жить безвыѣздно въ Знаменскомъ, а когда тебѣ предлагаютъ остаться, ты безъ удовольствія говоришь: какъ хотите, так и дѣлайте!

На лицѣ адмрала пробѣжала тѣнь, какъ будто онъ нетерпѣливо сознавалъ несправедливость упрека, но онъ тотчасъ овладѣлъ собою и отвѣчалъ спокойно:

— Нетъ, я останусь здѣсь охотно.

— Такъ я пойду, велю все выложить, объявлю новость дѣвочкамъ — вотъ такъ рады будутъ, и особенно, если я скажу, что осенью мы всѣ, всѣ поѣдемъ в чужiе края. Да, это рѣшено; я Ракитиныхъ уговорю тоже ѣхать вмѣстѣ.

— Тогда видно будетъ, — сказалъ адмиралъ утомленнымъ голосомъ. И веселость жены и ея говорливость теперь пришлись ему тяжки. Онъ однако вскорѣ задумался, и жалость охватила его сердце.

„Несчастная мать!“ просилось на языкъ его, и онъ сѣлъ въ кресло и закрылъ лицо руками.

Дни текли за днями. Ваня слабѣлъ. Всякое утро входила къ нему мать, цѣловала его, заботливо спрашивала:

— Ну, что? Лучше? Хорошо ли спалъ?

— Хорошо, милая мама.

— Не болитъ? Нигдѣ не болитъ?

— Нигдѣ. Слабъ я немного, но пройдетъ.

— Конечно пройдетъ, мой милый, съ весною пройдетъ. Скоро рѣки послѣ разлива войдутъ въ берега; ужъ травка показалась. Въ воздухѣ теплѣtn]? На солнцѣ ужъ почти жарко. Скоро тебѣ позволятъ выѣхать, прокатиться.

— Конечно, мама, когда я буду посильнѣе.

И мать ходила вполнѣ увѣренная въ выздоровленiи сына.

Сережа ничего не подозрѣвалъ. Въ его понятiяхъ смерть была необходимо связана съ страшнымъ недугомъ, а Ваня не страдалъ, а незамѣтно угасалъ. Приходя изъ классной или съ поля, Сережа сиживалъ у брата и разсказывалъ ему, какъ онъ многому научился, и что папа вовсе не ходитъ въ поля и вообще не занимается хозяйствомъ, а все онъ самъ, Сережа. Папа поручилъ ему все.

— Давно ли? спросилъ Ваня, — и какъ ты думаешь, отчего такая перемѣна?

— Не знаю, — сказалъ Сережа.

— А я знаю, т.-е. угадываю, и скажу тебѣ, только ты обѣщай мнѣ быть благоразумнымъ и пожалѣть мать,

— Что такое? спросилъ испуганный Сережа.

— Не пугайся, слушай спокойно, овладѣй собою. Папа оттого оставилъ хозяйство, что онъ очень огорченъ. Развѣ ты замѣтилъ этого?

— Не замѣтилъ, а теперь, когда ты сказалъ, конечно, вижу, вспоминаю, что лицо его часто очень мрачно.

— Вотъ видишь, Сережа; ты впередъ такъ не дѣлай. Будь внимателенъ, не жди словъ, читай на лицѣ и поступай такъ, чтобы облегчить печаль отца и матери.

— Но мама ничего; она весела.

— Потому что не знаетъ.

— Чего? спрашивалъ Сережа, очень уже испуганный.

— Того, что я очень боленъ, — сказалъ Ваня, взявъ Сережу за руку и покрывъ ее своею другою рукой.

— Какъ? Ты очень боленъ, и папа ничего не предпринимаетъ. Чтò это? Ахъ, какъ страшно!

— Ничего страшнаго нѣтъ, но, конечно, всѣмъ вамъ и мнѣ очень тяжко. Сережа, милый, ты Богу помолись, проси у Него силы и покорности. Его воля!

— Но что ты хочешь сказать? къ чему меня готовишь? сказалъ испуганный и взволнованный Сережа.

— Ты погляди на меня, развѣ я похожъ на живого? Моя болѣзнь неизлѣчима. Скоро… Сережа, подумай объ отцѣ; и матери, а не о себѣ… Я скоро отойду отсюда и на тебя оставляю…

Сережа, какъ будто колосъ, срѣзанный острымъ серпомъ, упалъ на колѣни и положилъ голову на колѣни Вани. Онъ рыдалъ неудержимо. Ваня цѣловалъ его голову. Оба брата молчали. Когда Ваня овладѣлъ наконецъ собою, онъ продолжалъ.

— Слушай меня внимательно. Это мое завѣщаніе. Тебѣ я оставляю просьбу любить мать и отца за себя и за меня, любить вдвойнѣ, жертвовать собою для матери въ особенности. Я подумать не могу, какъ она при своей слабости перенесетъ мою… мою… разлуку со мною. Папа силенъ, а она слаба, какъ цвѣтокъ, и прекрасна, какъ цвѣтокъ. Береги ее, лелѣй ее, исполняй всѣ ея прихоти! Сестеръ люби, не ссорься съ Глашей, въ память обо мнѣ живите дружно. Глаша не злая, она только рѣзка, и я полагаю: ревнива. Любовь, кротость и попеченія могутъ смягчить ея нравъ. Сдѣлай это. Если ты исполнишь мою просьбу, то тебѣ не время будетъ тосковать обо мнѣ безъ мѣры, тебѣ много будетъ работы надъ собою и много заботы о другихъ. Люби меня въ нихъ. На забывай меня. Молись и помни, что мы увидимся тамъ.

Сережа почти безсознательно лежалъ ничкомъ въ колѣняхъ брата и, несмотря на свое отчаяніе, запомнилъ каждое его слово, такъ что ему случалось впослѣдствіи повторять ихъ себѣ слово въ слово.

— Помолимся, — сказалъ Ваня.

— Не могу, — произнесъ Сережа, рыдая безъ слезъ.

— Помолимся, прошу тебя, — настаивалъ Ваня и тихимъ голосомъ сталъ читать молитвы. Сердце Сережи вдругъ смягчилось и въ припадкѣ уже иной, не окаменѣлой, отчаянной горести, а скорби, полной покорности къ создавшему насъ Господу, онъ залился жаркими потоками слезъ.

Такимъ образомъ самъ Ваня мало-по-малу приготовилъ и объявилъ о близости своей смерти тѣмъ, которыхъ любілъ всего больше, послѣ матери. Онъ зналъ, что мать приготовить нельзя, и поручалъ ее въ своихъ молитвахъ Богу а въ своихъ распоряженіяхъ — Сережѣ. Отцу нечего было говорить о матери; Ваня зналъ, что отецъ его всю жизнь свою посвятилъ женѣ своей и жилъ для нея и ею. Онъ, по счастливому выраженію Шекспира, запрещалъ вѣтру сильно дуть въ лицо ея, т.-е. хранилъ ее заботливо отъ всякаго жесткаго прикосновенія жизни и людей. Только въ настоящемъ случаѣ не могъ онъ отвратить ударъ, который по волѣ Божіей палъ на него, жену и все его семейство.

Цѣлый мѣсяцъ Ваня угасалъ, какъ лампада, лишенная масла, угасалъ тихо и медленно, какъ угасаетъ на небѣ розовая заря заходящаго солнца. Безъ особенныхъ страданій, безъ чрезмѣрнаго смущенія, но задумчивый и серіозный, онъ готовился къ смерти. Пользуясь Великимъ постомъ, онъ до ждался крестопоклонной недѣли и изъявилъ желаніе говѣть. Мать, боясь для него чрезмѣрнаго утомленія, пыталась уговорить его отложить это до слѣдующаго Петровскаго поста, но Ваня не согласился и, поддерживаемый отцомъ, съ умилительнымъ благочестіемъ присутствовалъ въ креслахъ при всѣхъ службахъ, которыя отецъ Димитрій отправлялъ въ его комнатѣ. Всѣ, кромѣ Серафимы Павловны, знали, что Ваня доживаетъ свои послѣдніе дпи, но она хотя заботилась, страшилась, но все-таки надѣялась на полное выздоровленіе Вани въ теченіе лѣта. Къ сожалѣнію, Ваня не могъ такъ долго, какъ бы желалъ, остаться наединѣ съ матерью и отцомъ. Онъ былъ такъ любимъ, что около него тѣснилась вся семья и всѣ домашніе. Глаша совершенно стихла и сидѣла часами въ углу комнаты брата, тихо разговаривая съ Таней и, уходя въ свою комнату, горько плакала и роптала.

Таня слушала порою съ ужасомъ глубоко-вѣрующей легкомысленныя разсужденія Глаши, которая, обливаясь слезами, говорила: „И зачѣмъ же Ваня? Ваня такой добрый и милый. Развѣ не лучше было умереть вмѣсто него другому. Ваня всѣмъ нуженъ, а другой никому. Вотъ хотя бы я, кому я нужна?“

— Что ты только придумала? Господь знаетъ лучше тебя. Нашъ умъ коротокъ. Мало ли почему тебѣ жизнь нужна и Богъ ее тебѣ оставляетъ? говорила Таня.

— Не знаю, кому я нужна. Меня никто не любитъ, да, пожалуй, и я сама не люблю особенно нѣжно; я не умѣю любить.

Она говорила съ ироніей и горечью.

Таня отвѣчала быстро:

— А можетъ-быть, Господь въ своемъ милосердіи оставляетъ тебѣ жизнь именно для того, чтобы ты научилась любить и смирила бы себя. И напрасно говоришь ты, что тебя никто не любитъ. Если бы ты слышала, что вчера Ваня говорилъ о тебѣ, то измѣнила бы свое сужденіе.

— Что говорилъ онъ?

— Теперь я не скажу тебѣ. Послѣ. На эти разговоры время придетъ. А теперь пойдемъ къ нему. Ему остались уже не дни, а быть можетъ часы только.

И не ошиблась Таня. Былъ теплый, ясный весенній день. Солнце пекло. Яркіе лучи его проникали черезъ большіе окна въ домъ и обливали всѣхъ и все радостнымъ свѣтомъ. На дворѣ чирикали воробьи, суетясь вокругъ просыхавшихъ лужъ; яркая зеленая трава показалась на оттаявшей землѣ. Въ природѣ все проснулось къ жизни, все одѣвалось весенними красками, красовалось на весеннемъ солнцѣ. И домъ, залитый лучами солнца, блисталъ, сіялъ и, казалось, радовался; но семья, жившая до тѣхъ поръ такъ счастливо въ этомъ самомъ домѣ, теперь погружена была въ тяжкое горе. Блѣдны, сумрачны глядѣли всѣ лица домашнихъ, неслышно ходили они, уподобляясь бродящимъ тѣнямъ; все въ домѣ замерло, и входила въ него неслышно страшная гостья!..

Ваня лежалъ въ креслахъ. Блѣдная головка его безсильно склонилась на подушку, и былъ онъ блѣднѣе лицомъ, чѣмъ бѣлоснѣжное бѣлье его. Мать сидѣла подлѣ него, сидѣлъ и убитый горемъ отецъ. Между нихъ, держа руки обоихъ, пріютилась на полу Соня. Сережа стоялъ съ Глашей, которая крѣпко держала его за руку. Вѣра стояла съ Таней поодаль. Тихо, едва слышно позвалъ Ваня отца.

— Папа! придвиньте мое кресло къ окну. Я хочу посмотрѣть на садъ и на солнце, — сказалъ онъ.

Адмиралъ и Сережа подвинули его кресло къ окну, изъ котораго видна была большая липовая аллея, которая шла къ рѣкѣ, и по которой онъ такъ часто бѣгалъ бывало къ рѣкѣ, спѣша въ Иртышевку къ Сонѣ.

— Папа, — сказалъ Ваня едва слышно, — какъ прекрасно это солнце!

— Не простудите его, — произнесла мать, — вы его слишкомъ близко подвинули къ окну.

— Ничего, мамочка, дайте мнѣ вашу ручку. Сережа! Глаша, подойдите. Глаша, чего ты испугалась? Не бойся. Ничего нѣтъ страшнаго.

Онъ взялъ ея руку и положилъ ее въ руку Сережи.

— Ваня! что ты? Что съ тобою? спросила мать, едва произнося слова отъ испуга.

— Ничего, мамочка. Обнимите меня, приподнимите меня. Вотъ такъ. Мнѣ хорошо теперь. Милые мои! какъ я люблю васъ, какъ благодарю васъ. Мамочка, не мучьте вы себя; вы и папа, Сережа, сестры, Соня, любите, не забывайте меня. Господи! Боже милостивый!

Голова его склонилась на подушку. Онъ замолкъ. Дыханіе его порвалось; онъ затихъ. Взоръ его устремился вдаль и остановился. Онъ силился поднять руку для крестпаго знаменія, но она упала, и онъ остался недвижимъ. Еще мгновеніе, еще вздохъ — и его не стало. Молчаніе — мертвое молчаніе; никто не шелохнулся. Всѣ окаменѣли. Сережа упалъ на колѣни.

— Что это? Съ нимъ дурно! Ему дурно! Обморокъ! Помогите, помогите! застонала несчастная мать, бросаясь къ умершему.

Адмиралъ взялъ ее за руки и тихо шепнулъ ей на ухо:

— Не пугай его, пойдемъ! и вывелъ се изъ комнаты.

Она безсознательно и немощно схватилась за мужа и, почти лишившись чувства, повисла на рукахъ его.

* * *

При яркомъ солнцѣ шло похоронное шествіе по аллеѣ изъ дома къ церкви. За гробомъ шелъ отецъ, все бодрый, все сильный, но съ искаженнымъ лицомъ и потухшимъ взоромъ. За нимъ, рыдая, шли оставшіяся ему дѣти, и Соня, и Таня, и Казанскій, потомъ все семейство Ракитиныхъ. Толпа слугъ, дворовыхъ и крестьянъ, тѣснясь, тянулась сзади. Многіе горько плакали; въ числѣ дворовыхъ особенною горестью, порывистою и неудержимою, громкими всхлипываніями отличался Софрошка; онъ утиралъ слезы кулаками и причиталъ вполголоса. Одна изъ старухъ сурово оглянула его, покачала головою и строго отозвалась на его отчаянный плачъ:

— Что ревешь? сказала она ему, — молись Богу и не смущай христіанъ. Слезы — вода. Молитвы нужны душѣ отшедшей. Молись!

И Софрошка затихъ, точно обмеръ.

Шесть недѣль жила Зинаида Львовна въ Знаменскомъ, съ нѣжною заботливостью ухаживая за Серафимой Павловной, которая лежала въ нервной горячкѣ и долгое время находилась въ опасности. Ея жестокая болѣзнь отодвинула на задній планъ слезы семьи и домашнихъ, сокрушавшихся о смерти Вани. Сережа, Вѣра, Зинаида Львовна поочередно не отходили отъ больной, которую адмиралъ оставлялъ только часа на два или на три, чтобы хотя немного освѣжить силы свои необходимымъ сномъ. На него было жаль смотрѣть: осунувшееся, похудѣвшее лицо, потухшіе и ввалившіеся глаза, блѣдность мертвеца поражали всякаго, кто глядѣлъ на него. И однако бодрость духа не покидала его; но для всякаго было очевидно, что лѣта, болѣзнь и горе, соединившись, надломили организмъ его. „Духъ бодръ, но плоть немощна“, сказалъ о немъ однажды съ сокрушеніемъ сердца отецъ Димитрій, который всякій вечеръ приходилъ за своей Таней, не оставлявшей пораженную Глашу. Она не только присмирѣла, но какъ-то отупѣла послѣ смерти Вани, и въ продолженіе тяжкой болѣзни матери, бившейся между жизнью и смертью, Глаша сидѣла молча, и не слышалъ никто ея голоса, какъ будто сильный ударъ житейскихъ бѣдъ пристукнулъ и придавилъ ее. Таня была ея добрымъ ангеломъ; она за ней ухаживала съ нѣжностію старшей заботливой сестры, развлекала ее и, что было всего дороже, направляла ее незамѣтно на все доброе и хорошее. Иногда она читала съ ней книги, большею частію духовнаго содержанія, которыми богатъ былъ неуклюжій липовый шкапъ въ комнатѣ ея отца; всякій день утромъ она просила Глашу почитать Евангеліе. Иногда она уводила ее къ ранней обѣднѣ, которую всякій день, поминая Ваню, служилъ отецъ Димитрій. Однажды Глаша сказала отрывисто: „Я не пойду! Я не могу нынче молиться, иди одна, если хочешь“.

— Что ты! Что ты! воскликнула въ ужасѣ Таня. — Развѣ возможно подумать, чтобы Богу, милостивому Создателю нашему, не молиться!

— О чемъ я буду молиться? возразила Глаша холодно.

— Да хотя о матери, чтобы Господь послалъ ей здоровье.

— Я молилась о Ванѣ, а онъ умеръ! сказала Глаша.

— А знаешь ли, какой это грѣхъ! Вѣдь ты ропщешь! Ропщешь на Господа, давшаго тебѣ столько благъ.

— Особенно велики блага теперь, — сказала Глаша съ горестью: — братъ умеръ, мать тяжко больна.

— Особенно велики надъ вами милости Господа, — сказала смиренно и умиленно Таня, и въ голосѣ ея слышались слезы — Ваня у Господа; чистая душа его, сердце доброе угодило, видно, Богу, и Онъ призвалъ его къ Себѣ, а тебѣ Онъ оставилъ отца добродѣтельнаго, мать нѣжную, брата добраго, словомъ, любящую семью. Благодари Его, а не ропщи. Мой отецъ говоритъ часто: „люди просить у Бога умѣютъ, а благодарить не знаютъ; роптать горазды, а смириться не склонны“. Онъ говоритъ правду. Что мы имѣемъ, того не цѣнимъ, чего не имѣемъ, о томъ не въ мѣру скорбимъ и сокрушаемся.

— Все это говорить легко, — сказала Глаша угрюмо.

— Мнѣ не легко говорить: я вѣдь и люблю тебя и сердечно о тебѣ сожалѣю; что же касается отца моего, то ему тоже ужъ куда какъ не легко.

— Онъ священникъ, — сказала Глаша, — и его долгъ научать и наставлять, онъ это и дѣлаетъ; но я не вижу отчего ему такъ не легко.

— Вотъ то-то и есть, — сказала Таня съ укоромъ, — что ты на слова больно скора: не разсудишь и рѣшишь. Жизнь отца моего не по маслу текла, и не мало принялъ онъ горя, но всегда умѣлъ покориться, смириться и благодарить Бога. Онъ въ дѣтствѣ лишился отца и матери, выросъ сиротою въ домѣ суроваго дяди, въ бѣдности учился въ семинаріи, — школѣ еще болѣе суровой, чѣмъ домъ дяди. Онъ женился и нѣжно любилъ мою матушку, но счастіе ихъ было коротко: онъ ея лишился и остался одинокъ. Видишь, жизнь была его не легкая. Къ этому сердечному горю прибавь и постоянные житейскія заботы и труды. Денегъ у него очень немного, а трудовъ очень много. Но зато благодать съ нимъ.

— Что ты называешь благодатью? сказала Глаша.

— Отецъ считаетъ благодатью миръ душевный, спокойствіе совѣсти, способность и желаніе молиться, утѣшаться молитвою и душу свою возносить къ Богу съ чувствомъ глубокой благодарности. Отецъ говоритъ, что рожденіе и смерть въ волѣ Божіей. Ему одному вѣдомо, чтò, зачѣмъ, почему? Нашъ умъ коротокъ, но душа наша въ чувствахъ своихъ безгранична. Душою мы можемъ многое понять, многое угадать; сильная вѣра, вѣра безусловная есть наше утѣшеніе, наша сила, наша мудрость и отрада! Вотъ что всегда говорил отецъ. Да и мало ли чего благого, утѣшительнаго наслышалась я отъ него. Мы посланы на сію землю не для счастія, не для радости, а для исполненія долга и для усовершенствованія себя. Претерпѣвый до конца, сказано въ Евангеліи, тотъ спасенъ будетъ! Все это въ самыя горькія минуты жизни говоритъ мнѣ отецъ.

Глаша ничего не возражала; она задумалась. Въ это время раздался ударъ колокола.

— Достойна, — сказала Таня и перекрестилась. Перекрестилась и Глаша и сказала:

— Пойдемъ къ обѣднѣ.

— Поздненько, — сказала Таня, — но пойдемъ.

— Что жъ, что поздно, не приходить же прежде сторожа, — живо и досадливо возразила Глаша. Духъ противорѣчія и строптивости ежеминутно проявлялся въ ней.

— Ахъ, Глаша! зачѣмъ же прежде сторожа; но приходить послѣ всѣхъ, совсѣмъ въ концѣ обѣдни, не хорошо: это въ соблазнъ другихъ только вводитъ. Осудятъ, а въ этотъ грѣхъ мы ихъ введемъ.

— Ну введемъ, или нѣтъ — это еще неизвѣстно, а я пойду помолиться; я нынче могу и желаю.

И она, накинувъ платокъ на голову, пошла быстро къ церкви, за ней шла внутренно радовавшаяся Таня; она начинала сознавать сама, что имѣла на свою подругу благотворное вліяніе.

Съ этого самаго дня медленно, но видимо стала поправляться Серафима Павловна къ несказанному счастію адмирала и всей семьи; Зинаида Львовна, до тѣхъ поръ не оставлявшая ея, стала уходить домой и скоро замѣтила, что ея присутствіе тяготило Серафиму Павловну. Она не хотѣла видѣть никого, кромѣ мужа, и, не замѣчая его утомленія, не отпускала его отъ себя ни на минуту. Однажды, когда вся семья сошлась у ея постели, она оглянула всѣхъ своимъ не то испуганнымъ, не то удивленно-болѣзненнымъ взглядомъ, взглядомъ жестоко раненой красивой серны; этотъ взглядъ понялъ тотчасъ нѣжно любившій мужъ и, взявши ея обѣ руки, склонилъ на нихъ свою посѣдѣвшую отъ горя, скорбную голову. Она вдругъ закрыла лицо свое, зарыдала раздиравшимъ душу рыданіемъ и тихо прошептала: „Ваня! Ваня!“

Въ первый разъ произнесла она это имя. Дѣти поняли, что имъ надо дать ей наплакаться, и тихо вышли изъ комнаты, оставляя вмѣстѣ отца и мать своихъ.

Прошло еще двѣ недѣли, и Серафима Павловна встала cъ постели и могла съ помощію мужа сдѣлать нѣсколько шаговъ въ своей спальнѣ. Вскорѣ она стала входить въ свой кабинетъ и садилась въ своемъ покойномъ креслѣ. Мужъ не оставлялъ ея, и она сама, лишь только онъ выходилъ изъ комнаты, дѣлалась безпокойнѣе, плакала неутѣшно и разстраивала свое совершенно расшатанное здоровье. Дѣтей она не звала къ себѣ. Когда они входили къ ней, сердце ея сжималось, боль сердечная поднималась въ немъ съ нестерпимою силою; она протягивала имъ молча свою руку и не произносила ни слова. Если они садились около ея постели, она закрывала глаза, чтобы не видѣть ихъ. Если они спрашивали ее о чемъ-либо, она отвѣчала односложно: да, нѣтъ, и такъ тихо, что они уходили. Адмиралъ пожелалъ, чтобы дѣти не входили къ матери всѣ вмѣстѣ, а навѣщали ее поодиночкѣ.

— Да, — сказалъ Сережа, — мама спокойно видѣть насъ не въ состояніи. Я это давно замѣтилъ.

— Совсѣмъ не такъ, сказалъ ему отецъ со скорбію, — она не въ состояніи посреди васъ не видѣть брата.

— Мама, — сказала Глаша Танѣ, — не любитъ ужъ насъ.

— Пустяки, — возразила Таня, — она теперь убита горемъ; любовь къ другимъ дѣтямъ въ ней замерла. Придетъ время, любовь проснется.

— По-моему, ея вовсе нѣтъ, — любовь ея къ намъ убита.

— Нѣтъ, спитъ. Увидишь, что проснется, помяни мое слово.

Глаша угрюмо молчала.

Дни шли за днями. Серафима Павловна уже могла выходить, но не решалась покинуть своего кабинета и выйти въ гостиную или залу. Она коридорами проходила въ кабинетъ мужа и тамъ вдвоемъ съ нимъ обѣдала. Иногда онъ уговаривалъ ее пойти въ садъ, и она соглашалась, но проходила черезъ лѣстницу балкона. И зала, и гостиная, и парадная лѣстница ужасали ее; при видѣ церкви она вздрагивала.

Однажды адмиралъ, взойдя къ ней, увидѣлъ, что она лежитъ неподвижно въ креслѣ, съ глазами сухими и горящими какимъ-то зловѣщимъ огнемъ.

— Фима! Фимочка! воскликнулъ онъ и сталъ на колѣни, склонивъ голову къ ея колѣнямъ.

Она молчала. Онъ сказалъ: „Воля Божія, Онъ далъ, Онъ и взялъ. Прилетѣла душа его къ намъ и отлетѣла. Но я съ тобою, твой другъ, неизмѣнно твой. Поблагодари Господа за то, что насъ двое, поблагодари за нашу любовь и союзъ, за то, что ты не одна и я не одинъ.“

Она лежала; онъ молча цѣловалъ ея руку. Наконецъ, она взглянула «на него и вымолвила отрывисто:

— Увези ты меня! Я жить здѣсь не могу. Я умру здѣсь отъ боли въ сердцѣ.

— Куда тебѣ угодно, туда я и увезу тебя, — отвѣчалъ ей адмиралъ. — Куда хочешь? Скажи, прикажи!

— Поѣдемъ, уѣдемъ, — заговорила она медленно и была такъ жалка и безпомощна, что глаза его подернулись крупными слезами.

— Куда прикажешь, куда хочешь, милая! повторилъ онъ. Она задумалась.

— Куда? куда? Гдѣ я отъ тебя спасусь, — шептала она. — Да, съ тобою, подлѣ тебя, съ тобою одни, мы… вдвоемъ, мы, все потерявшіе…

— Не все, другъ мои.

Она не отвѣчала, но обняла его и горько заплакала. На другой день она сказала:

— Не хочу за границу. Тамъ людно и шумно. Туда я… съ нимъ… его хотѣла…

И она жалостно, безпомощно и какъ-то по-дѣтски опять заплакала. Онъ молча прижалъ ее къ сердцу.

Черезъ недѣлю она опять возвратилась къ своей мысли и опять сказала: — Увези меня въ Крымъ, туда, гдѣ мы будемъ одни, вдвоемъ, въ углу… невѣдомомъ углу, укрытомъ отъ всѣхъ.

— Когда ты хочешь ѣхать?

— Какъ можно скорѣе.

— Все будетъ готово черезъ недѣлю. Кого ты желаешь взять съ собою?

— Никого, — сказала она. — Мнѣ все равно. Мнѣ никого не нужно.

— Однако… Надо же прислугу при твоей слабости. Возьми его няню и его любимаго мальчика… Какъ его зовутъ, знаешь?

— Хорошо. Но няня стара, ей не подъ силу. Тогда… мнѣ все равно… только уѣхать, поскорѣе, поскорѣе!

Когда дѣти узнали, что мать уѣзжаетъ съ отцомъ, они очень огорчились. Сережа принялъ это рѣшеніе родителей съ покорностію, но сестры его роптали. Онъ взглянулъ на нихъ полупечально, полусердито, не сказалъ ни слова и ушелъ къ себѣ. Въ домѣ шли приготовленія къ отъѣзду, всѣ были озабочены, всѣ были печальны. Одна Серафима Павловна немного оживала, будто жизнь возвращалась къ ней. Время, которое въ продолженіе ея болѣзни и выздоровленія текло для нея незамѣтно, но тяжко, заявило свою власть; она стала измѣрять его, и оно тянулось для нея невыносимо медленно. Не находила она себѣ мѣста, не могла ни работать ни читать; не хотѣла ни гулять, ни сидѣть на мѣстѣ и походила на отчаянно бившуюся птичку, застигнутую внезапно стрѣлою охотника. Силы въ ней не было ни на страданіе ни на смиренную покорность; выносливости въ ней не было. Всю жизнь жила она подъ крыломъ мужа, но отъ удара рока, отъ ниспосланнаго свыше несчастія охранить онъ ее не могъ, а она не смогла вынести жестокости внезапнаго удара, поразившаго ее въ самое сердце. Адмиралъ, возлагавшій большія надежды на путешествіе, торопился отъѣздомъ, который наконецъ наступилъ. Наканунѣ этого дня позднѣе обыкновеннаго адмиралъ остался у жены, которая не выходила изъ своихъ комнатъ, и, проходя въ кабинетъ свой, удивился, что дѣти и живущіе сидѣли еще за чайнымъ столомъ. Самоваръ уже не кипѣлъ, чашки стояли въ безпорядкѣ, и между сидѣвшими шла тихая, грустная бесѣда. Адмиралъ остановился.

— Чтò вы такъ поздно? Который часъ?

— Сейчасъ пробило двѣнадцать.

— Отчего жъ вы все еще не разошлись?

— Папа, — сказала Вѣра, — мы все ждали васъ. Намъ сказали, что завтра, въ одиннадцать часовъ, вы уѣзжаете и мы хотѣли выслушать ваши приказанія; завтра будетъ некогда. Кто остается здѣсь главнымъ? Кому вы что поручаете?

— По имѣнію — Сережа, по хозяйству — ты, Вѣра, но съ совѣта Сарры Филипповны, по ученью и по разуму, — адмиралъ улыбнулся, — Степанъ Михайловичъ. Да, я надѣюсь на васъ, любезнѣйшій другъ нашъ, въ случаѣ чего пришлите мнѣ телеграмму и пишите изрѣдка, не оставляйте меня безъ подробныхъ извѣстій о домѣ и дѣтяхъ. Я знаю, вы ихъ любите и не оставите добрыми совѣтами. Сережа, поди въ мой кабинетъ, мнѣ надо поговорить съ тобою, я сейчасъ приду.

Сережа всталъ и вышелъ; Степанъ Михайловичъ покраснѣлъ, какъ ракъ, отъ волненія.

— Дѣти милыя, дочери, — сказалъ адмиралъ растроганнымъ голосомъ, — я знаю, вамъ тяжело остаться, да и мнѣ не легко оставлять васъ. Мы переживаемъ тяжкое время, великое испытаніе; намъ бы слѣдовало жить вмѣстѣ, тѣснѣе сомкнуться, но что дѣлать, — мать больна, а всѣ мы обязаны жертвовать собою для нея, для облегченія ея скорби. Сначала была она больна тѣломъ, а теперь больна душою. Можно понять всю великость ея страданія изъ того, что она, столь любящая и нѣжная мать, бѣжитъ изъ родного гнѣзда, изъ собственной семьи, отъ родныхъ дѣтей, гонимая нестерпимой болью сердца. Поймите это. Я надѣюсь, что Богъ поможетъ мнѣ, и я скоро привезу къ вамъ назадъ вашу васъ всегда любившую и любящую мать. А пока живите дружно, любите брата. Онъ остался одинъ, онъ потерялъ своего брата, друга, товарища, онъ осиротѣлъ, и по его глазамъ вижу я всю великость его утраты. Утѣшить его нельзя, но смягчить вашею нѣжностью его томящую грусть можно. Сдѣлайте это ради меня и матери. Не забывайте мать, не ропщите, не обижайтесь на нее: она больна душевно. Думайте о ней, обо мнѣ, постарайтесь порадовать насъ согласіемъ и дружбою вашей въ отношеніи другъ къ другу, несчастіе пусть послужитъ вамъ къ большему сближенію. Христосъ съ вами. Пишите чаще и откровенно обо всемъ. Прощайте, до завтра.

Вѣра подошла къ отцу и обняла его съ необычайною для нея нѣжностью. Онъ перекрестилъ ее и поцѣловалъ дважды въ голову.

— И ты, Глаша, — сказалъ онъ меньшой, обнимая ее, — если ты когда-либо думала, что я люблю тебя меньше, ты ошибалась. Дѣти всѣ равно мною любимы, но ты была своевольна и строптива, и я былъ съ тобою строже, чѣмъ съ другими. Я увѣренъ, что ты сама поработаешь надъ собой и изъ своего своеволія выработаешь волю крѣпкую на добро, силу владѣть собою. Будь увѣрена въ любви моей, и да будетъ надъ тобою Божіе и мое благословеніе. Пиши ко мнѣ непремѣнно и часто.

Глаша цѣловала отца со слезами; она съ горячимъ, вдругъ охватившимъ ее чувствомъ любви къ отцу схватила обѣ его руки и прильнула къ нимъ горячими губами. Онъ погладилъ ее по головѣ, еще разъ поцѣловалъ, пожалъ руки всѣмъ живущимъ въ домѣ и, сказавъ: „Берегите дѣтей, загодя благодарю васъ“, вошелъ въ свой кабинетъ и затворилъ за собою дверь.

— Сережа, — сказалъ онъ, садясь у своего письменнаго стола, — вотъ расходныя и приходныя книги. — Онъ вынулъ ихъ изъ ящика стола, передалъ ихъ Сережѣ и объяснилъ ему подробно, что и въ какой именно книгѣ и графѣ онъ долженъ былъ записывать; потомъ далъ ему всѣ наставленія по хозяйству и объявилъ, что приказчики будутъ приходить за приказаніями и что все сполна по дому и по имѣнію поручено ему.

— Нечего мнѣ повторять, — сказалъ онъ, — что я желаю, чтобы ты былъ со всѣми кротокъ, справедливъ и помнилъ бы, приказывая, что ты еще очень молодъ, что рано, случайно попала тебѣ власть. Чего не знаешь хорошо, за то не берись; Спроси совѣта. Сидоръ человѣкъ знающій; онъ тебя не введетъ въ ошибку. Если что по дому будетъ неладно, то спроси совѣта у Степана Михайловича и у отца Димитрія. Кстати, помни всегда, что отецъ Димитрій человѣкъ жизни благочестивой, души высокой, перенесшій съ достоинствомъ и смиреніемъ величайшія несчастія. Сестеръ я поручаю тебѣ одному, Надѣюсь, что ты вполнѣ понимаешь свои въ отношеніи ихъ обязанности?

Адмиралъ замолчалъ и смотрѣлъ на сына, ожидая отвѣта. Сережа былъ и смущенъ и тронутъ.

— Конечно, папа, — сказалъ онъ, — я постараюсь; но вы знаете, какъ Вѣра упряма, какъ Глаша самовольна, и я Вѣрѣ меньшой, и она меня не послушается!

— Ну, я вижу, что ты совсѣмъ не понялъ словъ моихъ! и я поясню тебѣ мою мысль. Ты имъ братъ, а не отецъ! Отецъ обязанъ приказывать, научать, направлять; дѣти обязаны повиноваться. Это вы знаете?…

— Конечно, папа, и для всѣхъ насъ ваше слово было всегда закономъ, — сказалъ Сережа.

— Но брату не слѣдуетъ входить въ права отца, — они ему не принадлежатъ; онъ не облеченъ ни властью отца, не обладаетъ ни опытомъ отца, ни нѣжностью родительскою, какъ бы горячо онъ ни любилъ сестеръ своихъ. Братъ, повелѣвающій, получающій, беретъ на себя ему не принадлежащую роль и непремѣнно, самъ того не подозрѣвая, становится деспотомъ или кумиромъ. И та и другая роль извращаютъ человѣка и вредны ему. Кромѣ того, семья отъ этихъ неестественныхъ отношеній не улучшается. На ней ложится тягость, иго давитъ ее, а гдѣ иго, тамъ и возмущеніе! Оно или будетъ свергнуто, или совсѣмъ задавитъ натуры слабыя. Роль брата иная.

— Я понялъ васъ, папа: вы желаете, чтобъ я не думалъ о себѣ, а о сестрахъ, чтобъ я жертвовалъ всегда собою для нихъ въ малыхъ и большихъ дѣлахъ, былъ бы ихъ слугою, и, пріобрѣтя ихъ любовь, пользовался бы своимъ вліяніемъ имъ на благо.

— Именно, и помни, что нѣтъ такого холоднаго сердца, такого жесткаго права, которыхъ бы не смягчили постоянныя уступки, постоянныя жертвы. И чтобы жертвовать собою, не ожидай большого дѣла, а въ мелочахъ всегда уступай, всегда ставь удовольствіе и желаніе сестеръ прежде своего удовольствія. Замѣть, что мелкія ежедневныя уступки привязываютъ больше, чѣмъ что-либо важное. Да и когда случается важное? Когда это случается горѣть или тонуть, чтобъ явились спасители? Благодаря Бога несчастія эти случаются рѣдко.

Адмиралъ вдругъ умолкъ, ибо мысль о его собственномъ несчастіи пронзила его сердце. Онъ вздохнулъ и положилъ руку на плечо сына.

— Уступать всегда, всегда жертвовать своими удовольствіями, вкусами тяжело, тяжелей, чѣмъ это воображаютъ. Рядъ мелочей, соединенныхъ вмѣстѣ, составляетъ груду. Поручая тебѣ сестеръ, я возлагаю на тебя бремя; умѣй нести его. Впрочемъ, всю жизнь нашу мы несемъ бремя. Исполненіе дѣла вещь не легкая. Какъ сынъ, какъ братъ, какъ гражданинъ, всякій достойный человѣкъ обязанъ жертвовать собою, — смолоду надо понять это, чтобы не каяться послѣ, сознавая свои заблужденія. Жить нельзя для себя, надо жить для другихъ, и тогда только человѣкъ находитъ счастіе, относительное счастіе…

Въ первый разъ въ жизни Сережа, взглянувъ на отца взоромъ проницательнымъ, подумалъ о томъ, былъ ли этотъ отецъ совсѣмъ, безусловно счастливъ. Глаза отца и сына встрѣтились, и умный отецъ прочиталъ мысль сына.

— Я былъ и есть совершенно счастливъ съ твоей матерью, — сказалъ онъ, и взглядъ его былъ свѣтелъ и чистъ: — она была для меня и осталась птичкой, поющей въ моемъ домѣ сладкую пѣснь счастія, она была и есть мой ангелъ-хранитель. Она такъ безобидна, такъ добра, такъ милосердна, такъ благодушна, такъ чиста душою, что эта чистота ея хранила меня отъ заразныхъ вѣяній жизни и вредныхъ дуновеній житейскихъ. Въ нашемъ домѣ, благодаря ей, царили миръ и благо. Никого нѣтъ въ этомъ домѣ, кому бы она сказала злое слово, и нѣтъ никого, кому бы она не оказала услуги, помощи и благодѣянія. Помни это всегда, почитай мать, на мелочи не обращай вниманія, а всегда во всемъ покоряйся ей и ублажай ее; она гораздо моложе меня и, конечно, переживетъ меня. Обѣщай мнѣ, что ты меня ей по возможности замѣнишь. Обѣщай.

— Обѣщаю, папа, всегда все сдѣлать мама въ угоду, лелѣять ее: но кто же ей можетъ замѣнить васъ?

— Да, никто, но насколько это возможно… Теперь насъ у нея двое, но когда ты останешься одинъ…

— Папа, не говорите такъ! Папа, развѣ вы не знаете, что жизнь ваша есть наша жизнь, и что безъ васъ никто изъ насъ жить счастливо не можетъ. Вы и мама намъ необходимы; безъ васъ мы погибли.

— Я и не сбираюсь умирать, — отвѣтилъ адмиралъ твердо, — я даже прошу Бога сохранить мою жизнь для нея и для васъ, но все это въ рукахъ Божіихъ и въ Его святой волѣ. Ему надо предать себя, не мудрствовать, а умѣть Ему покоряться. Не говори никогда, что безъ кого-либо или чего-либо человѣкъ погибъ. Человѣкъ погибаетъ отъ собственнаго малодушія, безволія или безразсудства. Господь, посылающій скорбь, дастъ силу перенести ее тѣмъ, которые Его вѣдаютъ, умѣютъ молиться и смиряться. Но поздно. Помни, чтò я тебѣ говорилъ. Пиши ко мнѣ обо всемъ. Если дѣло не спѣшное, я тотчасъ тебѣ отвѣчу и прикажу.

— Папа, долго вы думаете прожить въ Крыму и гдѣ именно поселитесь?

— Я останусь, сколько ей захочется, но постараюсь убѣдить ее возвратиться скорѣе. Дѣла мои неотложно требуютъ моего присутствія. Я очень безпокоюсь о моей бумажной фабрикѣ; управляющій, очевидно, человѣкъ нечестный; его надо смѣнить.

— Но какъ же вы уѣзжаете такъ далеко и оставляете съ большими полномочіями управляющаго, которому не довѣряете?

— Я уже уничтожилъ данную ему прежде полную довѣренность и вчера писалъ къ одному моему весьма хорошему знакомому, искусному хозяину, чтобъ онъ сыскалъ мнѣ другого управляющаго. Я изъ Крыма же смѣню его, лишь только найду другого. Если я не ворочусь къ зимѣ, то вы останетесь здѣсь. Смотри, чтобы сестры не скучали безмѣрно. На праздники, если бы мы не воротились, Зинаида Львовна возьметъ сестеръ къ себѣ и повеселитъ ихъ, но ты… Я не желаю, чтобы ты ѣхалъ въ Москву. Степанъ Михаиловичъ обѣщалъ мнѣ остаться съ тобою. Учись, чтобы, минуя гимназію, прямо поступить въ университетъ. Не сближайся съ Ракитиными — это пустые молодые люди, а Анатоль, боюсь я, совсѣмъ малый плохой.

— Я къ нимъ особенной дружбы не имѣю, я только Соню люблю и съ ней крѣпко друженъ.

— Да, Соня дѣвочка сердечная, умная и рѣдко чуткая. Я самъ ее очень люблю и радъ, что вы дружны. Ея вліяніе всегда было благотворно на твоихъ сестеръ.

— Таня еще ближе сошлась съ Глашей, и Глаша много измѣнилась къ лучшему.

— Да, я это замѣтилъ; Таня тоже хорошая, добрая и ужъ жизнью наученная дѣвушка, но Соня вдвое умнѣе Тани, хотя жизнь ея не тронута. Жизнь до сихъ поръ ласкала ее, какъ ласкаетъ вѣтерокъ въ жаркій день уставшаго путника.

Еще въ первый разъ Сережа говорилъ такъ съ отцомъ; ихъ разговоръ принялъ характеръ дружеской бесѣды. Сережа понялъ, что въ отцѣ онъ имѣлъ не только отца, но и друга и умнаго собесѣдника. Ему не хотѣлось уходить — онъ былъ бы счастливъ просидѣть всю ночь, но отецъ казался утомленнымъ и всталъ; вынувъ брегетъ изъ кармана своего бѣлоснѣжнаго жилета, онъ сказалъ:

— Ужъ половина второго — поздно. До завтра; встань пораньше и подожди меня въ залѣ. Я встану рано, приведу въ порядокъ счеты, отдамъ тебѣ всѣ деньги для хозяйства и расходовъ по дому, береги ихъ, у меня ихъ теперь немного. Я раздѣлилъ деньги пополамъ: одну часть вамъ, другую мнѣ для путешествія съ матерью.

Онъ указалъ сыну на два пакета и оба положилъ въ ящикъ своего бюро.

— Завтра я отдамъ тебѣ деньги, перечти ихъ и никогда не бери и не отдавай денегъ, не пересчитавъ ихъ. Деньги счетъ любятъ.

Онъ улыбнулся.

— Деньги любятъ тоже и тѣхъ, кто умѣетъ ими распоряжаться. Ты умѣешь?

— Не знаю, папа.

— Выучись, если не знаешь.

— Постараюсь, папа.

— Вотъ братъ твой не умѣлъ, но иначе не умѣлъ, хорошо не умѣлъ: у него деньги въ карманѣ не держались, потому что онъ ихъ раздавалъ бѣднымъ и нуждающимся. Не отъ міра сего былъ онъ и ушелъ въ другой, лучшій… Прощай. Да будетъ надъ тобою Божіе и мое благословеніе. Поручаю тебѣ семью и домъ. Господь съ тобою.

Онъ положилъ руку на голову Сережи, взялъ голову глубоко растроганнаго сына и поцѣловалъ со долгимъ, нѣжнымъ поцѣлуемъ. Сережа прижался къ груди отца и зарыдалъ.

— Полно, полно, не на годы уѣзжаемъ мы. Завтра владѣй собою, не давай воли чувствамъ; помни, что надо беречь мать. Ей завтра день тяжкій; ѣхать отсюда, пройти по этимъ комнатамъ будетъ ей не легко, и я страшусь за нее. И самъ и сестрамъ скажи, чтобъ они простились съ матерью сдержанно. Берегите ее, бѣдную!..

Отецъ и сынъ еще разъ обнялись, и Сережа ушелъ къ себѣ. Онъ долго не засыпалъ, думая о томъ, что говорилъ ему отецъ, и еще разъ съ гордою нѣжностію созналъ, какой добрый, честный, умный, полный сердечной нѣжности человѣкъ былъ отецъ его.

На безоблачномъ небѣ ярко сіяло солнце, душистый вѣтерокъ освѣжалъ лѣтнее жаркое утро. Какъ изумруды, блестѣли свѣжіе листья деревъ въ лучахъ лѣтняго солнца. Все сіяло въ блескѣ лѣтняго дня. На широкомъ крыльцѣ большого Знаменскаго дома суетилась прислуга; таскали чемоданы, носили длинные плоскіе сундуки и привинчивали ихъ на имперіалѣ двухмѣстнаго дормеза, подвезеннаго къ подъѣзду, но еще не заложеннаго. Дѣвушки постоянно бѣгали и носили узлы, узелки и картонки. Въ одномъ углу крыльца лежалъ огромный узелъ, а на немъ множество другихъ узловъ и узелковъ. Надъ этой горой, растопыривъ руки и разставивъ ноги, стоялъ выѣздной лакей Иванъ, и лицо его выражало и досаду и насмѣшку.

— Эко! сказалъ онъ, — навалили! И куда это все я дѣну? А барыня въ карету ни единаго узелка положить не позволитъ — это всѣмъ извѣстно. Онѣ въ дорогу ѣздятъ, какъ въ гости, нарядныя…

— Ври больше, — вмѣшалась Дуняша, — нарядныя… Ишь, языкъ-то у тебя безъ костей, что сказать угораздило. До нарядовъ ли ей, голубушкѣ: чуть жива и трауръ носитъ, какъ и по отцѣ иной не нашивалъ.

— Оно такъ, Овдотья Петровна, но все же онѣ эти самые узлы не позволятъ… возьмутъ и выкинутъ изъ окна… Я помню, какъ онѣ это, смѣясь, повыкинули изъ кареты прошлаго года двѣ подушки и два узла. Эвоно!.. — возопилъ Иванъ, увидя, что дѣвочка-подростокъ проворно выскочила на крыльцо, подбросила еще два узелка на гору узловъ и скрылась въ сѣняхъ. — Помилосердуйте! Натаскали пропасть какую!

— И придетъ самъ адмиралъ, — сказалъ важно буфетчикъ Самойла, человѣкъ пожилой и степенный, — и прикажетъ онъ все это принять и сдѣлать, какъ знаете, а ужъ узловъ не потерпитъ.

— Да и то сказать, развѣ не могли вы уложить все это въ чемоданы, — сказалъ, проходя, Степанъ Михайловичъ, спѣшившій въ залу.

А въ залѣ ужъ сидѣли и Вѣра, и Глаша, и Таня, и Сарра Филипповна, вошелъ и Сережа, нѣсколько блѣдный и печальный; да и всѣ собравшіеся за чаемъ имѣли унылый видъ, а кто и глаза заплаканные. Сарра Филипповна съ большею чѣмъ когда-либо серіозностію и методичностію разливала чай и кофе. Всѣ молчали.

— Въ которомъ часу назначенъ напутственный молебенъ? спросилъ Степанъ Михайловичъ.

— Батюшка сказалъ, — отвѣчала ему Таня, — что онъ придетъ, по желанію адмирала, ровно въ десять часовъ, и что тотчасъ послѣ молебна они уѣдутъ.

— Дворовые пришли уже прощаться, — сказала Вѣра, — вся дѣвичья полна.

— Ну, это бы лишнее, — сказалъ Степанъ Михайловичъ.

— Только маму разстроятъ, — сказалъ Сережа.

— Она, быть можетъ, и не выйдетъ къ нимъ; она проснулась давно и давно чай пила; теперь одѣвается.

— Вотъ тоска-то заѣстъ насъ, когда всѣ уѣдутъ, — замѣтила Вѣра, — я не знаю, какъ мы и жить будемъ.

— Проживемъ какъ-нибудь пока здѣсь Ракитины. А они придутъ провожать? сказала Глаша.

— Конечно, придутъ; Соня говорила, что въ 9 часовъ будутъ здѣсь, — молвилъ Сережа.

— Въ послѣднее время они рѣдко бывали, — сказала Вѣра; — нашъ домъ сталъ такой скучный и мрачный.

— Вѣра! сказалъ Сережа, — какъ можно такъ судить нашихъ друзей. Зинаида Львовна мнѣ со слезами говорила, что она не можетъ бывать у насъ такъ часто, какъ бы желала, потому что ясно видитъ, что мама не выноситъ ничьего присутствія и что всѣ и все ей въ тягость, кромѣ одного папа.

— А онъ, правда, изъ силъ выбился, — сказала серіозно Сарра Филипповна. — Онъ похудѣлъ, поблѣднѣлъ и посѣдѣлъ ужасно въ эти послѣдніе мѣсяцы.

— Еще бы, — заговорилъ Степанъ Михайловичъ съ чувствомъ и горячностію, — такой ударъ, и онъ, можно сказать, вынесъ и выноситъ его на себѣ одномъ, и двойной. Вся скорбь матери о сынѣ лежитъ на немъ. Онъ не покидаетъ ее ни днемъ ни ночью, любитъ, лелѣетъ, утѣшаетъ, о себѣ забылъ и теперь ѣдетъ съ ней. Все это ему очень тяжко. Я увѣренъ, что ему тяжело ѣхать и оставлять всю семью; но развѣ онъ живетъ для себя. Онъ о себѣ совсѣмъ забылъ. Я боюсь, что у него есть и другія заботы, матеріальныя.

Сережа взглянулъ на Степана Михайловича, но не сказалъ ни слова.

— Развѣ вы думаете, что дѣла папа разстроены? спросила Глаша тревожно.

— Полагаю, — отвѣчалъ Степанъ Михайловичъ; — а вы, барышня, какъ же объяснили себѣ то, что отецъ вашъ, вопреки желанію вашей матери, зиму прожилъ въ Знаменскомъ и сдѣлалъ многія сокращенія по хозяйству, даже нашего противнаго нѣмчуру, послѣ… послѣ… ну, послѣ нашей потери выпроводилъ отсюда. Конечно, я на это не жалуюсь (всѣ улыбнулись)… я, признаться, не выносилъ этой фигуры…

— Не признавайтесь, — сказала Глаша, — мы сію великую тайну разгадали, — не могли вы ее утаить отъ нашей проницательности.

Она засмѣялась и тотчасъ, испугавшись своего смѣха, стихла.

— Ничего, какъ-нибудь проживемъ, помогая другъ другу, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, желая поддержать шутку, — хотя безъ нѣмчуры… А вотъ и наши сосѣдушки!

Въ комнату вошла Зинаида Львовна съ Соней. Послѣ первыхъ привѣтствій всѣ сѣли за чайный столъ.

— Соня такъ боялась опоздать, что подняла меня ни свѣтъ ни заря. Пойдемъ да пойдемъ, ну и вотъ мы! Что? Еще не вставала?

— О, нѣтъ, мама одѣвается, — сказала Вѣра.

— А папа занятъ въ кабинетѣ послѣдними распоряженіями, — добавила Глаша.

— Лишь только мы ихъ проводимъ, — сказала Зинаида Львовна, — я всѣхъ васъ уведу къ себѣ и не пущу отъ себя до поздняго вечера. Вѣра, я вчера получила изъ Москвы двѣ прелестныя работы: одна — подушка по канвѣ, уже начатая, отличнаго вкуса и совершенная новинка, я ничего подобнаго еще не видала, а потомъ новоизобрѣтенное вязанье…

— Какая тоска, — сказала Глаша.

— Знаю, что ты вязанья не любишь, но для тебя припасено другое, по твоему вкусу.

— Что? Что? спросила Глаша, оживляясь.

— Узнаешь, когда увидишь, а загодя не скажу.

— Новое платье? но мнѣ не нужно платьевъ, — и Глаша печально тронула свое черное шерстяное платье.

— О, нѣтъ, не платье, — сказала Соня, — мы знаемъ, что теперь никому изъ насъ платья не нужны и не доставятъ удовольствія, — а другое. — Соня всегда приравнивала себя и соединяла себя съ семьей Боръ-Раменскихъ со времени ихъ траура. Она не носила цвѣтныхъ платьевъ, а только бѣлыя и сѣрыя съ черными лентами.

— Книги, — сказалъ Сережа, — у васъ получены новый книги?

— Конечно, книги, — сказала Зинаида Львовна, — и одна изъ нихъ хорошая, красивая книга.

— Съ картинками, какъ для дѣтей? сказала Вѣра.

— Почти отгадала, Вѣра: если не съ картинками, какъ для дѣтей, то съ иллюстраціями, какъ для взрослыхъ. Увидите.

— Ахъ, вотъ и мама; она идетъ по коридору къ папа въ кабинетъ. И какъ медленно идетъ. Едва переступаетъ! Бѣдная мама!

— А для тебя, Сережа, я тоже приготовила нѣчто тебѣ пріятное. Изъ Москвы привезла Сонѣ низкое панье, и она въ первый разъ обновитъ его, если ты поѣдешь съ нею въ лѣсъ и будешь самъ править. Ты благоразуменъ, и я не боюсь отпускать Соню съ тобою. Съ вами поѣдетъ берейторъ.

— Ахъ! какъ это будетъ пріятно! воскликнулъ Сережа, — ничего мнѣ такъ не пріятно, какъ прогулка въ лѣсу; Соня возьметъ съ собою книжку и почитаемъ тамъ. Хочешь?

— Конечно, возьмемъ Пушкина, а не то и безъ книжки, ты и я, мы не мало знаемъ наизусть.

Въ эту минуту двери изъ кабинета стремительно и съ шумомъ отворилась настежь; въ нихъ показалась фигура Серафимы Павловны. Она выбѣжала изъ нихъ, блѣдная, какъ смерть, съ искаженнымъ лицомъ и побѣжала назадъ съ воплемъ. Всѣ бросились за ней. Заслышавъ за собою шаги бѣгущихъ, она вдругъ стремительно повернулась и закричала неистово: „Дѣти!.. Отецъ!..“ и какъ снопъ упала на полъ. Голова ея громко стукнулась о полъ.

Всѣ столпясь, исполненные ужаса, обступили ее; она лежала какъ мертвая, безъ признаковъ жизни. Степанъ Михайловичъ и Зинаида Львовна стали поднимать ее, но вдругъ застыли отъ ужаса. Изъ кабинета раздался другой раздирающій душу крикъ. Многіе бросились туда. Сережа на колѣняхъ передъ кресломъ отца, крѣпко обнявъ его, стоналъ и рыдалъ безъ слезъ.

Адмиралъ въ своихъ большихъ креслахъ полулежалъ блѣдный и неподвижный, склонивъ къ спинкѣ безжизненную голову.

— Воды! доктора! закричалъ Степанъ Михайловичъ не своимъ голосомъ.

Въ эту минуту вошелъ отецъ Димитрій; онъ отстранилъ рукою Казанскаго, показалъ ему на Сережу, котораго подняли и увлекли изъ комнаты. Отецъ Димитрій приблизился къ адмиралу, разстегнулъ его сюртукъ, приложилъ руку съ сердцу, пощупалъ пульсъ и сказалъ отрывисто:

— Зеркало дайте, ручное зеркало!

За зеркаломъ бросилась Сарра Филипповна.

Отецъ Димитрій приставилъ его къ губамъ адмирала; зеркало осталось чисто и ясно. Онъ еще и еще разъ прижалъ его ко рту адмирала, потомъ медленно отнялъ его и, обратясь къ присутствующимъ, сказалъ тихо:

— Отдалъ Богу свою добрую и чистую душу. Покоримся и помолимся.

Онъ сталъ на колѣни, упали на колѣни и всѣ присутствовавшіе!

Конецъ первой части.

Часть вторая

Прошло три мѣсяца послѣ неожиданной, всѣхъ поразившей внезапной смерти адмирала. Серафиму Павловну, находившуюся въ состояніи, близкомъ къ помѣшательству, перенесли въ Иртышевку, въ домъ Ракитиныхъ, и двѣ ея дочери послѣдовали за нею. Сережа и Степанъ Михайловичъ остались одни въ запустѣломъ и покинутомъ домѣ; напрасно Ракитины уговаривали Сережу переѣхать къ нимъ вмѣстѣ съ Степаномъ Михаиловичемъ, онъ твердо и упорно отказывался. Ракитины обратились тогда къ самому Степану Михайловичу и къ отцу Димитрію, убѣждая ихъ повліять на Сережу, но оба они приняли сторону Сережи и оба ободряли его поведеніе.

— Сергѣй, — сказалъ отецъ Димитрій, — юноша полный силъ и желанія быть полезнымъ семейству. Пускай осмотрится и разсудитъ, что предпринять и какъ жить.

— Сергѣй, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — хорошо дѣлаетъ, что отказывается итти въ чужой домъ. Ему надо и усиленно учиться, чтобы вступить въ университетъ, и усиленно заняться хозяйствомъ, чтобы успокоить мать, и сдѣлаться работникомъ на семью — вѣдь у него двѣ сестры, а покойникъ адмиралъ завѣщалъ ему беречь ихъ и во всемъ ихъ успокоивать. Это дѣло не легкое.

— Особенно при большомъ разстройствѣ ихъ дѣлъ. Адмиралъ умеръ именно тогда, когда вся его энергія и знаніе дѣла были необходимы для благостоянія семейства, — сказалъ отецъ Димитрій.

— Развѣ дѣла такъ плохи? спросилъ съ тревогою Степанъ Михайловичъ.

— Изъ рукъ вонъ плохи. Сидоръ Осиповичъ въ качествѣ опекуна просилъ друга своего, Андрея Алексѣевича Безроднаго, съѣздить въ оба имѣнія и на фабрику покойнаго — обревизовать и учесть управляющаго, пользовавшагося особымъ довѣріемъ адмирала.

— Но не въ послѣдніе дни его жизни, — сказалъ Степанъ Михайловичъ; — я знаю, что онъ уничтожилъ довѣренность, данную управляющему.

— Да и я знаю, что онъ уничтожилъ довѣренность, но не поздно ли?

— Что вы хотите сказать? спросилъ Казанскій.

— Зачѣмъ пугать себя и васъ загодя, — отвѣчалъ отецъ Димитрій; — мы, т.-е. Сидоръ Осиповичъ и я, ждемъ скоро Безроднаго, тогда все узнаемъ. Во всякомъ случаѣ даже, въ самомъ благопріятномъ, продолжать такъ, какъ жили, Боръ-Раменскимъ нельзя. Фабрика шла въ убытокъ — ее надо уничтожить, а на фабрику эту затрачены значительные капиталы, которыхъ вернуть нельзя; они пропадутъ.

— И сказать, что такой умный, такой благоразумный человѣкъ, какъ адмиралъ, могъ позволить втянуть себя въ такую петлю! сказалъ Степанъ Михайловичъ, разводя руками.

— Герои, — сказалъ отецъ Димитрій, — военные люди, покрытые лаврами и доблестные слуги отечества — плохіе наживатели денегъ. Слава вѣнчаетъ ихъ, а нажива минуетъ! У нихъ нѣтъ для наживы таланта. Адмиралъ, не взирая на свой умъ, былъ довѣрчивъ, какъ дитя. Онъ ни въ комъ не склоненъ видѣть мошенника, тѣмъ болѣе въ томъ, кого облагодѣтельствовалъ.

— Да, я слышал что этотъ нѣмецъ-управляющій ему всѣмъ былъ обязанъ.

— Помилуйте! выручилъ изъ тюрьмы, заплатилъ за него долги, поставилъ на ноги, далъ мѣсто съ хорошимъ жалованьемъ, а онъ, вмѣсто благодарности, обобралъ его.

— Такъ это уже достовѣрно, что обобралъ?

— Достовѣрно, что употреблялъ во зло довѣріе адмирала, что затратилъ много, втянулъ его въ долги; но мы еще не знаемъ, насколько и до какой степени; только все это очень подозрительно, вотъ отчего адмиралъ за недѣлю до смерти уничтожилъ довѣренность. Безъ особо важной причины онъ бы этого не сдѣлалъ. Давно ли вы видѣли Серафиму Павловну? Я вотъ уже недѣлю, за множествомъ требъ и занятій, не видалъ ея.

— Я былъ у нихъ вчера, — отвѣчалъ Казанскій. — Какъ вамъ сказать: все то же, сидитъ, какъ истуканъ, почти не пьетъ и не ѣстъ, не плачетъ, точно окаменѣла, и ничего съ ней не подѣлаешь. Дѣти безсильны. На вопросы отвѣчаетъ односложно, слезы дѣтей видитъ спокойно, какъ-то равнодушно. Намедни Сергѣй бросился къ ней, сталъ передъ ней на колѣни и зарыдалъ. Она спокойно, холодно отстранила его рукою, и лицо все то же: ни кровинки въ немъ, точно застыло оно, помертвѣло какъ-то. Словомъ, все то же.

— Хотя бы занялась чѣмъ-нибудь, — замѣтилъ отецъ Димитрій.

— Ее просили о томъ, она согласилась: вяжетъ теперь какое-то вязанье, вяжетъ машинально.

— Дочери съ нею?

— Настолько, насколько возможно. Она часто проситъ, чтобы ее оставили одну; дѣти очень огорчаются, а дочери даже, въ особенности Глаша, раздражены.

— Отчего? Развѣ они не понимаютъ, что мать ихъ сразилъ такой ударъ, что она не можетъ опомниться? Хорошо, что не умерла, — сказалъ отецъ Димитрій.

— Въ ихъ лѣта трудно понять, а Серафима Павловна иногда сама не отдаетъ себѣ отчета въ томъ, чтò говоритъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ.

— Говоритъ не она, — возразилъ отецъ Димитрій, — говоритъ ея великое горе, а вы знаете, характера и энергіи въ ней никогда не было.

— Какой характеръ! — воскликнулъ Степанъ Михайловичъ. — Она какъ малое дитя, доброе, но неразумное. А теперь она глава семьи. Какъ она поведетъ семью?

— Ну, это ужъ Божья воля, — сказалъ, помолчавъ, отецъ Димитрій, — все въ Его рукахъ, и Онъ наставитъ сиротъ, если они сами Его не забудутъ. Онъ направитъ ихъ на путь истинный. Вы какъ полагаете?

— Я? Право, не знаю, какъ, гдѣ они устроятся. Ракитинъ говоритъ, что прежде возвращенія изъ деревень Андрея Алексѣевича Безроднаго ничего рѣшить нельзя. Во всякомъ случаѣ я не оставлю Боръ-Раменскихъ, пока Сергѣй не вступитъ въ университетъ. Я обѣщалъ покойному сдѣлать для его дѣтей, что могу.

— Да, онъ имѣлъ какое-то предчувствіе, — сказалъ отецъ Димитрій.

— Нѣтъ, этого я не замѣтилъ, но когда онъ сбирался за границу, во время болѣзни Вани, — бѣдный Ваня, какой былъ милый мальчикъ! — онъ поручалъ мнѣ Сергѣя, и я тогда пообѣщался ему и ужъ, конечно, теперь исполню обѣщаніе.

— Ну, прощайте, добрѣйшій Степанъ Михайловичъ да благословитъ васъ Господь за ваше доброе сердце и ваши благія намѣренія. Я пойду къ Ракитинымъ, навѣщу бѣдную Серафиму Павловну.

— Дѣйствительно, бѣдная, — сказалъ Казанскій, ужъ больше такого несчастія и вообразить трудно. Потерять сына любимаго и мужа, да какого? друга и отца, покровителя, нѣжнѣйшаго — ужасно! Она жила за нимъ, какъ за каменною стѣною, и кромѣ ласки и угожденія ничего не видала, а теперь…

— Но не все же Господь отнялъ у ней, — сказалъ отецъ Димитрій, — у ней дѣти, добрыя дѣти и друзья.

— Не знаю, какъ вамъ сказать; сынъ у ней дѣйствительно рѣдкій, но одна дочь ужъ очень холодна, а другая строптива и безмѣрно горяча. Зато друзья рѣдкіе, это правда!

— Ракитины-то? воскликнулъ отецъ Димитрій.

— Да, полны вниманія, ласки; они окружили ее такою любовью, такими попеченіями, такою заботливостью, какихъ и у близкихъ родныхъ не часто встрѣтишь. А ужъ дочка ихъ — это сокровище! не отходитъ отъ Серафимы Павловны, такъ и сидитъ у ея ногъ на скамеечкѣ и разсказываетъ, и читаетъ, и развлекаетъ, пока ей она позволяетъ.

— Какъ?

— Да, часто бываетъ, что Серафима Павловна всѣхъ гонитъ отъ себя, говоря, что всѣ ей въ тягость, и что она, оставшись одна, должна жить одна. Это какъ бы пунктъ помѣшательства. Она часто говоритъ вполголоса: „Одна!.. Одна…“ а Глаша вскакиваетъ тогда изъ комнаты матери, будто ужаленная.

— Ей надо объяснить, вразумить!

— Глашѣ-то! Ну, это трудно. Вы вотъ поговорите съ своей умницей Таней; она не мало билась съ Глашей, и ничего не добилась; ко всему этому жестокому несчастію присоедините семейный разладъ. Вѣра оскорблена, Глаша раздражена, Сережа сраженъ — и всѣ безутѣшно плачутъ; а мать, мать ужъ не мать, а больная женщина, убитая скорбью.

— Надо потерпѣть, время излѣчиваетъ все, — сказалъ священникъ.

— Не все, отецъ Димитрій. Конечно, скорбь, самое отчаяніе со временемъ стихнутъ и превратятся въ горе и печаль, но семейное согласіе народится ли?

— Будемъ надѣяться, что найдутъ они со временемъ и семейное согласіе, — сказалъ печально отецъ Димитрій. — Кажется, кромѣ согласія, у нихъ ничего иного не осталось, а горе — учитель хотя суровый, но искусный. Горе выучиваетъ всѣхъ и всему.

— Когда не озлобляетъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ прибавилъ: — бѣдныя дѣти! несчастное семейство!

Черезъ двѣ недѣли послѣ этого разговора Сидоръ Осиповичъ извѣстилъ отца Димитрія, что онъ проситъ его, какъ опекуна, прійти на совѣщаніе, и пригласилъ также въ качествѣ друга дома Степана Михайловича Казанскаго. Андрей Алексѣевичъ возвратился съ вѣстями недобрыми, и Ракитинъ желалъ обсудить, какія должно принять мѣры, чтобы спасти хотя часть состоянія Боръ-Раменскихъ. Въ назначенный день въ залѣ дома Боръ-Раменскихъ сошлись Ракитинъ, отецъ Димитрій, Безродный и Казанскій. На столѣ лежали большія, расходныя книги, вѣдомости изъ деревень, различныя бумаги по залогамъ имѣній и векселя. Когда всѣ сѣли, Ракитинъ началъ говорить:

— Андрей Алексѣевичъ привезъ вѣсти поистинѣ жестокія для семейства адмирала. Выслушайте его, а потомъ посовѣтуемся сообща, чтò предпринять.

— Я нашелъ имѣнія разоренными, — началъ Андрей Алексѣевичъ, — все, что могло быть продано — продано или запродано. Въ Екатеринославскомъ имѣніи былъ падежъ скота и два пожара; хлѣба нѣтъ, магазины пусты. Въ Воронежскомъ имѣніи все продано, не только хлѣбъ, но и скотина: коровы, овцы и лошади. Управляющій продалъ даже полы и накаты съ потолковъ господскаго дома. Фабрика, имъ устроенная, — одно мошенничество. Она не идетъ, она стоитъ; дорогія машины, выписанныя изъ Бельгіи, свалены въ амбарѣ, за нихъ не доплачена большая сумма. Кромѣ того, управляющій, имѣвшій полную довѣренность, забралъ громадныя суммы у купцовъ и торговцевъ, и съ ними скрылся. Обязательствъ на имя адмирала множество. Я полагаю, что если привести въ извѣстность часть долгу и на сколько есть собственности — долговъ будетъ больше. Всѣ документы здѣсь; не угодно ли взглянуть.

— Боже милостивый! всплеснулъ руками Степанъ Михайловичъ, и краска сбѣжала съ лица его. Онъ страшно поблѣднѣлъ. Старикъ, отецъ Димитрій, сидѣлъ неподвижно, крѣпко сжавъ свои руки. Ракитинъ съ лицомъ, не выражавшимъ ничего, кромѣ суровости и необычайно-хмураго спокойствія, упорно глядѣлъ на Безроднаго.

— Что же дѣлать теперь? сказалъ отецъ Димитрій.

— Во-первыхъ, просмотрѣть документы, а потомъ поговорить, рѣшить…

— Я не въ состояніи въ сію минуту разсматривать документы, — сказалъ отецъ Димитрій.

— Но нельзя же на вѣру, — возразилъ Безродный.

— Знаю, но дайте мнѣ собраться съ духомъ, завтра я все прочту до строчки, а теперь я принимаю все на вѣру — вѣдь вы бумаги видѣли, читали? обратился онъ къ Ракитину.

— Конечно, не только прочелъ, но всю ночь сидѣлъ за ними; считалъ, подвелъ итоги.

— И чтò же?

— Пришелъ къ твердой увѣренности, что Боръ-Раменскіе разорены въ конецъ. Если мы сами не продадимъ имѣній, то они пойдутъ съ молотка, и у нихъ не останется мѣднаго гроша. Они будутъ на улицѣ.

Наступило мертвое молчаніе. Всѣ были подавлены и сражены.

— Чтò же дѣлать?

— Не медлить, искать покупщика съ большими капиталами, чтобы купилъ на чистыя деньги, деньги на столъ, чистоганомъ.

Всѣ опять помолчали.

— Я думаю, — сказалъ, наконецъ, Ракитинъ, — что на такую мѣру рѣшиться нельзя, не спросивъ Сергѣя Боръ-Раменскаго. Ему минуло 17 лѣтъ — черезъ годъ онъ совершеннолѣтній. Пусть рѣшаетъ, хочетъ ли продать, или подождетъ, чтобы имѣнія пошли съ молотка. Надо его призвать и все сказать ему.

Сережа сидѣлъ въ своей комнатѣ, передъ нимъ разложены были книги; онъ что-то писалъ, заглядывая въ лексиконъ. Степанъ Михайловичъ вошелъ въ его комнату.

— А вотъ и вы, — сказалъ Сережа, — какъ кстати: я никакъ не могу сладить съ этимъ переводомъ, ужъ очень онъ мудренъ, не по моимъ силамъ; не могу правильно составить латинскую фразу.

— Ну, оставьте ее, батенька, а теперь вотъ что: васъ требуютъ на совѣщаніе.

— На какое?

— Да по имѣніямъ, по дѣламъ.

— Что же я понимаю? Я могу кое-что приказать по хозяйству, но по управленію фабрикой и дальними имѣніями я ничего не знаю.

— Безродный воротился; онъ привезъ вѣсти нехорошія — вотъ васъ и требуютъ на совѣтъ.

Сережа всталъ.

— Что такое? Вѣрно, управляющій оказался ненадежнымъ. Папа такъ и думалъ.

— Хуже. Онъ оказался негодяемъ. Онъ забралъ всѣ деньги, надавалъ векселей, заложилъ, что могъ, и бѣжалъ.

— Какъ, бѣжалъ?! воскликнулъ Сережа, мѣняясь въ лицѣ.

— Пойдемте въ залу. Ракитинъ послалъ за вами: вы почти совершеннолѣтній, а безъ вашего согласія дѣлать ничего нельзя.

— Это дѣло моей матери — какъ она прикажетъ, такъ и будетъ. Я тутъ ничего не значу и голоса не имѣю.

— Но вашей матери, въ ея положеніи, сказать всего нельзя. Соберитесь съ духомъ. Сережа, другъ мой! воскликнулъ вдругъ Степанъ Михайловичъ несвоимъ голосомъ, — покажите, что вы человѣкъ съ волей, съ характеромъ, сынъ своего отца… своего благороднаго, сильнаго отца!

Сережа взглянулъ только на лицо Степана Михайловича и поблѣднѣлъ. Сердце его билось такъ сильно, что онъ едва дышалъ, но овладѣлъ собою и сказалъ твердо:

— Говорите, говорите скорѣе и всю правду: разорены… мы разорены?

Степанъ Михайловичъ удушливымъ голосомъ сказалъ: да! и прибавилъ: Пойдемте, пойдемте.

Сережа вытянулся, какъ струнка, и твердо вошелъ въ залу. Его просили сѣсть и выслушать внимательно, что ему слѣдовало знать. Безродный сталъ излагать положеніе дѣлъ, указывая на отчеты, залоги, векселя. Онъ говорилъ ясно, кратко и просилъ повѣрять его слова на отчетахъ и на итогахъ. Сережа слушалъ молча, не произнося ни слова, неподвижный, какъ истуканъ. Когда Безродный окончилъ свое длинное донесеніе, Ракитинъ сказалъ:

— По завѣщанію адмирала, все что онъ имѣлъ, отказано пожизненно вашей матушкѣ, но изъ отчетовъ выяснилось, что пассива столько же, какъ… т.-е. долговъ столько же, какъ собственности.

— Бѣдная мама! прошепталъ Сережа, крѣпко схватившись рукою за ручку кресла и сжимая ее изъ всѣхъ силъ, до боли ногтей.

— Теперь вы должны рѣшить: хотите ли ждать, чтобы имѣніе продали съ молотка, или рѣшитесь сами искать покупателя. Въ первомъ случаѣ очевидно, что все пойдетъ задаромъ, и у васъ, кромѣ пенсіи вашего отца, ничего не останется.

Сережа машинально повторилъ: ничего!

Степанъ Михайловичъ и отецъ Димитрій взглянули на него. Лицо его было блѣдно, какъ мѣлъ, даже губы побѣлѣли.

— Если искать покупателя, быть можетъ, можно спасти малую часть вашего состоянія. Быть можетъ, найдется такой, который заплатитъ дорого, если имѣнія ему понравятся или они сойдутся съ его межами.

— Стало-быть выплатить долги нельзя? спросилъ Сережа съ усиліемъ: казалось, слова не хотѣли слѣзать съ языка его.

— По-моему, невозможно; даже если бы вы сыскали значительную сумму, чтобы заплатить тѣмъ, которые дали вашему управляющему деньги за жидовскіе проценты, да и то едва ли можно обернуться. Подумайте, рѣшите.

— Я не могу рѣшать, какъ будетъ угодно матери: это ея воля.

— Но она не въ состояніи; она совершенно убита, даже едва ли пойметъ.

— Все-таки я долженъ спросить ея приказаній.

— Имѣніе ей отдано пожизненно, но въ сущности оно ваше. Женщины, а ваша мать въ особенности, совсѣмъ несвѣдущи въ дѣлахъ. Вы ее только разстроите.

— Все равно, теперь мать мою ничѣмъ разстроить нельзя. Она все потеряла и послѣ той потери осталась ко всему равнодушна, — я же долженъ повиноваться ей. Время терпитъ, не правда ли?

— To-есть… да, терпитъ, пожалуй, мѣсяцъ, — и подумавъ, Ракитинъ прибавилъ, — пожалуй, два, но не больше.

— Это слишкомъ много, мнѣ надо три, четыре дня — не дня того, чтобы мать приготовить — повторяю, она далека въ своей скорби отъ всего житейскаго — но мнѣ надо собраться самому съ духомъ… Я слабъ…

Сережа улыбнулся, и эта улыбка была такова, что у добрѣйшаго Степана Михайловича навернулись на глазахъ слезы.

— Черезъ три дня, — сказалъ Сережа, — я приду сюда и сообщу вамъ рѣшеніе матери, а теперь позвольте мнѣ уйти.

Онъ всталъ, пожалъ руку Безродному и сказалъ:

— Благодарю васъ сердечно. Знаю, что вы потрудились для вашего друга, нашего опекуна, но не менѣе того я остаюсь и мы всѣ вами навсегда благодарны.

Сережа поспѣшно всѣмъ поклонился, ушелъ къ себѣ и заперся въ своей комнатѣ.

— Бѣдный мальчикъ! сказалъ Ракитинъ: — на него легла тягота не по силамъ.

— А Богъ? Возложимъ на него все наше упованіе, — сказалъ отецъ Димитрій, и всѣ они разошлись, всякій унося въ душѣ своей тяжелое чувство.

Серафима Павловна сидѣла въ угольной небольшой комнатѣ, въ домѣ Ракитиныхъ. Она очень измѣнилась и страшно похудѣла. Ея нѣжныя черты осунулись, мертвенная блѣдность покрывала ея щеки, глубокій трауръ еще больше выдавалъ эту блѣдность и худобу лица. Она замѣтно посѣдѣла, но ея сѣдые волосы мало отличались и выдѣлялись отъ пепельно-бѣлокурыхъ волосъ. Несмотря на свое жестокое горе, она, по привычкѣ, была тщательно и даже изящно одѣта: креповый черный чепецъ обрамлялъ прелестный овалъ лица ея, и длинный креповый вуаль окутывалъ ее почти съ головы до ногъ. Когда дверь отворилась, и она увидѣла Сережу, ея безжизненные, потухшіе глаза не оживились. Онъ осторожно, будто боясь потревожить ее, подошелъ къ ней, взялъ ея исхудалую, бѣлую, какъ мраморъ, руку и почтительно и нѣжно поцѣловалъ. Она не сказала ни слова, не сдѣлала ни единаго движенія.

— Мама, — сказалъ, наконецъ, Сережа, — я пришелъ спросить вашихъ приказаній…

Она молчала. Сережа продолжалъ:

— Управляющій фабрикой и имѣніемъ бѣжалъ, обокравши насъ. Опекуны говорятъ, что надо продать имѣнія, чтобы расплатиться съ долгами. Что вамъ угодно приказать?

— Мнѣ все равно, — произнесла она съ усиліемъ, — дѣлайте, что хотите.

— Мама, милая! скажите, что вамъ угодно, согласитесь поговорить о дѣлахъ съ Сидоромъ Осиповичемъ или съ отцомъ Димитріемъ и рѣшите, что дѣлать

— Я сказала: мнѣ все равно! дѣлайте, какъ хотите. Оставьте меня только въ покоѣ.

— Но, милая…

— Пусть опекуны рѣшаютъ, они на то опекуны, — рѣшаютъ за васъ и для васъ. Мнѣ же лично ничего не надо. Я прошу только о томъ, чтобы меня оставили въ покоѣ, не мучили меня. Поди оставь меня одну… одну…

Сережа посмотрѣлъ, прочелъ на лицѣ матери такое страданіе, что не рѣшился сказать ни слова, и тихо вышелъ изъ комнаты. Она вздохнула, будто освободившись отъ угнетавшей ее тяжести.

— Моя мать, — сказалъ Сережа въ назначенный день собравшимся опекунамъ и двумъ ихъ совѣтникамъ, — не хочетъ ни о чемъ слышать и говоритъ: ей ничего не нужно.

Всѣ молчали. Ракитинъ первый прервалъ это молчаніе.

— Продавать безъ ея позволенія я не рѣшаюсь. Подождемте. Быть можетъ, она придетъ въ себя, и мы будемъ въ состояніи разъяснить ей положеніе дѣла.

— Но вѣдь векселя подадутъ ко взысканію.

— Я поручусь, и кредиторы подождутъ.

Сережа зорко посмотрѣлъ на Ракитина и измѣнился въ лицѣ.

— Если вы рискуете вашими капиталами для насъ, не дѣлайте этого, — сказалъ онъ, — лучше продайте. Мама не скажетъ ни слова; вѣдь дѣло идетъ о состоятельности отца.

— Будьте спокойны, — отвѣчалъ Ракитинѣ, — я ничѣмъ не рискую; имѣніе ваше стоитъ гораздо дороже, чѣмъ векселя, которые будутъ опротестованы.

На томъ и остались. Но прошло еще нѣсколько недѣль, и со всѣхъ сторонъ сыпались счеты, недоимки и разные платежи. Ракитинъ отправился самъ къ Серафимѣ Павловнѣ; онъ настолько деликатно, насколько могъ, принудилъ ее выслушать всю истинную правду. Онъ боялся ея отчаянія при вѣсти о конечномъ разореніи, но она или не вникла, или не поняла, или не дослушала, ибо приняла все спокойно и безучастно отнеслась ко всему. Она повторяла:

— Мнѣ все равно; дѣлайте, какъ знаете.

— Если вы рѣшаетесь продавать, то надо начать съ самаго ненужнаго имѣнія, которое ничего не даетъ и поглощаетъ массу денегъ. Надо продать Знаменское; за него любитель дастъ дорого.

Она вскинула на него широко-раскрытые глаза и сказала твердо и сухо:

— Знаменское! Я не хочу!

— Но это необходимая жертва при вашихъ запутанныхъ дѣлахъ, — сказалъ Ракитинъ.

Но взоръ ея уже потухъ, и спущенныя вѣки прикрыли глаза ея. Она какъ-то безсознательно прошептала:

— Знаменское онъ любилъ… теперь все равно, все равно. Кто любилъ… того… нѣтъ… и вдругъ, вслухъ отрывисто: — дѣлайте, что хотите, все равно, мнѣ все равно… только прошу, оставьте меня…

Онъ поклонился и вышелъ.

— Я рѣшился, — сказалъ Ракитинъ, когда всѣ они опять собрались, за исключеніемъ Сережи, — всѣ доходныя имѣнія мы пустимъ въ продажу, такъ же, какъ и Знаменское, только Знаменское я не уступлю никому и дамъ гораздо больше, чѣмъ какой бы то ни было покупатель. Не хочу я имѣть сосѣда послѣ Боръ-Раменскаго; жена и дочь мои плачутъ неутѣшно, а пріобрѣвъ Знаменское, я могу всякое лѣто приглашать сюда Боръ-Раменскихъ. Это утѣшитъ моихъ жену и дочь, а быть можетъ, и Серафиму Павловну, когда она придетъ въ себя. А теперь надо сбираться и ѣхать въ Москву: ужъ наступила зима, Сережѣ надо учиться, да и моей Сонѣ и сыновьямъ пора въ городъ. Я думаю, и Серафимѣ Павловнѣ будетъ легче, когда она уѣдетъ отсюда.

— Но гдѣ ихъ помѣстить? Чѣмъ они будутъ жить? Пока не проданы имѣнія, нельзя даже знать, что у нихъ останется, — сказалъ съ горестью Степанъ Михайловичъ.

— Я найму имъ квартиру поближе отъ насъ, а пока они могутъ остановиться во флигелѣ нашего дома. Надо сказать Сергѣю. Онъ долженъ рѣшить за мать, пока она находится въ этомъ безчувствіи.

Стали сбираться. Сергѣй желалъ уѣхать, какъ можно скорѣе, онъ тяготился этимъ неопредѣленнымъ положеніемъ и надѣялся, что перемѣна мѣста выведетъ мать изъ ея страшнаго равнодушія. Но лишь только сборы начались, какъ Вѣра и Глафира, обѣ вмѣстѣ, пришли къ Сережѣ.

— Скажи, — начали они обѣ, только что не въ два голоса, — что тутъ такое дѣлается? Сбираемся уѣзжать, куда — неизвѣстно.

— Въ Москву, — сказалъ Сережа, — мнѣ надо вступать въ университетъ, а перемѣна мѣста, быть можетъ, подѣйствуетъ благопріятно на положеніе матери.

— Все это прекрасно, — сказала Вѣра, — но до насъ дошли другіе слухи. Говорятъ, что мы разорены до тла, и всѣ паши имѣнія продадутъ съ молотка, что мы и теперь живемъ на счетъ Ракитина.

Сережа при этихъ послѣднихъ словахъ измѣнился въ лицѣ, онъ почуялъ, что въ этомъ заключалась жестокая правда.

— Куда мы ѣдемъ? спросила Вѣра съ несвойственнымъ ей оживленіемъ: она была внѣ себя; — если мы разорены, чтò у насъ осталось? Чѣмъ мы будемъ жить?

— Мы имѣемъ право знать правду, — сказала Глаша съ жаромъ, — мы не дѣти, и ты намъ не указчикъ и не господинъ. Почему ты оставляешь насъ въ сторонѣ, молчишь?

— Я никому не господинъ, — сказалъ Сережа, подавляя въ себѣ волновавшія его чувства, — я молчалъ, щадя васъ.

— Но мы хотимъ знать правду! — сказали сестры въ одинъ голосъ.

— Мы разорены до тла, — сказалъ Сережа, — и чѣмъ будемъ жить, я не знаю; быть можетъ, удастся спасти небольшой капиталъ, и мы, говорятъ всѣ, непремѣнно получимъ пенсію за службу отца.

Вѣра всплеснула руками.

— Разорены, небольшой доходъ, пенсія! вскрикнула Вѣра, — достаточно, чтобы не умереть съ голоду! Такъ зачѣмъ же намъ давали такое воспитаніе, чтобы пустить по міру? Можно ли разорять дѣтей, пріучивъ ихъ къ богатству?!

— Вѣра, замолчи! закричалъ Сережа, схватился за голову и опустился въ кресло.

— Вѣра, что ты, въ самомъ дѣлѣ… — сказала Глаша.

— Роптать на него… умершаго, — проговорилъ Сережа съ усиліемъ, и зарыдалъ такъ отчаянно, что Глаша вздрогнула, покраснѣла, поблѣднѣла и вдругъ бросилась, рыдая, на шею брата.

— Ужасно! Ужасно! вырвалось у ней.

Въ эту минуту отецъ Димитрій съ Таней вошелъ въ комнату.

— Ничего не ужасно, — сказалъ онъ, — когда въ семьѣ любовь и согласіе, когда есть молодость и здоровье, когда есть сила и вѣра въ Бога. Покоритесь безропотно Божіей волѣ и вручите себя Ему.

Таня обняла Глашу, и она горько плакала. Ея слезы и тихія рѣчи, полныя любви, смягчили Глашу, но Вѣра не поддалась имъ; она стояла съ искаженнымъ лицомъ, наконецъ, сдѣлала отчаянное движеніе рукою и поспѣшно вышла изъ комнаты. Потеря состоянія нанесла ей жестокій ударъ, такой ударъ, что она вышла изъ своей обычной ей неподвижности. Самолюбивая и себялюбивая Вѣра была глубоко несчастна.

Въ тотъ же день вечеромъ братъ, сестры и Степанъ Михайловичъ разсуждали о томъ, принять ли предложеніе Ракитиныхъ остановиться у нихъ во флигелѣ. Они рѣшили единогласно отклонить это предложеніе и искать въ Москвѣ квартиру. Степанъ Михайловичъ предложилъ Сережѣ ѣхать съ нимъ немедленно въ Москву и искать квартиру, небольшую, но удобную, цѣлый домикъ-особнякъ, если возможно.

— Нѣтъ, — сказалъ Сережа, отвѣчая на предложеніе Казанскаго ѣхать вмѣстѣ, — я не могу выбирать квартиру одинъ. Въ ней должны жить мама и сестры — пусть сестры ѣдутъ со мною и рѣшатъ. Я возьму, что онѣ захотятъ. Отецъ приказывалъ мнѣ дѣлать имъ угодное. Я всегда буду. Такъ поѣдемте вмѣстѣ.

— Благодарю за позволеніе, — сказала Вѣра съ гнѣвомъ. — Если я должна жить въ лачугѣ, то пусть ее берутъ, какую хотятъ. Я тутъ не при чемъ. Другіе устроили такъ, что на мою долю остается выносить то, что другіе устроили. Постарались.

— Вѣра!.. воскликнула Глаша.

— Я знаю, что я Вѣра, — отвѣчала она холодно, — чтò тебѣ?

Сережа, видя, что разговоръ принимаетъ оборотъ ссоры, сказалъ:

— Если Вѣра ѣхать не желаетъ, я поѣду съ Глашей. Глаша, прошу тебя — мы будемъ искать домикъ-особнякъ, чтобы мама могла жить спокойно, безъ близкихъ сосѣдей.

— Вотъ это умно, — сказалъ одобрительно Степанъ Михайловичъ, — всегда такъ: съ сестрами заодно, и тогда вынесите все легче. Кто знаетъ будущее? не падайте духомъ! Завтра, не медля, поѣзжайте въ городъ, а я останусь здѣсь. Вамъ надо привыкать все дѣлать вдвоемъ; такъ ли, барышня? Братъ — первый другъ, особливо въ бѣдѣ.

Глаша была очень довольна, что Сережа самъ отъ себя съ увлеченіемъ предложилъ имъ устраиваться сообща. При ея самолюбіи ей было пріятно, что она, хотя и меньшая, будетъ играть видную роль въ семействѣ, ибо Вѣра, она знала, отстранится.

Когда Зинаида Львовна узнала о рѣшеніи Боръ-Раменскихъ искать квартиру, она не сказала ни слова; Соня же очень опечалилась, даже плакала, а Сидоръ Осиповичъ, увидя слезы дочери, вознегодовалъ.

— И зачѣмъ имъ квартиру, когда я предлагаю и домъ и флигель? Все одна фанаберія!

— Нѣтъ, я хорошо понимаю ихъ, — сказала Зинаида Львовна, — хотя и жалѣю, что мы не можемъ помочь имъ. Соня, не плачь! Пойми, что это неделикатно, да! неделикатно настаивать. Они не хотятъ никому быть въ тягость. Я сама была бѣдна, очень бѣдна, и никогда не хотѣла жить на счетъ другихъ. Придетъ время, и мы во многомъ можемъ быть полезны Боръ-Раменскимъ, — все дѣло въ томъ, чтобы имѣть терпѣніе и выждать удобную минуту. А ты учись такъ предлагать услуги и такъ помогать друзьямъ, чтобы они этого и не замѣчали, а никогда ихъ не неволить, когда они не желаютъ. Если отказываются, стало-быть имъ тяжело принять. Надо забыть о себѣ, а думать о нихъ, войти въ ихъ положеніе.

— Да развѣ я о нихъ не думаю! Мнѣ, кажется, было бы легче самой всего лишиться, чѣмъ видѣть ихъ, — сказала Соня, и залилась слезами, а Сидоръ Осиповичъ разсердился.

— Ну, ужъ это слишкомъ, — сказалъ онъ съ досадой, — самой разориться! Благодарю покорно! Да не плачь же ты такъ. Я все для тебя сдѣлаю. Знаменское куплю на твое имя — оно будетъ твое: вотъ ты и зови сюда на лѣто друзей своихъ.

— Знаменское! Мое! Отнять его у Сережи! воскликнула Соня, — ни за что! Никогда!

— Ты совсѣмъ у меня дурочка, — сказалъ ей отецъ, — развѣ будетъ лучше, когда Знаменское купятъ чужіе люди, пойдутъ здѣсь все ломать и на свой салтыкъ передѣлывать, а ты будешь глядѣть и всякій день казниться. Вдобавокъ, лѣтомъ куда ты пригласишь Боръ-Раменскихъ? Къ намъ? они не поѣдутъ, какъ не ѣдутъ теперь въ нашъ московскій домъ. А если Знаменское будетъ твое и будетъ стоять пустое, ихъ упросить будетъ можно, а Серафимѣ Павловнѣ теперь и говорить не надо, что оно продано.

— Это ужасно! Ужасно! закричала Соня.

— Что ужасно? спросилъ ее отецъ.

— Что Знаменское мое, будто я его отняла у нихъ!

— А лучше, чтобы оно принадлежало чужимъ людямъ? Какъ хочешь! Будь по-твоему! За него Расторгуевъ даетъ 100 тысячъ. Онъ купитъ его, рощи срубитъ, оранжереи уничтожитъ, въ домѣ все распродастъ.

— Ахъ, нѣтъ! Нѣтъ, папа! Но нельзя ли сохранить его для нихъ? воскликнула Соня.

— Невозможно, — вступилась Зинаида Павловна: — они не въ состояніи имѣть роскошную подмосковную, притомъ отецъ твой, какъ истинный другъ, ничего имъ не скажетъ, но заплатитъ за Знаменское дороже, чѣмъ оно стóитъ. Такъ ли, другъ мой? Вѣдь ты въ состояніи это сдѣлать?

— Конечно. Если его продадутъ съ молотка, оно пойдетъ за безцѣнокъ, а я куплю его, какъ сосѣдъ, т.-е. дамъ вдвое. Для тебя, милая моя дочка… а ты владѣй Знаменскимъ и отца поминай, какъ онъ любилъ тебя.

Соня бросилась отцу на шею и покрыла его лицо, его руки нѣжнѣйшими поцѣлуями и горькими слезами.

— Глаша уѣхала въ Москву съ братомъ, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ, — она теперь заберетъ такую волю, что бѣдная Серафима Павловна сдѣлается послѣдней спицей въ этой колесницѣ безъ вождя.

— Ну, нѣтъ, — сказала Зинаида Львовна, — Сережа не дастъ мать въ обиду. Онъ надъ ней будетъ стоятъ, какъ часовой на часахъ, и будетъ беречь ее, какъ сокровище неоцѣненное, да и сестру направитъ. По-моему, очень умно, что онъ взялъ ее съ собою искать квартиру. Глаша, увѣрившись, что онъ не имѣетъ желанія управлять ею и домомъ, станетъ помогать ему. Съ его стороны это очень тонко и ловко.

— Ахъ, мама! сказала Соня, — и не тонко и не ловко, а просто у Сережи такое доброе, чувствительное сердце, что онъ все угадываетъ и такъ поступаетъ, какъ лучше. Это у него даръ. Я не знаю, кто добрѣе Сережи! Развѣ только братъ его, милый Ваня!

— А я знаю, кто добрѣе, — сказалъ Сидоръ Осиповичъ, собираясь уходить: — моя дѣвочка добрѣе Сережи.

— Полно, пожалуйста, совсѣмъ ты ее избалуешь.

— Я ужъ это слышу давно, но до сихъ поръ незамѣтно, чтобы она была избалована.

И Ракитинъ вышелъ, улыбаясь, а мать и дочь остались вмѣстѣ и долго говорили о томъ, чтò и какъ сдѣлать, чтобы облегчить участь столь милыхъ и столь несчастныхъ друзей своихъ, Боръ-Раменскихъ.

На другой день Глаша и Сережа возвратились; они нашли квартиру совершенно подходящею и по цѣнѣ очень незначительной, и потому, что домикъ стоялъ на дворѣ и былъ особнякъ. Одно только очень не понравилось Сонѣ и Зинаидѣ Львовнѣ, — онъ находился за Москвой рѣкой, за Каменнымъ мостомъ.

— Даль какая! воскликнула Соня.

— И глушь какая, — сказала Зинаида Львовна.

— Совсѣмъ не даль. Вашъ домъ на Знаменкѣ — это рукой подать до Каменнаго моста. А наша квартира близехонько отъ моста, въ переулкѣ.

— Оно, пожалуй, и не такъ близко, — сказала Глаша, — но зато дешево и всѣмъ есть помѣщеніе. У мамы двѣ комнаты на солнцѣ; моя комната, комната Вѣры тоже хорошія, ну и каморка, въ родѣ чулана, для Сережи совсѣмъ подъ лѣстницей, но онъ самъ выбралъ, говоритъ — ему и это хорошо, въ сторонѣ и уютно. Потомъ дѣвичья, комната няни, службы, кухня… даже конюшня на два стойла, безъ лошадей, конечно.

Глаша засмѣялась, но на глазахъ ея стояли слезы.

Послѣ обѣда Таня пришла въ Иртышевку и прошла прямо въ комнату Глаши. Она нашла ее сидящею съ сестрою; лицо Вѣры пылало, а глаза Глаши были красны отъ слезъ. Таня, конечно, замѣтила это, но не хотѣла показать, что видитъ, и, расцѣловавшись съ сестрами, сказала бодрымъ, почти веселымъ голосомъ:

— Я ужъ съ утра знаю, что ты воротилась, но не могла прійти, — дома было много дѣла, а вотъ теперь управилась и пришла. Ну, что? Какъ съѣздила, успѣшно ли?

— И какое это у тебя дѣло, — сказала Глаша полупечально, полусердито. — Ждала я тебя все утро, такъ и не дождалась, сидѣла здѣсь сперва одна, а ужъ не со скуки, какъ прежде, а съ тоски да съ горя пропадала. Потомъ пришла Вѣра, но не на радость!

— Не могла я прійти прежде, какъ ни рвалась къ тебѣ, — отвѣчала Таня. — Надо было починить бѣлье, сходить на кухню.

— Но у васъ кухарка, вѣдь не сама же ты стряпаешь?

— Не сама, но указываю, присматриваю: вѣдь на мнѣ одной лежитъ хозяйство; если я не пойду на кухню, то Степанида наготовитъ такое, что и собака ѣсть не станетъ.

— Такъ на чтò же послѣ этого это сокровище, Степанида, нужна?

— А на то, что она вѣрная, честная баба и готовить черезъ два-три мѣсяца научится. Ну, говори, чтò ты въ Москвѣ сдѣлала?

— Нашли квартиру по деньгамъ, — Глаша улыбнулась съ горечью, — конечно, лачугу! Комнатки крошечныя, съ низкими потолками, въ ужасномъ переулкѣ и за Моской-рѣкой.

— Ну, это не бѣда, — сказала Таня, — также и то, что переулокъ глухой, меньше ѣзды и шума.

— Да ужъ на ѣзду жаловаться не будемъ… — сказала Вѣра, смѣясь ядовито.

— А Сережа, — прервала сестру Глаша, — удивительный малый, кажется, очень доволенъ.

— Почему ты такъ думаешь?

— Все твердилъ: отличная квартира! и для maman мечтаетъ отдѣлать, какъ можно лучше, двѣ комнаты. А я не знаю, какая мебель войдетъ туда. Ты вѣришь ли, что если поставить кушетку моей матери, то ужъ диванчикъ едва войдетъ въ эту каморку. Мнѣ тоже придется проститься съ половиной, если не больше, моей мебели. Забавно, право! А у Вѣры такъ великъ диванъ, что его развѣ на дворѣ поставятъ, для украшенія.

Глаша опять нехорошо разсмѣялась.

Вѣра встала и, уходя, воскликнула:

— Дивлюсь я, какъ это люди такъ устраиваютъ свои дѣла и пускаютъ дѣтей по міру.

Таня вся вспыхнула.

— О комъ это она говоритъ? Объ отцѣ, объ умершемъ! какое ужасное, отвратительное слово. Обвинять отца и еще такого, каковъ былъ твой отецъ, благородный, умный, добрый. Отъ его доброты рухнуло ваше состояніе. Вѣдь онъ на себя не тратилъ ничего; я сама слыхала, какъ онъ говаривалъ, что ему нужна пара платья да кусокъ мяса! Не прихотникъ онъ былъ и не расточитель!

— Было бы лучше, если бы былъ менѣе благороденъ и добръ, не довѣрялся бы ворамъ. Вонъ Ракитинъ все умножаетъ, все скупаетъ, а не такой благородный, какъ папа. Говорятъ, онъ покупаетъ всѣ наши имѣнія. Что жъ? Оно и понятно: остались мы круглые сироты, мать наша моложе и неопытнѣе насъ была, есть и будетъ. Жила за отцомъ, какъ за каменной стѣною: онъ только и зналъ, что ее миловалъ и исполнялъ ея прихоти, а теперь! Не она поведетъ дѣла и ужъ не Сережа. Вѣдь ему только что семнадцать лѣтъ минуло.

— Ты хочешь сказать, что Ракитинъ пользуется вашимъ несчастіемъ. А мой отецъ говоритъ, что его преданность къ вамъ рѣдкостная, что безъ него и его капиталовъ вы бы погибли совсѣмъ — все бы пошло съ молотка за безцѣнокъ.

— Твой отецъ человѣкъ праведный, но онъ въ дѣлахъ ничего не смыслитъ.

— Ты смыслишь? спросила Таня.

— Конечно, больше, чѣмъ отецъ Димитрій. У меня много смысла житейскаго и практическаго, а притомъ я знаю, что купцы деньгу любятъ, и она ихъ любитъ, и цѣну они всему знаютъ и своего нигдѣ не упустятъ.

— Въ этомъ ничего нѣтъ дурного, но отъ этого до того, чтобы задаромъ купить имѣніе разорившихся друзей и сосѣдей, цѣлая пропасть.

— Зачѣмъ задаромъ? а купить выгодно.

— Стыдно, Глаша! Я уйду, я не могу вынести мысли, что ты достигнешь того, что я не буду въ состояніи уважать тебя.

— Очень мнѣ нужно, — сказала Глаша, — мнѣ не шубу изъ твоего уваженія шить! Я не могу лгать и люблю всегда говорить правду.

— Да какая же это правда? это клевета на людей, истинно къ вамъ привязанныхъ. Вотъ вы почти три мѣсяца живете у нихъ; они всячески стараются успокоить твою мать, ухаживаютъ за нею, окружаютъ ее попеченіями…

— И скупаютъ ея имѣнія, — прибавила Глаша.

— Я ухожу, — сказала Таня болѣе твердо и рѣшительно, чѣмъ можно было ожидать отъ ея кроткаго нрава.

Глаша повернулась къ ней спиной, не говоря ни слова. Она была сердита и на Таню и еще больше на себя самоё, но не хотѣла показать этого.

День отъѣзда въ Москву былъ назначенъ. Укладывались. Зинаида Львовна приказала Марѳѣ Терентьевнѣ, чтобы она взяла все необходимое для своей госпожи, а все остальное укладывала бы въ сундуки, опечатала бы и поставила въ кладовыя, гдѣ все будетъ сохранно. Няня и всѣ дѣвушки обливались слезами; Сарра Филипповна блѣдная, съ пятнами на лицѣ, ходила по дому, помогая однако всѣмъ.

Сарра Филипповна открылась Зинаидѣ Львовнѣ:

— Ни за что, ни за что не оставила бы я мою милую и добрую адмиральшу, но у меня на рукахъ моя старая мать; половину моего жалованья, даже больше, я посылаю ей, чтобы она ни въ чемъ не нуждалась на старости лѣтъ. Мой прямой долгъ заботиться сперва о матери, а потомъ уже думать о моихъ личныхъ привязанностяхъ. Вотъ почему безъ гонорара и притомъ не маленькаго, а значительнаго, я не могу обойтись. Мнѣ невозможно остаться у Боръ-Раменскихъ: они платить не могутъ. Я обязана уйти, какъ это мнѣ ни больно, какъ это ни терзаетъ моего сердца.

Зинаида Львовна задумалась.

— Будьте добры, порекомендуйте меня своимъ знакомымъ, — сказала Сарра Филипповна, — я отлично знаю нѣмецкій и англійскій языки и могу дать дѣвицѣ, даже взрослой, общее образованіе и въ особенности воспитаніе.

Зинаида Львовна отвѣчала:

— Подождите минуту, я сейчасъ возвращусь, и мы рѣшимъ этотъ вопросъ.

Она вышла, а Сарра Филипповна осталась одна. Она сѣла въ кресло, и по некрасивому лицу ея покатились мелкія, тощія слезы, слезы сожалѣнія и неумолимаго долга. Она отирала глаза, но слезы все текли и текли, не повинуясь ея волѣ. Зинаида Павловна воротилась, лицо ея просіяло.

— Я сейчасъ говорила съ мужемъ. Онъ, какъ всегда, является лучшимъ изъ людей. Мы оба просимъ васъ остаться у насъ, при Сонѣ. Такимъ образомъ вы будете получать то же, что у Боръ-Раменскихъ, и почти не разстанетесь съ ними. Мы желали бы, чтобы Глаша продолжала учиться съ Соней. Во всякомъ случаѣ, такъ какъ Соня будетъ часто видѣться съ Боръ-Раменскими, то, конечно, и вы…

Сарра Филипповна встала. Лицо ея подергивалось судорогой, руки дрожали. Она схватила руку Зинаиды Львовны, прижала ее къ сердцу и едва могла сдержать рыданія.

— Да благословитъ Господь васъ и весь родъ вашъ, — проговорила она съ великимъ чувствомъ и, какъ истая англичанка, прибавила торжественно фразу изъ писанія: — что посѣяли, то и пожнете!

Въ тотъ же день Зинаида Львовна, очевидно, переговорившая съ мужемъ обо всемъ, сказала Сережѣ, чтобы онъ узналъ, кто изъ слугъ желаетъ остаться при нихъ.

— Молодымъ найдемъ мѣсто, — сказала Зинаида Львовна, — а старыхъ мой мужъ оставитъ попрежнему на мѣстѣ на томъ же положеніи.

Сережа, набравшись духу, на другой же день вышелъ къ пришедшимъ дворовымъ и сказалъ имъ, повидимому, довольно спокойно.

— Мы разорены; покойнаго батюшку обобрали мошенники. Вы все это слышали. Мы должны были все продать и теперь не въ состояніи платить большое жалованье и ѣдемъ жить въ Москву, въ маленькую квартирку. Кто изъ васъ желаетъ остаться при моей матери на маленькомъ жалованьи?

— Конечно, я, — сказала няня, Дарья Дмитріевна, — я за вами всюду, хоть въ Сибирь.

— Милая няня, но у насъ уже мало денегъ теперь. Мы платить не можемъ.

— А мнѣ денегъ совсѣмъ не надо. Буду сыта и въ теплѣ — вотъ и всѣ мои нужды.

— И я останусь при барынѣ, — сказала Марѳа Терентьевна, выступая впередъ очень важно, со сложенными благообразно руками.

— И меня ужъ возьмите, — выскочилъ бойко впередъ Софрошка: — я не могу васъ оставить, такъ какъ вашего братца любилъ ужъ больно! Я слышалъ, что лакей ищетъ въ Москвѣ мѣста, выѣздной-то лакей барыни, такъ я замѣсто его.

Въ сторонѣ послышался смѣхъ, наполовину подавленный.

— Вы тамъ чего? обернулся Софрошка задорно: — чего зубы скалите! Что я малъ ростомъ — не бѣда, вырасту; зато я на все гораздъ: маленько плотникъ и столяръ, и обойщикъ, и укладчикъ, а чего не знаю, тому выучусь.

— Спасибо, спасибо, Софроша, я знаю, ты изъ любви къ… къ брату… да, спасибо. Только мы не можемъ большого жалованья дать, — сказалъ Сережа черезъ силу.

— Чтò вы, баринъ! да совсѣмъ не надо никакого жалованья. У меня отецъ не бѣдный; а крестный — богатъ, оченно богатъ. У него въ Москвѣ своя ранжерея, однихъ пукетовъ что господамъ пораспродастъ въ зиму-то. А меня онъ шибко любитъ и ни въ чемъ мнѣ не откажетъ. А я вамъ съ моимъ удовольствіемъ всегда слуга, такъ какъ покойнаго братца…

Сережа былъ тронутъ; но вечеромъ его взяло большое раздумье. Няня была стара и могла только сопровождать сестеръ при выѣздахъ изъ дому; Марѳа Терентьевна была барская барыня, очень избалованная, но зато очень любимая Серафимой Павловной. Для черной работы въ домѣ необходима была еще женщина, и такимъ образомъ набирался значительный штатъ; надо было всѣхъ содержать, поить, кормить… Сережа ужаснулся. А какъ совмѣстить привычки, понятія и требованія матери, требованія сестеръ съ необходимостью разсчитывать и беречь всякій грошъ. Онъ пошелъ къ Степану Михайловичу. Тотъ выслушалъ его и сказалъ:

— Да, по одежкѣ протягивай ножки.

— Я-то бы радъ. Мнѣ ничего не нужно, — каморка, книга и, если выдержу экзаменъ, студенческій мундиръ.

— Да, да… барышни-привередницы, — заговорилъ Степанъ Михайловичъ, — а барыня деликатная, можно сказать, фарфоровая: динь-динь! и разбилась.

— Она и такъ разбилась, — сказалъ Сережа съ какою-то отчаянною тихостью въ голосѣ, — а завтра я долженъ сказать ей, что квартира взята и надо переѣзжать. Все уже уложено, т.-е. то, что мы беремъ съ собою. Остальное остается здѣсь — продано.

— Нѣтъ, Ракитинъ сказалъ, что онъ купилъ имѣніе, а движимость сохранитъ, какъ опекунъ, до вашего совершеннолѣтія. Это съ его стороны очень хорошо!

— Я благодаренъ, но боюсь, мнѣ это совсѣмъ не… по праву…

— Что не по нраву? Чего боитесь?

— Лишнихъ обязательствъ; я не могу снести мысли, что мы живемъ на его счетъ вотъ уже три мѣсяца, что онъ купилъ имѣніе по дорогой цѣнѣ… Если бы не мама, я бы ни за что не согласился, и пускай бы продали все съ молотка.

— Нашлись покупатели и на сторонѣ, — сказалъ Казанскій, — только Ракитинъ ни за что не хотѣлъ упустить Знаменскаго, такъ какъ Софья Сидоровна очень ужъ это самое Знаменское любитъ. На это его добрая воля.

— Я очень радъ, что Знаменское досталось Сонѣ, если ужъ мама и сестры должны его лишиться. Я не знаю, какъ сказать maman: она еще не знаетъ, что Знаменское продано.

— И не говорите теперь, зачѣмъ? Успѣетъ узнать; притомъ она у васъ такая… такая… какъ бы это сказать, блаженная, что ли… въ дѣлахъ мірскихъ несвѣдуща.

— А вы, Степанъ Михайловичъ? Что рѣшили? Вы куда?

— Я, батенька, когда въ университетъ сдамъ васъ, то найму квартирку, хибарочку, около васъ и буду давать уроки. Мнѣ обѣщано мѣсто адъюнкта въ университетѣ, лишь только я защищу свою диссертацію, а она написана, благодаря вашему батюшкѣ.

— Какъ папа?

— А кто же мнѣ всѣ книги выписывалъ въ продолженіе двухъ лѣтъ, даже дорогія книги, и мнѣ ихъ въ счетъ моего жалованья не ставилъ? Я ему обязанъ и крѣпко люблю его. Буду жить подлѣ васъ и навѣдываться къ вамъ всякій день, пока не надоѣмъ. Вамъ будетъ не мало горя.

— Больше горя быть не можетъ, — сказалъ Сережа. — На насъ свалились всѣ несчастія.

— Терпи, казакъ, — атаманъ будешь, говоритъ умная малороссійская поговорка, — сказалъ Степанъ Михайловичъ съ претензіей на шутку, но она удалась плохо, и его лицо тоже, какъ и блѣдное лицо Сережи, не прояснилось. — Такъ-то, терпи, милый, впереди много воды подъ мостъ утечетъ.

„Да, да“, — сказалъ про себя Степанъ Михайловичъ, когда Сережа ушелъ къ себѣ, — „какъ-то онъ, бѣдняга, справится съ убитой горемъ матерью и себялюбивыми, строптивыми сестрами".

Черезъ недѣлю лошади для переѣзда въ Москву были приготовлены, а наканунѣ Сережа съ Глашей ѣздили въ Москву устанавливать мебель и приводить квартиру не только въ порядокъ, но даже, по возможности, придать ей видъ изящный и щегольской. Обиліе бездѣлушекъ, бронзы, дорогихъ часовъ и канделябры дали возможность устроить роскошно двѣ небольшія комнаты, назначенныя для Серафимы Павловны. Однако многія вещи пришлось отослать обратно въ Знаменское, такъ какъ онѣ оказались слишкомъ большого размѣра для крошечныхъ комнатъ; бронзовыя вазы и фамильныя излюбленныя курильницы Серафимы Павловны, изъ черной бронзы, данныя ей отцомъ въ приданое, оказались такъ велики, что не могли уставиться на каминѣ, и ихъ прищлось кое-какъ помѣстить на столахъ гостиной. Цѣлый день безъ усталости хлопоталъ Сережа съ Глашей — и оба, наконецъ, устроивъ все, усталые, но относительно довольные, воротились въ Иртышевку уже поздно вечеромъ.

— Чтò мама? спросилъ, входя, Сережа.

— Ничего. Все то же. Отъ себя не выходила, — сказала спокойно Вѣра.

— О насъ спрашивала? освѣдомилась Глаша.

— Нѣтъ, и не поминала!

— Такъ и ожидать слѣдовало, — сказала Глаша, больше досадуя, чѣмъ огорчаясь.

— Глаша, пойми, что она не въ себѣ; впрочемъ, хотя она нынче о васъ не спросила, — сказала Таня, — но намедни спрашивала, и ей сказали, что вы поѣхали устраивать квартиру.

— Что же она? сказалъ Сережа.

— Ничего, будто не слыхала, да можетъ-быть, и въ самомъ дѣлѣ не слыхала.

— И навѣрно не слыхала, — произнесъ онъ съ горестью. — Но однако, какъ ей сказать завтра, что надо ѣхать?

— Просто, войди и скажи: все-де готово, когда желаетъ переѣхать, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и прибавь: мнѣ давно пора въ университетъ, я и такъ пропустилъ срокъ. Ты все это попроще, будто ничего особеннаго, необыкновеннаго не случилось.

— Не случилось, — повторилъ Сережа глухо, глотая слезы.

— Какъ быть, батенька, надо собою владѣть, ты только входишь на путь трудный, — впереди много, припасай силу. Битва жизни — говорятъ, не напрасно. Это битва и есть!

— Вхожу? Вошелъ, влѣзъ, упалъ въ пропасть несчастій, — сказалъ Сережа тихо, но съ глубокимъ чувствомъ скорби.

— Да, ты получилъ жестокій ударъ, теперь оправься и приготовь себя нести великую тяжесть мелкихъ бѣдъ и неудачъ; безъ нихъ никто не проживетъ; приготовься жить для матери и сестеръ, отрекшись отъ себя. Да, вотъ оно что! Съ Богомъ!

На другой день передъ завтракомъ Сережа вошелъ къ матери, поцѣловалъ у нея руку и остановился у ея кресла. Она сидѣла блѣдная, повидимому, спокойная, будто каменная, глядѣла, ничего не видя, и не говорила, пока ее не спрашивали.

— Мама, — сказалъ Сережа, — недѣлю назадъ перевезли вашу мебель, ваши вещи, а вчера кабинетъ вашъ и всю вашу спальню въ Москву, въ нашу квартиру; она маленькая, но чистая, свѣтлая, на солнцѣ. Надѣюсь, что вамъ будетъ покойно и тепло. Нигдѣ не дуетъ, подоконники обиты войлокомъ и сукномъ. Мебель разставлена. Вчера мы съ Глашей все устроили и распредѣлили комнаты. Мнѣ давно надо держать экзаменъ, хотя для меня и сдѣлали исключеніе, позволили держать позднѣе, приняли во вниманіе…

Онъ внезапно стиснулъ зубы и смолкъ.

— Что ты потерялъ отца, — да, — сказала она холодно. — Да… чтò же ты хочешь?

— Когда вы прикажете переѣзжать?

— Я! — Мнѣ все равно, когда хотите, хотя завтра.

— Такъ завтра, въ одиннадцать часовъ, — сказалъ Сережа. — Это не рано для васъ, неутомительно?

— Я сплю мало и всегда просыпаюсь въ пять часовъ, мнѣ все равно; ну, такъ въ одиннадцать я буду готова.

— А я прикажу, чтобы лошади были запряжены къ одиннадцати часамъ, и приду сказать вамъ, когда все будетъ готово.

Сережа вышелъ изъ комнаты; у него будто гора свалилась съ плечъ.

— Слава Богу! сказалъ онъ, входя въ залу и обращаясь ко всѣмъ: — мама приняла все спокойно и сказала, что въ одиннадцать уѣдетъ. Надо ѣхать по аллеѣ, дать крюку, чтобы не везти ее мимо Знаменскаго, избави Богъ!

— Конечно, я прикажу, — сказалъ Ракитинъ, — конечно, видъ Знаменскаго убьетъ ее.

Онъ вышелъ для послѣднихъ распоряженій. Съ Боръ-Раменскими ѣхали всѣ ихъ бывшіе живущіе, долженствовавшіе ихъ оставить уже въ Москвѣ. Экипажей надо было не мало, да и клажи было множество.

Въ десять часовъ утра, къ совершенному удивленію и общей тревогѣ, Серафима Павловна вышла изъ своей комнаты въ залу, одѣтая по-дорожному, въ перчаткахъ, шляпѣ и манто. Она подошла къ Зинаидѣ Львовнѣ, поцѣловала ее, поблагодарила, потомъ подошла къ Сидору Осиповичу и его благодарила; онъ прервалъ ее:

— Чтò вы? Не стоитъ; я ничего не сдѣлалъ. Но куда же вы? Экипажи еще не поданы.

— Я къ себѣ, — сказала Серафима Павловна, — и отъ себя уѣду въ Москву.

— Развѣ она не знаетъ, — сказалъ Анатоль Сонѣ, — что Знаменское куплено на твое имя?

— Не знаетъ, и не отъ меня она эту бѣду узнаетъ, — сказала Соня.

— Но какъ же вы пойдете, — сказалъ смущенный Ракитинъ, — не лучше ли послѣ, на будущій годъ пойти въ Знаменское; не брезгайте нами, уѣзжайте изъ нашего дома, дорогая, дорогая Серафима Павловна, — прибавилъ Ракитинъ настолько нѣжно, насколько могъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, оставьте, пожалуйста, оставьте! сказала она. Зинаида Львовна прочла на лицѣ Серафимы Павловны нѣчто такое, отчего потянула мужа за полу сюртука и знакомъ попросила замолчать.

У дверей Серафима Павловна обернулась и, видя, что за ней идутъ ея дѣти, — сказала твердо, сухо, повелительно:

— Я одна. Останьтесь!

Всѣ замерли на мѣстѣ. Она вышла и медленно, но твердо шла по дорожкѣ кѣ рѣкѣ. Всѣ глядѣли на нее изъ окна, кто съ испугомъ, кто съ жалостью, кто съ изумленіемъ. Сережа не выдержалъ.

— Нѣтъ, — воскликнулъ онъ, — не могу, не пущу ее одну!

И онъ бросился за матерью.

Всѣ другіе не двигались. Глаша зарыдала. Соня и Зинаида Львовна бросились къ ней, обняли ее и плакали.

Серафима Павловна вошла въ домъ, двери котораго были настежь отворены; она твердо вошла на крыльцо и стала медленно подыматься по лѣстницѣ. Она не могла итти отъ страшнаго біенія сердца и часто останавливалась, прикладывая руку къ этому разбитому сердцу. Вотъ и зала, гдѣ онъ сидѣлъ за столомъ такъ недавно, и гдѣ еще стоятъ его большія кресла, а вотъ затворенныя двери въ комнату Вани… Вани! Она обвела залу блуждающими глазами и дрожала вся съ головы до ногъ, какъ листъ подъ осеннимъ вѣтромъ… А вотъ кабинетъ его: дверь отворена. Она взглянула на эту отворенную дверь и со всѣхъ ногъ ринулась въ нее и, стремительно подойдя къ письменному столу адмирала, упала на колѣни передъ его кресломъ, — упала и голову свою безпомощную, посѣдѣлую уронила на подушку кресла. Такъ полубезчувственная, полуживая, но страшно страдающая лежала она на сидѣньѣ кресла, этого пустого кресла! Но вдругъ чьи-то руки обвились вокругъ ея шеи, какъ когда-то обвивались вокругъ ея шеи его руки, и горячія слезы полились на лицо ея, на ея голову, и глухія, стонущія рыданія отдались въ ушахъ ея. Она вся встрепенулась, вся содрогнулась, подняла голову и впилась глазами въ искаженное скорбью лицо Сережи. Она хотѣла оттолкнуть его, но что-то великое возопило въ ней, руки ея, безъ воли ея, потянулись къ сыну, прижали его голову къ груди; ея рыданія, ея слезы смѣшались съ его рыданіями и слезами. У ней разверзлись источники слезъ и потекли неудержимо, стремительно, обильно. Съ ними, съ этими слезами возвратилась къ ней угасавшая жизнь и померкшій разумъ. Загорѣлся огонь любви иной, но столь же сильной — огонь материнской, всесильной, великой любви!

Долго ли плакали они въ объятіяхъ другъ друга, они не знали, но когда опомнились, то сынъ тихо и бережно, не выпуская мать изъ своихъ объятій, повелъ ее изъ дома и ст, лѣстницы, посадилъ въ карету, сѣлъ рядомъ съ нею и, не дожидаясь никого, сказалъ твердо и громко:

— Съ Богомъ, въ Москву!

Серафима Павловна послѣ потрясающаго прощанія съ Знаменскимъ впала въ апатію и вошла въ свою маленькую московскую квартиру, не замѣчая ее, и на всѣ заботливые вопросы Сережи отвѣчала односложно.

— Мама, — говорилъ Сережа, — нравится вамъ спальня ваша? Хорошо ли поставлена мебель? Не повернуть ли кровать отъ свѣта?

— Хорошо, — говорила она машинально, и очевидно не обращая никакого вниманія на то, что ей говорятъ.

Когда же Сережа настаивалъ, желая вывести ее отъ ея равнодушнаго отношенія ко всему, она говорила жалобно: „Оставь меня, я устала".

И Сережа глядѣлъ на нее влажными глазами и тихо выходилъ изъ комнаты.

Душа несчастной была истерзана сокрушающимъ горемъ, въ памяти ея носились два милые, незабвенные образа навѣки исчезнувшихъ, страстно призываемыхъ и не отвѣчающихъ на призывъ — мужа и сына.

Однажды она проснулась вся въ слезахъ, и съ сей минуты она опять обрѣла слезы, которыя проливала, прощаясь съ Знаменскимъ, и Слезы эти полились неистощимымъ потокомъ по блѣдному, исхудалому лицу ея.

— Ахъ, Сережа, — почти закричала она, когда онъ поутру вошелъ въ ея комнату, — я видѣла ихъ нынче во снѣ, обоихъ вмѣстѣ: они пришли ко мнѣ, и онъ, папа, сказалъ: „Не мучься такъ, мнѣ тебя жаль!" Милый, милый, онъ и тамъ все попрежнему любитъ меня.

И она зарыдала такъ неутѣшно, такъ горько, что сердце сына ея, даже сердце дочерей ея, менѣе чувствительныхъ, сжалось отъ страданія и жалости.

Съ этого дня развязался языкъ ея, и полились столь же неистощимые, какъ и слезы ея, разсказы и воспоминанія о немъ, столь ее любившемъ, столь ее лелѣявшемъ мужѣ, и о миломъ ея сынѣ, столь кроткомъ, незлобивомъ агнцѣ, не для сей земли и не отъ сей земли предназначенномъ, которому, говорила она, мѣста здѣсь не было и взялъ его Господь въ свои селенія. Она — вдова и мать, лишенная своего Веніамина, говорила о своихъ милыхъ и отошедшихъ отсюда со всѣми — и съ дѣтьми, и съ знакомыми, и съ прислугой, и слова ея были столь просты и задушевны, что всѣ, даже посторонніе, внимали имъ съ умиленіемъ, а многіе со слезами. Она заставляла и дѣтей и прислугу говорить объ ушедшихъ, разсказывать подробно, что они сказали тогда-то, какъ посудили о томъ-то, что отецъ приказывалъ, что намѣревался дѣлать, о чемъ Ваня просилъ незадолго до кончины, которой она, безумная, и не подозрѣвала. При этомъ она отчаянно всплескивала руками и ломала свои тонкіе, блѣдные пальцы. Она заставляла повторять безпрестанно все тѣ же разсказы, не уставала ихъ слушать, не уставала плакать, не замѣчала даже, что къ концу разсказа приходитъ въ то же отчаяніе и поддается такому же взрыву, какъ наканунѣ. Она утомила и прислугу, и дочерей, и знакомыхъ все однимъ и тѣмъ же разговоромъ, который одинъ пробуждалъ ее къ жизни и страданію. Она почти не ѣла, почти не спала. Бывало во дни своего счастія она вставала въ 10 часовъ, а теперь еще до свѣта она подымалась, одѣвалась одна и садилась, сложа руки и опустивъ голову, на свое длинное кресло, изображая изъ себя безутѣшную, безпомощную скорбь. Однажды гулъ мѣрнаго благовѣста вывелъ ее изъ оцѣпенѣнія. Она быстро встала, перекрестилась и, схвативъ близъ лежавшую шаль, окутала ею голову, накинула шубу и ушла въ приходъ къ ранней обѣднѣ. Съ тѣхъ поръ, не смотря ни на какую погоду, она всякій день отправлялась въ церковь, и къ заутренѣ и къ ранней обѣднѣ. Эта неутѣшная, еще такая моложавая и красивая въ глубокомъ траурѣ женщина, очевидно знатная дама, хотя и приходила пѣшкомъ, заинтересовала собою разныхъ старушекъ и чиновницъ, которыми такъ обильны московскіе приходы, особенно замоскварѣцкіе. Старушки эти и сердобольны, и наивны, и въ простотѣ своей любопытны до крайности. Скоро при потребности Серафимы Павловны неустанно говорить о своихъ ушедшихъ милыхъ съ кѣмъ бы то ни было, а при любопытствѣ богомольныхъ барынь и старушекъ, до обѣдни и послѣ обѣдни, она разсказывала о своемъ дорогомъ героѣ-мужѣ и о красавцѣ, прелестномъ сынѣ. Сережа, часто провожавшій мать въ церковь и приходившій за нею, видѣлъ съ смущеніемъ, что она, окруженная группою сочувствующихъ, часто даже прослезившихся старухъ, описываетъ имъ подробно тѣхъ, о которыхъ Сережа могъ бы говорить только среди семьи своей. Напрасно силился онъ уводить мать — въ ней была настоятельная потребность говорить о своей потерѣ съ кѣмъ бы то ни было. Домашніе устали слушать ее, разсѣянно слушали ее и дочери, только Сережа и Соня, храня къ ней и ея горести и любовь и уваженіе, сокрушались съ ней и о ней.

— Соня, — говорилъ Сережа, — приходите пожалуйста и идите съ мама къ обѣднѣ; если возможно, помѣшайте ей говорить съ незнакомыми. Я не люблю, что она разсказываеиъ въ церкви о папа и о братѣ. Зачѣмъ чужимъ… И мнѣ за нее стыдно и больно.

— Пустяки, Сережа, лишь бы ей было легче. Она говоритъ съ простыми, добрыми людьми, со старушками. Онѣ ей сочувствуютъ, онѣ плачутъ надъ ней, и ей тогда легче. Ей кажется, она мнѣ это говорила, что всѣ о немъ сожалѣютъ, что всѣ его любятъ!

— Но вѣдь это значитъ, по-моему такъ, оскорблять свое собственное чувство, обнажая его предъ незнакомыми людьми.

— Всякій по-своему, Сережа. У васъ есть своего рода высокомѣріе и гордость, а у ней нѣтъ ничего подобнаго, въ ней одна скорбь. Оставьте ее дѣлать, говорить и плакать… Какъ ей, несчастной, не плакать: она все потеряла…

— Не все, — сказалъ Сережа съ видимымъ страданіемъ. — Я ей сынъ, хотя не такой, какъ Ваня, но сынъ. Отецъ мнѣ поручилъ ее.

— Да, но теперь она еще никому оказывать любви не въ состояніи. Она любитъ только тѣхъ, которые у ней отняты. Потерпи, милый Сережа; когда она придетъ въ себя, чувства ея къ дѣтямъ проснутся.

Сережа не отвѣчалъ ни слова — онъ былъ и сраженъ и обиженъ.

Однажды, возвратясь отъ заутрени и ранней обѣдни, вся заплаканная и болѣе обыкновеннаго возбужденная Серафима Павловна легла въ постель, отдохнуть, сказала она, но не встала ни къ обѣду ни къ вечеру. Всю ночь пролежала въ бреду, никого не узнавала и въ себя пришла на другое утро. Дѣти ея испугались; Вѣра ходила, какъ потерянная по комнатамъ и говорила: „Доктора! доктора! Сказали, пріѣдетъ докторъ!“

Глаша, болѣе практичная, видя, что Сережа, ушедшій за докторомъ, долго не возвращается, схватила чью-то шубенку, висѣвшую въ передней, и пѣшкомъ, одна, побѣжала къ Ракитинымъ Она вошла къ Зинаидѣ Львовнѣ, какъ ураганъ, и почти закричала.

— Мама безъ памяти, мама бредитъ! Сережа побѣжалъ за докторомъ и не возвратился еще. Мама лежитъ одна безъ помощи. Я думаю, умираетъ!

Зинаида Львовна и Соня тотчасъ поскакали къ Боръ-Раменскимъ. Когда онѣ тихонько вошли въ комнату больной, то нашли Сережу у изголовья матери блѣднаго и неподвижнаго. Онъ на вопросы отвѣчалъ, что не засталъ докторовъ дома и оставилъ записки. Къ вечеру пріѣхалъ и докторъ и нашелъ, что помѣщеніе тѣсно, воздуху мало; сдѣлали консультацію по настоянію Зинаиды Львовны; доктора нашли болѣзнь крайне опасною и требующею особеннаго ухода. Одинъ изъ нихъ предложилъ помѣстить больную въ лѣчебницу, въ отдѣльную, просторную комнату.

При словѣ больница, Сережа всталъ блѣдный какъ снѣгъ. Глаша, красная какъ піонъ, въ негодованіи воскликнула:

— Мама въ больницу! — никогда! никогда!

Докторъ принялся объяснять, что при больницѣ есть отдѣльныя помѣщенія, постоянное присутствіе доктора и всѣ удобства.

Сережа слушалъ молча и сказалъ кратко:

— Подождемъ до вечера, если не будетъ лучше, что жъ, дѣлайте, какъ знаете.

— Сережа! воскликнула Глаша съ укоромъ.

— Не безпокойся, сказала ей Зинаида Львовна: — въ больницѣ ей не бывать.

Она подошла къ Сонѣ, сказала ей нѣсколько словъ, и Соня поспѣшно уѣхала домой. Зинаида Львовна сказала Сережѣ, подойдя къ нему:

— Не безпокойся: мы все устроимъ самымъ лучшимъ для больной образомъ.

Онъ молчалъ и молча сѣлъ у изголовья матери.

Черезъ полчаса Соня возвратилась и сказала, что отецъ ея пріѣдетъ самъ сію минуту. Дѣйствительно, вскорѣ появился и Ракитинъ, не въ мѣру серіозный, какъ всегда бывало, когда онъ былъ чѣмъ разстроенъ. Соня подошла къ Сережѣ и сказала:

— Ну, другъ мой, все готово, времени терять нечего, — большая карета у воротъ, съ мѣховыми одѣялами.

— Что вы хотите? спросилъ Сережа недоумѣвая.

— Везти ее къ намъ. Если здѣсь душно, то у насъ и воздухъ и свѣтъ — большая зала.

— На дворѣ холодно, я боюсь, — сказалъ Сережа, сжимая руку Ракитина съ чувствомъ благодарности, отъ котораго сердце въ груди его билось, какъ птица въ клѣткѣ.

— Въ ея положеніи простуда ей нестрашна. Мы ее завернемъ въ одѣяла и мѣха и отнесемъ въ карету. Сережа, растроганный и отчасти потерянный, молчалъ.

Зинаида Львовна съ Вѣрой, Глашей и Соней завернули больную, укутали ее и позвали мужчинъ.

— Я снесу ее, я силенъ, — сказалъ Ракитинъ.

Но Сережа опередилъ его и сказалъ:

— Я самъ.

Онъ взялъ мать, поднялъ ее, какъ перышко, и понесъ въ карету. Ракитинъ влѣзъ въ карету съ другой стороны, принялъ больную отъ Сережи, который вскочилъ, сѣлъ около лежавшей безчувственной матери, и карета тронулась.

— Дѣти, — сказала Зинаида Львовна Вѣрѣ и Глашѣ, — садитесь въ карету, поѣзжайте съ Соней. Помните, она вамъ сестра. Комнаты ваши готовы. Няня! голубушка, одѣвайся скорѣе, ступай съ барышнями.

Дарья Дмитріевна, молча плакавшая въ углу комнаты, встала съ кресла, низко поклонилась Зинаидѣ Львовнѣ и сказала:

— Господь благослови васъ въ дѣтяхъ.

Долго, тяжко и опасно болѣла Серафима Павловна; горячка прошла, началась другая болѣзнь, а потомъ и третья. Доктора называли это усложненіями и другими мудреными названіями, но не въ имени дѣло. Дѣло состояло въ томъ, что несчастная женщина долго боролась со смертью, жизнь ея висѣла на волоскѣ; не вынесъ ея организмъ страшнаго горя, и холодная рука смерти коснулась ее, — коснулась, но не схватила. Воля Провидѣнія была иная; и когда всѣ отчаялись, когда доктора объяснили, что надежды нѣтъ и ждали ея послѣдняго вздоха, конца ея агоніи, она вдругъ опомнилась и спросила слабымъ, едва слышнымъ шопотомъ:

— Гдѣ я?

Сынъ упалъ передъ ней на колѣни и, рыдая, спряталъ голову въ ея подушку. Его отстранили, заботясь о ней. Выздоровленіе медленное, тяжкое, началось. Прежде всего она впала въ дѣтство; стала спать, ѣсть и пить, но разумъ, чувства еще не возвращались, однако жизнь ея была спасена, по отзыву врачей.

* * *

Прошла зима, наступила весна. Силы Серафимы Павловны возвращались медленно; она едва ходила. Доктора настоятельно требовали, чтобъ больную везли въ деревню и, если можно, на берегъ моря или въ сосновые лѣса. Вѣра и Глаша намекнули о Знаменскомъ, но всѣ остальныя лица, заботившіяся о Серафимѣ Павловнѣ, отказались, ибо одинъ видъ Знаменскаго могъ потрясти больную и убить ее; тогда Ракитинъ предложилъ одну изъ своихъ дачъ, стоявшую на рѣкѣ вблизи сосноваго бора, что и было принято. Серафиму Павловну перевезли въ большой, одноэтажный домъ, давно уже необитаемый, но гдѣ было много и солнца, и воздуха, и свѣжей зелени, и цвѣтовъ, которыхъ Соня привезла цѣлые короба, и наскоро устроила небольшой цвѣтникъ. Всякій день, Сережа выносилъ мать въ садъ и устраивалъ ее на кушеткѣ, а когда она стала сильнѣе, увозилъ въ сосѣдній боръ. Къ концу лѣта она оправилась, а къ концу осени набралась и силъ нравственныхъ. Въ Москву воротилась она поздно и вошла въ свою маленькую квартиру не безъ отвращенія. Ей тяжело было увидѣть тѣ стѣны, гдѣ она такъ мучилась, гдѣ она занемогла смертельнымъ недугомъ; но видя безпокойство сына, тронутая его уходомъ, она не сказала ни слова и устроилась въ своихъ маленькихъ комнатахъ на иной ладъ: сдѣлала изъ кабинета гостиную, а изъ гостиной спальню и принялась за свои прежнія рукодѣлія не безъ слезъ и вздоховъ. Она накупила шелковъ и атласу и стала вышивать съ утра до вечера и шила до утомленія. Однажды Степанъ Михайловичъ вошелъ въ ея кабинетъ ранѣе обыкновеннаго; она удивилась и спросила:

— Чтò такъ рано?

— Не совсѣмъ рано: ужъ теперь половина второго. Я изъ университета, ходилъ узнавать объ экзаменѣ Сергѣя. Поздравляю васъ.

Она вздрогнула и посмотрѣла удивленными и печальными глазами.

— Поздравлять! Меня поздравлять… — проговорила она тихо, чуть слышно.

Степанъ Михайловичъ понялъ свой промахъ и поспѣшилъ сказать:

— Сынъ вашъ блистательно выдержалъ экзаменъ: онъ студентъ!

Она наклонила голову со свойственною ей граціей и сказала:

— Благодарю васъ. Этимъ онъ обязанъ вамъ.

— И своему прилежанію. Онъ много трудился въ послѣднее время, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — и показалъ силу воли.

Она молчала.

— Теперь остается пожелать, чтобы онъ кончилъ, какъ началъ, и тогда всему семейству должно радоваться и гордиться имъ.

Въ эту минуту вошелъ Сережа; онъ былъ одѣтъ въ новый, съ иголочки студенческій мундиръ, бросился на шею матери и не могъ удержать слезъ своихъ. Она поняла его материнскимъ сердцемъ, сама горько заплакала и сказала:

— Онъ былъ бы радъ! былъ бы счастливъ! Но не суждено! Не суждено!

Вошли обѣ сестры.

— Ахъ! какъ ты красивъ въ мундирѣ, — сказала Вѣра съ удовольствіемъ, — только жаль мнѣ твоихъ кудрей. У тебя такъ мило вились они колечками. Зачѣмъ ты ихъ обрѣзалъ?

— Нельзя; при мундирѣ не позволяютъ носить длипныхъ волосъ.

— Не позволяютъ! воскликнула Глаша съ строптивостью, которая частенько возвращалась къ ней, по мѣрѣ того какъ тревога и горе сглаживались. — Кто это не позволяетъ?

— Начальство, — сказалъ Степанъ Михайловичъ внушительно. — Всякій долженъ покоряться правиламъ, а если у всякаго будетъ своя воля, свой обычай, свои повадки, то образовательное, высшее заведеніе превратится въ хаотическое сборище, въ анархическую трущобу.

— Будто и трущобу, — насмѣшливо сказала Глаша.

— Отецъ вашъ, — вмѣшалась Серафима Павловна, — всегда говорилъ, что во всякомъ учрежденіи прежде всего нужна дисциплина.

— Въ войскѣ, — сказала Глаша, — но Сережа не солдатъ.

— Именно солдатъ, подхватилъ съ паѳосомъ Степанъ Михайловичъ, — солдатъ, боецъ въ фалангѣ просвѣщенія! И долженъ гордиться этимъ.

— Ну, ужъ это прямо изъ реторики Кошанскаго, — сказала смѣясь Глаша.

— А вы Кошанскаго читали? спросилъ Степанъ Михайловичъ отчасти важно, отчасти насмѣшливо.

— Нѣтъ, — отвѣчала бойко Глаша, — не читала, но знаю, что по немъ учатся въ семинаріи.

— Конечно, — сказалъ Сережа, — и выходятъ учеными людьми.

— Глаша! сказала неодобрительно Серафима Павловна.

— Оставьте ее, пусть тѣшится, а я вотъ что сказку вамъ, барышня милая. Если вы думали задѣть меня, упоминая семинарію, то ошиблись. Я нисколько не стыжусь семинаріи, реторики Кошанскаго и даже прописей. Я всегда говорилъ, помните, еще въ деревнѣ. Но теперь не о томъ рѣчь. Какъ намъ рѣшить, что именно дѣлать? Какъ отмѣтить этотъ важный день въ жизни Сергѣя. Рѣшеніе принадлежитъ всенепремѣнно матери. Серафима Павловна, чтò прикажете?

Она сдѣлала усиліе надъ собою и сказала:

— Какъ самъ Сережа хочетъ, что онъ, то и я, я на все согласна.

— Позовемъ Ракитиныхъ и проведемъ вечеръ вмѣстѣ, — сказалъ Серезка, глядя на мать.

— Хорошо. Идите, зовите ихъ. Глаша вели заложить… ахъ! я и забыла! Лошадей нѣтъ; такъ вели нанять карету и поѣзжай къ нимъ, позови ихъ, скажи. Соня обрадуется и Зинаида Львовна тоже.

Глаша пошла къ двери. Мать окликнула ее, она воротилась.

— Кстати, заѣзжай на Кузнецкій мостъ, купи конфетъ потомъ, поѣзжай въ городъ, возьми ранетъ и лучшихъ дюшессъ и еще чего-нибудь изъ хорошихъ фруктовъ.

Глаша недоумѣвала, но не сказавши ни слова, отправилась въ комнату Марѳы Терентьевны и спросила:

— У васъ есть деньги?

— Ни гроша, — отвѣчала она сухо.

— Но вамъ братъ далъ на расходъ.

— Далъ сущую бездѣлицу: сто рублей. Они всѣ вышли, и у меня нѣтъ ни копейки.

— Чтò вы! Неужели?

— А вы какъ думали? сказала Марѳа Терентьевна съ досадой; — сто рублей очень мало, купила мѣсячную провизію, давала кухаркѣ, ихъ въ двѣ недѣли какъ не бывало. Я нынче же собиралась къ барину, но его съ ранняго утра дома не было. Притомъ я не могу продолжать завѣдывать хозяйствомъ, я никогда не вела его и терпѣть не могу заниматься имъ, да еще при такихъ недостаткахъ. Въ Знаменскомъ только моего дѣла и было, что одѣть барыню.

— Теперь времена другія; у насъ ужъ не тѣ средства.

— Знаю, какъ не знать; вижу, какъ не видать. Всѣхъ-то насъ душъ десять заперли въ эти мышьи норки, въ эти, прости Господи, арестантскія каморки. Правда, моя комната темна, какъ тюрьма. Эвона и свѣту нѣтъ. Чуланъ какой-то.

Глаша, раздосадованная, оставила Марѳу причитать одну и вышла изъ ея комнаты, поднявъ гордо голову.

Лишь только Сережа возвратился, какъ Марѳа Терентьевна явилась въ его каморку, ибо это была не комната, а каморка, гдѣ съ трудомъ могли помѣститься маленькій диванчикъ, столъ и два стула. Столъ былъ заваленъ книгами и тетрадями. Сережа читалъ внимательно одну изъ нихъ. Марѳа остановилась у дверей и, скромно сложивъ пухлыя руки на тучномъ животѣ, постояла, молча ожидая, чтобы молодой баринъ взглянулъ на нее, но, замѣтивъ, что онъ погруженъ въ чтеніе, кашлянула разъ и два и, возвысивъ голосъ, сказала:

— Сергѣй Антоновичъ!

Онъ быстро вскинулъ голову.

— Здравствуйте, — сказалъ онъ ласково, — я не видалъ васъ; чтò вамъ надо?

— Пожалуйте денегъ. Всѣ вышли, какія были.

Лицо Сережи вытянулось.

— Такъ скоро! сказалъ онъ: — я вамъ далъ сто рублей дней восемь тому назадъ.

— Помилуйте, какіе восемь? Дней десять, а можетъ и двѣнадцать, я точно получила сто рублей; а теперь у меня и копейки мѣдной не осталось, все вышло.

— Гдѣ расходъ? спросилъ Сережа.

— Расходъ! Какой расходъ? воскликнула она въ изумленіи.

— Ну да, расходъ. Куда вы ихъ истратили.

— Ахъ, батюшки свѣты, — сказала Марѳоа, всплеснувъ руками, — я отродясь расхода не писала, да какъ я буду? и грамотѣ не обучена. Да мнѣ и не въ привычку расходами заниматься, не мое это дѣло. Въ Знаменскомъ моя должность была единственно барыню одѣвать, да ея мелочами завѣдывать. Прикажутъ булавокъ купить, да шпилекъ, да тесемокъ, нитокъ, шелку, пуговицъ, разной мелочи, такъ о чемъ тутъ писать (Сережа слушалъ съ нетерпѣніемъ этотъ безконечный монологъ). Пожалуютъ мнѣ десять рублей, а то и двадцать — всѣ истрачу, доложу, и безъ всякаго разговора еще выдадутъ. Обыкновенно, барское дѣло. Въ Знаменскомъ…

— О Знаменскомъ надо позабыть, Марѳа Терентьевна, — сказалъ Сережа, подавляя свое нетерпѣніе: — Знаменскаго нѣтъ, и доходовъ нашихъ уже нѣтъ. Надо всякій грошъ считать и записывать, и въ особенности беречь деньги, чтобы въ восемь дней сто рублей не выходило.

— Я завсегда и въ Знаменскомъ барскія деньги считала и берегла; мнѣ барскихъ денегъ не надо. Мнѣ покойникъ вашъ батюшка, дай Богъ ему царство небесное, всегда довѣрялъ, а теперь… молодые господа по-другому живутъ, требуютъ отчета писаннаго, такъ докладываю — я неграмотная.

— Я скажу Вѣрѣ или Глашѣ, онѣ записывать будутъ расходъ со словъ вашихъ.

— Со словъ моихъ! Взыски какіе! Да развѣ я могу упомнить?

— Надо упомнить, Марѳа Терентьевна. Вѣдь сто рублей деньги большія, и мнѣ необходимо знать, куда и на чтò ихъ истратили, — сказалъ Сережа, стараясь быть спокойнымъ, хотя выраженіе лица выдавало его досаду и нетерпѣніе. Но Марѳа Терентьевна приняла видъ еще смиреннѣе и заговорила сладкимъ голосомъ:

— Я вашихъ, сударь, денегъ не возьму; я служила вашимъ родителямъ усердно, и отъ нихъ окромя добраго слова ничего не слыхала… я ужъ стара для новыхъ-то порядковъ.

— Да и я не говорю вамъ худого слова, — сказалъ Сережа тихо, — и новыхъ порядковъ не завожу. Отецъ мой всегда просматривалъ расходныя книги въ конторѣ…

— То конторскіе порядки; на то и контора, чтобы книги держать, — возразила Марѳа пронзительнымъ тономъ, — а я этихъ порядковъ знать не могу, на то есть конторщики!

— Сестры мои всякій вечеръ запишутъ расходъ со словъ вашихъ, вѣдь это нетрудно, — сказалъ Сережа спокойно, но настойчиво.

— Труднехонько! Гдѣ ужъ мнѣ на старости лѣтъ дѣлать по-новому! Мнѣ, сударь, вашихъ денегъ не нужно, и вы обижаете меня, что не довѣряете. Матушка ваша взысковъ такихъ съ меня никогда не дѣлала. Я не привыкла къ такому поведенію! Гдѣ ужъ мнѣ. Увольте!

— Но будьте же благоразумны, Марѳа Терентьевна, поймите, что дѣло идетъ не о недовѣріи, но о порядкѣ.

Марѳа поклонилась въ поясъ.

— Увольте, батюшка баринъ.

— Но отъ чего уволить? спросилъ Сережа, плохо сдерживавшій досаду.

— Отъ всякихъ хозяйственныхъ хлопотъ и взысковъ. Я ужъ лучше буду знать одну свою барыню.

— Но кто же займется…

— А это ужъ дѣло не мое; какъ вамъ будетъ угодно, на то ваша барская воля, а меня освободите, я ужъ стара, и мнѣ на старости-то лѣтъ слушать взыски да недовѣріе, да нареканія — нѣтъ, я вашихъ денегъ и не касалась, я, батюшка, воровкой никогда не была… такъ-то. Увольте, прошу.

Сережа вскочилъ. Онъ былъ красный, какъ ракъ, и глаза его горѣли: гнѣвъ, долго сдерживаемый, овладѣлъ имъ.

— Убирайся вонъ! закричалъ онъ неистово.

Марѳа взвизгнула: „Батюшки свѣты“ и выскочила изъ комнаты.

Сережа, стыдясь самъ себя, сѣлъ въ кресла.

Черезъ нѣсколько минутъ Глаша вошла въ комнату.

— Что ты надѣлалъ? сказала она брату запальчиво, — Какую заварилъ кашу? Марѳа воетъ и причитаетъ съ видимымъ желаніемъ вызвать мать изъ кабинета и заставить ее вступиться. Что ты сказалъ ей? Она вопитъ, что воровкой не была отродясь.

— Ничего я ей не сказалъ, — отвѣчалъ Сережа, — а просилъ, чтобы всякій день записывала расходъ.

— Она всегда была отвратительнаго нрава, фарисейка, съ тѣхъ поръ, какъ мы разорены, мечтаетъ о томъ, чтобы уйти отъ насъ; у ней капиталъ свой и богатая сестра.

— За чѣмъ же дѣло стало? Пусть уходитъ: одной привередницей будетъ меньше, — сказалъ Сережа съ досадой.

— Хорошо, а что скажетъ мама? Какъ она на это посмотритъ?

— Да…

Сережа задумался.

— Пожалуйте къ барынѣ, — сказалъ вошедшій Софрошка, ставшій цѣлымъ Софрономъ. — Баринъ, — прибавилъ онъ тихо, — тамъ дымъ коромысломъ. Эта ехидна Марѳа…

— Хорошо, иди себѣ, — сказалъ Сережа и пошелъ къ матери.

— Serge, — сказала она, лишь только его завидѣла, — это что за новости? Какъ ты осмѣлился гнать изъ моего дома мою старую, заслуженную слугу. Или ты думаешь, что теперь можешь распоряжаться, потому… потому…

Серафима Павловна заплакала.

— Мама, милая, — заговорилъ Сережа.

Она прервала его раздражительно.

— Я не позволю тебѣ мудрить въ моемъ домѣ, не позволю обижать моихъ вѣрныхъ, старыхъ слугъ.

— Но, мама…

— Молчи, молчи и слушай меня. Я глава дома, я хозяйка, а не ты, слышишь! Не осмѣливайся путаться не въ свои дѣла. Хозяйство дѣло женское. Я вижу, какая неурядица завелась въ домѣ, пока я была больна, но теперь кончено! Я сама займусь всѣмъ, а ты поди, попроси у Марѳы прощенія и уговори ее остаться при мнѣ. Она хочетъ уходить, говоритъ, что ты ее выгналъ. Я этого не потерплю. Поди, поди сейчасъ.

— Но я ни въ чемъ не виноватъ, — сказалъ Сережа, опять вспыхнувшій какъ огонь. — Помилуй, мама, если я буду просить прощенія у этой… этой злюки, то какое же будетъ мое положеніе въ домѣ?

— Никакого, — отвѣтила настойчиво Серафима Павловна, — ты при мнѣ, а не я при тебѣ. Твое положеніе опредѣлено — ты сынъ и учащійся еще юноша. Рано быть хозяиномъ и господиномъ, и пока я жива, ты имъ не будешь, слышишь! Заведи свой домъ, да въ немъ и хозяйничай, какъ знаешь, законы предписывай, а у меня, нѣтъ, я не позволю.

Сережа хотѣлъ сказать что-то, — она замахала руками и зажала уши.

— Ничего, ничего, ничего слушать не хочу! Поди къ Марѳѣ, помирись и уговори ее остаться. Безъ этого не приходи ко мнѣ, я тебя видѣть не желаю. Слышишь… Господи! воскликнула она, видя, что Сережа стоитъ: — до чего я дожила безъ моего друга: никто меня не слушаетъ, родной сынъ забылъ приказаніе отца…

— Мама! мама! закричалъ Сережа отчаянно: — все будетъ сдѣлано, что вамъ угодно, но не волнуйтесь и не думайте такъ обо мнѣ.

Онъ стремительно вышелъ изъ комнаты и отправился къ Марѳѣ.

— Мама приказала мнѣ просить у васъ прощенія и вмѣстѣ съ тѣмъ просить васъ остаться въ нашемъ домѣ. Приказанія моей матери мнѣ законъ, и я исполняю ихъ. Пожалуйста, простите меня, хотя я и не желалъ васъ обидѣть, и останьтесь при мамѣ, она этого желаетъ.

Марѳа напустила на себя особенное смиреніе.

— Я волю барыни всегда исполнить готова и, если уже ей угодно, останусь, но только я не привыкла ни къ взыскамъ, ни воровкой…

Сережа, чуя бѣду отъ себя самого, ибо плохо умѣлъ владѣть собою, поспѣшно ушелъ въ свою комнату. Онъ былъ такъ взволнованъ, разсерженъ, смущенъ, что дрожалъ и блѣднѣлъ.

За вечернимъ чаемъ Серафима Павловна объявила, что съ завтрашняго утра беретъ въ свои руки домашнее хозяйство, и потребовала въ девять часовъ повара. Повара не оказалось, но явилась на другой день утромъ толстая баба, въ ситцевой, сомнительной чистоты, юбкѣ и ужасной широкой кофтѣ; баба эта, по обычаю большихъ городовъ, брезгала сарафанами и носила уродливаго покроя платья, юбки и кофты, скроенныя будто бы на французскій ладъ. Она предстала предъ Серафимой Павловной во всемъ безобразіи своей одежды и со всею наглостію кухарокъ, распущенныхъ, извращенныхъ и не признающихъ никакого, а всего менѣе хозяйскаго, авторитета.

— Кто ты такая? Чтò тебѣ? спросила Серафима Павловна, озадаченная внезапнымъ появленіемъ бабы.

— Я кухарка, пришла за приказаніями.

Серафима Павловна оглядывала кухарку и думала: „Это просто баба, грязная баба, какая же это кухарка!“

— Марѳа, Марѳа! воскликнула Серафима Павловна и принялась звонить въ колокольчикъ, звукъ котораго былъ такъ пронзителенъ, что когда звонили другіе, она зажимала собѣ уши; при первомъ его звукѣ, изъ обѣихъ дверей спальни прибѣжали — въ одну дверь Марья Дмитріевна, въ другую — Марѳа Терентьевна.

— Что вы? Чтò случилось? воскликнула Серафима Павловна и прибавила съ насмѣшкой: — гдѣ пожаръ?

— Пожара нѣтъ нигдѣ, — отвѣчала въ не менѣе раздражительномъ тонѣ Марѳа, — а вы, сударыня, бѣды не накликайте; бѣды ужъ и такъ не мало, зачѣмъ еще другія бѣды.

— Молчи, Марѳа! сказала Серафима Павловна, научившаяся говорить досадливо и рѣзко. — Я не хочу, чтобы вы вбѣгали ко мнѣ, какъ угорѣлыя, и пугали меня.

— Господь съ тобою, — сказала ласково Марья Дмитріевна, — чего пугаться? Мы всѣ здѣсь, и дѣтки твои и мы, охраняемъ тебя, адмиральша моя дорогая.

Ласковыя слова старухи-няни тотчасъ успокоили Серафиму Павловну. Она показала на бабу и сказала:

— Она говоритъ, что она кухарка. Правда это? — Она бѣлая кухарка? наша кухарка, не людская?

— Да я у васъ одна одинёхонька, — заговорила кухарка бойко и нагло, — я и бѣлая, я и черная, я и судомойка и на всю черную работу я одна. Рукъ не покладаю день-деньской, съ утра до поздней ночи работаю.

— Какъ же такъ? сказала Серафима Павловна. — Я вижу, пока я была больна, пошла въ домѣ неурядица. Творятся чудныя дѣла. Кто ее нанималъ?

— По просьбѣ Сергѣя Антоновича сыскалъ ее Степанъ Михайловичъ, — сказала няня.

— Сергѣй Антоновичъ во все входятъ сами, всѣмъ завѣдуютъ, — сказала ехидно Марѳа.

— Ну, теперь всему этому я положу конецъ. Я теперь здорова и займусь всѣмъ сама.

— Что прикажете къ обѣду? спросила кухарка.

— Какъ, что прикажу? Вѣдь я не кухарка, развѣ я это знаю, — сказала съ досадой Серафима Павловна: — поваръ всегда подавалъ мнѣ menu, и я вычеркивала, что мнѣ не нравилось. Ты бы принесла мнѣ menu, записку, — прибавила она, поясняя.

— Какую такую записку? сказала кухарка, недоумѣвая.

— Записку, чтò хочешь готовить.

— Я ничего не хочу, я не смѣю хотѣть; это ваша воля; что прикажете.

— Затѣяла: чтò прикажете; какъ я прикажу, когда я не знаю.

— А я, барыня, тоже не знаю и писать не умѣю, неграмотная. О запискѣ, что вы требуете, я и не слыхивала.

— Да она совсѣмъ дура! сказала Серафима Павловна вслухъ, но по-французски, чтобы не обидѣть бабу.

— Я не дослышала, что вы говорите, — сказала кухарка.

— Боже мой, какая мука, — сказала Серафима Павловна съ нетерпѣніемъ, — имѣть дѣло съ такимъ народомъ!

Марья Дмитріевна взяла кухарку за руку.

— Акулина, — сказала она, — мы сперва потолкуемъ объ обѣдѣ, а потомъ ужъ дойдемъ и до барыни. Видишь, — прибавила она, уходя за дверь съ кухаркой, — она, сердечпая, у насъ больна была при смерти, умирала, и теперь еще плоха, не оправилась еще.

Кухарка съ соболѣзнованіемъ покачала головой.

— Не въ своемъ умѣ! да, да, дѣло неладное. Ужъ вы прикажите мнѣ сами, а до барыни не доводите. Они съ меня не вѣсть что требуютъ: и записокъ и по-французскому что-то; нѣтъ ужъ увольте отъ нихъ. Ишь! не въ своемъ умѣ!

На другой день утромъ Серафима Павловна поднялась ранехонько, раньше обыкновеннаго. Домашніе спали; она разбудила ихъ. Марѳа встала съ воркотней:

— Ни свѣтъ ни заря — вскочила! Чего вскочила? Хозяйничать! Нахозяйничаетъ! Не знаешь, плакать ли, смѣяться ли? Охъ! охъ! жизнь моя горькая!

— Ну, вотъ я и готова, — сказала она Марѳѣ, входя въ дѣвичью. — Пойдемъ, сдай мнѣ провизію. Времена другія; друга моего нѣтъ со мною и некому миловать и беречь меня. (Она заплакала). Сама должна я трудиться, за дѣтей думать, ихъ оберегать, о нихъ заботиться. Сама должна хозяйничать. Пойдемъ!

— Куда же? сказала озадаченная Марѳа.

— Въ кладовую, тамъ, гдѣ провизія. Я хочу все принять, осмотрѣть, счесть, положить и запереть; Сережа говоритъ: денегъ у насъ мало, надо всякій грошъ считать! Ну чтò жъ, буду считать!

— Провизія вся тутъ, — сказала Марѳа, выдвигая одинъ ищикъ комода, — да ея и немного. Сдать все — не долго.

Въ ящикѣ комода лежали кое-какъ картузы изъ сѣрой бумаги, а въ нихъ крупа, рисъ, сахаръ, кофе, макароны, а въ мѣшкѣ мука; тутъ же стояли небольшія бутылки съ прованскимъ масломъ и уксусомъ.

— Фи, какая гадость! воскликнула Серафима Павловна, поглядѣвши недовольнымъ взглядомъ на эту груду такъ называемой экономками мѣсячной провизіи. — Сахаръ прорвалъ этотъ гадкій сѣрый конвертъ, крупа тоже просыпалась… Какъ тебѣ, Марѳа, не стыдно! Не могла ты это привести въ порядокъ. Я отъ тебя этого не ждала! Вотъ и миндаль смѣшался съ изюмомъ, и вездѣ пыль! Я и вообразить не могла такого безпорядка.

— Что вы знаете! сказала Марѳа запальчиво: — когда это вы провизію видали, — что всегда такъ. И во что ее класть прикажете? Квартирка маленькая, ничего нѣтъ, никакого удобства, никакого прибѣжища. Обыкновенно, нанимали молодые господа, чего они смыслятъ?

— Квартира, правда, мала, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы мѣсячная провизія валялась кое-какъ. Сахаръ положить въ жестянку…

— И кофе въ жестянку, и еще что? Сколько же это будетъ у насъ жестянокъ, и куда ихъ ставить? Въ чуланъ… да у насъ и чулана нѣтъ. Такую ужъ удобную квартиру дѣти ваши милыя нашли. Разумѣется, если да младенцы, сказать можно…

— Марѳа! Не причитай, надоѣла! но вотъ что; надо заказать такой большой ящикъ съ компартиментами.

— Чтò такое? я не видывала, — сказала Марѳа, сильно негодовавшая.

— Ты не видала, а я знаю. Это глубокій ящикъ съ перегородками, во всякую такую… ну, яму, что ли? всыпаютъ: въ одну — крупу, въ другую — сахаръ, куда изюмъ или миндаль — это красиво, удобно…

— И дорого, — добавила Мароа не безъ оттѣнка сильной насмѣшливой досады.

— Не Богъ вѣсть что, не тысячи! сказала Серафима Павловна.

— А Сергѣй Антоновичъ и о грошахъ заботятся, и на хлѣбѣ и на мясѣ выгадываютъ: куда ужъ думать о сундукахъ съ ямами! сказала Марѳа ядовито.

— Надоѣла. Позови Сережу! воскликнула Серафима Павловна.

Сережа, оторвавшись отъ книги, тотчасъ пришелъ.

— Я вижу, — сказала ему мать по-французски, — что, пока я была больна и ни на что не способна, у насъ въ домѣ завелись всякіе безпорядки. Я хочу все привести въ должный порядокъ, и чтобы все было прилично. Начать съ того, что провизію положить некуда. Скажи мнѣ, сколько у насъ денегъ, у кого онѣ, и кто ихъ получаетъ и откуда?

— Пенсія отца, — отвѣчалъ Сережа, — и небольшіе проценты съ капитала, уцѣлѣвшаго послѣ продажи имѣній; но, мама, не лучше ли уйти въ вашъ кабинетъ, чтобы тамъ переговорить на свободѣ? сказалъ Сережа, замѣтившій жадное любопытство Марѳы, понимавшей по-французски, благодаря своему долгому служенію у Боръ-Раменскихъ и около Серафимы Павловны, всегда говорившей по-французски.

Они пошли въ кабинетъ и сѣли на диванѣ; Сережа краснѣл и блѣднѣлъ; онъ не зналъ, сказать ли матери всю правду. Онъ боялся поразить ее.

— Пенсія отца состоитъ изъ 3000, — сказалъ онъ, — и получается по третямъ. Мы истратили всю треть, лишь только ее получили, при переѣздѣ въ Москву, уплативъ многое, Покидая дачу.

— А уфимское, симбирскія имѣнія? а Знаменское?

— Насъ обокралъ управляющій на огромную сумму; онъ бѣжалъ, его схватили, но денегъ не нашли, притомъ онъ имѣлъ долгое время полную довѣренность, и долги надо было оплатить.

Онъ замолчалъ. Она спросила коротко:

— Потомъ?

— Уфимское и симбирское имѣнія проданы за долги. Фабрика разорила насъ.

— Потомъ…

— Знаменское…

— Что Знаменское? Говори, да говори же! воскликнула она съ ужасомъ. — Я вспоминаю, Ракитинъ тогда что-то говорилъ мнѣ, но все смутно въ моей памяти.

Въ голосѣ ея звучала такая тревога, на лицѣ изображался такой испугъ, что сынъ, взглянувъ на широко раскрытые глаза ея, на него устремленные, смутился и не смѣлъ сказать ей правды; онъ зналъ, какъ она привязана къ Знаменскому, и вспомнилъ, какъ недавно оправилась она отъ смертельной болѣзни.

— Ну? сказала она.

— Знаменское не даетъ доходу: это подмосковная, имѣніе для потѣхи, для пріятнаго мѣстожительства. На него надо тратить деньги… Его бы продать!

— Ни за что! Никогда! воскликнула она, — хотя бы мнѣ пришлось ходить пѣшкомъ, ѣсть черный хлѣбъ… Онъ тамъ все устроилъ, онъ тамъ жилъ и любилъ насъ… меня… Мы были тамъ счастливы, какъ… счастливы…

Рыданія заглушили слова ея; Сережа молча цѣловалъ ея руки.

— Мама, милая! мы всѣ любимъ васъ. Для васъ вся жизнь моя! Пока я живъ, милая, я буду покоить и беречь васъ.

Она была не въ силахъ продолжать разговоръ и, быть можетъ, выносить его ласки; она встала и, рыдая, ушла въ свою спальню и заперла дверь за собою. Сережа, понуривъ голову постоялъ, потомъ медленно пошелъ къ себѣ и, глубоко вздохнувъ, развернулъ книгу.

Много ли онъ прочелъ въ ней?

На другой день Серафима Павловна опять позвала сына и возобновила разговоръ о доходахъ и веденіи хозяйства.

— Сколько у тебя денегъ? спросила она. — Мнѣ надо ими распорядиться, принять, записать, купить все необходимое для хозяйства. Поѣзжай на Кузнецкій Мостъ, закажи у Шмита ящикъ для провизіи съ компартиментами, глубокій ящикъ. Пусть сперва они сдѣлаютъ рисунокъ и пришлютъ его мнѣ. Закажи орѣховый; краснаго дерева — дорого, не по нашему карману. Купи мнѣ приходо-расходныя книги у Даціаро или у Бекерса; я думаю, найдутся красивыя; я дряни терпѣть не могу. Знаешь пословицу: дорого, но мило, дешево, но гнило.

Сережа слушалъ молча. Онъ не зналъ, какъ дотянуть мѣсяцъ, а мать говорила о ящикѣ у Шмита, извѣстнаго огромными цѣнами за свою работу.

— Принеси сейчасъ деньги и ступай заказывать ящикъ: время не терпитъ. Еще бы лучше, если бы ты нашелъ готовый.

Сережа вышелъ и принесъ матери 100 р. с.

— Вотъ все, что осталось до конца мѣсяца, — сказалъ онъ робко.

— Какъ! воскликнула она, отстраняя радужную сторублевую бумажку, — сто рублей! Да что же я могу сдѣлать на этотъ грошъ? А у насъ число… Какое число?

— 18-е, мама; до конца мѣсяца осталось почти двѣ недѣли; но если не покупать ничего кромѣ пищи, то денегъ достанетъ даже съ излишкомъ: дрова, овощи закуплены, мѣсячная провизія тоже, за квартиру за полгода уплачено, жалованье людямъ роздано.

— Боже мой! Всплеснувъ руками, воскликнула Серафима Павловна: — мы нищіе! Нищіе!

— Мама, насъ семья небольшая. Люди живутъ прилично, безъ нужды, получая гораздо меньше нашего. Все дѣло въ томъ, чтобы не тратить на пустяки. Потерпите, мама милая. Когда я выйду изъ университета, я…

— Не говори мнѣ пустяковъ! Изъ университета! Надо прожить эти 4 года! Да и какая еще найдется служба, какое мѣсто?… Не сдѣлаютъ же тебя сразу министромъ.

— Конечно, но я начну, какъ всѣ, съ маленькаго мѣста, но буду стараться…

— И умирать съ голоду! А сестры? А я? Что съ нами станется? Сестрамъ выѣзжать надо. Запереть ихъ что ли?

— Зачѣмъ запирать? У насъ есть родство, знакомство, мы можемъ жить прилично.

— На эти деньги? Я не умѣю! Это невозможно!

Она опять расплакалась и ушла въ свою спальню.

Сережа сидѣлъ у себя, погруженный въ мрачныя мысли. Онъ чувствовалъ всю тяжесть бѣды, обрушившейся на нихъ и свое совершенное одиночество. Ни у кого не могъ онъ искать поддержки, ему приходилось самому поддерживать другихъ — мать, сестеръ и бороться съ мелкими непріятностями и избалованной прислугой. Сестры мало бывали дома; онѣ уходили съ няней къ роднымъ, убѣгая изъ дома, въ которомъ ихъ томила тоска, слезы матери и тяготили домашніе недостатки и непривычная жизнь въ небольшой, тѣсной квартирѣ. Сережа никуда не ходилъ кромѣ университета, потому что не хотѣлъ оставить мать одну.

Вечеромъ этого дня Сережа сидѣлъ у себя въ каморкѣ, не читалъ, не писалъ, даже не думалъ. На него нашла тоска; онъ не имѣлъ силы выносить жестокое испытаніе. Такъ засталъ его Степанъ Михайловичъ.

— Что жъ, батенька, — сказалъ онъ ему, — только что ступили самостоятельно на дорогу жизни, такъ и раскисли. Не того я ждалъ отъ васъ! Да и отецъ вашъ не такъ судилъ о васъ. Онъ возлагалъ на васъ большія надежды; онъ былъ увѣренъ, что въ васъ есть сила.

— Да я на все готовъ, — отвѣчалъ Сережа, при имени отца устыдившійся своего унынія, — я радъ бы землю копать, но не знаю, за что взяться и что придумать. Вотъ мама не вѣдаетъ, что Знаменское продано, а ужъ всѣ глаза свои выплакала, не видавъ еще нужды. Вѣдь она цѣны деньгамъ и вещамъ не знаетъ. Она знаетъ одно: пока отецъ былъ живъ, онъ ни въ чемъ ей не отказывалъ, у нея все было, а теперь его нѣтъ — и ничего нѣтъ. Что я буду дѣлать?

— Говори съ матерью обо всемъ житейскомъ поменьше и старайся ублажать ее, чтобы всѣ ея привычки были соблюдены и чтобы лишеній, по возможности, она не испытывала.

— Да какъ я это сдѣлаю? У меня до конца мѣсяца осталось сто рублей, а ей надо какой-то ящикъ у Шмита да книги, на это мало-мало надо рублей пятьдесятъ-шестьдесятъ.

— Не покупай: авось забудетъ, но если она будетъ настаивать, купи. Какъ-нибудь собьемся. Живя у васъ, благодаря твоему отцу, который мнѣ на свой счетъ и книги покупалъ, я скопилъ себѣ порядочную сумму; хотѣлъ ѣхать въ Германію учиться, но раздумалъ — и здѣсь выучусь! Возьми деньги не для себя, для матери… разбогатѣешь, отдашь.

— Нѣтъ, нѣтъ, не могу! воскликнулъ Сережа, а глаза его блеснули и затуманились слезою.

— Пустяки, деньги соръ сами по себѣ, онѣ тогда не соръ, когда, благодаря имъ, можно успокоить такую добрую и измученную душу, какъ твоя мать. Что ты говоришь: не могу. Развѣ я тебѣ предлагаю? Я желаю мать твою успокоить, доставить, чего она желаетъ, избавить ее, при ея скорби, отъ досады и отъ мелочей, ее печалящихъ. Вотъ что! Деньги отъ твоего отца. Если бы я покупалъ нужныя мнѣ книги для магистерской диссертаціи, то не скопилъ бы ихъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Сережа рѣшительно, — взять взаймы безъ отдачи дѣло нечестное. Рѣшился взять, бери и будь благодаренъ и скажи спасибо, поклонись. А кто беретъ взаймы, тотъ спасибо не говоритъ и не отдаетъ, такъ все и пропало у дающаго — и денегъ нѣтъ и спасибо нѣтъ.

— Такъ скажи спасибо и возьми. Или ужъ такъ спесивъ, что спасибо сказать не хочешь, Боръ-Раменскій!

— Нѣтъ, — сказалъ Сережа, — Боръ-Раменскіе умѣютъ благодарить, я знаю, но я не могу взять вашу послѣднюю копейку, добрый, истинный другъ нашъ!

— Ну, слушай, Сергѣй, я не навязываюсь, какъ знаешь, только помни: въ черный день, когда петля у тебя будетъ на шеѣ — черкни словечко; деньги въ тотъ же день будутъ у тебя. Цѣлая тысяча готова.

— Знаете, окажите мнѣ другую огромную услугу, — скакалъ Сережа по минутномъ размышленіи, — сыщите мнѣ переводы. Къ счастью я отлично знаю языки.

— Мудреное, другъ, дѣло. Во всякой редакціи свои переводчики, и переводчиковъ чуть ли не больше, чѣмъ читателей.

— Ну, такъ найдите мнѣ… — онъ запнулся, и потомъ сказалъ твердо: — найдите мнѣ уроки. Я могу быть репетиторомъ у слабоумныхъ, у богатыхъ лѣнтяевъ. Я слышу, что почти всѣ гимназисты съ состояніемъ имѣютъ репетиторовъ.

— Имѣютъ. Это мода такая, или лучше распущенность такая! Сами учиться лѣнятся; имъ разжуй, въ ротъ положи, тогда они проглотятъ, да и то иной поперхнется. За нихъ выучи, имъ зубри, а они ужъ съ твоего голоса, какъ попугай, куда, хуже, кое-что заучатъ. Ничего такого я прежде не слыхивалъ. Учились, заданные уроки знали и ни о какихъ репетиторахъ слухомъ не слыхали. А теперь и у бѣдныхъ изъ послѣднихъ грошей завелись репетиторы. Дѣтища!

— Ну, вотъ и сыщите мнѣ такое дѣтище богатое, чтобы и могъ заработать деньги.

— Попытаюсь, дѣло возможное.

— Только, ради Бога, чтобы мама не знала. Я не стыжусь работать, для нея особенно, но она взглянетъ на это иначе, да и сестры тоже — и пойдетъ семейная распря. Сохрани Боже!

— Хорошо. Какое имя?

— Первое попавшееся, хотя Знаменскій, оно звучитъ мнѣ не чужимъ, и притомъ Знаменскихъ, я думаю, много.

— Какъ звѣздъ на небѣ, какъ опенокъ на пнѣ, такъ и ихъ въ семинаріяхъ, — сказалъ смѣясь Казанскій, скрывал за смѣхомъ одолѣвшую его печаль. — Ободрись, — сказалъ онъ прощаясь, — главное, духа не лишайся, и все пойдетъ по маслу.

* * *

Жизнь въ маленькомъ домикѣ за Москвой-рѣкой текла ровно и тихо нѣсколько недѣль до самаго декабря. Минуло два года съ лишнимъ послѣ смерти адмирала, но Серафима Павловна траура не снимала и попрежнему никуда не ѣздила. Наконецъ, сама Серафима Павловна, замѣтивъ, что дочери, въ особенности Вѣра, сильно скучаютъ, объявила, что теперь пора посѣтить всѣхъ родныхъ, ближнихъ и дальнихъ; она прибавила, что недавно посѣтившая ее старая кузина, княжна Алмазова, восхищалась красотою Вѣры и сама вызвалась вывозить ее въ свѣтъ. При этомъ Серафима Павловна вздохнула и сказала:

— Когда-то я мечтала, что сама повезу Вѣру всюду, потомъ дадимъ мы балъ на всю Москву, а когда она привыкнетъ къ свѣту, освоится съ нимъ, мы поѣдемъ въ Петербургъ, чтобы представить ее ко двору. Я была увѣрена, что Вѣра получила бы шифръ за подвиги отца, севастопольскаго героя. А теперь…

Она заплакала.

— Мама, если ѣхать, то пора, — сказала Вѣра, слушавшая эти слова чуть ли не въ сотый разъ, такъ что они ей до смерти опротивѣли.

— Вели заложить карету, — сказала Серафима Павловна, утирая заплаканные глаза.

— Вы всегда позабываете, что экипажи и лошади проданы, — сказала Вѣра сухо, — впрочемъ опекуны сказали, что вы во всякое время можете нанять приличную карету. У нихъ на это отложены и деньги.

— Терпѣть не могу ѣздить въ извозчичьихъ каретахъ! Нечего сказать, хорошо распорядились опекуны. Это, вѣрно, Ракитинъ? сказала съ досадой Серафима Павловна.

— Конечно, Ракитинъ, — сказала Вѣра, — кто же, какъ не онъ. Онъ запѣвала! Всему дѣлу начало!

— Вѣра! воскликнула Глаша съ укоромъ.

— Что ты? Тебѣ что? отвѣчала Вѣра холодно и съ пренебреженіемъ.

Дѣло было въ томъ, что Серафима Павловна собственнымъ умомъ рѣшила, что она ограблена, и винила во всемъ Ракитина, ставя ему въ вину скорую продажу имѣній. Это негодованіе раздѣляла вполнѣ Вѣра и отчасти Глаша, которая и высказала свои подозрѣнія Танѣ, пріѣзжавшей всякій мѣсяцъ на два-три дня. Таня, очень любимая всѣми, имѣла большое вліяніе на Глашу и жарко съ ней спорила: она сказала, что всѣ бумаги, счеты, векселя хранятся у ея отца до совершеннолѣтія Сережи, и что Ракитинъ, купившій Знаменское, заплатилъ за него дороже, чѣмъ другіе покупатели. Глаша, по свойству своихъ практическихъ способностей, была недовѣрчива и подозрительна. Подозрительность — черта несимпатичная и въ старости, противна въ молодости, часто это признакъ низменной натуры. Таня старалась уничтожить подозрительность Глаши. Желаніе Глаши было найти вездѣ дурную сторону, а у Тани, напротивъ: она во всякомъ человѣкѣ, какъ истинная христіанка, искала хорошую сторону. Споры и даже порою ссоры вспыхивали у нихъ по этому поводу. Такъ и объ Ракитиныхъ. Таня дала Глашѣ честное слово, что сама, своими ушами, слышала, какъ Ракитинъ сказалъ отцу ея:

— Если откупщикъ Енохинъ дастъ за Знаменское 100 тысячъ, то я дамъ 150, потому что считаю, что имѣніе этого стоитъ и притомъ оно межа съ межою сходится съ моимъ, слѣдственно стоитъ для меня дороже. Имѣть такого близкаго сосѣда, какъ Енохинъ, не есть пріятность. Знаменское я покупаю на имя Сони, которая его ужасно любитъ.

Отецъ Димитрій самъ сказалъ Глашѣ, вѣроятно, узнавъ кое-что отъ дочери, что если бы Знаменское допустили до продажи съ молотка, то и ста тысячъ за него бы не выручили, что на симбирскомъ имѣніи Ракитинъ не имѣлъ ни копейки выгоды и перепродалъ его за ту же цѣну.

— Зачѣмъ же онъ покупалъ наше имѣніе, — спросила Глаша, — если оно было ему не нужно?

— Затѣмъ, что онъ былъ назначенъ опекуномъ и не хотѣлъ вашего разоренія, не хотѣлъ, чтобы все продавали съ молотка за безцѣнокъ. Онъ купилъ, и такъ какъ оно было ему не нужно, то пріискалъ покупщика и перепродалъ.

— Великодушіе! сказала Глаша, не вполнѣ вѣря и полунасмѣшливо.

— Рѣдкое, — отвѣтилъ отецъ Димитрій серіозно, — и рѣдкая привязанность и уваженіе у Ракитиныхъ къ вашимъ родителямъ. Неблагодарность, Глафира Антоновна, одинъ изъ самыхъ гнусныхъ пороковъ и большой грѣхъ передъ Господомъ.

Глаша вспыхнула и замолчала. Однажды она пересказала весь этотъ разговоръ Вѣрѣ, но Вѣра, съ тупоуміемъ, ей присущимъ, повернула все въ насмѣшку и сказала:

— Такъ они и тебя обморочили. Ну, Глаша, я думала, ты умнѣе.

— Если меня обманули, то не могли же обмануть умнаго отца Димитрія, — сказала Глаша.

— Ракитинъ уменъ, хитеръ и деньгамъ счетъ знаетъ, — отвѣчала Вѣра, — а отецъ Димитрій хотя и уменъ, но Божій человѣкъ. On lui а fait voir midi à quatorze heures. Hy, a меня не проведешь!

— Конечно, кто тебя проведетъ, съ твоей ума палатой, — сказала Глаша ядовито.

И странное дѣло: слова Вѣры подѣйствовали на Глашу обратно; она перестала не только подозрѣвать Ракитина въ корыстныхъ цѣляхъ, но еще стала цѣнить его умъ и прямоту и высказывала всему семейству свою благодарность; Вѣра же не могла помириться съ мыслью, что Ракитины жили въ домѣ-дворцѣ, а они, Боръ-Раменскіе, въ крошечномъ, плохенькомъ домишкѣ за Москвой-рѣкой. Вѣра часто говорила съ матерью, и ея подозрѣнія и недовѣрчивость упали на подготовленную почву. Серафима Павловна продолжала любить Соню, продолжала любить и питать благодарныя чувства къ Зинаидѣ Львовнѣ, но она положительно не могла выносить Ракитина, не могла безъ отвращенія слышать его громкаго голоса, видѣть его высокой, широкоплечей фигуры. „Хитрый мужикъ!“ думала она, не вѣря въ его преданность, честность и безкорыстіе.

— Вѣра, — сказала Серафима Павловна, прерывая дочерей, — скажи брату, чтобы онъ распорядился: карету, да хорошую, съ приличными лошадьми, но не бойкими, — я боюсь! Скажи Софрону, чтобы онъ примѣрилъ ливрею Ивана: не будетъ ли онъ въ ней похожъ на пугало. Я не хочу ѣхать съ лакеемъ, одѣтымъ въ Тришкинъ кафтанъ. Вѣра, прежде всего мы поѣдемъ къ тетушкѣ княжнѣ Алмазовой, потомъ къ князю Николаю Сычевскому, онъ былъ двоюродный дядя моего папа, и любили они другъ друга, потомъ къ Оболонскимъ и Прудищевымъ — это дальніе родные вашего отца, думаю, старомодные, но богатые, пожалуй, бездѣтные. Вотъ бы, Вѣра, если бы они тебя полюбили и оставили бы тебѣ состояніе.

— Чтò это, мама! Съ чего? Вотъ фантазія!

— Ахъ, боги мои, и не то бываетъ на свѣтѣ, и помудренѣе бываютъ случаи.

— А потомъ куда? спросила Вѣра, видя, что мать занеслась, по своему обыкновенію.

— А потомъ къ подругѣ моей молодости, Писаревской. Я ее ужъ лѣтъ десять не видала.

— А къ Ракитинымъ? сказала Глаша: — къ нимъ нельзя не ѣхать, надо ѣхать къ первымъ. Мы у нихъ жили и въ домѣ и на дачѣ… Они…

— Да, да, да. Поѣду, непремѣнно поѣду, хотя, признаюсь, мнѣ къ нимъ ѣздить тяжело. Зинаида и Соня, конечно, мнѣ дороги и милы, но онъ, Ракитинъ… тутъ не чисто…

Сережа, вошедшій въ эту минуту въ кабинетъ матери, вспыхнулъ.

— Мама, ради Бога, умоляю васъ, отгоните эти мысли. Мнѣ ужасно слышать, что вы подозрѣваете въ корысти лучшаго и вѣрнѣйшаго изъ друзей отца.

— Никогда Ракитинъ не былъ другомъ отца вашего; для этого у него нехватало образованія, воспитанія и рожденія. Онъ не одного круга съ нами, — говорила Серафима Павловна съ раздраженіемъ, котораго прежде у ней никогда не было и тѣни.

— Однако, стало-быть, папа очень уважалъ его, если назначилъ опекуномъ.

— Потому что онъ богатъ, — протянула Вѣра.

— Потому что онъ дѣлецъ, — сказала Серафима Павловна, — и, къ сожалѣнію, слишкомъ большой дѣлецъ. Въ мутной водѣ умѣетъ рыбу ловить.

— Грѣшно это, мама! сказалъ Сережа съ болью въ сердцѣ и отчаяніемъ въ голосѣ.

— Что ты понимаешь: ты еще почти ребенокъ.

— Мнѣ скоро двадцать лѣтъ. Я ужъ не имѣю опекуна, а только попечителя.

— О чемъ пещись твоему попечителю, — сказала Вѣра, — вѣдь у тебя ужъ ничего нѣтъ? А гордъ и заносчивъ по-прежнему, всѣми хочетъ командовать, всѣмъ совѣты преподаетъ и изображаетъ изъ себя патріарха, старца, chef de famille, какъ говорятъ французы, даже смѣшно.

— Пока я жива, я глава семейства, — сказала Серафима Павловна внушительно и важно.

Вѣра улыбнулась, улыбнулась и Глаша, но Сережа принялъ это иначе.

— Конечно, милая мама, — сказалъ онъ ласково и почтительно, — и всѣ мы должны повиноваться вамъ. Папа такъ всегда приказывалъ, — прибавилъ онъ, холодно глядя на сестеръ.

Послѣ обѣда Глаша пришла въ комнату Сережи.

— У maman новая фантазія, — сказала она брату полушутя, безъ веселости и полусеріозно, — она приказала принести свое траурное платье, не вседневное, а другое, и нашла, что оно не свѣжо. Она велѣла мнѣ завтра ѣхать къ портнихѣ заказать другое и купить новую шляпку. Портниха, ты знаешь кто? Эмма, изъ самыхъ дорогихъ! Платье и шляпа не могутъ стоить менѣе пятидесяти рублей, а то и больше.

Сережа задумался.

— Какъ ей сказать, что денегъ нѣтъ? начнутся слезы и упреки, что всѣ тратятъ деньги, Богъ вѣсть куда, сорятъ ими, а вѣдь, право, мы, я говорю о себѣ и Вѣрѣ, въ глаза гривенника не видали и тоже обносились. Вѣра поѣдетъ съ визитами, и ей надо платье.

— Я думалъ, черное платье всегда хорошо и носится долго, — проговорилъ озадаченный Сережа.

— Видно, что мужчина, да еще мальчикъ, не видавшій свѣта! воскликнула Глаша.

— А ты видѣла? спросилъ Сережа насмѣшливо, хотя и добродушно, но лицо его было озабоченно.

— Нѣтъ, и въ щелку не видала, но слышала. Мама о чемъ другомъ, а о свѣтѣ, его обычаяхъ, приличіяхъ все до тонкости знаетъ. Вчера она говорила, что нѣтъ ничего дороже, какъ носить черныя платья. Когда оно не первой свѣжести, то оно тряпка, годная для нищенки!

Сережа молчалъ.

— Ты слышишь, или нѣтъ? Она посылаетъ покупать шляпку и платье, безъ денегъ, чтобы было — и все тутъ!

— Глаша, — сказалъ Сережа серіозно и печально, — какъ это ты, говоря о нашей жалкой, несчастной матери, говоришь: она, это такъ непочтительно; ты и тонъ себѣ позволяешь насмѣшливый, это такъ гадко!

— Ну, тонкости! я и не думала, такъ сказалось! Не могу же я, какъ греческій мудрецъ семь разъ повернуть языкомъ прежде, чѣмъ вымолвить слово. Ну, такъ какъ же? Денегъ дай, или иди самъ съ мамой объясняйся. Я не пойду. Она меня доведетъ до страшной досады. Она къ отказамъ не привыкла, жила въ свое удовольствіе, въ роскоши.

— Дай подумать, — сказалъ Сережа, сѣлъ и подперъ голову рукою.

— Денегъ нѣтъ? сказала Глаша.

— Конечно, почти нѣтъ, кромѣ тѣхъ ста рублей, которые я вчера предлагалъ maman для хозяйства.

— Такъ какъ же?

— Вотъ объ этомъ-то я и думаю. Поѣзжай, купи шляпу — вотъ мои послѣдніе двадцать пять рублей, а платье закажи, да пусть его дѣлаютъ подольше, пока я добуду денегъ.

— Найти немудрено, но вѣдь отдать надо, — сказала Глаша. — Ты не возьмешь у Ракитиныхъ, я бы не хотѣла.

— Ни за что я у нихъ не возьму; они для насъ и безъ этого слишкомъ много сдѣлали.

Сережа взялъ фуражку и вышелъ. Глаша отправилась съ няней въ лавки. Серафима Павловна, какъ дитя малое, ничего не подозрѣвала и благодушно вышивала шелкомъ по атласу дорогую занавѣску.

На другой день Сережа отдалъ Глашѣ для платья матери семьдесятъ пять рублей и не хотѣлъ сказать, откуда досталъ ихъ. Съ самой смерти отца отношенія Глаши къ брату сдѣлались лучше; она, конечно, не сочувствовала ему во многомъ, незаодно они мыслили, неодинаково чувствовали, но ближе стали другъ къ другу. Сережа понялъ, что сестра совсѣмъ не зла, а крайне ревнива и оттого бываетъ раздражительна, что она очень деспотична и нетерпима, но полна ума, энергіи и силы воли; Глаша оцѣнила доброту, чувствительность и желаніе Сережи угодить не только матери, но даже и ей. Она поняла, что должна охранять мать, помогать въ этомъ брату, и хотя отчасти сохранять миръ семейный, даже и для собственнаго спокойствія. Она нетерпѣливо видѣла слезы матери и выслушивала ея сожалѣнія. На Вѣру нельзя было разсчитывать: Вѣра стала особнякомъ. Она всегда была эгоисткой, а теперь являлась озлобленной эгоисткой, не могла или не хотѣла помириться съ тѣсною жизнью въ маленькихъ комнаткахъ, въ глухомъ переулкѣ Замоскворѣчья, мечтала о выѣздахъ въ свѣтъ, и искала случая пристроиться къ кому-нибудь изъ знатныхъ родныхъ, чтобы свѣтъ посмотрѣть, себя показать, и, быть можетъ, выйти замужъ, сдѣлать хорошую партію. Ракитины попрежнему часто посѣщали Боръ-Раменскихъ, но отношенія нѣсколько измѣнились. Умная Зинаида Львовна замѣтила, что Серафима Павловна и Вѣра относятся къ ея мужу иначе, чѣмъ бы слѣдовало, что, быть можетъ, онѣ осмѣлились подозрѣвать его въ корысти и вознегодовали. Она сдѣлалась сдержаннѣе и отчасти холоднѣе; Соня чрезмѣрно огорчалась этими новыми отношеніями, хотя сама была любима всѣми попрежнему. Ракитинъ, котораго Серафима Павловна принимала холодно и надменно, бывалъ очень рѣдко. Сережа, огорченный и обиженный такимъ поведеніемъ матери и сестры, сознавалъ, что помочь этому нечѣмъ, и молчалъ.

— Время поможетъ, время покажетъ, — говорилъ ему въ утѣшеніе Степанъ Михайловичъ.

— Каково ждать! Каково переживать! Да и чтò покажетъ? Когда покажетъ? восклицалъ Сережа. — Мама, когда она поглядѣла съ одной стороны, другой знать не хочетъ. Она твердитъ одно: они еще больше разбогатѣли на нашъ счетъ. Чтò я могу сказать? Чѣмъ доказать?

— Конечно, ничѣмъ, молчать надо, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — не раздражать противорѣчіемъ.

— Нелегко это, — возопилъ Сережа.

— Знаю; чтò жъ дѣлать? Терпи, жди!

— Ждать! Чего? Душа моя изболѣла, измученъ я всѣмъ этимъ. И не съ кѣмъ слова сказать по душѣ: Глаша помогаетъ мнѣ, когда дѣло идетъ о практической сторонѣ домашней жизни, но она иная, чѣмъ я; и думаетъ и судитъ иначе.

— И это я знаю, она практична, конечно, не зла, даже добра, но въ ней недостатокъ чувствительности и еще больше деликатности. Женскаго мало!

— Ужъ не знаю, право, — сказалъ Сережа, — только очень мнѣ тяжело.

На него нашло уныніе и усталость, и послѣ ухода Казанскаго онъ сѣлъ въ большое кресло, принадлежавшее еще отцу его, и задумался. Онъ вспомнилъ слова отца, его приказанія, вспомнилъ брата, его просьбы, завѣтъ обоихъ, ему оставленный — любить, беречь, охранять мать, и сила духа для исполненія этой мудреной задачи возвратилась къ нему. Къ его великому успокоенію именно въ этотъ день пріѣхали къ нимъ изъ деревни отецъ Димитрій съ дочерью. Глаша возликовала, Серафима Павловна тоже была довольна — она жаждала, не отдавая себѣ въ томъ отчета, всякаго развлеченія и тоже любила кроткую и умную Таню, которая, не переча никому, умѣла какъ-то все сгладить и согласить. Серафима Павловна, какъ барка, руль которой унесло волнами, носилась туда и сюда по струящейся водѣ, носимая дуновеніемъ вѣтра, зыбь толкала ее и вкривь и вкось.

— Какъ поживаешь, Сережа? сказалъ отецъ Димитрій, входя въ его комнату. — Я привезъ и Таню и оставлю ее у васъ дня на три. Ну, чтò у васъ новаго?

— Ничего, все старое — тоска и горе! сказалъ Сережа.

— Какъ быть! сказалъ священникъ, — помни слово Спасителя: Да будетъ воля Твоя. Покорись! Молись!

— Я не ропщу, — сказалъ Сережа, — но я совсѣмъ не знаю, что дѣлать и какъ быть?

— Да съ чѣмъ? спросилъ отецъ Димитрій.

— Съ деньгами!

— Что ты говоришь? Какъ, съ тремя тысячами пенсіи и еще маленькой суммой съ небольшого капитала, въ этомъ домикѣ, безъ лошадей и съ маленькой прислугой, не прожить безъ всякихъ лишеній!..

— Очень трудно: maman не имѣетъ понятія о томъ, сколько мелочи пожираютъ денегъ. Она привыкла жить иначе. Ей необходимо то то, то другое, и чтò дорого, чтò дешево, она не знаетъ. Она и кушать просто не можетъ. Ей надо особыя блюда, тонкія; кухарка ей ихъ приготовить не умѣетъ. Я не знаю, чѣмъ ее кормить; она положительно бываетъ голодна и съѣстъ кусокъ хлѣба охотнѣе, чѣмъ стряпню кухарки. А ея чулки, башмаки, платья — это все дорогое и покупается въ лучшихъ магазинахъ.

— Въ практическомъ отношеніи она всегда была дитя, — сказалъ отецъ Димитрій, — о экономіи не имѣетъ понятія, это конечно.

— Maman постоянно говоритъ о экономіи и желаетъ соблюдать ее. Она иногда не позволяетъ купить кренделя къ чаю, а онъ стоитъ три копейки, а когда Соня пріѣзжаетъ съ матерью пить чай, maman посылаетъ за конфетами и фруктами. Теперь Вѣра собирается выѣзжать: надо туалеты, — гдѣ я ихъ возьму?

— Отдай весь расходъ матери, тогда, быть можетъ, она увидитъ, куда идутъ деньги, и укоротитъ ненужные расходы; это единственное средство.

— Мѣсяцъ назадъ она хотѣла всѣмъ сама заняться, но увидѣвъ, что денегъ мало, заплакала, ушла и ужъ больше не говорила о веденіи хозяйства.

— Однако, надо…

— Maman не пойметъ, повѣрьте, даже нравъ ея измѣнился, она стала раздражительна, обидчива и требовательна.

— Съ горя это часто бываетъ. Горе невмоготу, и отъ него, при безсиліи, является раздражительность, капризы… Потерпи, это пройдетъ. Уступать надо, не прекословить.

— Сохрани меня Боже! я знаю: надо беречь, любить, повиноваться, но мнѣ для этого надо имѣть больше денегъ. Я ищу работы.

— Но какой? спросилъ отецъ Димитрій, — ты самъ еще учишься; мѣсто взять нельзя.

— Я разсчитываю найти переводы, возьмусь записывать лекціи, если дадутъ. Не я первый, не я послѣдній; я вижу, какъ трудятся совсѣмъ бѣдные товарищи, для которыхъ три тысячи доходу были бы богатствомъ. А они только желаютъ прилично одѣться и содержать мать, сестеръ. Если они могутъ, то и я могу. Весь вопросъ въ томъ, чтобы найти работу.

— Богъ въ помощь! сказалъ отецъ Димитрій, вздыхая. — Къ сожалѣнію, я не могу помочь тебѣ, у меня въ Москвѣ знакомыхъ почти нѣтъ, я самъ сельскій, небогатый священникъ.

— Степанъ Михайловичъ обѣщалъ, но я теперь хотѣлъ бы поговорить съ вами о сестрахъ. Глаша хотя неровна — нынѣ добра, завтра взбалмошна — но подъ вліяніемъ Тани и слезъ матери бываетъ и сердечна; но Вѣра приводитъ меня въ уныніе. Она всегда была холодна, а теперь стала безсердечна, себя отъ насъ отрѣзала, ходитъ по дому мрачнѣе ночи и ни въ чемъ не принимаетъ участія. Она сбирается выѣзжать въ свѣтъ, съ теткой княжной Алмазовой, и говоритъ, что постарается поскорѣе выйти замужъ за богатаго. Каково это слушать?

— Она говоритъ съ досады, — сказалъ отецъ Димитрій примирительно. — Не обращай особеннаго вниманія на ея слова; когда посватается женихъ, ея недостойный, — она не пойдетъ.

— Не знаю, — отвѣчалъ Сережа, — она какъ будто помѣшалась на одномъ: на богатствѣ. Она говоритъ: деньги дороже всего, счастіе въ нихъ, и на нихъ все купить можно.

— И на нихъ все купить можно, — повторилъ съ ироніей отецъ Димитрій, — и спокойствіе, и здоровье, и привязанность. Такъ ли?

— Она говоритъ, что безъ любви и привязанности прожить можно, а ей надо прежде всего большой домъ, экипажи, туалеты, собранія…

— Это она воображаетъ теперь, потому что имѣетъ привязанность и любовь матери, брата и сестры.

— Ну, сестры не дружны, — сказалъ Сережа.

Оба замолчали. Печально было ихъ положеніе.

— Поговорите съ ней.

— Поговорю, но кто пошелъ по такой дорогѣ, тотъ не слушаетъ увѣщаній; опытъ научитъ, только эта наука горька. Потерпи, милый другъ! гляди не на тяжелую сторону жизни, а на отрадную.

— Гдѣ же отрадная? спросилъ Сережа съ горечью.

— Какъ гдѣ? возразилъ отецъ Димитрій. — Мать твоя жива, здорова, Господь спасъ ее отъ тяжкой болѣзни, она любитъ тебя. У тебя есть кровъ, есть вѣрный кусокъ хлѣба, есть сестры, о которыхъ ты обязанъ пещись, и которыя позднѣе оцѣнятъ твою любовь. Да уже въ сознаніи исполненія долга есть утѣшеніе, есть отрада, есть внутреннее спокойствіе — первѣйшее благо. Не падай духомъ. Трудись, люби, Богъ не оставитъ тебя. Свѣтъ не безъ добрыхъ людей; у тебя и теперь есть вѣрные друзья, наживешь и другихъ и общее уваженіе. Помни, что я скажу тебѣ, — я старъ, и говоритъ съ тобою моя опытность, — кто добръ, у того всегда будутъ друзья, будетъ и довольство; ибо, по словамъ великаго пѣснопѣвца царя Давида, состарѣлся и не видѣлъ сына праведника, просящаго хлѣба. Твой отецъ былъ истинно добрый человѣкъ, милостивый христіанинъ былъ, много добра дѣлалъ — за его добродѣтели Господь не оставитъ васъ.

— Вѣра говоритъ: изъ друзей, не шубу шить! повторилъ Сережа, котораго поразилъ послѣдній разговоръ съ сестрою.

— Шубу изъ друзей шить нельзя, конечно, но шуба сама сшивается, кто добръ и любимъ, и эта шуба грѣетъ и сохраняетъ. Съ друзьями все легче переносится, ибо сердце согрѣто. Ты не повторяй словъ сестры; если она начнетъ жизнь съ такими понятіями, мнѣ жаль ее. Она испытаетъ всю горечь безрадостной жизни въ пустынѣ, всю пошлость существованія, не согрѣтаго чувствомъ, не освященнаго высшею мыслію. Но прощай! мнѣ пора. Я зайду къ матери твоей и къ Ракитинымъ. Помни же слова мои: примиряй, умѣряй.

— Не говорите Ракитинымъ о нашихъ затрудненіяхъ, я не хочу.

Умный священникъ зорко взглянулъ на Сережу.

— Ужели и ты, — сказалъ онъ, — думаешь, что Ракитинъ…

— Нѣтъ, нѣтъ! воскликнулъ Сережа, — какъ можно? Я ему благодаренъ такъ, что и сказать не умѣю, но онъ и такъ много для насъ сдѣлалъ, и я обязываться еще и еще не хочу.

— Ну, слава Богу.

Умный священникъ благословилъ Сережу и сказалъ съ чувствомъ:

— Да подкрѣпитъ и хранитъ тебя Господь.

И онъ пошелъ въ кабинетъ Серафимы Павловны.

На другой день, когда Сережа бралъ фуражку, чтобы итти въ университетъ, Серафима Павловна въ утреннемъ капотѣ и чепцѣ, траурныхъ, но столь изящныхъ, что могла бы ими похвалиться передъ любой богачкой, вошла къ сыпу.

— Куда? Въ университетъ! Погоди, успѣешь, — сказала она ему. — Я пришла сказать два слова. Я думала о тебѣ нынѣшнею ночью и пришла къ заключенію, что тебѣ надо учиться, и ты не можешь быть хозяиномъ въ домѣ: слишкомъ молодъ, неопытенъ. Притомъ, по несчастнымъ обстоятельствамъ, я осталась главою, chef de famille, — пояснила она по-французски, не безъ напыщенности, — и обязана взять все въ свои руки. Отдай мнѣ кассу и расходныя книги. Вѣдь, я тогда приказывала тебѣ купить ихъ.

Сережа могъ бы разсмѣяться при громкомъ словѣ касса, но ему было не до смѣха. Въ его столикѣ оставалось всего на все 25 копеекъ, да мѣдными грошами около гривны. Книгъ никакихъ онъ не покупалъ, а была тетрадка, въ которую онъ вписывалъ ежедневно расходы дня. Онъ повернулъ умомъ, поцѣловалъ надушенную, обнизанную кольцами руку матери, и сказалъ:

— Я опоздалъ, милая мама! извините меня, я спѣшу и могу получить дурной баллъ.

— Сохрани Богъ, — сказала она, пугаясь, — чтобы мой сынъ и Боръ-Раменскій получилъ дурныя отмѣтки! Иди, иди!

— Я ворочусь къ обѣду, деньги отдамъ вамъ всѣ, какія есть, и поговоримъ, не лучше ли хозяйство начинать съ 1-го числа; впрочемъ, какъ прикажете.

— Стало-быть, черезъ недѣлю? — сказала она: — что же, я согласна. Я готова на трудъ; ужъ нынче я встала ранехонько и одѣлась такъ, чтобы хозяйничать, сдѣлать изъ себя заботливую, аккуратную экономку. Пришла бѣда, — надо ее встрѣтить бодро и покориться обстоятельствамъ.

— Конечно, — сказалъ Сережа, уходя, и думалъ: „Господи! Что же это будетъ такое, и какъ мы изъ всего этого выберемся. Надо во что бы то ни стало найти работу. Отецъ! ты видишь насъ, помоги мнѣ“.

Такъ думалъ Сережа, бѣжавшій изъ-за Москвы-рѣки къ университету. Мелкій, мокрый снѣгъ падалъ хлопьями, холодный вѣтеръ пронизывалъ его насквозь; его студенческая шинель отъ быстрой ходьбы раздувалась и распахивалась, но онъ ничего не чувствовалъ и спѣшилъ, спѣшилъ, самъ того не замѣчая. Онъ никогда не бралъ извозчика, чтобы не истратить на себя лишняго пятиалтыннаго. Изъ университета зашелъ Сережа къ Ракитинымъ, намѣреваясь получить слѣдуемыя ему деньги, но его въ залѣ встрѣтила Соня. Видъ ея поразилъ его; она похудѣла и поблѣднѣла за это послѣднее время; однако онъ ей обрадовался и она ему.

— Господи! воскликнула она, — какъ вы бѣжали, и ноги промокли (она перестала говорить ему „ты“, находя это неприличнымъ), вы вѣрно озябли? Пойдемте въ кабинетъ мама; она дастъ вамъ чаю, — это васъ согрѣетъ.

— Я, право, не знаю, — сказалъ Сережа, смущаясь, какъ пройти по этимъ дорогимъ коврамъ съ моими грязными сапогами; ихъ какъ не отирай, они — мокрехоньки. Вѣдь, я шелъ не къ вамъ, а къ отцу вашему.

— Какъ это любезно, — сказала Соня съ укоризной, мы васъ и такъ видимъ рѣдко; вы насъ совсѣмъ покинули и забыли.

— Ну, ужъ этого никогда быть не можетъ! воскликнулъ горячо Сережа: — но я очень занятъ, очень озабоченъ; кромѣ того, мнѣ надо самому учиться, а вмѣстѣ съ тѣмъ… онъ остановился и прибавилъ: — оставаться дома съ матерью.

Поняла ли она, догадалась ли чутьемъ сердца, или, просто, была совершенно увѣрена въ неизмѣнной привязанности Сережи, но она взглянула на него своими прелестными чистыми глазами, и взоръ ея влилъ миръ и тишину въ измученною душу ея друга.

— Соня, — сказалъ онъ, садясь въ кресло въ кабинетъ ея матери и забывая о мокрыхъ, грязныхъ сапогахъ своихъ и богатомъ коврѣ, — мнѣ все это время было и трудно и тошно. Вы, Соня, мнѣ какъ родная сестра, и душа моя вамъ открыта. Я очень несчастливъ.

— Я это знаю, — сказала она просто.

— И не потому только, что потерялъ брата и отца.

— И это я знаю, — повторила она.

— Мама, убитая горемъ, хотя, видимо, оправляется, но нравъ ея измѣнился; она подозрительна и раздражается отъ пустяковъ; но это еще бы ничего, я могу угодить ей иногда, но она такъ холодна ко всѣмъ и со мною. Кажется, она никого изъ насъ не любитъ. Еще о Вѣрѣ она заботится по поводу ея выѣздовъ въ свѣтъ, а на меня, ахъ, Соня! на меня она и вниманія не обращаетъ. Она не любитъ меня.

— Ну, вотъ ужъ это совсѣмъ вздоръ. И любитъ и цѣнитъ, но не можетъ показывать ласки, потому ей тяжко послѣ того, какъ она потеряла…

— Тѣхъ, кого больше насъ любила, да они и заслуживали ея любви! Ахъ! зачѣмъ не умеръ я вмѣсто Вани, — она была бы счастливѣе.

— Едва ли! Ваня былъ кротокъ, любящъ и слабъ. Ходить и заботиться пришлось бы о немъ, а ты Сережа, ты силенъ, крѣпокъ и не менѣе умѣешь любить. Ты можешь окружить мать попеченіями, вниманіемъ и неустанной заботливостію. Ты ей необходимъ. Божія милость велика. Онъ ей оставилъ того, который ей необходимъ. Не печалься же, а благодари Бога, что тебѣ выпала завидная участь быть опорою и утѣшеніемъ сраженной несчастіями матери.

— Но какое я утѣшеніе? она почти никогда не говоритъ со мною, а заплачетъ и уйдетъ.

— А все-таки знаетъ, что тамъ за дверью у ней сынъ, готовый на все, чтобы успокоить ее.

— Да, это правда, правда. Милая Соня, никто, какъ ты, не умѣетъ объяснить все, утѣшить, понять, масла налить на сердце. Но я долженъ все сказать тебѣ… все… У насъ нехватаетъ денегъ. Я ищу вездѣ работы и до сихъ поръ не могъ найти. Степанъ Михайловичъ обѣщалъ, но не нашелъ.

— У Степана Михайловича мало знакомыхъ; онъ растерялъ и тѣхъ, которыхъ имѣлъ, живя съ вами въ деревнѣ. Обратись къ товарищамъ, спроси у нихъ. Въ университетѣ много богатыхъ студентовъ, много и бѣдныхъ, нельзя ли тебѣ составлять лекціи и потомъ продавать ихъ; товарищи братьевъ моихъ говорили, что это даетъ порядочныя деньги.

Сережа молчалъ.

— Что же вы молчите? перешла она на „вы“, такъ какъ ихъ задушевное настроеніе тоже прекратилось и окончилось простымъ разговоромъ. — Что съ вами? Ужели вамъ стыдно, что у васъ нѣтъ денегъ и надо доставать ихъ работой? Вѣдь это малодушіе или ограниченность и низменность понятій. Стыдиться работы, чтобы успокоить мать! Даже и сказать это дико. Вчера еще мама говорила это и приводила въ примѣръ моего отца, всѣми уважаемаго, а онъ сдѣлалъ свое состояніе, работая на пріискахъ; мама вспоминала и о своей бѣдности до замужества.

— Отчего ваша мать говорила обо мнѣ? спросилъ Сережа, и сердце его забилось: неужели онъ былъ такъ бѣденъ и такъ жалокъ, что о немъ шли толки? При этой мысли онъ покраснѣлъ. Соня поняла его.

— Чтò вы? Мама говорила не о васъ. Она любитъ васъ; она очень о васъ высокаго мнѣнія, какъ о молодомъ человѣкѣ, обѣщающемъ много хорошаго. Она говорила это моему брату, которымъ она недовольна. Ахъ, Сережа! вотъ вы ищете работы, а онъ… вѣдь у насъ горе немалое!

— Что такое? спросилъ встревоженный ея тревогой Сережа.

— Анатоль, — сказала она со слезами на глазахъ, — очень плохо учится, денегъ же тратитъ очень много; свелъ какія-то знакомства, которыя не нравятся моей матери и отцу. Онъ постоянно либо въ театрѣ, либо на вечерѣ, на бѣгахъ и Богъ вѣсть гдѣ. Папа хотя и выговариваетъ Анатолю и уже начинаетъ быть имъ недоволенъ, но, говоря съ мама, заступается за него и надѣется, что Анатоль выдержитъ экзаменъ; а что онъ хочетъ повеселиться, онъ въ томъ большой бѣды не видитъ. А мама видитъ; она разстроена. Она знаетъ, что Анатоль надѣлаетъ долговъ, и боится, чтобы все это не кончилось худо, когда папа о томъ узнаетъ. Онъ всегда боялся долговъ и взялъ съ Анатолія честное слово, что онъ въ долги не войдетъ. Анатоль далъ его, а не сдержалъ. Сережа! честнаго-то слова не сдержалъ! Ахъ, какъ счастливо жили мы въ Иртышовкѣ, а вы въ Знаменскомъ, а теперь!.. А когда я вспоминаю о Ванѣ и о вашемъ, о твоемъ отцѣ, Сережа, горько какъ!..

Двѣ крупныя слезы скатились по щекамъ Сони. Сережа былъ глубоко тронутъ. Оба они молчали.

— Да, хорошее было тогда время! промолвилъ онъ.

— Хорошее, — повторила Соня. — Будемъ надѣяться, что придутъ лучшіе дни, а пока постараемся переносить съ бодрымъ духомъ наши печали.

— Я спрошу нынче же у товарищей, нѣтъ ли переводовъ или чего другого; записывать, составлять лекціи я могу. А если я и этого не найду, то я рѣшился.

Онъ взглянулъ на Соню и сказалъ вдругъ:

— Нѣтъ, ужъ я все скажу тебѣ, во всемъ признаюсь.

Она посмотрѣла на него испуганно.

Ужели и онъ, и Сережа, надѣлалъ долговъ, хотя и по другой причинѣ, но все равно: — мать и отецъ вселили въ нее отвращеніе и страхъ къ долгамъ. Но Соня не сказала ни слова и глядѣла въ глаза Сережи вопросительно. Его смущеніе пугало ее.

— Я рѣшился, — повторилъ онъ, — и если не найду переводовъ, буду давать уроки. Чтò жъ? Въ этомъ нѣтъ ничего предосудительнаго, когда для матери надо достать денегъ. Признаюсь, не особенно пріятно быть репетиторомъ лѣнтяевъ, обивать пороги переднихъ.

— Сережа, Сережа! воскликнула она, — какой ты милый! это не предосудительно, а почтенно. Сережа, я, если можно, люблю васъ за это вдвое, я уважаю тебя, милый Сережа, и горжусь тобою. Трудись для матери, и будетъ съ тобою благословеніе Божіе и уваженіе людей.

— Не всѣхъ, — сказалъ Сережа, — начиная съ сестеръ и матери. Сохрани Боже, если онѣ узнаютъ. Мама и сестры сочтутъ это постыднымъ для Боръ-Раменскаго, человѣка древней фамиліи, для сына адмирала, героя войны Крымской. Я знаю, я знаю, но что же мнѣ дѣлать, я не могу иначе.

— Но вѣдь это предразсудокъ и самый глупый.

— Можетъ-быть, но онѣ заражены имъ. Скажутъ: съ указкой по домамъ ходить, прилично ли? Возможно ли? Мало ли чего не скажутъ…

— Пусть говорятъ.

— Однако, если мама…

— Надо сдѣлать такъ, чтобы она не знала; мать твоя не молода, у ней понятія другія, и потому ты долженъ не безпокоить ее, — прибавила Соня, деликатно ограждая мать Сережи отъ его и своего осужденія.

— Я такъ и сдѣлаю. Да и кто же ей скажетъ? Я буду давать уроки подъ другимъ именемъ, для большей осторожности и избѣжанія разспросовъ, а то не оберешься вопросовъ: и почему и какъ Боръ-Раменскій даетъ уроки, — а все это скучно и непріятно.

— Конечно, — сказала Соня задумчиво.

— А теперь прощайте, дорогая моя сестрица. Пришелъ къ вамъ холодный и голодный нравственно, ухожу согрѣтый и напитавшійся хлѣбомъ духовнымъ. Спасибо вамъ, милая.

— На здоровье, — сказала она улыбаясь.

Сережа прошелъ къ Ракитину и напомнилъ ему, что черезъ нѣсколько дней настанетъ первое число мѣсяца, и что онъ немного до срока пришелъ за деньгами, что онѣ ему нужны, такъ какъ мать сама хочетъ заняться хозяйствомъ.

Ракитинъ взглянулъ съ удивленіемъ.

— Какъ же это? Вѣдь она въ этомъ дѣлѣ ничего не смыслитъ, — сказалъ онъ.

— Да, но отецъ Димитрій ей тоже совѣтовалъ.

— Напрасно, — сказалъ Ракитинъ.

— Я не могу противорѣчить матери; ей такъ угодно, — замѣтилъ Сережа. — Я долженъ исполнять ея волю.

— Безъ сомнѣнія, — сказалъ Ракитинъ, — только это поведетъ къ слезамъ и лишней печали. Мнѣ не денегъ, вашихъ денегъ, — прибавилъ онъ поспѣшно, — жаль, но жаль ее. Сережа, вы однако не мучьте себя напрасно, деньги будутъ. Вѣдь тутъ не тысячи потребуются, все дѣло окончится сотнями.

— Но въ нашемъ положеніи, — сказалъ Сережа, — сотни значатъ больше, чѣмъ другому тысячи.

— Во всякомъ случаѣ, вы не тревожьте себя. Я не допущу васъ до затрудненій денежныхъ. Мнѣ это ничего не стоитъ.

— Сидоръ Осиповичъ, — сказалъ Сережа твердо, — благодарю васъ отъ всего сердца за все, что вы для насъ сдѣлали, я никогда этого не забуду, но вашихъ денегъ мнѣ не надо. Не обманывайте меня. Я до сихъ поръ до точности не знаю нашихъ доходовъ, но вы не въ правѣ давать мнѣ свои деньги. Не ставьте меня въ затруднительное положеніе.

— Будьте спокойны, — отвѣчалъ Ракитинъ: — когда вы достигнете совершеннолѣтія, а этого ждать не долго, всѣ счеты будутъ вамъ сполна представлены, а теперь довѣрьтесь мнѣ. Я еще остался вамъ долженъ за продажу заливныхъ луговъ на Окѣ. Возьмите эти триста рублей серебромъ и помните, что моими поступками въ отношеніи къ вамъ руководитъ воля отца вашего. Я помню всякое его слово и поступаю, какъ онъ желалъ.

Сережа взялъ деньги, бережно, почти съ уваженіемъ, положилъ ихъ въ свой бумажникъ, потомъ въ боковой карманъ и застегнулъ мундиръ на всѣ пуговицы. Деньги эти представляли для него благосостояніе дома, спокойствіе матери и относительное довольство сестеръ.

Когда Сережа простился съ Ракитинымъ, этотъ сѣлъ къ столу и задумался — и не весела была дума его. Онъ сравнивалъ сыновей съ Сережей и тяжело вздохнулъ.

— Триста на всю семью, — думалъ Ракитинъ, — а мой баловень истратилъ 600 въ мѣсяцъ на одного себя. Нѣтъ, я долженъ положить конецъ такой расточительности!

— Вотъ, милая, — сказалъ Сережа матери, цѣлуя ея руку и подавая ей пакетъ съ деньгами, — эти деньги на мѣсяцъ, сказали опекуны. Если вамъ прискучитъ хозяйство, или вы будете чувствовать утомленіе, скажите. Мы сейчасъ, Глаша и я, примемся за дѣло и избавимъ васъ отъ хлопотъ.

— Нѣтъ, какъ можно, — отвѣчала Серафима Павловна, — я теперь осталась одна и обязана трудиться для семьи. Ужъ теперь я не могу, какъ прежде думать о себѣ, своемъ комфортѣ и удовольствіи, гдѣ ужъ такой убитой горемъ женщинѣ… Все потеряла! Все и сына и мужа. Одна! Одна!

— Да нѣтъ же, мамочка, у. васъ есть дѣти, замѣнить они не могутъ, но любятъ, обожаютъ васъ, готовы для васъ на все.

— а, на все — на словахъ, а пустяковъ сдѣлать не можете! Между собою не ладите. Вѣру отъ себя отрѣзали. Я этого не хочу.

Онъ боялся раздражить ее, сказавъ, что Вѣра сама отстранилась, и потому молча поцѣловалъ ея руку и сказалъ:

— Вы приказывали о каретѣ, она заказана и будетъ у подъѣзда, какъ вы сказали, въ три часа.

— Ну, вотъ и прекрасно, — отвѣтила она совсѣмъ на иной ладъ, быстро переходя мыслію на иные предметы. — Надѣюсь, что платье Вѣры будетъ удачно. Я сама отвезу ее къ кузинѣ-княжнѣ. Княжна безъ ума отъ Вѣры, находитъ ее прелестной, да и въ самомъ дѣлѣ Вѣра хороша собою: высока, стройна, бѣла, румянецъ во всю щеку, косы, ну косы… да это прелесть. Я ни у кого такихъ косъ не видала — развѣ у себя… да (она улыбнулась), въ молодости густая коса моя падала до колѣнъ, и вашъ папа такъ восхищался ею!

Она опять вздохнула, и лицо ея приняло мгновенно печальное выраженіе.

— Сережа, пошли за моей портнихой, пусть подмастерье, главная dame de magazin придетъ ко мнѣ завтра. Я должна заказать платья для Вѣры. О себѣ я ужъ не думаю; я ужъ никогда ничего не буду носить кромѣ чернаго шерстяного платья, вѣчный трауръ. Но мои платья — fanées — завяли (перевела она буквально), а мнѣ надо и шляпку и чепцовъ. Пусть Глаша закажетъ; нѣтъ, я сама закажу, пусть привезутъ на домъ — я выберу.

Сережа выслушалъ все это не безъ тревоги; у него на умѣ вертѣлась неотвязная мысль, на сколько хватитъ денегъ, которыя онъ отдалъ матери.

Вечеромъ въ небольшой гостиной за чайнымъ столомъ сидѣли обѣ сестры и братъ. Мать не выходила пить чай съ ними, она оставалась въ своемъ кабинетѣ.

— У кого вы были утромъ? спросила Глаша у Вѣры.

— Только у родныхъ и у князя, конечно. Съ какимъ почтеніемъ онъ принялъ maman, провожалъ ее до передней, поцѣловалъ руку. Онъ сюда пріѣдетъ — онъ сказалъ. Чистый срамъ! Вѣдь у него домъ — дворецъ, а это — конура. Самъ онъ маленькій, а важности напустилъ на себя цѣлую сажень, право.

Всѣ засмѣялись.

— Родные всѣ, въ особенности тетушка Алмазова, высокая, статная, величавая, совсѣмъ grande dame, очень мною восхищалась и сказала, что будетъ вывозить меня съ удовольствіемъ, que je lui ferais honneur, и что она увѣрена — я сдѣлаю блестящую партію.

— Ну, это еще неизвѣстно, — сказала Глаша не безъ насмѣшки, — и не такія, какъ ты, хорошенькія сидѣли въ дѣвицахъ. Притомъ ты — бѣдная невѣста.

— Что жъ? Велика важность. Это дѣло переходящее: нынче бѣдна, завтра лопатами золото загребать можно. Я же старинной фамиліи; отецъ — заслуженный адмиралъ, пользовался милостію двора. Я надѣюсь тоже быть при дворѣ.

— Такъ и будешь выбирать мужа по мѣркѣ этой?

— Ужъ, конечно, не пойду за простого.

— Je ne veux pas du prostoy, — заговорила Глаша на комическій ладъ.

— Вѣра, — сказалъ Сережа, молчавшій до тѣхъ поръ, — мама приказала послать за модисткой, чтобы заказать тебѣ платья. Отговори ее.

— Это что за фантазія? Я не могу обойтись безъ платьевъ!

— У насъ совсѣмъ нѣтъ денегъ. Я отдалъ матери все, что у меня было на расходы по хозяйству. Сверхъ этой суммы тратить нельзя.

— Но, однако надо. Пойми и ты, что я не могу ѣздить на вечера, не имѣя платьевъ, мнѣ необходимо имѣть, по крайней мѣрѣ, три туалета, меньше невозможно.

— Но, Вѣра, откуда же взять денегъ?

— Занять! Заплатимъ послѣ.

— На это я не согласенъ; чѣмъ я заплачу?

— Я не знаю и знать не хочу. Я не такъ родилась и не такъ была воспитана, чтобы не имѣть приличнаго платья, когда я начинаю выѣзжать въ свѣтъ. Я ношу такое имя, при которомъ должна имѣть, извѣстный моему положенію въ обществѣ, приличный туалетъ.

— Вѣра, но именно при имени туалетъ ничего не значитъ. Ты имѣешь право по рожденію и по заслугамъ отца быть вездѣ; не все ли равно, если ты пріѣдешь въ шелковомъ или въ кисейномъ платьѣ.

— Совсѣмъ не все равно; ты мальчикъ еще и ничего въ этомъ не смыслишь. Я не хочу быть хуже другихъ и не поѣду въ гадкихъ тряпкахъ. Если же ты воображаешь, что можешь запереть меня дома, то ошибаешься. Я скажу опекунамъ, чтобы они выдали мнѣ денегъ на приличную одежду, и maman скажу, она пойметъ и меня поддержитъ. Я роскоши не требую, а только приличнаго туалета.

— Но, Вѣра, разсуди: Ракитинъ и такъ очень много для насъ сдѣлалъ, и ты сама не захочешь одѣваться на его счетъ, — это унизительно. Вотъ ужъ именно съ нашимъ именемъ мы не можемъ жить на чужія деньги.

— Его карманы, — сказала Вѣра съ досадой, — достаточно набиты на нашъ счетъ. Впрочемъ, о Ракитинѣ я съ тобою говорить не стану. Всѣ знаютъ, что всѣ Ракитины въ твоихъ глазахъ священны.

— Да, я ихъ уважаю, да, я имъ благодаренъ, люблю ихъ и не скрываю этого.

— Да и скрыть нельзя, не въ твоей власти, — сказала Вѣра, — это всѣмъ въ глаза бросается.

Вѣра, не дожидаясь отвѣта, ушла; она въ этотъ разъ въ порывѣ досады наговорила много, что не было въ ея привычкахъ, потому что была раздражена. Съ самаго переселенія въ Москву, въ тѣсную квартиру и тѣсную жизнь, въ ея голову забралась одна мысль и совершенно овладѣла ею. Она поставила себѣ цѣлью сдѣлаться опять богатой, чтобы жить, какъ прежде, въ довольствѣ и комфортѣ, и не въ деревнѣ, а въ городѣ, и притомъ, если возможно, въ Петербургѣ. Она жадно слушала разсказы о роскоши, великолѣпіи и удовольствіяхъ Петербурга. Похвалы родныхъ, ихъ отзывы о ея красотѣ, стройности стана, рѣдкой роскоши волосъ, вскружили ей голову и отуманили и такъ уже не сильный отъ природы умъ. Она стала мечтать о богатомъ замужествѣ, какъ объ единственномъ способѣ выйти скорѣе изъ семьи, разоренной до тла, и жить въ свое удовольствіе. Она не помышляла о человѣкѣ, за котораго выйдетъ, которому вручитъ судьбу свою, она положила, что выйдетъ за богатаго и знатнаго и будетъ жить въ Петербургѣ, въ богатомъ домѣ, будетъ давать праздники, а лѣтомъ будетъ ѣздить въ Парижъ или за границу, на воды. Не будучи одарена умомъ и еще меньше сердцемъ, она не могла понять ничего, не только высшаго, но просто разумнаго.

Сережа и Глаша, по уходѣ Вѣры, остались вдвоемъ и долго молчали. Слова Вѣры произвели на Глашу обратное дѣйствіе: все, что говорила сестра, показалось ей противно. Она взглянула на печальное, усталое, озабоченное лицо Сережи, который былъ блѣденъ, и ротъ его сложился въ какую-то скорбную складку, и вдругъ ей стало жаль брата.

— Сережа, — сказала она, — я знаю навѣрно, что хозяйство мама продлится недѣлю, много 10 дней, а потомъ все будетъ стоять расперто, или она будетъ отдавать ключи отъ ящиковъ Марѳѣ и даже кухаркѣ. А кухарка тратитъ много, но мама ни о чемъ понятія не имѣетъ.

— Ты почему знаешь? ты сама ничего не смыслишь! сказалъ Сережа нетерпѣливо, потому что ему было больно, что Глаша осуждала мать.

— Я не понимаю, но присматриваюсь, учусь и спрашиваю у Марьи Дмитріевны и Тани, которыя обѣ хорошія хозяйки. Ты знаешь ли, что мама, заказывая вчера обѣдъ, приказывала подать молодого картофеля — это зимой-то!

— Не можетъ быть, — сказалъ Сережа, — она мнѣ говорила, что закажетъ картофель потому, что это — дешевое блюдо.

— Да, но она прибавила: только молодого, а стараго картофеля я никогда не ѣмъ. Въ Знаменскомъ всегда былъ молодой картофель.

— И то не всегда, — сказалъ Сережа — а дѣйствительно былъ картофель и шпинатъ оранжерейные.

— Кухарка это сказала, а мама отвѣчала съ полной наивностію: ну что жъ, что оранжерейные, я это знаю, купи оранжерейные. Кухарка покачала головою и вышла молча, а въ дѣвичей объяснила, что она даже не знаетъ, въ какихъ оранжереяхъ купить, и что это слишкомъ дорого, а ей даютъ денегъ мало. Она считаетъ, что мама не въ своемъ умѣ.

— Перестань, замолчи, я не люблю слушать, когда ты такъ говоришь о мама! сказалъ Сережа. — Чѣмъ она виновата, что была столь любима отцомъ и мужемъ, что они до житейскаго ее не допускали? Мы обязаны дѣлать то же, не допускать до нея мелочей, дрязгъ и хозяйскихъ заботъ, которыя раздражаютъ и огорчаютъ ее. Не всякій умѣлъ внушить такую любовь, какую внушала мама и отцу, и мужу, и всѣмъ ее окружавшимъ.

— Счастье, — сказала Глаша, — я всегда дивилась.

— Не одно счастіе, но въ ея добротѣ, чувствительности, деликатности нравственной и физической есть обаятельная сила, которая притягиваетъ къ ней сердца всѣхъ. Да, мама добра безмѣрно, золотое у ней сердце, говорилъ папа.

— Все это хорошо, все это прекрасно, но при золотомъ сердцѣ мама, что мы будемъ дѣлать? Папа не оставилъ денегъ, чтобы продолжать держать ее подъ хрустальнымъ, розовымъ колпакомъ. Ты слышалъ, Вѣра требуетъ туалетовъ, мама ей сочувствуетъ, избалованная прислуга хватаетъ деньги и тратитъ ихъ безъ пути. Что дѣлать?

— Я уже давно ищу работы, — сказалъ Сережа.

— Но какой? Не всякая работа намъ годится и мы ей.

Сережа не желалъ ей признаться и сказалъ:

— Я ищу переводовъ, записыванія лекцій, и если возможно найти мѣсто секретаря у богатаго человѣка, я приму это мѣсто.

— Что ты съ ума сошелъ? Секретаремъ, ты, Боръ-Раменскій!

— Не повторяй моего имени, оно опротивѣетъ мнѣ, если станетъ поперекъ всѣхъ моихъ усилій успокоить мать. Самъ я имѣю иныя понятія. Я храню свою честь и, охраняя ее, храню и имя, но работа не срамитъ никого, напротивъ.

— Да, но какая работа? возразила Глаша и задумалась.

Плохо спалось Глашѣ въ эту ночь. Въ умѣ ея бродили мысли, въ сердцѣ проснулись до тѣхъ поръ ей невѣдомыя чувства. Она мало была знакома съ чувствомъ жалости, а теперь несчастный видъ брата, который при матери всегда былъ веселъ и казался беззаботенъ, тронулъ ее и заставилъ сердечно пожалѣть о немъ.

„Бѣдный Сережа!“ думала она. „На то ли его готовили? Онъ исполняетъ завѣтъ отца и брата и бьется одинъ-одинехонекъ, чтобы уберечь и успокоить мать. Отецъ говаривалъ, что у меня есть энергія, а я вотъ съ своей энергіей ничего не сдѣлала путнаго, кромѣ того, что отлично умѣю ссориться съ кухаркой и съ этой противной привередницей и фарисейкой Марѳой! Выгнала бы я ее вонъ, если бы на то была моя воля… да… А Сережа ходилъ просить у ней прощенья, въ угоду матери! Прощенья! тумака бы я дала ей, вотъ что. Однако, что же дѣлать, какъ выйти изъ этихъ тисковъ при малодушіи мама и эгоизмѣ, яромъ эгоизмѣ Вѣры?“

Утромъ, когда Сережа наскоро выпивалъ чашку чаю, уходя въ университетъ, Глаша вошла къ нему.

— Сережа, — сказала она, смущаясь, — я всю ночь думала, что я могу сдѣлать, чтобы быть полезной въ семьѣ. Я умѣю рисовать по атласу, умѣю клеить изъ сушеныхъ цвѣтовъ абажуры, умѣю дѣлать красивыя ширмы изъ ситцу; мои ширмы издали не отличить никому отъ вставного дерева, marqueterie. Я бы охотно сѣла за дѣло, если бы могла продать.

Она покраснѣла, какъ піонъ, и живо прибавила:

— Только съ условіемъ, съ непремѣннымъ условіемъ, чтобы никто, никто не зналъ, ни одна живая душа, ни Вѣра, ни Соня… Соня! ни за что не хочу!

Сережа взялъ руку сестры.

— Глашенька, — сказалъ онъ ласково, — я никому не скажу, но развѣ работать для семьи не почтенно?

— Ну, нѣтъ! Пожалуйста! Пожалуйста! Я не хочу слышать резонерства, разглаголаній, — сказала Глаша отрывисто и сурово, ибо стыдилась и своего рѣшенія и ласки брата, не желая показать, что она ей пріятна и ее тронула. — Это все понятія Степана Михайловича: онъ семинаристъ!

— Такъ что же? Умный, образованный и благородный человѣкъ, намъ всѣмъ другъ вѣрный.

— Конечно, объ этомъ я не спорю, но онъ не нашего круга и въ этомъ ничего не смыслитъ.

— Но я…

— Э! Сережа, брось! Вѣдь ты не убѣдишь меня! Твой голосъ, въ этомъ случаѣ, голосъ въ пустынѣ. Дай мнѣ честное слово, что никому, ни единой душѣ, не скажешь, но постараешься въ магазинахъ найти покупщиковъ — и я сяду за работу. Вѣдь мнѣ это не легко.

— Вотъ Ваня и былъ правъ, — сказалъ Сережа съ радостію, — онъ сказалъ мнѣ однажды: у Глаши много ума и силы.

— А папа прибавилъ: „Глаша изъ бѣды въ силахъ выбраться“. Это мнѣ Таня повторила. Ну, вотъ! Большей бѣды быть не можетъ, какъ наши двѣ бѣды: мама — экономка, Вѣра — модная барышня. При нашихъ-то деньгахъ! Онѣ вдвоемъ могутъ постараться и разорятъ и большое состояніе, дай имъ только волю.

Глаша засмѣялась, но уже безъ досады. Мысль, что она сама можетъ хотя отчасти измѣнить денежное положеніе семейства, льстила ея самолюбію, но Сережѣ не понравились ни тонъ ея ни слова ея. Его задѣли за сердце и ея шутки и ея смѣхъ, но на этотъ разъ онъ почелъ лучшимъ смолчать. Онъ понялъ, что Глаша входитъ на хорошую дорогу и не хотѣлъ отталкивать отъ себя сестру, безпрестанно осуждая ее. Уже нѣсколько разъ и Таня и Соня просили его быть ласковѣе съ Глашей, увѣряя его, что она сдѣлалась податливѣе и добрѣе. Онъ сказалъ сестрѣ, что пойдетъ по магазинамъ просить заказовъ на столики, вѣера, ширмы и прочія работы въ томъ же родѣ, и самъ принялъ намѣреніе найти уроки за какую бы то плату ни было.

Ящикъ съ компартиментами, заказанный Серафимой Павловной и стоившій двадцать пять руб. сер., былъ готовъ, хотя и не у Шмита, что отъ нея благоразумно скрыли. Сама она взяла карету и отправилась закупать провизію, при чемъ накупила закусокъ самыхъ разнообразныхъ, фруктовъ самыхъ лучшихъ и истратила пятьдесятъ рублей. Все это она съ удовольствіемъ привезла домой, разложила, разсортировала и наполнила свой ящикъ съ компартиментами. Закуски приказала отнести на погребъ, такъ же какъ и фрукты, а ключъ отъ ящика и отъ буфета надѣла на изящный серебряный крючокъ, съ дворянской короной, и засунула этотъ крючокъ за поясъ, застегнутый новомодной пряжкой. Такимъ образомъ, начиная хозяйничать, Серафима Павловна истратила въ однѣ сутки безъ малаго сто цѣлковыхъ.

— Вѣра, Вѣра! воскликнула Серафима Павловна: — дочь, гляди, хорошъ ли крючокъ, для часовъ или для ключей — это все равно. Я надѣла ключи, такъ какъ я теперь ваша экономка.

— Хорошъ, очень хорошъ, но пряжка еще лучше. Я ея у васъ прежде не видала. Вы купили?

— Да, купила?

— У кого?

— У Дарзанса! Развѣ можно у другихъ найти что-нибудь лучше и изящнѣе.

— А дорого?

— О, нѣтъ, бездѣлица; конечно, относительно. Посмотри, вѣдь пряжка рококо.

— Но, что вы заплатили?

— Угадай.

— Цѣлковыхъ не меньше десяти.

— Пожалуйста, купи такую за десять цѣлковыхъ, тогда я тебѣ подарю ее! Десять! Дешево цѣнишь! Я дала пятнадцать — и это недорого!

— Сережа бы ахнулъ, — сказала Вѣра.

— И пусть ахаетъ. Онъ мнѣ не указчикъ.

— Хотя имѣетъ на это поползновеніе.

— Пусть. Это мнѣ все равно. Бѣдный Сережа, вѣдь онъ все безпокоится изъ-за насъ, изъ-за меня, чтобы потомъ не было затрудненій, — прибавила она, одумавшись.

— А развѣ ихъ ужъ нѣтъ?

— Конечно, есть, но сносныя.

Серафима Павловна принялась хозяйничать съ необыкновеннымъ рвеніемъ; она требовала, чтобы, кухарка, забираясь, уносила сухую провизію не въ бумагѣ, а въ красивой мискѣ или на блюдѣ; она методически приказала при себѣ разставить въ буфетѣ хрусталь и фарфоръ; даже простые стаканы и рюмки стали въ струнку, какъ фронтъ солдатъ; она сложила не только салфетки, но и кухонныя полотенца въ равномѣрныя кучки, а хлѣбъ и булки положила въ небольшія корзинки. Она не позволяла никому дотронуться до ящика съ компартиментами, почему Глаша назвала его неприкосновеннымъ; едва ли не всякая макаронка знала свое мѣсто, и всякое зернышко перловой крупы лежало чинно и рядышкомъ съ своими подругами-зернами. Лукавая кухарка повиновалась всѣмъ прихотямъ барыни безпрекословно, но увеличивала свои заборы и свои расходы на рынкѣ до размѣровъ хищенія. Всякій день Серафима Павловна тщательно подводила итогъ и, сохрани Боже, если была ошибка хотя въ одной копейкѣ, она приходила въ ужасъ и строго выговаривала; но на что, но куда истрачены деньги, ей не всходило даже на умъ спросить, тѣмъ меньше — провѣрить.

Прошло двѣ недѣли слишкомъ.

— Мама премило играетъ въ экономку, — говорила Глаша, — но я жду конца. Когда проиграется — броситъ.

— Сережа, — сказала однажды посдѣ вечерняго чая Серафима Павловна, — завтра утромъ, прежде чѣмъ итти въ университетъ, принеси мнѣ денегъ. У меня, милый, все въ порядкѣ, посмотрѣть любо. Каждая копейка записана, итогъ подведенъ. Деньги вышли, и все вѣрно, копейка въ копейку — сочтено!

Сережа сказалъ: „хорошо, мама“, и вышелъ изъ комнаты.

Онъ былъ не столько озадаченъ, сколько смущенъ. Сердце его билось, страхъ, помимо его воли, охватилъ его; онъ сѣлъ къ столу и подперъ пылавшую голову холодными, какъ лёдъ, руками. Долго ли сидѣлъ онъ такъ, онъ сказать не могъ, хотя всегда помнилъ эти тяжкія минуты и не разъ вспоминалъ о нихъ впослѣдствіи. Кто-то положилъ ему руку на плечо, онъ очнулся, передъ нимъ стояла Глаша.

— Поиграли, — сказала она, — и будетъ! Я это все предвидѣла. Марѳа торжествуетъ; мама истратила вдвое противъ нея; кухарка скоро построитъ себѣ избу въ деревнѣ на наши деньги.

— Ахъ, полно, Глаша! и такъ тошно, а ты съ своими шутками и такими непріятными.

— Что жъ, что шутки! не плакать же, — надо дѣло дѣлать!

— Но какъ? воскликнулъ Сережа, — огорчить maman, сказать ей, но она не пойметъ, что такъ не хозяйничаютъ. Гдѣ же ей! Она не можетъ ходить въ кухню! Да мы и не могли бы желать этого. Чтò я скажу ей?

— Ничего говорить не надо, — сказала Глаша, — надо ей дать немного денегъ, а я возьму все хозяйство на себя, не объясняя ничего. Когда кухарка придетъ забираться, я возьму ключи у maman, которой все это до смерти прискучило, и выдамъ, что надо; когда кухарка подастъ расходъ, я сосчитаю и учту; когда же мама заказываетъ дорогія блюда, пусть для нея ихъ и дѣлаютъ. Мы будемъ ѣсть другое, что теперь намъ по средствамъ.

— Но при такомъ ходѣ дѣла боюсь я, что ни кухарка ни Марѳа у насъ не останутся, — сказалъ Сережа.

— Скатертью дорога! сказала Глаша.

— Но, чтò скажетъ мама?

— Она, безъ сомнѣнія, скажетъ очень много, пожалуй, поплачетъ, но это надо перенесть и постараться, чтобы она забыла о Марѳѣ.

— Это очень трудно.

— Не легко, но можно. Чего я по хозяйству не знаю, я спрошу у няни, Дарьи Дмитріевны, а по туалету — у Зинаиды Львовны. Она говорила при мнѣ, что все сдѣлать умѣетъ. Я могу выучиться. Зинаида Львовна, быть можетъ, не безъ намѣренія, разсказывала при насъ о своей бѣдности и какъ, живя у гордаго отца, безъ гроша денегъ, у разореннаго князя, все сама себѣ шила и носила ситцевыя платья. Вѣра могла бы, — у ней талантъ къ этому, но она ни за что не захочетъ. Ктò и чтò можетъ ее образумить! она твердитъ свое: мнѣ надо, я не хочу такъ жить, какъ теперь! Я попытаюсь хотя утренніе чепцы выучиться дѣлать, чтобы всего не покупать. Будешь учиться, когда остался у насъ едва кусокъ хлѣба.

— Глаша, это не такъ. Если бы мы были благоразумны и забыли о Знаменскомъ, у насъ остались бы еще хорошія средства. Я гляжу, какъ живутъ съ семьями многіе мои товарищи, гдѣ всякій знаетъ свое дѣло, и вездѣ порядокъ: они живутъ лучше, а имѣютъ доходовъ меньше нашего. У насъ же всѣ тратятъ безъ пути.

— Не я, — сказала Глаша, — я давно позыбыла о всякомъ знакомствѣ съ рублями. Сами гривенники заглядываютъ ошибкой въ мой кошелекъ и тотчасъ изъ него вылетаютъ, будто ошпаренные.

Сережа не отвѣчалъ на натянутыя шутки Глаши и вышелъ изъ дому, но не пошелъ въ университетъ, а прямо къ Ракитинымъ. Итти туда ему было тяжелѣе, чѣмъ пахать землю или мостить мостовую. Если бы онъ могъ заработать лишній рубль, онъ бы не испугался работы, но въ томъ-то и была бѣда, что работы не находилось. Онъ вошелъ въ палаты Ракитина, по малиновому бархатному ковру, по мраморной лѣстницѣ, и отворилъ дверь въ залу, намѣреваясь оттуда пройти въ кабинетъ хозяина, но вдругъ остановился.

Изъ кабинета раздавался громкій и раздражительный голосъ Ракитина.

— Я даю тебѣ мое слово, что ты отъ меня не получишь ни копейки больше. Вчера я заплатилъ все сполна, все, о чемъ зналъ, но если есть еще долги, признавайся сейчасъ, ибо впредь я не заплачу ни гроша.

— Но, папа, у меня денегъ нехватаетъ; при моемъ положеніи я не могу тратить такъ мало. Мое жалованье ничтожно.

— Какое положеніе? воскликнулъ Ракитинъ запальчиво. — Какое? Я желаю знать!

— Я сынъ милліонера и могу потягаться съ любымъ вельможей и аристократомъ. У нихъ имя, у меня деньги, по-моему это лучше и важнѣе. Но при деньгахъ необходима и затрата.

— Во-первыхъ, деньги не твои, а мои, и нажиты моимъ трудомъ; во-вторыхъ, въ твои лѣта…

— Что жъ? Я — совершеннолѣтній, могу позволить себѣ всѣ удовольствія, а они стоятъ дорого. Катанья, ужины, театры — все обрывается на мнѣ. Поѣдемъ въ складчину, а заплачу я, да еще норовятъ взять взаймы и берутъ — сказалъ Анатоль гордо и негодуя.

— Это показываетъ, съ какими ты людьми сошелся. Стало-быть, это — стадо негодяевъ и тунеядцевъ. Притомъ тебѣ надо учиться, а не пропадать по цѣлымъ вечерамъ въ очень плохомъ обществѣ.

— Да я учусь, но не могу же я жить безъ удовольствій! Я привыкъ къ нимъ и въ деревнѣ, и ты самъ говорилъ, что желаешь, чтобы я веселился. Я былъ воспитанъ въ роскоши и съ твоими доходами…

— Я не хочу давать тебѣ больше, чѣмъ назначилъ, — я даю довольно.

— Стало-быть это твой капризъ.

— Нѣтъ, а только разумъ. Я нажилъ и не хочу, чтобы ты съ ранней молодости расточалъ то, что нажито моимъ трудомъ. Притомъ излишекъ удовольствій предосудителенъ, а у меня жена и другія дѣти. Я не могу позволить одному сыну проживать безъ пути то, что должно принадлежалъ другимъ.

— Я не виноватъ, что домъ нашъ и хозяйство стоитъ такихъ огромныхъ суммъ. Не ты ли говорилъ всегда, что нажилъ для нашего удовольствія.

— Но не для разоренья, — этого я не потерплю.

Анатоль улыбнулся.

— Лишняя тысяча не разоритъ тебя. Что тебѣ значитъ накинуть тысячу, другую…

— Ничего не значитъ, но я не хочу. Это противно моимъ правиламъ. Я сказалъ уже, что я даю достаточно, и если ты надѣлаешь долговъ, — я удалю тебя изъ Москвы. Слышишь? Слово мое крѣпко.

— Какъ хочешь, воля твоя, не пришлось бы пожалѣть о крѣпкомъ словѣ, — сказалъ Анатоль сердито и вышелъ изъ кабинета отца.

Увидя Сережу, стоявшаго въ концѣ залы, онъ подошелъ къ нему и поздоровался съ нимъ.

— Вотъ и ты! воскликнулъ Анатоль, напуская на себя веселость, которая давно его покинула: — насилу пришелъ. Тебя совсѣмъ не видно! Погрязъ въ книгахъ и въ домашнихъ дрязгахъ. Я слышалъ — у васъ идетъ неурядица!

— Какая? спросилъ Сережа гордо: — у насъ нѣтъ никакой неурядицы, а есть большое горе и полное разореніе; но мы не жалуемся и переносимъ и то и другое, какъ слѣдуетъ Боръ-Раменскимъ.

Анатоль улыбнулся насмѣшливо и вышелъ изъ залы уже совсѣмъ разсерженный.

— Сергѣй Антоновичъ, это вы! воскликнулъ Ракитинъ, показываясь изъ своего кабинета: — что такъ рано? За дѣломъ? Прошу сюда, садитесь. Чѣмъ могу служить?

— Я пришелъ, — сказалъ Сережа, блѣднѣя, — съ тяжкимъ для меня спросомъ. Двѣ недѣли тому назадъ я имѣлъ неосторожность и заносчивость сказать вамъ, что я не желаю брать у васъ денегъ, но теперь…

Ракитинъ прервалъ его.

— Вамъ они нужны! Умоляю васъ, не стѣсняйтесь, — я веду дѣла аккуратно и не проживаю всѣхъ своихъ доходовъ. Притомъ я еще вамъ долженъ небольшую сумму. Я знаю, что вы лично, не тратите ничего лишняго; жена говорила мнѣ, что у васъ встревожены тѣмъ, что Серафима Павловна по своей непрактичности неразсчетлива, но вѣдь это пустяки. Сочтемся. Вѣдь дѣло идетъ не о суммахъ, а о сотнѣ, другой — это бездѣлица.

Сережа чувствовалъ себя униженнымъ; въ немъ чувство стыда боролось съ чувствомъ благодарности къ этому доброму, великодушному человѣку.

— Помните волю отца, — продолжалъ Ракитинъ, будто угадывая мысли Сережи: — онъ мнѣ поручилъ все семейство. Вы сами уже почти совершеннолѣтній молодой человѣкъ, изъ опеки вышли, но ваши сестры и мать останутся подъ моей опекой: я принялъ на себя эту обязанность и свято исполню ее. Вы, лично ничѣмъ мнѣ не обязаны.

— Я знаю, чѣмъ я вамъ обязанъ и все мое семейство. Одна мать моя, совершенное дитя въ практической жизни, ничего не подозрѣваетъ.

— И оставьте ее въ этомъ невѣдѣніи, для нея это лучше. А теперь пойдемте пить чай въ кабинетъ жены. И она и Соня будутъ рады васъ видѣть. Насчетъ дѣлъ успокойтесь — все будетъ сдѣлано.

Сережа отказался отъ чая и простился. Ему было не подъ силу говорить даже и съ Соней. Онъ пошелъ въ университетъ. Снѣгъ валилъ хлопьями и залѣплялъ глаза, но Сережа не обращалъ ни малѣйшаго вниманія на погоду. Онъ шагалъ быстро и мысленно твердилъ:

— Надо выйти изъ этого положенія, что-либо предпринять… Но что? А какъ прійти домой? Съ чѣмъ? Въ домѣ ни копейки, ни единой! Ракитинъ сказалъ, что деньги будутъ, но когда? Завтра, послѣзавтра? Богатые люди не знаютъ, что иногда три, четыре рубля нужнѣе въ данную минуту, чѣмъ для нихъ тысячи въ концѣ мѣсяца. Безъ гроша можно сидѣть и два, и три дня, и недѣлю, но только мнѣ и Глашѣ, а что сказать мама? Спроситъ, скажу подождите, будутъ, а она или разсердится, или испугается, если кухарка пристанетъ къ ней. Бѣдная мама! Оставленная, жалкая, несвѣдущая! Бѣдная мама!

Съ этими мыслями, несчастный Сережа, ибо онъ истинно былъ несчастливъ, вошелъ въ университетъ. Одна лекція уже окончилась, другая еще не началась; студенты толпились въ коридорахъ, и отъ говора ихъ стоялъ гулъ. Сережа пробирался между ними, раздумывая, къ кому обратиться, когда съ нимъ встрѣтился студентъ Вознесенскій, человѣкъ лѣтъ 24, умный, трудолюбивый, бѣдный и постоянно бѣгавшій по урокамъ, проходившій пѣшкомъ, не жалуясь, огромныя пространства Москвы; онъ былъ добръ, но рѣзокъ, молодчина ростомъ, дурнолицый и угловатый.

— Вознесенскій, — сказалъ Сережа, отводя его въ сторону, — не можете ли вы оказать мнѣ одолженіе.

— Какое, батенька? Куда ужъ, кажется, мнѣ, Вознесенскому, одолжать Боръ-Раменскаго, дюка и пэра! сказалъ онъ не безъ насмѣшки.

— Не смѣйтесь, — отвѣчалъ Сережа, котораго шутка Вознесенскаго затронула и который подавилъ въ себѣ горькое чувство и смирилъ гордость свою, насколько хватило его силы, — я въ очень трудномъ положеніи, мнѣ надо заработать денегъ.

Вознесенскій взглянулъ на него съ удивленіемъ и сказалъ смѣясь.

— Барская фантазія, право! Продулись въ карты что ли? Пожалуй, еще на честное слово? Бываетъ!

— Я въ карты не играю, — сказалъ Сережа холодно, — а прошу, такъ какъ у васъ много знакомыхъ, нѣтъ ли кого, кому надо составить лекцію, нѣтъ ли перевода, или, наконецъ, написать сочиненіе для кого-нибудь.

— Для лѣнивца-богача… нѣтъ, сію минуту ничего подобнаго нѣтъ, да если бъ и было, то я лучше порекомендовалъ бы своихъ товарищей, которые живутъ, перебиваясь, частенько голодаютъ, а другіе, голодая сами, старую мать кормятъ. А вы, батенька, и такіе, какъ вы, съ жиру бѣсятся. А вотъ это что?

И Вознесенскій приподнялъ тяжелую золотую цѣпочку, на которой были засунуты за мундиръ часы Сережи. То былъ брегетъ, принадлежавшій его покойному отцу и съ которымъ онъ не разставался.

— Часы, — отвѣчалъ Сережа кротко и гордо, и они разошлись очень недовольные другъ другомъ, разошлись почти враждебно.

— Что ты это? Теменъ какъ осенняя ночь, и сердитъ, какъ барбосъ на цѣпи, — сказалъ Сережѣ очень элегантно одѣтый студентъ, красивый собою, шедшій съ другимъ, неуклюжимъ толстякомъ, съ добрѣйшей физіономіей. То были два друга: двое богатыхъ и знатныхъ молодыхъ людей изъ московскаго большого свѣта: Новинскій и Томскій.

— Мнѣ не до шутокъ, — сказалъ Сережа сквозь зубы.

— Да что съ тобой? спросилъ добрякъ Томскій.

— Объ этомъ говорить здѣсь некогда, — отвѣчалъ Сережа и пошелъ дальше; но вдругъ въ памяти его прозвучали слова Сони: „Спросите у богатыхъ товарищей, нѣтъ ли уроковъ и не стыдитесь, — стыдиться нечего“. Сережа вернулся и подошелъ къ Томскому.

— Можетъ-быть, — сказалъ онъ ему, отводя его въ сторону, — ты можешь помочь мнѣ. Мнѣ надо денегъ.

Красныя пятна выступили на лицѣ Сережи.

— Могу подѣлиться, — отвѣчалъ Томскій, — только бездѣлицей. Отецъ не даетъ мнѣ много денегъ; онъ разсчетливъ. Рублей двадцать, тридцать я могу ссудить. Приходи къ намъ вечеромъ.

— Нѣтъ, не то, — сказалъ Сережа, — я не хочу занимать: не знаю, когда отдамъ. Я ищу переводовъ, составленія лекцій… уроковъ… словомъ работы. Я труда не боюсь, а возьму, что дадутъ.

Томскій посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.

— Какъ? Что съ тобой случилось? Развѣ ты задолжалъ или…

— У меня дома нѣтъ денегъ: мы разорены; если можешь, постарайся и доставь мнѣ работу.

Томскій задумался. Сережа ждалъ отвѣта, едва переводя духъ.

— Да, — сказалъ наконецъ Томскій, — я думаю, что могу доставить тебѣ уроки и довольно выгодные. Я пойду сейчасъ въ домъ моихъ друзей и узнаю, не пригласили ли они кого другого. Они искали преподавателя русской исторіи и русской литературы. Люди богатые, заплатятъ хорошо.

— Пожалуйста, это будетъ большое одолженіе.

— Полно, это пустяки, очень радъ, что могу служить. И домъ пріятный, познакомишься; у нихъ всегда весело, они много принимаютъ, отличные люди.

— Мнѣ не надо знакомства, — сказалъ Сережа. — Еще условіе: я не хочу, чтобы мать моя узнала. Она никогда не согласится, чтобы я давалъ уроки. Я не раздѣляю въ этомъ отношеніи ея мнѣній, но она считаетъ, что Боръ-Раменскому…

— Ну да, сыну адмирала, севастопольскаго героя… но развѣ нѣтъ пенсіи?

— Есть, но мать привыкла… иначе… и не умѣетъ.

— Бываетъ, — сказалъ Томскій спокойно. — Вечеромъ я узнаю, но ужъ извини, я называть тебя не стану, не люблю я лжи, хотя и невинной; не хочу ввести въ домъ человѣка подъ чужимъ именемъ, этого я не могу. Я тебя назову моимъ товарищемъ Сережей, а скажу, что ты придешь утромъ. Назови себя самъ, какъ знаешь.

— Я назовусь Знаменскимъ. Знаменское — наше имѣніе, его ужъ продали. Я уподоблюсь тѣмъ средневѣковымъ рыцарямъ, которые присоединяли къ своему имени имя своего замка, только замка у меня нѣтъ, а имѣнія я лишился.

Сережа улыбнулся, но невесело, пожалъ руку пріятеля и медленно пошелъ домой.

— Что этому сказочному принцу надо было отъ тебя? спросилъ Новинскій у Томскаго.

— Отчего принцу?… протянулъ Томскій.

— А какъ же: бѣлокуръ, какъ Фебъ, красивъ лицомъ, какъ селадонъ, и изященъ, какъ принцъ крови, — отвѣчалъ Новинскій смѣясь. — Пусти его въ свѣтъ, успѣхъ будетъ блистательный! Ручаюсь!

— Онъ никуда не ѣздитъ. Его мать убита горемъ. Потеряли они отца и разорены до тла.

Новинскій свистнулъ.

— Вотъ оно что! сказалъ онъ.

А между тѣмъ Сережа подходилъ къ своей квартирѣ и думалъ:

„Быть можетъ, деньги будутъ… быть можетъ! Но сію минуту что я скажу мама? Если Ракитинъ не пришлетъ денегъ дня два — что дѣлать? продать?… что? эти часы… я не продамъ ихъ ни за что! Заложить, да, заложить. А теперь что сказать? Пойду посовѣтуюсь съ Глашей, она практична, придумаетъ.“

— Милая, — сказалъ онъ ласково, входя въ комнату сестры, — какъ быть? Денегъ нѣтъ, что сказать мама? Деньги будутъ только на-дняхъ.

— Откуда? спросила Глаша.

— Ракитинъ обѣщалъ.

— Мы не можемъ, однако, жить на его счетъ, — сказала Глаша рѣшительно.

— Тебѣ я ничего еще не сказалъ: я себѣ нашелъ работу, мнѣ обѣщали… сказалъ Сережа.

— Какую работу? спросила Глаша живо.

Сережа замялся.

— Да говори же! воскликнула Глаша нетерпѣливо.

Сережа не рѣшился сказать ей правды.

— Обѣщали, — сказалъ онъ, — достать лекціи, надо составить ихъ и переписать.

— Переписчикъ Боръ-Раменскій! воскликнула Глаша съ негодованіемъ. — Переписчикъ!

— Что жъ? это для матери, — сказалъ Сережа.

— Это дико! Переписывать!..

— И составлять, Глаша. Развѣ лучше нуждаться или занимать безъ отдачи? Ужъ хуже этого, безстыднѣе, безчестнѣе ничего нѣтъ.

— Конечно, — сказала Глаша печально и съ досадой прибавила, — и однако у насъ есть хотя небольшой доходъ и не были бы мы въ этой крайности, въ этомъ униженіи, если бы…

— Молчи, молчи Глаша, не обвиняй никого и въ особенности ту, которую мы обязаны чтить и любить. Вспомни доброе сердце, нѣжный нравъ нашей несчастной, убитой горемъ…

Голосъ Сережи оборвался; Глаша зорко взглянула на него и вдругъ бросилась къ нему, обняла его и поцѣловала. Въ первый еще разъ братъ искалъ поддержки и совѣта сестры, въ первый еще разъ сестра приняла къ сердцу хорошія слова брата и поняла всю нѣжность души его.

Въ эту минуту вошла няня Дарья Дмитріевна и подала Сережѣ запечатанный конвертъ.

— Сидоръ Осиповичъ заѣзжали сами, вызвали меня, отдали этотъ пакетъ и сказали, чтобы я собственноручно передала вамъ, когда вы будете одни. Но вы и барышня, я разсудила, все одно.

— Да, няня, да, — сказалъ Сережа, — что я, что она, — одно, братъ и сестра.

— Братъ и сестра, — повторила Глаша, находя въ этихъ словахъ, которыя когда-то не имѣли для нея особаго смысла и представляли что-то обыденно-формальное, — нѣчто утѣшительное и трогательное.

Сережа распечаталъ пакетъ, въ немъ были крупныя ассигнаціи и записка.

„Милый Сергѣй Антоновичъ, — писалъ Ракитинъ — посылаю вамъ 1000 р. с., которые я долженъ вамъ за покупку заливного луга; хотя это и капиталъ, но въ настоящую минуту вамъ надо затратить его; въ будущемъ, надо надѣяться, наживаться будете. Исполняйте по возможности невинныя желанія вашей матери. Не надо ее разстраивать хозяйственными заботами, у ней и такъ много горя и на душѣ тяжело. За мною осталась еще тысяча слишкомъ. Мы собираемся къ вамъ нынче вечеромъ; моя Соня очень на меня негодовала, что я не настоялъ на томъ, чтобы вы зашли къ ней“.

— Тысяча рублей! сказалъ Сережа Глашѣ: — возьми и прибери ихъ на черный день. Я не увѣренъ въ этомъ заливномъ лугѣ. Это тотъ, что у мельницы; но, купивъ Знаменское, онъ вѣрно купилъ и этотъ лугъ! Теперь не время объ этомъ думать, со временемъ все узнаю и изъ всѣхъ силъ буду работать, чтобы отдать, заплатить…

— Степанъ Михайловичъ говорилъ, будто мельница продавалась отдѣльно, — сказала Глаша.

— Дай Богъ. Но сколько отдать мамѣ? Всѣ нельзя.

— Чѣмъ меньше, тѣмъ лучше, — сказала Глаша рѣшительно. — Она счета не знаетъ. Дай сто рублей.

— Мама, — сказала Глаша, входя къ матери и напуская на себя, по примѣру брата, беззаботный и веселый видъ, — Сережа очень занятъ, записываетъ лекцію; онъ сказалъ, что у васъ не хватило денегъ и пока прислалъ сто рублей.

— Какъ сто? Только сто? сказала Серафима Павловна, подымая голову съ работы: она вышивала гладью по атласу дивные, выпуклымъ швомъ, цвѣты, и передъ ней лежала масса шелковъ, стоившихъ очень дорого.

— Мама, это большія деньги для нашего маленькаго хозяйства. Я хотѣла просить васъ, когда вы заняты, позволить мнѣ заняться хозяйствомъ.

— Но ты ничего не смыслишь.

— Буду учиться, мама!

— Ну, хорошо, увидимъ!

— Васъ и теперь кухарка ждетъ; вы вышиваете, не пойти ли мнѣ выдать провизію, зачѣмъ вамъ безпокоиться?

— Что жъ, пожалуй, если тебѣ хочется, если тебя, дурочку мою, это забавляетъ.

Она протянула ей ключи съ серебрянымъ крючкомъ и опять принялась шить съ увлеченіемъ.

* * *

— Зинаида! Соня! какъ я рада, привѣтствовала Серафима Павловна, которая очень скучала особенно по вечерамъ, пріѣхавшихъ Ракитиныхъ, — Соня, ты любишь конфеты, Глаша, пошли сейчасъ къ Люке, да захвати кіевскихъ конфетъ на Мясницкой; пошли на извозчикѣ, поскорѣе; кстати, пусть заѣдетъ, пошли Марѳу къ Слоеву за виноградомъ и фруктами.

Она протянула Глашѣ сторублевую ассигнацію.

— Глаша, Глаша! окликнула она уходившую дочь: — пусть ужъ, кстати, Марѳа заѣдетъ въ магазинъ и возьметъ заказанный мною недѣлю назадъ гребень съ черными бусами, знаешь, французскія бусы, кажется, стоитъ рублей десять.

Глаша молча вышла изъ комнаты. Вечеръ прошелъ очень пріятно. Серафима Павловна была въ духѣ и много разговаривала, на этотъ разъ не вспоминая о своемъ горѣ.

На другой день Глаша вмѣсто матери выдавала провизію.

— Слушай, — сказала она кухаркѣ, — я просмотрѣла твою расходную книжку: ты ужасно много потратила и денегъ и провизіи. Мы столько тратить не въ состояніи.

— Ея превосходительство знаютъ; онѣ и провизію и деньги выдавали сами.

— Мать отдала мнѣ все хозяйство, — я буду выдавать и расходъ держать.

— Какъ вамъ будетъ угодно, это все единственно, — отвѣчала кухарка.

Всякій день Глаша входила къ матери и спрашивала, что ей угодно къ обѣду. Такъ дѣла шли около недѣли, но вдругъ явилась кухарка и требовала, чтобы ее допустили говорить съ генеральшей. Няня Дарья Дмитріевна отвѣчала что барыня занята, но барышня выслушаетъ и прикажетъ, такъ какъ она всѣмъ занимается.

Кухаркѣ именно это и не нравилось. Она стояла на мѣстѣ, переступала съ ноги на ногу и наконецъ сказала:

— Я ужъ лучше уйду, увольте.

— Что жъ, — сказала няня, — вольному — воля. Поди готовь обѣдъ, а вечеромъ приди за расчетомъ.

Кухарка стояла.

— Что жъ ты? иди съ Богомъ, — сказала няня.

— Да какъ же такъ-то: служила служила, а теперь поди вонъ, — сказала кухарка, поднявъ голосъ.

— Ты сама желаешь; мы тебя не гонимъ сейчасъ. Найди себѣ мѣсто, а мы поищемъ другую.

— Да я къ самой, къ генеральшѣ, я ими оченно довольна, а при новыхъ порядкахъ, съ молодой барышней… требуютъ, да…

— Ну, ты это оставь, — прервала ее няня, — тебѣ сказано толкомъ: хозяйствомъ занимается барышня. Поди себѣ; иди же.

— Да я къ самой генеральшѣ…

Кухарка подняла голосъ нотой выше.

— Няня, что такое? Что случилось? спросила Вѣра, выходя изъ своей комнаты.

— Барышня, ваше превосходительство! уже почти заголосила кухарка: — извольте выслушать. Я желаю говорить съ генеральшей, а меня не допускаютъ.

— Няня, почему? спросила Вѣра.

Кухарка заговорила бойко.

— Говорятъ хозяйка теперь меньшая барышня; отъ генеральши я этого не слыхала, а разсудила я моимъ глупымъ разумомъ, что если генеральша отступилась, то либо старшенькой дочкѣ, либо Марѳѣ Терентьевнѣ предоставятъ… Глафиру Антоновну, почитай, дитёй назвать можно, что онѣ смыслятъ, а туда же мудрятъ.

Въ эту минуту вошла Глаша.

— Что здѣсь за комитетъ? спросила она насмѣшливо и досадливо, смекнувъ въ чемъ дѣло.

И Вѣра и кухарка заговорили въ два голоса, кухарка перешла къ слезамъ и причитаньямъ. Глаша разозлилась.

— Убирайся вонъ! закричала она на кухарку: — ты получишь расчетъ нынче вечеромъ. — Вѣра, — обратилась она къ сестрѣ по-французски, — не путайся въ эти дѣла; ты хозяйствомъ заняться не умѣешь и не желаешь, такъ оставь же Сережу и меня выносить непріятности и заботы.

— Однако, хозяйка мама, а не ты съ братомъ, — сказала Вѣра, холодно и съ неудовольствіемъ.

— Конечно, мама, но мы вмѣсто нея; вѣдь ты знаешь, что мама не понимаетъ ничего въ этомъ, вотъ мы и взялись. Не завидуй, это не синекура.

— Ужъ вовсе не завидую и одного желаю: выбраться отсюда, — пробормотала Вѣра, уходя.

— Ужъ далъ бы Богъ скорѣе, — сказала запальчиво ей вслѣдъ Глаша.

За обѣдомъ подали жаренаго цыпленка въ какомъ-то соусѣ и поставили его передъ Серафимой Павловной, а всѣмъ другимъ, — ибо и няня Дарья Дмитріевна обѣдала за столомъ съ тѣхъ поръ, какъ Боръ-Раменскіе выѣхали изъ Знаменскаго, подали битки. Серафима Павловна замѣтила это нововведеніе и спросила:

— Что это за выдумка? Отчего мнѣ готовятъ особенно.

— Намъ все равно, что ни ѣсть, — сказала Глаша, — а вы приказали цыплятъ; они же теперь очень дороги, и на всѣхъ насъ пришлось бы купить нѣсколько штукъ; насъ, считая Марѳу, которая ѣстъ со стола, шестеро, вѣдь это по малой мѣрѣ четыре цыпленка.

— Ну, полно, это гроши, — сказала Серафима Павловна.

— Но гроши въ хозяйствѣ — рубли, милая мама. Кушайте на здоровье; а мы и битки съѣдимъ. Посмотрите, съ какимъ аппетитомъ мы уничтожаемъ битки, — сказала Глаша.

— Терпѣть не могу, чтобы мнѣ подавали то, чего не даютъ другимъ, — это мѣщанство… или скряжничество.

— Но вы и такъ ничего не кушаете, мама, — вступился Сережа, — жаль смотрѣть, какъ вы повернете вилкой разъ, другой — и довольно. Кушайте, голубушка, а о насъ не думайте. У насъ аппетитъ волчій, молодой.

— А вотъ и Вѣра не кушаетъ, — сказала Серафима Павловна, видя что дочь отодвинула тарелку.

— Я битковъ терпѣть не могу и въ ротъ ихъ не беру, а съ тѣхъ поръ, какъ Глаша стала хозяйкой, она закормила насъ этой мазаной говядиной. Отвратительно!

— Вѣра, возьми половину цыпленка. Глаша, я этого не хочу, слышишь? Что всѣмъ, то и мнѣ, — сказала Серафима Павловна.

Вѣра взяла цыпленка и, кушая его, сказала:

— Отлично изжарено, жаль разстаться съ такой кухаркой.

— Зачѣмъ? Я ее не отпускаю, — возразила Серафима Павловна.

— Она хочетъ уходить, — вступилась Глаша, сверкнувъ своими черными глазами на Вѣру: — она расходчица и, видя, что нельзя тащить въ свой карманъ, желаетъ уйти.

— Напрасно, не спросясь у меня, ты распоряжаешься, — сказала недовольнымъ тономъ Серафима Павловна; — мнѣ кухарка эта нравится: она вѣжлива, готовитъ сносно, — я не хочу отпускать ее. Пусть она останется, и если она не захочетъ, прибавь ей жалованья.

Всѣ встали изъ-за стола и пошли за матерью въ гостиную.

— Мама, — сказала Глаша, — позвольте отпустить кухарку; мы найдемъ лучше, съ ней невозможно сладить: она тратитъ очень много; она безсовѣстная воровка.

— Какія это слова ты употребляешь! сказала Серафима Павловна: — ужъ и воровка, потому что она припишетъ какую-нибудь гривну. Это пустяки! Помни, что я хозяйка, а не ты!

Глаша хотѣла отвѣчать, Сережа взглянулъ на нее и вышелъ, она тотчасъ пошла за нимъ. Серафима Павловна сѣла въ кресла, ей подали варенья на блюдечкѣ. Она спросила:

— А Вѣрѣ?

— Обо мнѣ, какъ видите, мама, никто не безпокоится. Глаша и Сережа теперь заодно: такіе стали друзья неразлучные, а все оттого, что они домъ подѣлили.

— Какъ? спросила Серафима Павловна.

— Сережа заправляетъ дѣлами, у него всѣ деньги, выдаетъ, кому хочетъ и что и какъ хочетъ. Глаша управляетъ домомъ; они вдвоемъ взяли всѣхъ и васъ чуть не въ опеку. Гдѣ это видано, чтобы мать отстранить, а самимъ стать хозяевами! И однако это такъ. Кухарка не остается, и — я не знаю, сказали ли вамъ это, — Марѳа тоже уходитъ.

— Это старая исторія, — сказала Серафима Павловна, — она поссорилась съ Сережей и хотѣла уходить, но все это улажено ужъ тому назадъ болѣе мѣсяца.

— Я все это знаю, но теперь она говоритъ рѣшительно, что не останется при новыхъ порядкахъ.

— Позови ко мнѣ Глашу и Сережу. Куда они исчезли? И что это за манера: какъ изъ-за стола, такъ всѣ вразсыпную? сказала раздосадованная Серафима Павловна.

Вѣра вышла и возвратилась.

— Глаша сейчасъ придетъ, она о чемъ-то совѣщается съ няней, а Сережи дома нѣтъ, онъ куда-то ушелъ. Его почти всегда дома нѣтъ. Дома скучно; онъ, понятно, ищетъ развлеченія.

— Глаша, — сказала Серафима Павловна входившей дочери, — я рѣшительно запрещаю тебѣ заниматься хозяйствомъ. Ты молоденькая дѣвочка, тебѣ надо еще учиться, а не съ кухарками ссориться. Я слышала, что и Марѳа такъ недовольна вами, что собирается оставить мой домъ. Я слышать не хочу, чтобы ты и Сергѣй разгоняли моихъ старыхъ слугъ.

Глаша, оставляя благоразумно въ сторонѣ вопросъ о хозяйствѣ и о томъ, что ей слѣдуетъ учиться, какъ будто къ ней продолжали ходить учителя и жила при ней гувернантка, съ усиліемъ подавила въ себѣ досаду и отвѣчала спокойно:

— Ваши старые слуги — одна Марѳа, но она уходитъ не отъ меня и не отъ Сережи, а отъ безденежья нашего и тѣсной жизни. Она избалована роскошью Знаменскаго и любитъ себя больше, чѣмъ васъ. Она желаетъ жить съ своей замужней богатой сестрой, что очень понятно.

— Она мнѣ этого не говорила; напротивъ, еще вчера она со слезами признавалась, что рада жить со мной хотя бы и на чердакѣ. Она за меня душу свою закабалитъ.

— Да кто вамъ сказалъ это? воскликнула Глаша, теряя небольшой запасъ своего терпѣнія.

— Кто? Конечно, она сама, да, сама, и такъ настойчиво плакала!

— Она и не того наскажетъ: у ней языкъ хорошо повѣшенъ, а что она плакала, то это ничего не значитъ: у ней глаза на мокромъ мѣстѣ.

— Какъ? Что такое? Какъ ты сказала? Я даже хорошенько не пойму.

— Это значитъ — плачетъ легко и обо всемъ и при всякомъ случаѣ.

— Фи, Глаша! Я не хочу слышать такихъ выраженій, это такъ вульгарно! Вотъ что значитъ бѣгать по кладовымъ и кухнямъ.

— Какія кладовыя у насъ? Теперь у насъ просто чуланъ, — сказала Глаша насмѣшливо (она была сердита). — И кто же будетъ бѣгать, если я не пойду?

— Мало ли кто? Та же Марѳа; я упрошу ее остаться. Отдай ключи Марѳѣ.

Но Марѳа стояла уже въ дверяхъ, важная, чинная, сложивъ руки на почтенныхъ размѣровъ животѣ.

— Нѣтъ ужъ, ваше превосходительство, дорогая моя барыня, увольте вы меня! Изволите знать: служила я вамъ вѣрой и правдой годы и годы, а теперь господа молодые, порядки новые!..

— Я одна здѣсь госпожа, — сказала Серафима Павловна, — и порядки мои прежніе, только денегъ мало послѣ… послѣ… моихъ несчастій. Злые люди обобрали насъ.

— Истинно обобрали; искони такъ-то: останется вдова беззащитная, малолѣтки дѣтки — опекуны и пользуются.

Глаша вспыхнула.

— Не смѣйте говорить такъ! воскликнула она: — Какъ вы осмѣливаетесь оскорблять друзей нашихъ?

— Глаша, — сказала раздражительно Серафима Павловна, — не осмѣливайся кричать такъ на моихъ довѣренныхъ людей, вѣрныхъ моихъ слугъ.

— Изволите видѣть, матушка, какъ онѣ и при васъ меня обижаютъ, — сказала смиренно и сладко Марѳа: — какое ужъ мое житье? Нѣтъ ужъ, увольте!

— Марѳа, вѣдь Глаша дитя еще, ты не можешь на нее обижаться. Притомъ она уже не будетъ хозяйничать; я желаю, чтобы ты занялась хозяйствомъ, какъ прежде.

— Нѣтъ уже, увольте, — твердила Марѳа свое. — Сколько зимъ, сколько лѣтъ, себя не жалѣючи… а сами адмиралъ, царство ему небесное… — причитала Марѳа и перекрестилась.

Но Серафима Павловна съ измѣнившимся лицомъ замахала руками: она не могла слышать имени мужа.

— Нѣтъ, я не хочу; и ты останешься у меня, — сказала она послѣ небольшого молчанія.

Но времена наступили другія: воля Серафимы Павловны, столь долго рѣшавшая всѣ домашніе вопросы, уже не поддерживалась ни волею мужа ни деньгами; Марѳа уперлась.

— Воля ваша, мнѣ невмоготу. Сергѣй Антоновичъ тоже требуютъ по-новому; гдѣ ужъ мнѣ съ ними?…

— Но хозяйка, госпожа — я, я одна! воскликнула Серафима Павловна.

— Оно такъ-то такъ, — отвѣчала Марѳа, — но молодые господа волю и верхъ взяли, и я не могу.

— Какъ хочешь, — сказала Серафима Павловна, — послѣ, теперь поди, оставь меня.

Марѳа вышла. Серафима Павловна принялась шить въ пяльцахъ очень прилежно, но вдругъ положила иголку, сняла съ пальца наперстокъ, отодвинула пяльцы и заплакала, заплакала безпомощными дѣтскими слезами. Мысленно она призывала своего друга, своего отнятаго у ней такъ внезапно покровителя, хранившаго ее съ заботливостію отца и лелѣявшаго ее съ нѣжною любовію мужа, къ которому она привыкла прибѣгать со всякой бездѣлицей. Серафима Павловна, закрывъ лицо платкомъ, упала головою на пяльцы и безутѣшно рыдала.

Въ дверяхъ показался Сережа, и въ одно мгновеніе его лицо измѣнилось; онъ испуганно взглянулъ на мать и бросился къ ней.

— Милая! Мама милая, что случилось? воскликнулъ онъ, обнимая ее. — Кто огорчилъ васъ? О чемъ, милая, вы такъ горько плачете?

Она не отвѣчала. Онъ сталъ передъ ней на колѣни и взялъ одну изъ ея рукъ.

— Мамаша милая, скажите, что съ вами?

Она обвила его рукою за шею и проговорила сквозь слезы:

— Одна я осталась, одна! Не къ кому итти, некому сказать!

— Что вы, мама! А я? Я всегда тутъ и всегда сдѣлаю, что вы прикажете. На край свѣта пойду, чтобы угодить вамъ; нѣтъ, мама, голубушка, пока я живъ, — вы не однѣ. Только скажите, что вамъ угодно.

— Такъ на край свѣта пойдешь, — сказала она, отнимая руку отъ глазъ и улыбаясь ему сквозь слезы, какъ она когда-то имѣла обыкновеніе улыбаться мужу, ибо сердце ея внезапно растаяло отъ ласковыхъ словъ сына, — такъ на край свѣта пойдешь? Нѣтъ, я не пущу тебя, а привяжу вотъ тутъ, подлѣ себя, на веревочку. Мальчикъ ты мой! Но гдѣ ты былъ такъ долго? Гдѣ болтался? Лекціи давно окончились.

— Я, мама, былъ по дѣламъ.

— Какія это твои дѣла? сказала она серіознѣе.

Онъ не хотѣлъ ни сказать ей правды, ни еще менѣе солгать и повернулъ разговоръ въ другую сторону.

— Я былъ у Ракитиныхъ. Соня отыскала намъ хорошаго повара, вмѣсто нашей кухарки, которая готовитъ и дурно и дорого. Поваръ знающій, искалъ мѣсто, гдѣ бы дѣла было немного; если вы прикажете, я возьму его.

— Вотъ теперь ты заговорилъ какъ слѣдуетъ, а зачѣмъ вчера ты и Глаша гнали моихъ вѣрныхъ слугъ? (Серафима Павловна упорствовала, употребляя множественное число.) Безъ моего вѣдома распоряжались въ моемъ домѣ!

— Но кого же мы гнали, мама?

— Марѳу; она оставаться не хочетъ при новыхъ порядкахъ, — заговорила Серафима Павловна, опять приходя въ раздраженіе, — а я тебѣ объявляю, что новыхъ порядковъ не хочу, и рѣшительно не позволяю Глашѣ заниматься хозяйствомъ. Это не ея дѣло; изъ этого выходятъ только ссоры, смуты и дрязги. Марѳу я теряю, и какъ останусь безъ нея — ума не приложу. Вѣра одна, надо ей честь отдать, ни во что не вступается и никого не мутитъ. А вы наоборотъ, ты и Глаша, сами молодешеньки и хотите командовать пожилыми… Ну, что жъ ты молчишь?

— Никѣмъ я не желалъ командовать и никого гнать, — сказалъ Сережа, сознавая, что слова напрасны, отчего тонъ его сталъ печаленъ: — я желаю только, чтобы вы были покойны и по мѣрѣ возможности счастливы.

Услышавъ это слово, Серафима Павловна со слезами на глазахъ воскликнула:

— Молчи! Молчи! Никогда!

И опять Сережа обнялъ мать и цѣловалъ ея руки. Они успокоилась.

— Помни же, что я говорю: если Марѳа уйдетъ, — а я думаю, что она уйдетъ: такъ она вами обижена, — я все-таки хозяйство Глашѣ не отдамъ, а тебя прошу и приказываю тебѣ не брать тона хозяина и повелителя. Вотъ еще выискался патріархъ! Молодъ! Слышишь?

— Слышу, мама, и постараюсь все дѣлать, какъ вамъ угодно.

Сережа вышелъ отъ матери и нашелъ Глашу въ каморкѣ Дарьи Дмитріевны, гдѣ она частенько сиживала, когда Таня уѣзжала въ деревню. Няня и Глаша очень сблизились со времени несчастій Боръ-Раменскихъ. Теперь няня, сидя у окна, вязала чулки Глашѣ и носки Сережѣ, говоря, что это вдвое дешевле; а Глаша сидѣла на низкомъ, когда-то дѣтскомъ стульчикѣ и читала книгу.

— Что здѣсь случилось? спросилъ Сережа взволнованно. — Я нашелъ маму въ слезахъ.

— Въ слезахъ! воскликнула Глаша съ удивленіемъ.

— Ты бы не удивлялась, — сказалъ Сережа съ укоромъ, — если бы сидѣла побольше съ мамой и развлекала бы ее.

— Это не въ моей власти. Мама почти никогда не говоритъ съ нами; мнѣ иногда кажется, что ей непріятно насъ видѣть.

— Можетъ-быть, она сожалѣетъ о тѣхъ, которыхъ потеряла, а наше дѣло — не показывать вида, что мы это замѣтили, и не оставлять ее одну. Мама сказала мнѣ, что Марѳа уходитъ. Ее это разстроило. Надо просить Марѳу остаться, — прибавилъ Сережа настойчиво.

— Ужъ не я пойду ее упрашивать, — сказала Глаша также настойчиво.

— Она не останется, дѣти, — вмѣшалась няня: — она давно уже сбирается уйти и жить со своей богатой сестрой, которая недавно овдовѣла.

— Она у насъ нажилась, а мы разорились — она уходитъ: все въ порядкѣ, — сказала Глаша насмѣшливо.

— Но что же дѣлать? спросилъ Сережа. — Мама желаетъ… она мнѣ сказала…

— Да полно, Сережа, не будь педантомъ. Мало ли, что мама сказала, если невозможно!..

— Но я далъ слово во всемъ повиноваться матери.

— Такъ силкомъ запри Марѳу въ чуланъ и не выпускай ее, — сказала Глаша съ досадой.

— Дѣти, полноте, и такъ заботъ полонъ ротъ, недостатки да печали, а вы еще между собою пререкаетесь, вмѣсто того, чтобы помогать другъ другу.

— Но что же дѣлать, няня? спросилъ Сережа.

— Дѣлайте, какъ вашъ покойникъ-отецъ, — сказала няня. — Никогда не сопротивляйтесь ей, особенно на первыхъ порахъ, скажите: какъ ей угодно, такъ и будетъ, а потомъ мало-по-малу… Ужъ онѣ такія и такъ пріобыкли съ покойникомъ, съ адмираломъ, а теперь дѣтки должны такъ же. Вѣдь онѣ, Серафима Павловна, добры чрезмѣрно и любятъ всѣхъ горячо, но малодушливы!

— Что ты, няня! воскликнулъ Сережа, негодуя.

— Правда, няня! воскликнула Глаша одобрительно и въ одинъ голосъ съ братомъ.

— Что жъ, — продолжала няня благодушно, — всяко бываетъ! Одинъ разумомъ и духомъ силенъ, а другой духомъ слабъ; одинъ нравомъ крутъ, а другой мягокъ, а передъ Богомъ одно хорошо: любовь и милосердіе. За милосердіе и любовь благодать Божія. А что малодушливы… то грѣхъ небольшой. Вотъ такъ-то, по моему глупому разуму.

— Именно, няня, у мамы любовь и доброта ангельскія, — сказалъ Сережа.

— А что до хозяйства, — продолжала няня, — ты мать ублажи. Я возьму хозяйство на себя.

— Гдѣ же тебѣ въ твои лѣта? закричала Глаша: — ты и въ погребъ сойти не можешь.

— Пошлемъ повара, котораго Ракитинская барышня отыскала; она говоритъ, что онъ старичокъ честный. Золотая барышня Софья Сидоровна! все-то придумаетъ, обо всемъ печется. Провизію тоже я сама выдавать буду, — это я разумѣю, а записывать, считать, обѣдъ заказывать и расходъ повѣрять будетъ Глашенька.

— Но мама не хочетъ, чтобы Глаша хозяйничала, — сказалъ Сережа настойчиво.

— Заладилъ свое! воскликнула Глаша съ досадой. — Ты какъ Марѳа: та твердитъ: „увольте“, а ты — „мама не приказала“. Надоѣли до смерти! Не хочешь, чтобы я помогала нянѣ, — бери все на себя и хозяйничай.

— И радъ бы, — сказалъ Сережа серіозно, — да не могу: занятъ по горло, съ утра и до вечера.

— Такъ и оставь насъ: няня и я, мы все устроимъ.

— Только съ условіемъ, чтобы мама была довольна и спокойна.

— И что это — что ты себѣ одному присвоилъ нашу мать, — сказала Глаша съ досадой, — точно она твоя собственность!

— Я самъ ея собственность, — сказалъ Сережа, — и пусть она распоряжается мною, какъ ей вздумается.

— Ну, убирайся во-свояси и оставь меня и няню все устроить промежъ себя.

— Мама говоритъ правду, — замѣтилъ Сережа, уходя, — что ты взяла привычку говорить вульгарно. Вотъ и теперь: промежъ себя, по-русски говорятъ: между собою.

— Да отвяжись! воскликнула Глаша: — какой ты невыносимый педантъ!

Сережа, махнувъ рукою, вышелъ и возвратился.

— Смотри же, чтобы мама была спокойна и довольна, — сказалъ онъ.

— Я куплю ей шелковъ, займется вышиваньемъ и своего фарисея Марѳу забудетъ, — сказала Глаша.

— Не выношу я твоего противнаго тона! сказалъ съ до садой Сережа и ушелъ.

Вечеромъ пріѣхала Соня. Она была весела и, по обыкновенію, разговорчива и съ удовольствіемъ разсказала Глашѣ что у нихъ въ домѣ устраиваются вечеринки, подъ предлогомъ танцовальныхъ уроковъ, и утренники съ рисовальными классами. Вечерами будутъ съѣзжаться дѣвочки-подростки и мальчики танцовать, а утрами только дѣвицы, особенно любящія рисованіе. Она прибавила, что разсчитываетъ на Глашу и Сережу.

— Я ужъ не дитя, — сказалъ Сережа, — танцую кое-какъ, и учиться танцовать мнѣ поздно, да и времени нѣтъ. Глаша — дѣло другое: ей надо выучиться танцовать хорошо — это ваше дѣвичье дѣло.

— Но, Сережа, — сказала Соня, — вѣдь это не столько танцклассъ, какъ вечеринка, и у насъ будутъ съѣзжаться не дѣти, а молодые люди почти вашихъ лѣтъ. Многіе изъ нихъ студенты, какъ и вы.

— Мнѣ некогда, — сказалъ Сережа.

— Но вечеромъ, — возразила Соня, — послѣ серіозныхъ занятій это — развлеченіе.

— Ужъ мнѣ не до развлеченій, — сказалъ Сережа досадуя.

— Что такое? вступилась въ разговоръ Серафима Павловна и, узнавъ въ чемъ дѣло, сказала:

— Пустяки, Сережа, пустяки. Я нахожу, что всякая дѣвушка непремѣнно умѣетъ танцовать и, конечно, любитъ танцы; это ужъ нашъ женскій даръ и вкусъ отъ природы; десять уроковъ — и дѣвушка, кромѣ нелѣпыхъ и неуклюжихъ, выучится танцовать отлично. А вотъ мальчики — дѣло другое: ихъ надо учить и учить. Молодой человѣкъ, не умѣющій танцовать, въ обществѣ не имѣетъ ни мѣста ни вѣса. На что онъ нуженъ, если и круга вальса сдѣлать не умѣетъ?

— Что это, мама, — сказалъ Сережа съ упрекомъ, — стало-быть, нельзя быть пріятнымъ въ обществѣ, если не умѣешь или не хочешь прыгать.

— Это не совсѣмъ такъ, — сказала Зинаида Львовна, — мѣсто въ обществѣ займетъ и нетанцующій, но я согласна, что въ юности надо танцовать и хорошо, потому что все, что мы дѣлаемъ, должно быть хорошо сдѣлано. Молодой человѣкъ, который и говоритъ мило и танцуетъ ловко, очень любимъ въ обществѣ.

— Богъ съ нимъ, съ обществомъ, — сказалъ Сережа.

— Напрасно такъ презрительно. Что такое общество? Собраніе людей одного круга. Нельзя же жить одному, какъ въ пустынѣ, — сказала Зинаида Львовна.

— Сережа говоритъ вздоръ, — сказала Серафима Павловна настойчиво. — Я хочу, чтобы ты танцовалъ, и принимаю за тебя приглашеніе Сони на ея вечеринки.

Сережа молчалъ.

— Слышишь, Сережа, — сказала Серафима Павловна рѣшительно, — я этого хочу.

— Слышу, мама, — отвѣтилъ онъ недовольнымъ тономъ и съ нетерпѣніемъ, — но я, право, такъ занятъ, что я не знаю, найду ли время… И дѣлъ у меня по горло…

Мать взглянула на него и покраснѣла отъ досады.

— Я не хочу, — сказала она сердито, — чтобы вы, всякій, дѣлали все по-своему. Какія это твои дѣла? Былъ въ университетѣ утромъ, а вечеромъ свободенъ. Вы взяли, и ты и сестры, привычку противорѣчить мнѣ во всемъ и отвѣчать мнѣ не такъ, какъ слѣдуетъ. Если бы видѣлъ и слышалъ все это мой… мой…

Она утерла влажные глаза платкомъ.

Соня, сконфуженная, молчала и посмотрѣла на Сережу; онъ тотчасъ всталъ и подошелъ къ матери.

— Мама, милая, простите, я всегда сдѣлаю вамъ угодное, не огорчайтесь только…

Соня ужъ стояла у кресла Серафимы Павловны.

— Васъ, тетя моя милая (она такъ стала называть Серафиму Павловну послѣ смерти адмирала, котораго звала дядей), зацѣловать надо, чтобы вы насъ не журили. Какъ будто вы не знаете, что ваше слово — законъ, не только вашимъ дѣтямъ, но и мнѣ. Когда начнутся уроки рисованія, я пріѣду за вами; вы такъ прелестно рисуете по атласу, что я хочу начать рисовать ширмы подъ вашимъ руководствомъ.

— Да, — сказала Зинаида Львовна, — мы вчера любовались ширмами у старушки Остроградской, ей подарила ихъ ея племянница.

— Шитыя или рисованныя? спросила Серафима Павловна, позабывъ свою досаду.

— Сперва нарисованы, а потомъ вышиты.

— Да, я эту работу знаю, но выходитъ еще лучше, когда…

И Серафима Павловна съ увлеченіемъ стала объяснять, какъ надо шить, чтобы цвѣты были выпуклы; она была мастерица во всѣхъ рукодѣліяхъ и любила дѣлиться своимъ искусствомъ. Соня, видя, что Серафима Павловна увлеклась, оставила ее съ Зинаидой Львовной и ускользнула въ гостиную. Тамъ въ углу, въ полупотемкахъ сидѣлъ Сережа. Соня сѣла подлѣ него.

— Сережа, — сказала она ласково, — простите меня, я не могла предвидѣть, что мое приглашеніе поведетъ къ непріятной для васъ сценѣ. Я не полагала, что вамъ не захочется провести вечеръ у насъ и одинъ разъ въ недѣлю немного потанцовать.

— Мнѣ не до танцевъ, — сказалъ онъ отрывисто. — Заботъ множество, не знаю, какъ справиться, а тутъ еще хозяйскія дрязги, и въ довершеніе всего мама недовольна и сердится. Уроки танцованія? Какіе мнѣ уроки танцованія, я ужъ и такъ пляшу шибко и не подъ веселую музыку.

— Потерпите, Сережа. Вчера мама говорила, что, когда великое горе сразитъ человѣка, онъ бываетъ имъ пришибленъ, а когда оправляется отъ удара, то дѣлается раздражителенъ. Это просто нервное разстройство. Вотъ это самое теперь испытываетъ ваша мать.

— Я давно уже вижу, — сказалъ Сережа, — что ея характеръ совсѣмъ измѣнился. Она сдѣлалась обидчива, взыскательна и часто деспотична и никакихъ объясненій и причинъ не принимаетъ къ свѣдѣнію. Не знаю, какъ быть, какъ жить.

— Надо себя сломить; вѣдь вы любите мать, и ради этой любви надо выносить ея требовательность съ лаской и покорностію.

— Какъ мнѣ не любить ея! Она у меня одна осталась, и отецъ завѣщалъ мнѣ хранить ее и угождать ей.

— Ну вотъ! А что вы одни, я не согласна, у васъ послѣ матери — сестры…

— Да, но съ ними ладить трудно. Глаша порывиста: то нѣжна, то строптива, а случается вдругъ зарвется, какъ лошадь съ норовомъ.

— Ахъ, нѣтъ! Какъ можно! Не хорошо такъ говорить…

— Я хотѣлъ только сказать, что она нетерпѣлива и упряма; а Вѣра и того хуже: холодна, ко всему семейному безучастна и оставитъ всѣхъ насъ съ радостію, лишь бы скорѣе выйти отсюда. Она никого не любитъ. Былъ… одинъ… всѣхъ любилъ… Ваня! Ваня!

Въ голосѣ Сережи слышались подавляемыя слезы.

— Ваня просилъ и меня, — сказала Соня тихо, — любить Глашу. Онъ говорилъ, что у Глаши дурной характеръ, но горячее сердце; онъ просилъ любить и вашу мать вдвое, за него, который ушелъ. Онъ звалъ меня меньшой сестренкой, и я такой хочу остаться и для васъ и возьму часть вашихъ заботъ на себя. Вашъ отецъ любилъ меня — я членъ вашей семьи, не забывайте этого.

— Милая! сказалъ Сережа, и они усѣлись рядомъ на стульчикахъ у темнаго окна маленькой гостиной и говорили долго и сердечно, повѣряя одинъ другому всѣ свои заботы, дѣла, затрудненія; Сережа сообщилъ Сонѣ, что ему обѣщаны уроки и переводы.

— Но достанетъ ли времени? сказала Соня: — учиться самому и учить другихъ — утомленіе большое.

— Этого я не боюсь. Я здоровъ. Было бы дѣло, были бы деньги, — силы есть. Деньги — это мое спокойствіе.

Бесѣда съ Соней оживила его и ободрила; онъ почувствовалъ какое-то благодушное ко всѣмъ расположеніе. Когда Глаша пришла къ нимъ, онъ говорилъ съ ней ласково, какъ будто не былъ передъ тѣмъ сердитъ на нее. Было уже поздно, когда Зинаида Львовна и Соня уѣхали домой.

— Вѣра въ большомъ затрудненіи, — сказала мать Сонѣ: — она на будущей недѣлѣ дѣлаетъ свои визиты съ теткой и надѣется, что ее пригласятъ на два бала, а платья у ней нѣтъ, и это ее мучитъ.

— Мама, закажи ей платье! воскликнула Соня.

— Но какъ же я могу? Я имъ не родня, и подарокъ платья можетъ ихъ обидѣть.

— Попроси Серафиму Павловну поручить тебѣ выбрать платье, купи его и заплати побольше изъ своихъ денегъ. Вѣдь она ничего не понимаетъ и не догадается.

— Она, конечно, цѣнъ не знаетъ, но если бы она не догадалась, то Вѣра догадается, а тетка ея и подавно. Нѣтъ, этого нельзя. Надо придумать что-либо другое. Я поговорю съ отцомъ твоимъ.

— Непремѣнно, папа придумаетъ!

На другой день утромъ, когда Сережа бралъ фуражку, чтобы итти въ университетъ, къ нему вошелъ Степанъ Михайловичъ.

— А, вы ужъ идете, — сказалъ онъ, поздоровавшись, — хорошо, я задерживать не буду. Пойдемте вмѣстѣ. Я къ вамъ съ хорошими вѣстями.

— Будто? Въ самомъ дѣлѣ! Работу нашли?

— Нашелъ, и за хорошую цѣну, но труда будетъ не мало, потому спѣшная, срочная работа.

— Что такое? спросилъ Сережа нетерпѣливо. — Говорите, я труда не боюсь.

— Мнѣ посчастливилось достать переводъ съ англійскаго для журнала. Цѣна отличная; это вновь появившійся романъ, который имѣетъ огромный успѣхъ. Требуютъ перевода точнаго, изящнаго и къ каждому первому числу непремѣнно по нѣскольку печатныхъ листовъ. Надо быть аккуратнымъ, и заработаете рублей полтораста и больше.

— Это богатство! воскликнулъ Сережа.

— Ну, не совсѣмъ; вѣдь круглый годъ такой выгодной работы имѣть нельзя. Переведете романъ этотъ и… баста! Когда еще набѣжитъ другая такая работа?

— Ну, тогда видно будетъ, а пока работа есть, — сказалъ Сережа. — Спасибо вамъ, спасибо! Никогда я не забуду, какое вы принимаете участіе во мнѣ, въ насъ!

— А, вотъ мы и у воротъ храма науки, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — а попросту говоря — у воротъ университета. Вамъ сюда, а мнѣ туда; до свиданія.

Сережа, какъ несомый на крыльяхъ какого-либо пернатаго, влетѣлъ по лѣстницѣ и весело вошелъ въ аудиторію.

Лекція началась тотчасъ. По окончаніи ея Сережа въ толпѣ студентовъ вышелъ изъ залы въ коридоръ; его встрѣтилъ Томскій, одинъ изъ его товарищей, и схватилъ его за руку.

— Вотъ и ты, Боръ! Слава Богу, ты нынче не мрачный Боръ!.. А я искалъ тебя.

— Чего тебѣ надо? сказалъ Сережа. — Я сейчасъ пріятную вѣсть слышалъ и, видишь, возрадовался и возвеселился.

— Да и я принесъ тебѣ вѣсть недурную. Я сыскалъ тебѣ выгодные уроки: три раза въ недѣлю, по три рубля за часъ. Это для нашего брата-студента — цѣна огромная; но мои друзья люди богатые и денегъ за труды не жалѣютъ. Твоя будущая ученица преумная, бойкая, но своенравная и, пожалуй, съ мякоткой…

— Какъ?

— Да такъ, учиться не больно любитъ, лѣнива.

— Стало-быть, мнѣ придется съ ней помучиться.

— Придется, голубчикъ. Такъ когда же мы къ нимъ?

— Да когда хочешь; чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше.

— Ты лучше поди одинъ съ моей карточкой, или скажи, что отъ меня, и самъ отрекомендуйся. Условься насчетъ часовъ и дней въ недѣлѣ.

— Хорошо; но кто же она, ты не сказалъ мнѣ.

— Это меньшая дочь Николая Николаевича Долинскаго, Елизавета Николаевна, дѣвушка лѣтъ шестнадцати, скора, какъ дикій звѣрокъ, и горяча, какъ огонь. Бѣдовая, но очень даровитая, только труда не любитъ. Надо заинтересовать ее.

— Употреблю всѣ старанія, — сказалъ Сережа, — вотъ пословица говоритъ: пришла бѣда — отворяй ворота, а не говоритъ, что дѣлать, когда привалила удача!

Сережа былъ въ восторгѣ и бѣжалъ домой, не замѣчая, что всѣ прохожіе оглядывали его съ удивленіемъ. Онъ не воображалъ, какихъ усилій стоило Казанскому вырвать у редактора переводъ для своего молодого друга и какую замѣчательную настойчивость обнаружилъ Томскій, убѣждая Долинскаго пригласить Сережу давать уроки его дочери. Долинскій имѣлъ отвращеніе отъ молодыхъ учителей, а особенно не жаловалъ студентовъ, дающихъ уроки.

— Самимъ бы учиться, а они другихъ учить хотятъ.

— Но у моего пріятеля большое семейство, и онъ недавно былъ разоренъ въ пухъ воромъ-управляющимъ.

— Зачѣмъ не смотрѣлъ!

— Не могъ, тогда былъ живъ его отецъ, и онъ не имѣлъ голоса.

— Это — дѣло другое, — сказалъ Долинскій и рѣшилъ вопросъ въ пользу Сережи.

Черезъ нѣсколько дней поутру къ Сережѣ неожиданно вошла Вѣра, которая обыкновенно сидѣла или у окна гостиной, или въ своей комнатѣ и вышивала въ пяльцахъ, тратя относительно большія деньги на покупку шелковъ, синели, атласу и другихъ матеріаловъ для рукодѣлій, столь дорогихъ и въ сущности ни къ чему не пригодныхъ. Вѣра обладала большою способностію по части туалета, она умѣла изящно смятъ ленты и кружево и наколоть ихъ на шляпку или чепецъ. Искусство ея было всѣмъ извѣстно, и не однажды Серафима Павловна, будучи недовольна купленными дорого нарядами, просила Вѣру передѣлать ихъ для нея. Когда еще Боръ-Раменскіе жили въ деревнѣ, Ракитинъ подарилъ дочери своей громадную куклу, а Вѣра одѣла ее съ ногъ до головы и нашила ей цѣлое приданое, столь изящное, что всѣ любовались имъ; Вѣра была сама очень рада и нашила множество платьевъ, чепцовъ и шляпокъ этой самой куклѣ, которая перешла въ ея собственность, такъ какъ Соня не любила играть въ куклы. Она и теперь осталась у Вѣры и служила ей моделью для выдѣлыванія различныхъ нарядовъ.

— Сережа, я къ тебѣ, — сказала Вѣра брату, садясь на его стулъ. — Я знаю, что всѣ деньги у тебя, и ты дашь мама, что захочешь.

Сережа вспыхнулъ.

— Всѣ деньги, какія есть въ домѣ, принадлежатъ мама, но она отказалась держать ихъ у себя, и я ея кассиръ. Зачѣмъ же ты говоришь такой оскорбительный для меня вздоръ?

— Что жъ тутъ оскорбительнаго? Конечно, мама нельзя давать денегъ, она счета не знаетъ и тотчасъ ихъ растратитъ. А мнѣ деньги теперь необходимы. Я должна дѣлать визиты и имѣю въ виду приглашеніе на два бала. Къ счастію, у меня для визитовъ кой-какія платья есть, я потихоньку перешила платья матери, которая теперь ничего кромѣ чернаго и бѣлаго не носитъ.

— Отчего потихоньку? сказалъ Сережа. — Я надѣюсь, что ты не взяла платьевъ матери, не спрося ея позволенія.

— Вотъ выдумалъ! Что жъ я украду платья, что ли? сказала Вѣра насмѣшливо. — Мама все отдала мнѣ.

— Такъ отчего же потихоньку? спросилъ Сережа, недоумѣвая.

— Что жъ мнѣ, Боръ-Раменской, записаться въ портнихи? Только этого недоставало. Благодарю покорно. Я еще не дожила до такого униженія. Я и тебѣ сказала потому, что пришла за деньгами.

— Но, Вѣра, какое же униженіе въ томъ, чтобы…

— Ахъ! пожалуйста, безъ морали и резонерства. Я довольно всего этого наслушалась, ты не убѣдишь меня, а только разстроишь мои нервы.

— Какъ, Вѣра, у тебя нервы въ восемнадцать лѣтъ! Раненько! сказалъ Сережа съ легкой насмѣшкой.

— Во-первыхъ, не восемнадцать, а двадцать, я очень запоздала выѣздами. Во-вторыхъ, у кого не будетъ разстроенныхъ нервъ при такихъ бѣдахъ! Конечно, нервы — не канаты; я перенесла и переношу не мало… но я пришла за дѣломъ. Сколько ты можешь мнѣ дать денегъ?

Сережа задумался. У него не было ни гроша, кромѣ той суммы, полученной отъ Ракитина, которую онъ отложилъ въ сторону и изъ которой бралъ необходимое для матеріальной жизни и веденія хозяйства, ибо пенсіи нехватало. Боясь упрековъ, а всего болѣе вмѣшательства матери, если Вѣра ей скажетъ, что денегъ нѣтъ, а Вѣра скажетъ непремѣнно, думалъ Сережа и соображалъ.

— Сколько тебѣ надо? спросилъ онъ наконецъ.

— Сказать трудно; на первый разъ рублей двѣсти. У меня нѣтъ ни шляпы, ни мантильи, ни манто и ни единаго бальнаго платья. Платья мамы годятся для визитовъ и небольшихъ вечеровъ. Да теперь я обойдусь съ двумя стами, а потомъ надо еще столько же. Тогда до Пасхи я тебя тревожить не буду.

Сережа остолбенѣлъ.

— Четыреста! Четыреста! повторялъ онъ, но гдѣ же я возьму такую сумму?

— Это ужъ твое дѣло. Ты самъ взялся руководить домомъ, сталъ главнымъ въ семьѣ, мама забралъ въ руки. Знаешь пословицу: люби кататься, люби саночки возить.

— Я не знаю, Вѣра, на чемъ я катаюсь, а саночки я давно везу и молчу. Если бы ты хотѣла, Вѣра, — всѣ любуются твоимъ искусствомъ шить платья и шляпы, — ты могла бы сама…

— Что ты, съ ума спятилъ? Я не намѣрена записать себя въ модистки, притомъ тогда и мама и Глаша пристанутъ, чтобы я ихъ обшивала съ головы до ногъ. Нѣтъ ужъ! Благодарю! Я не такъ рождена… я благороднаго рода. Не спорь. Ты у Ракитиныхъ научился всякимъ низкимъ мнѣніямъ и вульгарнымъ привычкамъ.

Сережа покраснѣлъ до волосъ. Во все время разговора онъ употреблялъ всю надъ собою волю, чтобы не сердиться и не сказать сестрѣ черезчуръ рѣзкаго слова.

— Ракитины, — сказалъ онъ холодно, — всѣ до одного благороднѣйшіе на свѣтѣ люди и наши вѣрные друзья. Безъ Ракитиныхъ гдѣ бы мы были?

— Да, именно отъ Ракитиныхъ мы вотъ здѣсь.

— Мы имъ всѣмъ обязаны.

— Всѣмъ безспорно и нашимъ разореніемъ въ особенности, — сказала Вѣра, желчно смѣясь.

— Я не позволю тебѣ такъ говорить о Ракитиныхъ, слышишь, Вѣра? воскликнулъ Сережа въ порывѣ негодованія.

— Ахъ, какъ страшно! Что же ты сдѣлаешь? Прибьешь меня? Ротъ мнѣ зажмешь?

— Нѣтъ, а уйду, чтобы не слыхать клеветы на людей, которыхъ люблю, уважаю и которымъ безмѣрно благодаренъ.

Сережа схватилъ свою фуражку.

— Такъ! Опять со двора! Это онъ живетъ съ сестрами и матерью. Постоянно уходитъ изъ дому, частенько и обѣдаетъ у богатыхъ знакомыхъ, ѣстъ у нихъ сладко, а семья пусть голодаетъ на двухъ блюдахъ издѣлія Агаѳьи.

Сережа не отвѣчалъ ни слова и искалъ свое пальто, котораго при своемъ смущеніи найти не могъ.

Вѣра взяла его за кончикъ рукава.

— Да ты погоди бѣжать, сперва дай мнѣ денегъ.

— У меня ихъ нѣтъ.

— Такъ я пойду къ матери.

— Поди, и у ней нѣтъ.

— Нѣтъ, такъ будутъ. Она знаетъ, что мнѣ въ мои лѣта надо выѣзжать и быть прилично одѣтой. Это единственный исходъ, чтобы выйти и спасти себя отсюда. Будь увѣренъ, что я пойду за перваго, приличной партіи, человѣка.

Она повернулась и пошла изъ комнаты. Сережа посмотрѣлъ ей вслѣдъ, перемѣнился въ лицѣ и остановилъ ее.

— Вѣра, — сказалъ онъ, усиливаясь говорить какъ возможно спокойнѣе, — не безпокой матери, не тревожь ее. Я достану денегъ, но только не такую сумму, какую ты назначила. Такой не могу.

— Но когда достанешь и сколько?

— Завтра я дамъ тебѣ двѣсти рублей.

— Давно бы такъ, — сказала Вѣра и вышла изъ комнаты.

Сережа рѣшился взять деньги изъ суммы, полученной отъ Ракитина и отложенной для неотложныхъ нуждъ и на черный день. Онъ рѣшилъ пополнить ее впослѣдствіи изъ денегъ, которыя онъ надѣялся получить за переводъ и уроки. Онъ вышелъ изъ дому, сердце его было переполнено горечью, и ему надо было подѣлиться своимъ горемъ съ кѣмъ-нибудь. Не хотѣлъ онъ итти къ Сонѣ и говорить съ ней о родной сестрѣ и отправился къ Степану Михайловичу Казанскому. Сгоряча онъ все разсказалъ ему, какъ ему было тяжело слышать, что сестра обвиняла Ракитиныхъ, да и мать отчасти раздѣляла ея мнѣніе о нихъ.

— Все это, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — я предвидѣлъ. Ну что жъ, выносить надо. Помни слова и просьбы отца и брата.

— Помню, я помню, потому и усиливаюсь молчать и не сказать рѣзкаго слова, но вѣдь я звѣрь, котораго травятъ.

— Ну, нѣтъ, не преувеличивай, пожалуйста, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — вѣдь это не травля и, повѣрь, не нужда. Вы живете относительно въ довольствѣ, и въ семьѣ вашей не раздоръ, и не вражда, а просто неурядица, а все отъ того, что нѣтъ главы, рулевого нѣтъ. И не то, и не такое бываетъ.

— Не легко, — сказалъ Сережа, облокотись на столъ и подпирая голову рукою.

— Какъ быть! Дѣло житейское. Терпи, работай; за работой забываются всѣ дрязги, даже печали. У тебя друзья; послѣ работы отводи съ ними душу — и заживешь сносно. Друзья во многомъ помогутъ и участіемъ, и совѣтомъ, и ласковымъ словомъ.

— Я за этимъ и пришелъ, а за чѣмъ пришелъ, то и нашелъ, — сказалъ Сережа, улыбаясь уже; — да еще я хотѣлъ вамъ сказать, что за эту недѣлю я уже перевелъ листовъ пять и работалъ не у себя, чтобы не мѣшали, а въ редакціи. Нельзя ли получить деньги?

— Хорошо, постараюсь, быть можетъ, и можно, — сказалъ Степанъ Михайловичъ и разговорился съ Сережей о своей только что написанной диссертаціи.

Проговоривъ около часу, Сережа успокоенный простился и пошелъ къ Ракитинымъ. Ему хотѣлось увидѣть Зинаиду Львовну и Соню и возвратиться домой совершенно спокойнымъ. Соня и ея мать имѣли на него самое благотворное вліяніе: послѣ бесѣды съ ними Сережа глядѣлъ веселѣе и чувствовалъ себя сильнѣе.

Вошедши въ домъ Ракитиныхъ, онъ спросилъ у швейцара, дома ли Зинаида Львовна или Софья Сидоровна; швейцаръ отвѣчалъ, что дома, но что никого принимать не приказано, кромѣ Андрея Алексѣевича Безроднаго, за которымъ послали.

— Если его принимаютъ, то и меня примутъ, — сказалъ нѣсколько озадаченный Сережа. — Доложи барынѣ и барышнѣ.

Онъ пошелъ за швейцаромъ и вошелъ въ залу, гдѣ прождалъ около пяти минутъ. Наконецъ, явился лакей и пробасилъ:

— Пожалуйте на половину барыни, въ ея кабинетъ.

Сережа вошелъ въ кабинетъ, но и тамъ никого не было; онъ сѣлъ въ кресло и задумался. Не веселы были его мысли. Онъ чувствовалъ себя въ тискахъ и не зналъ, какъ изъ нихъ освободиться, не тревожа матери. Какія деньги онъ заработаетъ, онъ долженъ отдать сестрѣ, и въ хозяйствѣ опять окажется дефицитъ. Притомъ, окончивъ переводъ, что онъ будетъ дѣлать? Весна ужъ не за горами, всѣ уѣдутъ въ деревню — уроковъ не будетъ. Сережа обладалъ несчастною способностью заглядывать въ далекое будущее и не умѣлъ мудро соображаться съ истиною, что на всякій день довольно заботы, и что будущее скрыто для насъ и хранитъ невѣдомыя, намъ блага или невзгоды и скорби. „Не надо гадать о будущемъ, а оставить его въ рукахъ Божіихъ и на Его милость надѣяться“, говорила ему няня; но онъ плохо ее слушалъ.

Шорохъ платья заставилъ Сережу опомниться; въ комнату входила Соня, но какая? Глаза ея были заплаканы, лицо поблѣднѣло отъ слезъ, выраженіе его было такое жалкое, что Сережа почувствовалъ боль сердца. Онъ быстро всталъ, взялъ обѣ ея руки, сжалъ ихъ въ своихъ и глядѣлъ на нее вопросительно.

— Ахъ, Сережа! воскликнула она, и слезы полились градомъ по щекамъ ея, — большое, великое горе!

— Но что? Говорите, говорите скорѣе, — сказалъ Сережа, едва переводя духъ отъ волненія. Никогда еще не видалъ онъ Соню такою; она и въ дѣтствѣ не была плаксой и всегда отличалась такою кротостью и послушаніемъ, что не доводила себя ни до наказаній ни до строгихъ выговоровъ.

— Мама такъ ужасно огорчена, даже всю ночь глазъ не смыкала, а папа… ахъ, какъ онъ сердитъ… я его такимъ никогда не видала.

— Но что такое? Отчего? За что?

— Все Анатоль. Еще третьяго года, когда мы переѣхали въ Москву, онъ завелъ нехорошія знакомства и надѣлалъ долговъ. Папа ему давалъ много денегъ и, узнавъ о долгахъ, выговаривалъ серіозно, но тихо. Онъ заплатилъ всѣ долги; но Анатоль учился плохо, едва весною переходилъ съ курса на курсъ, а теперь… теперь, я думаю, не перейдетъ. Весна вѣдь не за горами, а онъ совсѣмъ не занимается. Когда мама говорила съ нимъ, онъ отвѣчалъ ей беззаботно: „Чтò за бѣда, не перейду — такъ не перейду. Не убиваться же мнѣ объ этомъ, а по правдѣ сказать — мнѣ все равно“. Мама разсердилась, а онъ отвѣчалъ ей дерзко. Она всю ночь проплакала. Отецъ, видя слезы матери, разсердился. Вотъ такъ у насъ и идетъ. Анатоль съ утра уходитъ изъ дому, мама плачетъ, папа сердится. Вчера онъ сказалъ maman такимъ голосомъ, котораго я никогда не забуду, что онъ такъ жить не намѣренъ, что его семейное счастіе разстроилось, а что оно дороже ему всего на свѣтѣ. Папа прибавилъ: „Ты плачешь, Соня плачетъ, и все отъ того, что одному изъ семьи вздумалось дурить безъ мѣры. Онъ никуда негоденъ, и если онъ не перейдетъ съ курса на курсъ, пусть идетъ, куда знаетъ. Я не хочу держать въ домѣ недоросля и дармоѣда.“

— Но куда же онъ пойдетъ? сказала мама очень неосторожно: — Онъ еще молодъ и не совсѣмъ виноватъ, когда ему съ дѣтства ни въ чемъ отказа не было и ему во всемъ потворствовали.

Едва мама произнесла это слово, какъ папа толкнулъ стулъ такъ сильно, что онъ опрокинулся, рѣзьба разломалась, мама вздрогнула, а папа взглянулъ на нее, перемѣнился въ лицѣ и вышелъ изъ комнаты стремительно. Это случилось третьяго дня.

— Ну, а потомъ? сказалъ Сережа.

— А потомъ… вчера утромъ принесли счеты изъ магазиновъ, а нынче какой-то вексель. Папа долженъ платить большія суммы. — Чтò же онъ?

— Молчитъ, но послалъ за Андреемъ Алексѣевичемъ и сидитъ въ кабинетѣ, мраченъ, какъ черная туча. Я боюсь приступиться къ нему. Ахъ, Сережа, чѣмъ все это кончится! сказала Соня и сложила крѣпко свои руки.

— Дѣло поправимое, — сказалъ Сережа, утѣшая ее: — Анатоль малый умный, образумится. Съ нимъ надо поговорить толкомъ, урезонить его.

— Да кто же? кто? Меня онъ не слушаетъ, maman такъ же, а папа говоритъ съ нимъ такъ рѣзко или вовсе не говоритъ — и выходитъ хуже. Съ Ипполитомъ онъ никогда не былъ друженъ. Ипполитъ къ нему и не подступается. Анатоль всегда звалъ его киселемъ, флегмой, даже дуракомъ. А Ипполитъ совсѣмъ не такой. Онъ добрый, только…

— Тюлень, — подсказалъ Сережа добродушно, и Соня улыбнулась. Сережа обрадовался этой улыбкѣ и сказалъ:

— Хотите, я поговорю съ Анатолемъ, какъ товарищъ и другъ дѣтства. Вѣдь мы росли вмѣстѣ.

— Хорошо, да только поосторожнѣе, чтобы онъ не обидѣлся, и поскорѣе, сейчасъ, какъ бы не пришелъ Андрей Алексѣевичъ. Онъ за Анатоля слова не молвитъ, и если они что рѣшатъ вдвоемъ, то ужъ потомъ этого не передѣлаешь, я знаю.

— Я пойду къ Анатолю. Онъ дома?

— Дома, дома. Сережа, милый, образумь его, упроси, другъ ты мой!

Сережа всталъ и быстро пошелъ въ комнаты Анатоли. Не однажды бывалъ у него Сережа, но теперь иначе посмотрѣлъ на комнаты этого баловня богатаго отца. У Анатоля было три роскошно убранныхъ комнаты: спальня, кабинетъ и гостиная, съ дорогими бездѣлушками, съ дорогимъ оружіемъ на стѣнахъ и дорогими коврами на полу. Анатоль сидѣлъ въ покойномъ креслѣ и точилъ себѣ ногти какой-то особенной пилочкой.

— А! воскликнулъ онъ, увидя Сережу, — вотъ и ты философъ, разумникъ, отшельникъ изъ-за Москвы-рѣки, гость рѣдкій; прошу, садись!

Все это было сказано громко, бойко, съ напускной веселостью.

Сережа не нахмурился и не улыбнулся, онъ сѣлъ и сказалъ спокойно:

— Я пришелъ къ тебѣ съ порученіемъ, и полагаю, что, какъ товарищъ съ дѣтства, могу…

— Безъ предисловій, любезнѣйшій. Я понимаю: маменька пли сестрица прислали тебя парламентеромъ. Что имъ надо? ужъ когда замѣшаются дамы и дѣвчонки — толку не будетъ. Знали бы свое дѣло: рядились бы да рукодѣльничали, а насъ оставили бы въ покоѣ. Я, впрочемъ, на все готовъ, чтобы избавиться отъ слезъ, проповѣдей и причитаній.

— Въ такомъ случаѣ, все улажено, — сказалъ Сережа, подавляя въ себѣ негодованіе и презрѣніе, которое онъ чувствовалъ къ Анатолю, — сію минуту все можетъ быть легко исправлено. Обѣщай отцу не дѣлать долговъ, попроси Казанскаго заняться съ тобою, учись усиленно и экзамены сдашь. У тебя отмѣнная память.

— Наговорилъ! Экъ, что выдумалъ! Легко? Попробуй самъ.

— Пробую и то, что тяжелѣе, — сказалъ Сережа невольно и неразумно.

Анатоль засмѣялся, но ужъ никакъ недобрымъ смѣхомъ и воскликнулъ:

— Забылъ! забылъ, любезнѣйшій! Ты взаправду запрягся и везешь возъ, какъ ломовая лошадь, да пудовики везешь. Тебя отецъ еще школилъ, карманныя деньги грошами выдавалъ, заставлялъ ходить по стрункѣ, — ну, ты и привыкъ! А я не таковъ! У насъ бывало: возьми — не хочу, погуляй — не желаю, повеселись — надоѣло! А теперь вдругъ, ни съ того ни съ сего, круто свернули: учись, спины не разгибая, не трать, денегъ не дамъ, не ходи къ пріятелямъ — видишь, больно они веселы, но я не таковскій, не дамся въ рабство! шалишь! хочу жить, какъ живется! знай нашихъ! я старшій сынъ богача Ракитина, мнѣ денегъ считать не приходится. Я хочу жить — и живу въ свое удовольствіе.

— Не должай, по крайней мѣрѣ.

— Ну, это говорить хорошо, а дѣлать трудно. Поневолѣ задолжаешь, если папенька-отецъ туго кошель завязалъ.

Сережа, не будучи въ состояніи сдерживать своего негодованія, всталъ.

— Что ты? Какая муха тебя укусила? Чего испугался? Что пришлось не по нутру, — сказалъ Анатоль, растянувшійся въ креслѣ.

— Такъ порядочные люди объ отцѣ не говорятъ, — произнесъ Сережа сухо.

— Шутки, братецъ, не понимаешь. Какая важность, что я обозвалъ его папенька-отецъ? Что жъ, скажу: почтеннѣйшій батюшка, тебя обрадую?

— Анатоль, — сказалъ Сережа — неужели тебѣ не жаль мать и сестру?

— Вольно же имъ? сказалъ Анатоль нерѣшительно.

— Притомъ подумалъ ли ты серіозно о себѣ самомъ? Я хорошо знаю характеръ твоего отца, а мать твоя еще больше, чѣмъ я, убѣждена, что твоего отца не надо доводить до крайности, и нельзя переступать границы. Съ нимъ шутить нельзя. Когда онъ рѣшится на крутую мѣру, его ужъ никто не умилостивитъ.

— Какія такія крутыя мѣры? возразилъ Анатоль съ меньшимъ задоромъ и удалью. Онъ какъ будто и самъ опасался крутой мѣры.

— Ихъ не мало, — сказалъ Сережа. — Твой отецъ уменъ, придумаетъ, какъ оградить всю семью отъ расточительности одного. Повторяю, пораздумай и самъ себя пожалѣй, если матери и сестры тебѣ не жаль.

— Охъ, ты дамскій угодникъ! сказалъ Анатоль и, видя, что Сережа встаетъ, сказалъ: — Куда же ты? посиди еще.

— Не могу, — отвѣчалъ Сергѣй, направляясь къ дверямъ и чувствуя какую-то усталость; къ его собственнымъ заботамъ тѣсно пристала печаль Сони и ея матери, увѣренность, что имъ предстоитъ и впередъ много горя. Анатоль остался въ своемъ длинномъ креслѣ и не всталъ, чтобы проводить пріятеля: очевидно, и на его душѣ было не легко.

Когда Ракитинъ съ Андреемъ Алексѣевичемъ вошелъ въ гостиную, Сережи уже тамъ не было.

— Гдѣ Боръ-Раменскій? спросилъ онъ.

— Ушелъ; сказалъ, что ему неловко оставаться при столь печальныхъ семейныхъ сценахъ. Хорошій молодой человѣкъ, примѣрный сынъ и братъ.

— Да, не то, что мы… — тихо, почти про себя, сказалъ Ракитинъ, потомъ поднялъ склонившуюся голову и пошелъ въ кабинетъ жены. Она сидѣла на небольшомъ диванчикѣ съ книгою въ рукахъ, будто читала, но мысли ея были далеко. Соня сидѣла около матери съ работою и прилежно вышивала, точно исполняла урокъ, точно спѣшила окончить работу къ опредѣленному сроку. И у матери и у дочери били лица печальныя и усталыя. Сидоръ Осиповичъ сѣлъ подлѣ жены, взялъ ее за руку, притянулъ къ себѣ и поцѣловалъ.

— Прости меня, — сказалъ онъ ей печально: — я виноватъ передъ тобою, передъ семьей и передъ самимъ собою.

— Въ чемъ, другъ мой? спросила она, встрепенувшись. — Мы, кромѣ ласки, кромѣ заботъ твоихъ, ничего не видали.

— Да, но не о томъ рѣчь. Я тебя не слушался, а ты говорила дѣло и показала себя разумнѣе меня. Сколько разъ ты меня останавливала, сколько разъ выговаривала за то, что я балую Анатоля. Теперь оказались плоды моей безразсудной ему потачки; теперь ты и она, — онъ указалъ на дочь, — платитесь за мою ошибку. Я желалъ, чтобы дѣти мои натѣшились деньгами, добытыми моимъ трудомъ, и достигъ только того, что они бросаютъ зря эти трудовыя деньги и губятъ себя. Это даже грѣхъ большой! Развѣ съ меня не спросится, куда истрачены моимъ сыномъ огромныя суммы? Развѣ кидать деньги на безумныя прихоти не есть великій грѣхъ?

— Но, другъ мой, — сказала Зинаида Львовна примирительно, — еще истрачено не такъ много, не огромныя суммы, какъ ты сказалъ.

— Я считаю, что по его годамъ это — огромныя суммы. Ему безъ малаго двадцать лѣтъ, а у него уже долги и, что всего хуже, непригодная порядочному юношѣ жизнь. Ученье брошено, а вмѣсто него рядъ обѣдовъ, вечеровъ, представленій, катаній, дорогихъ рысаковъ и всякихъ увеселеній, будто цѣль жизни одни удовольствія!

Ракитинъ всталъ и выпрямился; его высокая фигура казалась еще выше.

— Баста! Я не хочу. Довольно. Я ему скажу мое послѣднее слово.

Зинаида Львовна и Соня въ одинъ голосъ испуганно воскликнули: „Другъ мой! Папа!“

— Чего вы? отвѣчалъ онъ спокойно и холодно, — я не звѣрь и притомъ самъ виноватъ, и потому мнѣ слишкомъ строгимъ быть не приходится. Я предостерегу его, и пусть онъ знаетъ, чему подвергнется, если не перемѣнитъ образа жизни и не примется за книгу. Я не хочу видѣть въ домѣ моемъ разстройства и смуты. Не хочу видѣть горе матери, слезы сестры изъ-за расшалившагося мальчишки. Я ничего подобнаго теперь не допущу. Ваше дѣло внушить ему это, увѣрить его, что я не угрожаю и поступлю, какъ сказалъ.

— Но что же ты рѣшилъ? спросила Зинаида Львовна съ тревогой.

— Я требую, чтобы онъ перемѣнилъ жизнь и выдержалъ экзаменъ.

— Но, другъ мой, посуди — возможно ли это? Онъ ужъ цѣлый годъ почти не занимался, а все болтался по Москвѣ, а воротить въ два мѣсяца потерянный годъ нельзя. Трудно, привыкнувъ къ праздности, засѣсть за книги.

— Трудно, но можно. Ему, по всей вѣроятности, дадутъ переэкзаменовку, слѣдственно, лѣтомъ онъ можетъ заняться и осенью выдержать экзаменъ. Если же онъ не хочетъ учиться, я не хочу имѣть его въ домѣ.

— Но какъ же? Но куда же?

— Пусть служитъ; онъ здоровъ и силенъ, пусть идетъ, если не хочетъ служить, на пріиски, въ Сибирь или въ другія частныя компаніи. Я поѣхалъ въ Сибирь, не имѣя почти никакихъ средствъ, а я ему дамъ въ годъ достаточную сумму для безбѣдной жизни. Если же онъ не хочетъ сдѣлаться факторомъ въ конторѣ, пусть идетъ въ военную службу. Теперь покоряютъ Кавказъ. Тамъ люди, которыхъ мизинца онъ не стоитъ, трудятся, сражаются… Много чести такому… такому баловнику стать въ ихъ ряды, служить съ ними.

— Ho вѣдь его возьмутъ въ юнкера, почти въ солдаты.

— Конечно, не въ генералы! жирно будетъ! сказалъ Ракитинъ, разсердясь.

Зинаида Львовна замолчала. Сердце ея страдало за сына, но разумъ говорилъ, что мужъ ея правъ, что рѣшеніе его благоразумно и справедливо; но зато Соня, сердце которой было мягко и чувствительно, была сражена. Она сжала руки и вдругъ зарыдала.

— Вотъ, изволите видѣть, — сказалъ Ракитинъ съ гнѣвомъ, — куда его непутное поведеніе привело насъ. Мать глядитъ темнѣе ночи, сестра горько плачетъ, точно Господь послалъ намъ несчастіе, — а Господь благословилъ насъ всѣмъ. У насъ въ домѣ изобиліе, здоровье, семейная любовь — и что же? Завелась одна испорченная овца, да и то по нашей, по моей, хочу я сказать, собственной винѣ, и я свою вину, хотя отчасти, но исправлю. А ты, — обратился онъ къ дочери и заговорилъ тише и мягче, — утѣшай мать и, если возможно, удержи брата, обоихъ братьевъ отъ всякаго зла.

— Ипполитъ не подаетъ повода жаловаться, — сказала Зинаида Львовна, — онъ учится прилежно и живетъ скромно.

— Ну, такъ постарайтесь удержать того… если можете, совратите его съ плохой дороги, по которой онъ пошелъ шибко. Время есть; я буду ожидать, и молчать, и терпѣть, — прибавилъ онъ, сжавъ зубы.

Онъ ушелъ къ себѣ. Зинаида Львовна сказала дочери:

— Если бы Анатоль зналъ отца, какъ я его знаю, онъ понялъ бы, что все это серіознѣе, чѣмъ онъ воображаетъ; но онъ знаетъ отца съ одной стороны, отца добряка и баловника съ дѣтьми, еще не взрослыми. Анатоль уже не ребенокъ, а молодой человѣкъ, который ведетъ себя предосудительно. Отецъ поступитъ круто, я знаю.

— Надо сказать Анатолю, — промолвила Соня робко.

— Развѣ я ему не говорила? но онъ не совсѣмъ вѣритъ. Притомъ онъ нрава необузданнаго, и я боюсь… но зачѣмъ тебя пугать преждевременно, успокойся, на тебѣ лица нѣтъ, и пойми, что твои слезы и печаль раздражаютъ отца противъ Анатоля.

— Я, мама, ничего, — сказала Соня сквозь слезы.

Въ эту минуту вошелъ Андрей Алексѣевичъ.

— А я къ вамъ, можно? Я знаю, какъ вамъ тяжко.

При этихъ словахъ, казалось, капля упала въ чашу и ее переполнила. Зинаида Львовна заплакала слезами огорченной матери. Глубоко растроганный Безродный покачалъ головой и заговорилъ тихо:

— Слезы матери, какой тяжкій грѣхъ на душѣ того, отъ вины котораго онѣ льются.

— Вы думаете меня этимъ утѣшить? сказала она, утирая слезы и удерживая ихъ. — Мнѣ отъ этого не легче, а тяжелѣе.

— Можетъ-быть, конечно, — сказалъ съ своею обычною прямотою и рѣзкостью Андрей Алексѣевичъ, — но что я могу сказать иное. Я давно эту бѣду предвидѣлъ; я предупреждалъ Сидора Осиповича, но на него точно туманъ нашелъ; онъ ни меня ни васъ слушать не хотѣлъ. Затѣялъ и твердилъ: „Я работалъ, пусть дѣти тѣшатся и поживутъ въ свое удовольствіе!“ Ну вотъ, онъ, Анатоль, и живетъ такъ, что всѣмъ намъ невмоготу, да и ему самому не въ радость. Сейчасъ встрѣтилъ, выходитъ со двора, посвистываетъ, а самъ темнѣе ночи.

— Если темнѣе ночи, то слава Богу! сказала огорченная мать: — стало-быть, вину свою сознаетъ, самъ себя казнитъ.

— Не знаю, — сказалъ Безродный сухо, — кто вину сознаетъ, тотъ винится, тотъ не куражится и не посвистываетъ для похвальбы.

Замѣтивъ, что Зинаида Львовна отъ этихъ словъ закручинилась еще болѣе, онъ сѣлъ подлѣ нея и, чтобы отвлечь мысли несчастной матери отъ заблуждшаго сына, повелъ рѣчь о Сонѣ и о Боръ-Раменскихъ.

* * *

Черезъ недѣлю послѣ этихъ происшествій Сережа пришелъ въ комнату Вѣры; она сидѣла за пяльцами и вышивала шелками по тюлю.

— Я жду денегъ и, какъ ты тогда сказалъ, не безпокою maman. Она, по своему обыкновенію, уже все забыла, начавъ новую работу, которая ее занимаетъ съ утра до вечера. Она только о ней и толкуетъ и созываетъ и меня, и Глашу, и даже няню любоваться вновь вышитыми цвѣтками и спросить совѣта, какую тѣнь пустить въ другой цвѣтокъ.

— И слава Богу, — сказалъ Сережа, — что она начинаетъ понемногу жить, какъ всѣ, и интересоваться рукодѣльями. Развѣ она до сихъ поръ жила, — она мучилась неустанно. Такъ когда же ты окончишь всѣ свои визиты и поѣдешь на вечера съ тетушкой?

— Часть визитовъ я уже сдѣлала. Тетушка сказала, чтобы я написала ей, и она возьметъ меня съ собой на первый визитъ, куда поѣдетъ. Зима уже на исходѣ, но я хотя на масленицѣ поѣду на балы, а вотъ на будущій годъ… но до этого далеко. Мнѣ надо два бальныхъ платья, бальную накидку, французскихъ цвѣтовъ на голову и на платья — все это денегъ проситъ; хорошо еще, что мама отдала мнѣ соболью шубу, которую отецъ подарилъ ей, когда, помнишь, мы остались на зиму въ деревнѣ.

— Какъ не помнить! сказалъ Сережа со вздохомъ. — Я принесъ часть денегъ, — прибавилъ онъ, — что могу, пока… потомъ постараюсь достать еще. Пожалуйста, побережливѣе, милая, у меня теперь другихъ нѣтъ, и долго не будетъ. А ты посмотри…

И онъ, улыбаясь, показалъ ей подошву сапога, которая была уже сильно поношена.

— Фи! Какъ можно. Закажи сапоги сейчасъ!

— Когда получу деньги, закажу.

— Сколько ты принесъ мнѣ?

— Что могъ, Вѣра.

— Но сколько?

Онъ подалъ ей сто пятьдесятъ рублей серебромъ.

Она взяла ихъ и задумалась, мысленно считая. О накидкѣ думать нечего, нехватитъ, далеко нехватитъ. Два платья и цвѣты… нѣтъ, недостаетъ… и думать нечего.

Она помолчала, молчалъ и онъ.

— Знаешь что? сказала Вѣра. — Я все сдѣлаю, я нашла способъ.

— Что такое? спросилъ Сережа съ тревогой, боясь, чтобы и у сестры не завелись долги, какъ у Анатоля Ракитина.

— Чего ты испугался? спросила Вѣра. — Это мой личный секретъ, чтобы выйти изъ затрудненія.

— Не мучь меня; какіе еще секреты? Только этого недоставало.

— Не скажу, это мое дѣло, — сказала Вѣра.

— Вѣра, другъ мой, я во всемъ помогу тебѣ, но скажи мнѣ, что ты хочешь предпринять. Не имѣй тайнъ отъ брата, который за васъ охотно пойдетъ и въ огонь и въ воду.

— Ты на нѣжности, когда испужался, какъ говоритъ няня.

И Вѣра засмѣялась; давно уже не слыхали въ семьѣ ея смѣха.

— Дай слово, побожись, что будешь молчать, какъ рыба; я тебя мучить не буду, — скажу.

— Зачѣмъ божиться? Не хорошо. Я даю слово.

— Честное слово?

— Честное слово мое, — сказалъ Сережа серіозно.

— Ну, хорошо, вѣрю. Гляди сюда, что это такое? И Вѣра указала ему на пяльцы.

— Работа, женское рукодѣлье, — сказалъ Сережа.

— Работа, рукодѣлье, — передразнила она его. — Это бальное платье. Купить такое стоитъ рублей полтораста, а вышить самой ничего не стоитъ. А мнѣ это не трудъ, а удовольствіе. Только я ни за что никому не признаюсь. Я рѣшилась покупать только необходимое; платья скрою и сошью сама… но чтобы, сохрани Боже, никто, никто не зналъ… Такимъ образомъ я не уроню себя въ свѣтѣ, и никто не скажетъ, что я плохо одѣта и что на мнѣ тряпье, потому что мы разорены. Я двѣ недѣли тому назадъ отказалась, говоря съ тобою, сшить платье, но потомъ надумалась и разсудила. Нужда, необходимость заставили меня рѣшиться на эту жертву, — я вѣдь все умѣю и даже очень люблю эту самую работу, но мнѣ стыдно…

— Ахъ, Вѣра, какой же стыдъ?

— Ну, объ этомъ говорить мы не будемъ. Помни свое обѣщаніе и молчи. У Сони Ракитиной платья отъ первой портнихи, а мои будутъ лучше и съ большимъ вкусомъ. Но только, чтобы никто, никто, ни даже мама не знали.

Сережа обнялъ сестру.

— Вѣра, милая! воскликнулъ онъ.

— Чего ты? Что съ тобою? сказала она. — Я не хочу быть одѣтой хуже другихъ, а гораздо лучше другихъ. Я это дѣлаю для себя, и чтобы никто не смѣлъ поднимать передо мною носа.

— Но, Вѣра.

— Ну, пожалуйста, вѣдь мы не поймемъ другъ друга. Я бы и тебѣ не сказала ни слова, если бы ты не былъ мнѣ нуженъ. Я тетушкѣ скажу, что ты далъ мнѣ пятьсотъ рублей на мои туалеты, а ты меня не выдай. Ее обмануть нельзя, она цѣну всему знаетъ. Это не мама.

— Но я лгать не намѣренъ, это…

— И не лги, молчи только… Я оттого тебѣ и призналась, что если бы мнѣ пришлось сказать при тебѣ, что ты далъ мнѣ пятьсотъ рублей, ты бы отрекся, вѣдь ты на этотъ счетъ педантъ.

Сережа молчалъ; радость его исчезла. Онъ понялъ, что Вѣра имѣла свои взгляды, и твердо стояла на своей почвѣ, но это была почва ему крайне противная.

— Такъ, — сказала Вѣра, — теперь я обойдусь, а къ масленицѣ дай мнѣ еще цѣлковыхъ сто — меньше нельзя. Видишь, я все дѣлаю, чтобы обойтись съ этими грошами. Выбору нѣтъ — сама дѣлай либо сиди дома. Дай мнѣ только возможность купить то, изъ чего надо сдѣлать прелестный нарядъ.

— Постараюсь, — сказалъ Сережа печально.

* * *

Въ маленькой гостиной Серафимы Павловны кресла были вынесены, вынесенъ и небольшой диванъ, а на мѣсто его стояло огромное зеркало-трюмо, въ которомъ можно было видѣть себя съ головы до ногъ. Четыре канделябра освѣщали комнату и два другихъ стояли на тумбахъ близъ зеркала. Серафима Павловна, взволнованная и суетливая, не могла усидѣть на мѣстѣ и безпрестанно подходила къ двери; на стулѣ у окна помѣстилась Глаша; она была въ дурномъ расположеніи духа.

— Причудница, право, причудница! воскликнула Серафима Павловна, — не хочетъ одѣваться при мнѣ, говоритъ, я ей мѣшаю. А чѣмъ, спрашивается.

— Конечно, мѣшаете, — сказала Глаша сердито: — вы слѣдите за ея руками, какъ коршунъ за птичкой. Хоть кого смутятъ и ваши глаза и ваши замѣчанія.

— Ну, вотъ и вздоръ! никакихъ я замѣчаній не дѣлала, а только сказала, что она слишкомъ взбила себѣ волосы… и это правда… Ахъ, вотъ она! Вѣра, Вѣра! поди сюда, покажись и посмотри на себя въ большое зеркало.

Вѣра, придерживая слегка платье рукою, вошла въ комнату. На ней было бѣлое тюлевое на бѣломъ чехлѣ платье, вышитое спереди легкими гирляндами розъ; по бокамъ и сзади оно было усыпано отдѣльно вышитыми розами, разбросанными по всему платью. Это было нѣчто изящное, свѣжее, необыкновенное. Въ волосахъ Вѣры, съ боку у будто выбившагося изъ прически локона, спадавшаго на плечо, былъ слегка приколотъ небольшой букетъ такихъ же розъ. Сама Вѣра была прелестна. Высокая, стройная, съ легкимъ, нѣжнымъ румянцемъ въ лицѣ, съ блескомъ темно-сѣрыхъ большихъ глазъ, съ роскошью волосъ и бѣлизной шеи, рукъ и плечей, она дѣйствительно была замѣчательно красива.

— Мама, скажите, хорошо? спросила Вѣра, оглядывая себя въ зеркало и, очевидно, любуясь и собою и еще больше своимъ туалетомъ.

А Серафима Павловпа, впиваясь въ красивую дочь восхищеннымъ взглядомъ, была въ полномъ восторгѣ.

— Прелестно! Восхитительно! И какая ты, душа моя, красавица. Писаная красавица! Ахъ, Вѣра! Какъ ты стройна, какой у тебя цвѣтъ лица! Если бы только онъ могъ видѣть тебя, если бы онъ дожилъ…

Серафима Павловна мгновенно отъ восхищенія перешла къ печали и приложила платокъ къ отуманеннымъ слезами глазамъ.

— Ну, мама, полноте, прошлаго не воротишь, — сказала Вѣра спокойно. — Вы лучше поглядите — нравится вамъ этотъ рюшъ изъ муара на подолѣ платья?

— Какъ сказать? не знаю, — отвѣчала Серафима Павловна тономъ знатока. — Въ общемъ прелестно, но въ подробностяхъ не одобрю. Этотъ рюшъ немного тяжелъ, немного грубъ, особенно для такой легкой воздушной матеріи.

— Вы однако замѣтьте, мама, что рюшъ нашитъ не на тюлѣ, а на толстый атласъ чехла.

— Конечно, еще бы нашить его на тюль, это было бы отвратительно. Вообще я люблю рюшъ изъ легкой матеріи, а не изъ толстой… это, какъ бы сказать… очень матеріально! Ужъ очень тяжело!

— Да, но богато. Эѳирное верхнее платье, а внизу на толстомъ атласѣ чехла рюшъ изъ муара — это смѣло, но оригинально и cossu, какъ говорятъ французы.

— Это слово новаго пошиба, мѣщанское, модистки его употребляютъ — никогда французъ-аристократъ…

— Ну, все равно, мама, что намъ до нихъ за дѣло? Посмотрите лучше, фасонъ рукавовъ — каковъ?

— Весьма оригинально, напоминаетъ греческую тунику. Твоя портниха артистъ. Кто тебѣ шилъ платье?

Вѣра улыбнулась и отвѣчала бойко:

— Нѣкая m-elle Flore, только-что пріѣхавшая изъ Парижа. Взгляните на эту нитку бусъ: хорошо она перевита въ бантахъ волосъ? Если бы у меня было ожерелье изъ жемчуга, даже поддѣльнаго, я бы его надѣла, чтобы закончить этотъ — правда, изящный? — туалетъ.

— Есть! Есть! воскликнула Серафима Павловна, хлопая въ ладоши, и вылетѣла изъ комнаты, будто ей было шестнадцать лѣтъ отъ роду. Она вынесла кованый ларецъ, взяла изящный ключикъ и стала вынимать изъ ящика различныя золотыя украшенія.

— Вы сохранили всѣ свои вещи? спросила Вѣра.

— Конечно, — отвѣчала ея мать, перебирая свои драгоцѣнности. — Вотъ мой жемчугъ, возьми, надѣнь, носи, но я не дарю его тебѣ. Когда Глашѣ минетъ семнадцать лѣтъ и придетъ ея время выѣзжать и веселиться, я вамъ раздѣлю поровну всѣ мои вещи, вотъ кромѣ этого сердечка, въ которомъ волосы…

— Мама, который часъ? спросила Вѣра, перебивая мать.

— Да ужъ десять часовъ.

— Что жъ это тетушка не ѣдетъ?

— Еще есть время, прежде одиннадцати часовъ на балъ ѣхать не слѣдуетъ.

— Ахъ, карета! Это тетушка! воскликнула Вѣра.

И мать и дочь пошли навстрѣчу пріѣхавшей родственницѣ.

Глаша, сидѣвшая до тѣхъ поръ поодаль и улыбнувшаяся только тогда, когда мать упомянула о ней, встала, но не пошла навстрѣчу пріѣхавшей родственницѣ.

Старушка, вошедшая въ комнату, была маленькаго роста, съ мелкими чертами лица, маленькими сѣрыми, но проницательными глазками, въ темномъ платьѣ, съ турецкою старомодною шалью на плечахъ, которую носила съ старомоднымъ, но не лишеннымъ граціи манеромъ. Послѣ обычныхъ привѣтствій она оглядѣла Вѣру съ головы до ногъ и сказала:

— Прекрасное платье, очень хорошаго вкуса, сшито очаровательно. Кто шилъ, гдѣ заказывали?

— M-elle Flore, — сказала Серафима Павловна.

— Не знаю, не слыхала, — отвѣчала княжна.

— Она только-что пріѣхала изъ Парижа.

— А! такъ вотъ потому я еще о ней не слыхала. Но… это разорительно. Милая Фима, зачѣмъ? При твоихъ деньгахъ можно было проще.

— Я въ это не вхожу, Вѣра сама, она не маленькая, — сказала Серафима Павловна.

— Конечно, но деньги-то изъ одного кармана; неблагоразумно! Притомъ въ нашемъ свѣтѣ не всѣ богаты — на одной платье стоитъ триста рублей, а на другой пятьдесятъ. Всякая разумная дѣвушка одѣвается по средствамъ, а успѣхъ не зависитъ отъ дороговизны платья.

— Но отъ его изящества зависитъ…

— Едва ли. Надѣнь что хочешь на неуклюжую и дурную — успѣха имѣть не будетъ. Да, да, неразумно столько денегъ тратить.

— Мнѣ братъ далъ, — сказала Вѣра, — чтобы покончить разговоръ, который ее безпокоилъ.

— Развѣ у твоего брата появились золотые пріиски?

— Мама и я, мы въ это не входимъ; онъ очень аккуратный, на себя ничего не тратитъ и отдаетъ все намъ. Отъ продажи имѣній остались маленькія суммы, быть можетъ изъ нихъ; а живемъ мы пенсіей отца.

— Это дѣло житейское, поправимое; отдадимъ, Богъ дастъ, тебя замужъ и его женимъ… Онъ, уменъ, красивъ собою, старое имя, у него все, кромѣ состоянія, возьметъ состояніе за женой.

— Братъ, — сказала Глаша рѣзко, — на деньгахъ не женится.

— А ты, я вижу изъ молодыхъ, да ранняя. Но мнѣ съ тобою нынче говорить не досужно; намъ пора. Поѣдемъ. Вѣра.

— Прощай, Господь съ тобою! Въ добрый часъ! сказала Серафима Павловна растроганнымъ голосомъ.

Она взяла дочь за талію и нѣжно расцѣловала ее. Вѣра тоже поцѣловала мать, но замѣтила:

— Тише, не изомните меня.

— Я тебя ждать не буду, ты, вѣрно, пріѣдешь поздно, — сказала ей мать.

— Какъ случится, — сказала княжна: — если она будетъ имѣть успѣхъ, и ее позовутъ на мазурку и котильонъ, то мы воротимся ужъ утромъ; если же она звана не будетъ, то я не оставлю ее сидѣть въ уголку и привезу домой часа въ два, можетъ-быть и раньше.

— Въ такомъ случаѣ, Вѣра, когда я проснусь, приходи ко мнѣ и все разскажи подробно.

— Непремѣнно, мама.

Вѣра распрощалась и уѣхала. Сердце ея билось; она страшилась своего перваго появленія въ свѣтъ, появленія, котораго ждала съ такимъ нетерпѣніемъ.

На другой день Серафимѣ Павловнѣ не спалось; она проснулась ранехонько и къ удивленію всѣхъ позвонила въ восемь часовъ утра. Одна няня была уже одѣта и на ногахъ и вошла въ комнату.

— Что такъ рано, — спросила она, — не больны ли вы?

— О, нѣтъ! Что ты, няня, накликаешь! Совершенно здорова. мнѣ не спалось; я все думала о Вѣрѣ. Въ которомъ часу она пріѣхала домой?

— Ранехонько! Въ шесть часовъ утра.

— Ну, слава Богу, значитъ веселилась, танцовала. Ахъ, какъ я рада! Лишь только проснется, скажи мнѣ, я тотчасъ приду къ ней.

Но напрасно думала Серафима Павловна скоро удовлетворить свое любопытство. Вѣра спала безпросыпу и проспала почти до сумерекъ. Она проснулась къ самому обѣду, къ пяти часамъ вечера. Серафима Павловна поспѣшила къ дочери, поцѣловала ее, сѣла у ея изголовья и воскликнула:

— Разсказывай все и поподробнѣе!

— Мама, я встану, одѣнусь, приду и все разскажу.

— Нѣтъ! Нѣтъ! Я ждала съ восьми часовъ утра до сихъ поръ; я ждать больше не могу. Сейчасъ разсказывай! Тебѣ подадутъ чай сюда.

Вѣра сѣла на постели и сказала:

— Ну, такъ слушайте! Мы пріѣхали не поздно и не рано. Еще не начинали танцовать, но уже всѣ съѣхались. Ахъ, мама, какъ была убрана лѣстница! Вся въ цвѣтахъ, гостиная залита свѣтомъ! Хозяйки такія привѣтливыя. Спросили, съ кѣмъ я знакома, и меня представили многимъ старымъ дамамъ, и всѣ говорили мнѣ о васъ и объ отцѣ нашемъ и съ такими похвалами и почтеніемъ. Потомъ мнѣ представили кавалеровъ. Именъ я ужъ и не запомню; затѣмъ всѣ пошли въ залу. Заиграли вальсъ. Ахъ, какъ было весело! Ни единой минуты не стояла я на мѣстѣ — меня звали безпрестанно, и тотчасъ всѣ мои танцы были разобраны. Вѣрите, мама, я вальсирую съ однимъ, а два-три другіе уже ожидаютъ меня. Я танцовала безъ устали и себя не помнила отъ удовольствія. Тетушка сказала, что я танцовала прелестно и имѣла блистательный успѣхъ. Всѣ спрашивали, кто я. Но вотъ что всего смѣшнѣе: я пошла выпить чашку чая въ буфетъ, и многія уже пожилыя, очень важныя лица, со звѣздами, мама, и генералы со мною знакомились. Иные оказались сослуживцами отца моего, а другіе просто пожелали со мной познакомиться. Одинъ изъ нихъ, генералъ съ звѣздою, человѣкъ уже лѣтъ сорока пяти, пожалуй и старше, долго говорилъ со мною и потомъ — вообразите! — послѣ ужина позвалъ меня на кругъ вальса. И какъ онъ смѣшно танцуетъ — въ три темпа, старомодно и неловко.

— А я всегда такъ танцовала, — сказала Серафима Павловна. — Кто такой этотъ генералъ?

— Струйскій, мама, изъ Петербурга пріѣхалъ сюда въ гости къ старой теткѣ графини Запольской, генералъ свиты. Онъ такой важный, степенный, всѣ удивились, что онъ танцовать пустился. Надо мною смѣялись, шутили, конечно, а тетушка сказала: онъ выгодный женихъ; ну, тогда и я посмѣялась — я за такого старика не пойду. Впрочемъ, развѣ онъ посватается, потому что сдѣлалъ кругъ вальса?

— Развѣ сорока пяти лѣтъ человѣкъ старикъ? сказала Серафима Павловна. — Твоему отцу было тоже за сорокъ, когда онъ женился.

— А этому сорокъ пять и я думаю — съ хвостикомъ, — сказала Вѣра, смѣясь. — А теперь, мама, я одѣнусь и за обѣдомъ еще разскажу вамъ. Теперь будьте довольны; ваша дочь имѣла успѣхъ, да, успѣхъ, и уже звана на два бала на масленицѣ: одинъ балъ у Богуславовыхъ, богатыхъ здѣшнихъ дѣвицъ-старушекъ, и другой у княжны Дубровиной и ея тетки и дяди, Долинскихъ; они живутъ вмѣстѣ и много принимаютъ. Мнѣ надо озаботиться туалетами; балы эти не за горами: черезъ десять дней первый, а второй черезъ двѣ недѣли. Надо поспѣшить съ платьями.

— Платье сошьютъ въ два дня, — сказала Серафима Павловна.

„Да“, подумала Вѣра, „когда шьютъ въ магазинѣ, то сошьютъ, а мнѣ надо шить самой“, и она вздохнула.

* * *

А у Ракитиныхъ шли дѣла совсѣмъ дурно. Въ семействѣ царило смущеніе и печаль: отецъ былъ озабоченъ и мраченъ, мать находилась въ тревожномъ состояніи, Соня часто плакала, Андрей Алексѣевичъ глядѣлъ сурово и хмурился, а Анатоля дома почти и не видать было. Онъ часто уходилъ со двора утромъ и возвращался поздно вечеромъ. Однажды, когда послѣ завтрака, за которымъ онъ ѣлъ молча и сидѣлъ нахмурясь, къ совершенному огорченію сестры, его позвали къ отцу. Анатоль мгновенно напустилъ на себя неестественную развязность и пошелъ къ отцу, напѣвая вполголоса какую-то модную французскую пѣсенку; несмотря на это, на лицѣ его изображалась тревога, и сердце его замирало.

— Здравствуй отецъ! сказалъ онъ развязно, употребляя съ недавнихъ поръ слово „отецъ“, вмѣсто прежняго „папа“, перенявъ это у одного своего пріятеля, извѣстнаго всѣмъ вѣтрогона.

Ракитинъ зорко взглянулъ на сына.

— Здорово, сынокъ! сказалъ онъ насмѣшливо и тутъ же перемѣнилъ тонъ. — Смотри, что это такое! Онъ взялъ со стола небольшую бумажку и показалъ ее сыну.

— Это… — сказалъ Анатоль, смущаясь, — я думаю, вексель.

— Да, вексель; я сегодня получилъ его. Ты опять задолжалъ.

— Но это долгъ ничтожный.

— Однако я строго тебѣ запретилъ дѣлать долги, а ты опять за то же. Слушай, что я скажу — и слово мое крѣпко. Тому назадъ недѣль шесть я говорилъ съ тобою и требовалъ, чтобы ты измѣнилъ поведеніе; слова мои послужили ни къ чему… Молчи и слушай! Я рѣшился еще однажды остеречь тебя. Мнѣ очевидно, что ты не перейдешь съ курса на курсъ.

— Не я первый, не я послѣдній, — сказалъ Анатоль строптиво.

— Конечно, но иной не переходитъ потому, что память слаба, или здоровье плохо, или даже онъ временно залѣнился. У тебя память рѣдкая, здоровье цвѣтущее, ты не временно залѣнился, а свелъ дурныя знакомства и отдалился и отъ ученья, и отъ дома, и отъ семьи и распоряжаешься слишкомъ своевольно моими деньгами.

— Я, кажется, тебѣ не чужой, — сказалъ Анатоль, — я сынъ.

— Но не наслѣдникъ. Я самъ все нажилъ, и мѣднаго гроша тебѣ не дамъ, если ты будешь продолжать сорить деньгами. У меня другія дѣти, наконецъ, я самъ и мать твоя, мы должны жить спокойно, въ довольствѣ.

— Зачѣмъ же вы воспитывали меня въ роскоши, если хотѣли пустить по міру босымъ бродягой? Это несправедливо и жестоко.

Ракитинъ измѣнился въ лицѣ.

— Я не намѣренъ, — сказалъ онъ, — входить съ тобою въ пререканія. Я хочу объявить тебѣ мое рѣшеніе, выслушай и поступай, какъ знаешь. Ты не выдержишь экзамена весною, я знаю, хлопочи о переэкзаменовкѣ осенью. Я упрошу Казанскаго заняться съ тобою лѣтомъ, и если ты выдержишь экзаменъ и перемѣнишь свой образъ жизни, я забуду о твоемъ поведеніи нынѣшнею зимою. Если же нѣтъ, то сбирайся, выбери родъ службы и постарайся, не доучившись, служить прилично.

— Я ужъ выбралъ, — сказалъ Анатоль рѣшительно, — я пойду въ военную службу, но только въ гвардію въ Петербургъ.

— На это я несогласенъ и въ Петербургъ не отпущу.

— Но почему же? спросилъ Анатоль.

— Потому, что не нахожу это благоразумнымъ. Если ты надѣлалъ долговъ здѣсь, живя въ родительскомъ домѣ, что сдѣлаешь въ Петербургѣ, гдѣ жизнь дорога и роскошна? Поѣзжай на Кавказъ или въ Сибирь, военнымъ или штатскимъ — все равно. Я дамъ тебѣ въ годъ столько, сколько надо, чтобы жить прилично, но долговъ платить не стану. Слышалъ?

— Слышать слышалъ, но…

— Ни слова больше. Что я сказалъ, то и будетъ. Ступай.

Анатоль, взглянувъ на отца, понялъ, что возражать нельзя, и вышелъ, красный въ лицѣ, какъ ракъ, негодующій и удивленный, ибо до сей минуты привыкъ къ потворству и баловству. Ракитинъ въ отношеніи къ дѣтямъ не обладалъ огромнымъ благоразуміемъ, но и его баловству была мѣра, переступать которую было опасно. Анатолій же ни въ чемъ мѣры не зналъ и знать не выучился. Онъ, разгнѣванный, прошелъ къ матери. Она сидѣла съ Соней, обѣ за пяльцами и обѣ молчали, и лица ихъ были печальны. Анатолій вошелъ стремительно, стуча каблуками, и сказалъ запальчиво:

— Мама, ты знаешь новости? Отецъ гонитъ меня изъ дома.

Соня поблѣднѣла.

— Стало-быть, ты чѣмъ-либо заслужилъ это, — отвѣчала мать.

— Ничего я не сказалъ и не сдѣлалъ, — отвѣчалъ Анатолій: это не капризъ, а своеволіе.

— У твоего отца ни того ни другого нѣтъ и не было, и я тебѣ не позволю такъ о немъ говорить. Если ты осмѣлился такъ отозваться объ отцѣ, я такъ же, какъ и онъ, полагаю, что тебѣ нѣтъ мѣста въ нашемъ домѣ; намъ нужны дѣти почтительныя. Ступай, служи или ищи себѣ дѣла, занятія, такъ какъ учиться не хочешь.

— Мама! Мама! воскликнула Соня умоляющимъ голосомъ.

— Благодарю, — сказалъ Анатолій съ ироніей и, повернувшись, пошелъ изъ комнаты.

Соня вскочила, бросилась за братомъ, догнала его, быстро шедшаго по гостинымъ, и схватила его за руку.

— Анатоль, милый…

— Отстань! сказалъ онъ рѣзко, отрывая свою руку отъ руки ея.

Соня остановилась, постояла на мѣстѣ, провожая брата глазами, и когда онъ исчезъ за послѣднею дверью, тихо воротилась въ кабинетъ матери. Увидя блѣдное, поразительно-печальное лицо ея, Соня бросилась ей на шею и залилась слезами. Зинаида Львовна обняла дочь, и долго обѣ онѣ плакали, усѣвшись рядомъ на маленькомъ диванчикѣ, и говорили вполголоса. Кто утѣшалъ — дочь ли утѣшала мать, или мать утѣшала дочь? Обѣ онѣ, любя такъ нѣжно другъ друга, дѣлили горе и тѣмъ облегчали тяготившія ихъ чувства. Общее горе соединило ихъ тѣснѣе, еще неразрывнѣе.

* * *

На третій день послѣ бала пріѣхала за Вѣрой тетушка княжна и сказала, что она получила приглашеніе на балъ отъ дѣвицъ Богуславовыхъ и что Вѣрѣ необходимо сдѣлать имъ визитъ, ибо она включена въ ея приглашеніе: „съ племянницей, дѣвицей Боръ-Раменской“ — сказано въ печатномъ приглашеніи на балъ.

— Одѣнься, Вѣра, я сейчасъ повезу тебя туда.

Вѣра, очень довольная, отправилась и черезъ полчаса явилась очень изящно одѣтая въ прелестномъ шелковомъ платьѣ и бѣлой шляпкѣ.

— И это еще новое платье! Но ты, другъ мой, разоришься. Я уже говорила, что въ большомъ кругу можно быть одѣтой очень просто.

— Это намъ ничего не стоитъ, — сказала Серафима Павловна, — я подарила Вѣрѣ весь мой туалетъ, потому не ношу ничего, кромѣ чернаго, и никогда не сниму траура.

Вѣра заторопила тетку, и онѣ уѣхали. Серафима Павловна опустилась въ кресло и прослезилась.

— Мама! Что такое? Что случилось? спросилъ Сережа съ тревогою, входя въ комнату.

— Ничего, мой милый, — сказала она, отирая глаза, — или лучше — все то же: жить мнѣ безъ него тошно. Думала я когда-то, что я сама буду вывозить Вѣру въ свѣтъ, что онъ полюбуется на насъ обѣихъ. Вѣра будто сирота съ теткой… Да она и есть сирота… всѣ мы сироты… безпомощные…

— Что жъ, мама, все-таки мы составляемъ цѣлую семью и не совсѣмъ безпомощные. Вотъ, когда вы трауръ снимите…

— Я никогда его не сниму.

— Ну такъ, когда Глаша подрастетъ и выѣзжать будетъ, вы сами ее въ свѣтъ вывезете…

— Но Вѣра красавица, а Глаша совсѣмъ некрасива: лицо у ней умное, выразительное, но черты неправильныя.

— Однако тѣ изъ моихъ товарищей, которые ее видѣли у Ракитиныхъ, говорили, что при ея золотистыхъ волосахъ и черныхъ глазахъ, бѣлизнѣ лица она очень интересна.

— Золотистыхъ, — повторила съ досадой и печалью Серафима Павловна, — она рыжая, совсѣмъ рыжая!

— Право, мама, вы несправедливы: у ней на головѣ масса волосъ и — всѣ говорятъ — съ золотистымъ отливомъ. Этотъ цвѣтъ волосъ въ модѣ, — говорилъ Сережа весело, развлекая мать.

— Мода на волоса, отъ роду не слыхала, — сказала Серафима Павловна, смѣясь, — выдумаютъ же такую моду!

— Въ Парижѣ выдумали; тамъ чего не придумаютъ, — говорилъ Сережа, радуясь, что мать разсмѣялась.

Въ эту минуту Глаша вошла въ комнату, и Сережа хотѣлъ ускользнуть.

— Куда ты? сказала ему мать. — Нельзя минуты посидѣть съ матерью; все я одна и одна.

— Съ вами Глаша, а у меня дѣла много, — сказалъ Сережа.

— Какое это дѣло, желаю я знать. Нынче праздникъ — университетъ закрытъ.

— Лекціи надо составить, прочесть кое-что, написать, — сказалъ Сережа, смущаясь.

— У другихъ студентовъ не меньше занятій; однако я слышу, они и въ общество являются, на балахъ танцуютъ, а ты неизвѣстно гдѣ пропадаешь. Посмотри, хотя Анатоль…

— Ну, съ этого примѣра брать нельзя, и ужъ, конечно, онъ съ сестрой и матерью не сидитъ. Его по цѣлымъ днямъ не бываетъ дома.

— Да, — вставила свое слово Глаша, — но когда приходитъ, то сколько разсказовъ, шутокъ, смѣха! Онъ презабавный!

— И никуда не годный, — сказалъ Сережа, недовольный и сердитый на сестру. Онъ всегда досадовалъ, когда Глаша разговаривала съ Анатолемъ.

— И какой у тебя тонъ, — сказала Серафима Павловна сыну, — рѣзкій не по лѣтамъ, и все твое поведеніе мнѣ не нравится; ты самъ гдѣ пропадаешь по цѣлымъ днямъ, скажи мнѣ.

— Повѣрьте мама, не болтаюсь.

— Не знаю. А зачѣмъ у тебя лицо озабоченное и блѣдное?

— Усталое, быть можетъ, — неосторожно сказалъ Сережа; у него это вырвалось противъ воли.

— Усталое! Съ чего это? Что за новости! Если ты не спишь ночи, то я не похвалю такихъ привычекъ. Можно посѣщать общество, даже должно, можно быть и въ театрѣ, но не спать ночей — это уже излишекъ. Притомъ театры кончаются въ полночь!

— Повѣрьте, что я одинъ только разъ былъ въ театрѣ за всю зиму, соблазнился и пошелъ послушать пріѣхавшую знаменитую пѣвицу, да на дняхъ пошелъ посмотрѣть трагедію Шекспира, увлекся съ товарищами.

— Фи! скука какая! Шекспиръ! Вѣдь онъ старше царя Гороха.

— Нѣтъ, мама, я думаю, вы давно не читали Шекспира и оттого вообразили себѣ, что скука.

— Да, я никогда его не читала; меня воспитывала гувернантка-француженка и читала со мною Шекспира въ передѣлкѣ Дюсиса. Она всегда говорила, что самъ Вольтеръ считалъ Шекспира варваромъ и что Дюсисъ его мастерски передалъ: онъ сохранилъ однѣ красоты Шекспира и прибавилъ къ нимъ свое, лучшее.

— Нѣтъ, мама, право, — сказала Глаша, — это только французы говорятъ, которые другой литературы, кромѣ своей, не знаютъ. Нѣмцы и мы цѣнимъ Шекспира высоко — это геній; англичане же гордятся имъ. Комментарій на сочиненія Шекспира — цѣлая библіотека; недавно Степанъ Михайловичъ мнѣ и Сонѣ объяснялъ красоты трагедій Шекспира по Гервинусу и Даудену.

Серафима Павловна хотѣла отвѣчать дочери, но увидѣвъ, что она осталась съ ней одна и что Сережа ушелъ, воскликнула:

— Гдѣ Сережа? Ушелъ! Не успѣешь чихнуть, какъ онъ ужъ ускользнетъ. Нѣтъ! Я недовольна Сергѣемъ. Эта манера пропадать изъ дома — невыносима. Развѣ такой молодой мальчикъ можетъ позволять себѣ вести разсѣянную жизнь? Притомъ сидѣть одной дома — тоска томительная. Если бы мой милый… милый… былъ еще живъ, то…

Глаша помолчала, дала матери поплакать, а потомъ спросила, не надо ли ей привезти чего-либо съ Кузнецкаго Моста, куда она ѣдетъ по порученію Вѣры.

— Что Вѣрѣ надо? спросила Серафима Павловна, измѣняя тонъ: — вѣрно, чего-нибудь для предстоящаго бала?

— Конечно, мама, атласу по образчику.

— Если бѣлаго, то бери съ желтоватымъ отливомъ — вечеромъ онъ будетъ казаться серебрянымъ, тогда какъ отливъ синеватый всегда грязенъ.

И Серафима Павловна, поощряемая дочерью, долго распространялась, выказывая свои знанія въ искусствѣ выбирать матеріи. Сережа слишкомъ любилъ мать, чтобы имѣть на нее вліяніе, покорялся ей; Вѣра, поглощенная своими собственными интересами и цѣлями, не заботилась ни о комъ особенно, а Глаша умѣла когда шуткой, когда пустой болтовней, а когда и рѣзкимъ отвѣтомъ вліять на мать, не допускала ея плакать и волноваться безъ всякаго серіознаго повода и жаловаться безъ причины.

Дни шли за днями, не внося ничего новаго; прежнія заботы и затрудненія лежали на Сережѣ, который боролся изъ всѣхъ силъ съ обстоятельствами и доставлялъ матери и сестрѣ столько денегъ, сколько могъ, трудясь неустанно. Въ послѣднее время ему удалось достать себѣ очень выгодную работу въ редакціи одного журнала. Тамъ за различными занятіями онъ проводилъ почти всѣ вечера до поздней ночи и работалъ до утомленія. Онъ не жаловался и ни разу не сказалъ Глашѣ, какъ часто онъ чувствуетъ большую усталость. Вѣра была очень довольна своимъ настоящимъ положеніемъ; она была на всѣхъ балахъ въ продолженіе масленицы и продолжала имѣть большой успѣхъ въ свѣтѣ. Старушка-княжна очень кичилась своей красавицей-племянницей и непремѣнно хотѣла ее выдать замужъ блестящимъ образомъ. У Ракитиныхъ же семейная жизнь, прежде столь счастливая, измѣнилась къ худшему. Сидоръ Осиповичъ нетерпѣливо выносилъ видъ печальнаго лица жены, и когда замѣчалъ заплаканные глаза дочери, махалъ рукою и бормоталъ сердито: „Съ этихъ-то раннихъ лѣтъ заставилъ сестру и мать сокрушаться и плакать!“

Дѣйствительно, Анатоль разыгрывалъ печальную и презрѣнную роль семейнаго бича и, конечно, самъ былъ несчастливъ. Онъ затянулъ на себя такую петлю, изъ которой не зналъ, какъ освободиться. Начавъ съ небольшихъ долговъ, онъ мало-по-малу, самъ того не замѣчая, сдѣлалъ весьма крупные долги и не смѣлъ признаться во всемъ отцу, а только отчасти заставлялъ его уплачивать часть ихъ. Его преслѣдовали ростовщики, и зависимость не давала ему ни спать, ни ѣсть спокойно, ни даже пользоваться удовольствіями, до которыхъ онъ былъ такъ жаденъ. Гдѣ бы онъ ни былъ, его преслѣдовала неотвязная мысль, что надо заплатить долги, а взять денегъ негдѣ; онъ переписывалъ векселя, и громадные проценты нарастали и увеличивали ихъ.

Прошелъ Великій постъ, обильный концертами и раутами, на которыхъ блистала Вѣра, а Сережа работалъ неустанно, чтобы удовлетворить требованія Вѣры, нужды матери и потѣшить Глашу, на которую нашло опять строптивое настроеніе духа. Она ходила съ лицомъ отуманеннымъ, и хотя занималась хозяйствомъ, но жаловалась, что оно тяготитъ ее.

— Мое положеніе отвратительно, — говорила она и Танѣ и брату: — я изъ всѣхъ силъ стараюсь, чтобы расхода было меньше, а не могу сладить. Спросите хоть у няни. Намедни подали жаркое разогрѣтое, мама разсердилась и сказала: „Никогда у меня этого не было; отдайте это людямъ, какъ бывало при…“, не договорила, заплакала и ушла.

— Очень понятно, — сказалъ Сережа: — можетъ ли она забыть, какъ жила съ отцомъ?

— Она не можетъ привыкнуть, при отцѣ она жила въ роскоши, большой барыней…

— Она была и осталась ею, — сказала Таня, — родилась, жила и умретъ большой барыней; мало ли кто былъ богатъ, сталъ бѣденъ, и кто былъ бѣденъ, сталъ богатъ.

— Колесо фортуны! сказалъ Сергѣй. — Надо умѣть выносить его повороты.

— Не легко, — сказала Глаша, — и притомъ, чего бы недостало, я въ отвѣтѣ. Сережа всегда внѣ дома, Вѣра въ свѣтѣ, а я дома, и это колесо задавило меня.

— Ну, ужъ будто задавило, — сказалѣ Таня, — немного стиснуло; на то сила, чтобы выбиться.

— Конечно, — сказалъ Сережа.

— Тебѣ что? Ты взялъ шляпу и былъ таковъ! Изъ дому вонъ, а я сиди тутъ день-деньской, няньчайся съ мама, какъ съ дитятей, съ кухаркой препинайся, съ прачкой счеты своди. Если бы не Таня, я все бы давно бросила, но когда погляжу на Таню и сравню мое положеніе съ ея положеніемъ, то вижу, что мое много лучше. Таня сама въ кухнѣ стряпаетъ, а иногда что-нибудь сама выстираетъ.

— Конечно, — сказала Таня, — только я все дѣлаю терпѣливо и по возможности весело. Бодрость духа — вотъ что надо!

— Мало ли что, ея не купить. Впрочемъ, и то сказать, ты съ дѣтства привыкла, а я нѣтъ.

— Ничуть. Когда я жила у бабушки, я жила въ довольствѣ и только рукодѣльничала для собственнаго удовольствія. А теперь приходится работать, отцу помогать.

— Конечно, — сказала Глаша и неделикатно прибавила: — тебѣ это легче, ты родилась не такъ, какъ я въ семьѣ… Ты это куда? спросила она у брата, обрывая неоконченную фразу, видя, что онъ сбирается уйти.

— Мнѣ пора; у меня дѣло есть, — сказалъ онъ, глядя на часы, — я ужъ опоздалъ.

— Опять вонъ изъ дому! Ужъ сказалъ бы просто, что дома тошно, а не фарисейничалъ бы подъ предлогомъ дѣла, не ходилъ бы къ знакомымъ.

Сережа остановился; губы его дрогнули, онъ хотѣлъ сказать что-то, но вдругъ стиснулъ зубы, махнулъ рукой и вышелъ. Глаша совсѣмъ разсердилась и сказала ему вслѣдъ:

— Кто неправъ, тотъ смолчитъ и рукой махнетъ, но вѣдь это не отвѣтъ. Не мудрено махать руками, когда выводятъ на чистую воду.

Онъ остановился, посмотрѣлъ на нее и сказалъ отрывисто:

— Ты хоть кого выведешь изъ себя, ты, какъ въ дѣтствѣ, злая.

Затѣмъ онъ вышелъ очень недовольный сестрой и собою. Глаша осталась на мѣстѣ тоже очень недовольная и братомъ и собою. Владѣть собою она не умѣла, жертвовать собою еще не научилась, но съ годами и подъ вліяніемъ брата и Тани въ ней зародилась внутренняя борьба. Порою всплывало все лучшее ея души, но опять тонуло въ себялюбіи, и при строптивости нрава ей случалось и думать и говорить то, что, сама она сознавала, было не хорошо. Тогда она сердилась и на другихъ и на себя.

Настало начало весны. Пришла Страстная недѣля, и вся семья Боръ-Раменскихъ, всегда богомольная, усердно ходила къ церковнымъ службамъ. Въ Великую субботу домъ убрали по обычаю, мыли, стирали пыль, выбивали мебель, и Серафима Павловна, всегда находившая эту домашнюю суету несносной, заперлась въ своемъ кабинетѣ и легла на кушетку, желая отдохнуть. Кто-то постучался въ ея дверь. Она встала нехотя и отперла ее.

— Что тебѣ надо? сказала она, увидя Вѣру: — я легла отдыхать, я очень устала.

— Мама, — сказала Вѣра, — я пришла сказать вамъ два слова. Въ свѣтѣ я познакомилась съ однимъ очень умнымъ человѣкомъ — это генералъ Струйскій…

— Что же, онъ женатъ? или ты задумала… Не пугай меня, что случилось? Говори скорѣе, почему это знакомство такъ важно?

— Не пугайтесь, пугаться нечего! Право, вамъ ничего сказать нельзя, даже и того, что пріятно. Все очень просто: Струйскій желаетъ познакомиться ближе и просилъ меня представить его вамъ.

— Что жъ въ этомъ особеннаго? Если хочетъ познакомиться, то пусть пріѣдетъ, хотя, по правдѣ, сводить знакомства немного поздно, ты скоро уѣдешь въ деревню. Я въ концѣ мая хочу уѣхать.

— До конца мая еще далеко. Струйскій человѣкъ очень много видѣвшій и его разговоръ и разсказы займутъ васъ больше, чѣмъ меня, — сказала Вѣра. — Онъ для меня слишкомъ серіозенъ, важенъ и ужъ лѣтами не подходитъ. Я люблю болтать и смѣяться съ молодыми.

— Почему же ему вздумалось знакомиться со мною?

— Не знаю, право, быть можетъ потому, что наступаетъ весна, всѣ собранія прекратились, а онъ любитъ разговаривать со мною, хотя я не очень люблю; онъ мнѣ иногда надоѣдаетъ. Завтра послѣ заутрени онъ желаетъ быть вамъ представленъ. Онъ будетъ у княгини Сицкой, вѣдь онъ ей племянникъ двоюродный, не родной.

— Ужъ не имѣетъ ли онъ видовъ на тебя? спросила Серафима Павловна серіозно, будто сообразивъ что-то.

— Что вы, мама! Онъ и не думаетъ, да если бы и думалъ, я не пойду за него. Онъ мнѣ годится въ отцы и такой серіозной, чинный, важный, что нагоняетъ скуку, да и не на меня одну. Всѣ мои знакомыя, всѣ подруги избѣгаютъ его, особенно на балѣ. Ужъ онъ слишкомъ важенъ и серіозенъ.

— Если онъ скученъ, то зачѣмъ его, чтò за корысть?

— Я увѣрена, что вы не будете скучать; онъ всегда такъ много и подробно разсказываетъ о Петербургѣ, о дворѣ, гдѣ онъ принятъ и гдѣ къ нему милостивы; притомъ, если онъ желаетъ познакомиться съ вами, отказать совсѣмъ неловко.

— Конечно, — сказала Серафима Павловна.

Послѣ заутрени и ранней обѣдни княгиня Сицкая просила всѣхъ бывшихъ въ ея домовой церкви разговѣться у нея. Общество не было многочисленно и состояло изъ родныхъ и самыхъ близкихъ къ княгинѣ лицъ. Нѣсколько пожилыхъ дамъ, двѣ-три дѣвицы, два-три старичка, ни одного молодого человѣка, и генералъ Струйскій пошли за княгиней въ ея залитую свѣтомъ гостиную, гдѣ на кругломъ столѣ стояло розговѣнье. И пасхи, и куличи, и всякаго рода мясо, и обильный десертъ, и чай, и кофе были предложены гостямъ. Серафима Павловна, просто, но всегда изящно одѣтая, постарѣвшая, но все еще моложавая и элегантная, сидѣла по лѣвую сторону хозяйки, которая ей представила подошедшаго генерала Струйскаго. Это былъ высокій, плотный, здоровенный на видъ мужчина, съ красно-коричневой кожей на огрубѣвшемъ отъ непогодъ и военной службы лицѣ, съ толстой и короткой шеей, но съ правильными и довольно тонкими чертами лица. Въ молодости онъ долженъ былъ быть хорошъ собою. Его большіе голубые глаза глядѣли холодно, но были прекрасны по цвѣту и формѣ, а манеры его были безукоризненно изящны. Видно было, что онъ жилъ всегда въ большомъ кругу и что эти щегольскіе пріемы ему присущи какъ въ гостиной, такъ и въ домашнемъ быту. Онъ поклонился Серафимѣ Павловнѣ очень низко и, когда она протянула ему руку, почтительно поднесъ ее къ губамъ. Онъ держалъ себя достойно, говорилъ не спѣша, обдуманно, и все, что онъ говорилъ, нельзя было назвать умнымъ и еще менѣе глупымъ. Разговоръ его былъ приличенъ, разуменъ и, хотя въ первую минуту Серафима Павловна обозвала его про себя „деревяннымъ“, однако не прошло и получаса, какъ она съ удовольствіемъ разговаривала съ своимъ новымъ знакомымъ. Онъ окончилъ свою надъ ней побѣду, упомянувъ о заслугахъ адмирала, о томъ, что ему извѣстно, какъ онъ, будучи около мыса Доброй Надежды, спасъ въ свирѣпую бурю русскій корабль и весь экипажъ его.

— Кто же, — сказалъ Струйскій, — не знаетъ имени адмирала Боръ-Раменскаго, одного изъ героевъ севастопольской обороны? Если бы имя ваше не было и старинное и знатное, то онъ бы прославилъ его.

Серафима Павловна, уѣзжая домой, попросила генерала Струйскаго посѣтить ее, оговариваясь, что она принимаетъ мало и занимаетъ очень маленькую квартиру.

Струйскій явился на другой день съ визитомъ и сталъ посѣщать Серафиму Павловну очень аккуратно два раза въ недѣлю, стараясь быть во всемъ ей пріятнымъ. Онъ не понравился Глашѣ, которая находила его слишкомъ напыщеннымъ и черезчуръ важнымъ, а разговоръ его слишкомъ обыкновеннымъ, порою пошлымъ, а потому, лишь только онъ пріѣзжалъ, она уходила къ себѣ. Сережа видѣлъ его только два раза, такъ какъ по вечерамъ не бывалъ дома, а когда бывалъ, то занимался, радуясь, что мать не скучаетъ и нашла себѣ собесѣдника по вкусу. Казалось, что генералъ не обращалъ вниманія на меньшихъ Боръ-Раменскихъ и расточалъ всю свою любезность на одну хозяйку.

Весна проходила. Въ Москвѣ сдѣлалось и душно и пыльно. Едва ли найдется городъ столь непріятный и для здоровья вредный, какъ Москва весною и лѣтомъ. Экзамены кончились благополучно для Сережи, но несмотря на то, что лекцій уже не было, онъ мало бывалъ дома. Однажды Серафима Павловна, желая поговорить съ нимъ о переѣздѣ въ деревню, послала позвать его къ себѣ. Ей сказали, что его нѣтъ дома. Она ждала его нетерпѣливо, но прошло все утро, а онъ не приходилъ. Насталъ часъ обѣда.

— Да гдѣ же это пропадаетъ Сережа? сказала она съ досадой, лежа на своей кушеткѣ, прикрытая дорогою шалью. — Зимой ссылался на занятія, теперь лекціи кончены, всѣ свободны, а его все нѣтъ никогда дома. Вотъ вчера были мои двѣ кузины и Струйскій, а онъ не показался. У меня о немъ спрашиваютъ, а я не знаю, что сказать.

— Онъ былъ занятъ, мама, сидѣлъ у себя и писалъ что-то, — сказала Глаша.

— Нелюдимъ какой-то. Впрочемъ, онъ не показывается въ томъ обществѣ, гдѣ быть ему слѣдуетъ, а пропадаетъ неизвѣстно гдѣ. Если бы другъ мой былъ живъ, онъ бы этого не дозволилъ. Да и мало ли чего онъ бы не допустилъ? Не жила бы я въ этой конурѣ.

— Мама, — сказала Глаша нетерпѣливо, — какая же это конура? Комнаты, правда, маленькія, но убраны какъ игрушки: и бронза, и саксы, и шаль турецкая на ногахъ…

— Это все споконъ вѣка мое, частію отцовское, частію подарилъ мнѣ твой отецъ; не бросить же мнѣ все это? Не говорилъ ли тебѣ братъ, гдѣ онъ пропадаетъ? Меня онъ своей довѣренностію не балуетъ.

— У него занятія, это я знаю, — сказала Глаша.

— Какія? сказала Серафима Павловна и съ досадой засмѣялась. — Я не такъ безразсудна, чтобы вы могли меня обманывать. А! вотъ звонокъ. Не Сергѣй ли, наконецъ, пожаловалъ? И зачѣмъ это ждутъ подавать обѣдъ? Сказано, чтобы супъ былъ на столѣ въ четыре часа. Я никого ждать не намѣрена.

Сережа вошелъ въ комнату; онъ казался озабоченъ, но подошелъ къ матери, взялъ ея руку, поцѣловалъ и извинился, что немного опоздалъ къ обѣду.

— Гдѣ ты былъ? спросила она у него недовольнымъ голосомъ. — Гдѣ ты пропадаешь съ ранняго утра?

Сережа, зная, что мать всего легче обезоружить лаской, хотѣлъ опять взять ея руку, но она отдернула и сказала:

— Не хочу, не надо, отвѣчай мнѣ, гдѣ ты былъ.

— У товарища, занимался переводомъ.

— Какимъ это? для чего? Не лги, пожалуйста, я не повѣрю.

— Если вы мнѣ не вѣрите, что жъ я могу сказать? отвѣчалъ Сережа съ досадой.

— Прекрасно! Такъ-то ты выучился говорить съ матерью. Если бы твой отецъ былъ живъ, ты бы не осмѣлился…

— Я и теперь не осмѣливаюсь и не хочу говорить съ вами иначе, какъ должно сыну, — сказалъ Сережа съ усиліемъ: — я говорю правду. Я былъ у товарища и занимался переводомъ новаго англійскаго романа.

— Здѣсь скучно, здѣсь тѣсно, здѣсь печаль и горе, такъ ты изъ дому вонъ. Я слышала, что и сестры упрекали тебя въ томъ же.

Сережа, видимо, боролся съ собою, но молчалъ; Глаша взглянула на брата и, увидавъ его печальное и усталое лицо, сжалилась надъ нимъ. Она, зная хорошо нравъ матери, поспѣшила отвести тяготѣвшую надъ братомъ тучу.

— Мама, вы зачѣмъ-то посылали за Сережей, хотѣли что-то сказать ему, скажите же сейчасъ, а то забудете.

— Нѣтъ, я помню. Я хочу поскорѣе переѣхать въ деревню. Вотъ уже три года, какъ я не была въ Знаменскомъ, хотя мнѣ будетъ тяжело, особенно въ первые дни, но я рѣшилась переѣхать. Сережа, поѣжай туда, это будетъ лучше, чѣмъ болтаться въ Москвѣ, и приготовь все для моего пріѣзда, только не трогай кабинета отца… Оставь, какъ есть… не прикасайся.

Она приложила платокъ къ глазамъ. Сережа и Глаша взглянули другъ на друга съ испугомъ. Сережа прервалъ молчаніе и сказалъ нерѣшительно:

— Отчего же не переѣхать на лѣто въ Сокольники, какъ всегда?

— Покорно благодарю! Это такая скука! Дома маленькіе; днемъ какіе-то противные нѣмцы сидятъ въ халатахъ у оконъ, вечеромъ шумъ и пѣсни, и гармоники… И всѣ такъ близко одни отъ другихъ, очень непріятно…

— Можно поселиться подальше, въ лѣсу.

— Чтобы воровъ бояться и не спать ночей — ни за что!

— Такъ возьмемъ дачу въ паркѣ; тамъ живутъ свѣтскіе люди, вамъ будетъ веселѣе.

— Мнѣ весело, вотъ новости! Нашелъ, что сказать, и видно, что отбился отъ дома. Мое веселье умерло, какъ и все, все то, что я любила и что меня любило.

Она заплакала опять. Сестра и братъ взглянули опять одинъ на другого и молчали. Серафима Павловна, поплакавъ, утерла слезы и сказала:

— Я хочу ѣхать въ Знаменское, мнѣ тамъ будетъ хотя и грустно, но легче и ужъ гораздо пріятнѣй. Притомъ я звала въ гости генерала Струйскаго и хочу показать ему наше прелестное Знаменское.

Сережа, казалось, рѣшился. Онъ всталъ.

— Мама, — началъ онъ тихо, но она прервала его еще рѣшительнѣе и сказала:

— Нѣтъ, и не говори. Я хочу ѣхать въ Знаменское. Въ паркѣ надо держать лошадей, не на извозчикахъ же мнѣ ѣздить, а держать лошадей мы не въ состояніи.

— Въ Знаменскомъ тоже лошадей нѣтъ, ихъ продали, — сказалъ Сережа.

— Тамъ можно обойтись и безъ лошадей. Я хочу въ Знаменское. Ступай туда завтра же, слышишь?

Сережа сказалъ нерѣшительно:

— Да, мама, — и вышелъ изъ комнаты.

Онъ схватилъ фуражку и побѣжалъ къ Степану Михайловичу.

— Другъ мой, — сказалъ онъ, входя въ комнату, — что мнѣ дѣлать? Мама взяла себѣ въ голову ѣхать въ Знаменское. Какъ я скажу ей, что давно продано! Она тогда, въ то ужасное время, ничего слушать не хотѣла и говорила: дѣлайте, какъ хотите, а потомъ ей не рѣшились сказать, чтобы ея не огорчить безъ нужды, а вотъ теперь…

— Да-а! протянулъ Степанъ Михайловичъ, — это, батенька, казусъ.

— Она о дачѣ слышать не хочетъ. Я подозрѣваю, что во всемъ этомъ играетъ нѣкоторую роль ея новый знакомый генералъ Струйскій. Она звала его въ Знаменское и, вѣроятно, радовалась, что покажетъ ему свое роскошное помѣщеніе въ деревнѣ; здѣсь, въ Москвѣ, вы знаете, мы живемъ тѣсно. Когда мама чего-нибудь захочетъ, ее трудно переувѣрить. Одинъ отецъ мой имѣлъ эту силу и это искусство.

— Ну что жъ, рѣшись и скажи; конечно, она поплачетъ, а потомъ всѣмъ вамъ будетъ легче. Тайны, скрытность въ семьѣ никогда къ хорошему не ведутъ.

— Боюсь я, что мама во всемъ обвинитъ Ракитина: она уже и теперь совсѣмъ къ нему охладѣла и во многомъ его обвиняетъ; что же будетъ, когда она узнаетъ, что онъ купилъ Знаменское? Она его возненавидитъ.

— Она добрая, ненавидѣть не умѣетъ; одумается, и все пройдетъ.

— Я не такъ выразился; она, конечно, неспособна, ненавидѣть, но долго не проститъ ему; разувѣрить же ее никогда нельзя, если она взяла что-либо въ голову.

— Однако надо рѣшиться.

Сережа всталъ и, стоя передъ Степаномъ Михайловичемъ вытянувшись, будто выросъ, сказалъ тихо:

— Я скажу. Пить такъ пить до дна эту горькую чашу!

— Рано или поздно всякій человѣкъ долженъ выпить горькую чашу жизни. Надо имѣть мужество, набраться духу.

— У меня хватитъ духу перенести свое горе, но тяжело слушать, когда обвиняютъ благородныхъ людей, истинныхъ друзей, которые все дѣлали, чтобы помочь въ бѣдѣ. Притомъ мысль, что я опять огорчу бѣдную мать, столько уже страдавшую, очень тяжка. А отецъ приказывалъ беречь ее… охранять…

Сережа сѣлъ къ столу и склонилъ голову на руку.

— Ну, ну, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, тронутый печалью молодого человѣка, — ты… того… ну… не мучь себя, а такъ вдругъ и скажи.

— Она будетъ безутѣшно плакать! воскликнулъ Сережа.

— Снявши голову, по волосамъ не плачутъ, — сказалъ Степанъ Михайловичъ. — Она три года тому назадъ едва не умерла, едва не помѣшалась съ горя, но Богъ миловалъ, перенесла. А теперь перенесетъ и подавно. Таить долѣе нельзя, иди и скорѣе кончай сразу. Хочешь я пойду съ тобою. Двоимъ не такъ жутко.

— Пойдемте, дѣйствительно вдвоемъ легче!

Оба они вышли и пошли за Москву-рѣку.

Серафима Павловна вышивала въ пяльцахъ и радушно, съ своей милой улыбкой протянула Казанскому руку. Онъ почтительно поцѣловалъ ее. Послѣ первыхъ двухъ-трехъ фразъ Серафима Павловна перемѣнила тонъ и сказала ему съ досадой:

— Вотъ побраните его. Теперь уже и лекцій нѣтъ, а его дома не видать. Ужъ не говоря о томъ, что ему грѣшно оставлять одну такую несчастную мать… старую мать…

— Что вы это говорите, — прервалъ ее Казанскій, улыбаясь, — вы-то старая!.. Моложе дочерей… и красивѣе, пожалуй…

— Вотъ что выдумали! Красивѣе Вѣры!.. Я была всегда миловидна и нравилась, но Вѣрочка красавица! Вы слышали, какой успѣхъ она имѣетъ въ свѣтѣ!

— Да, знаю, слышалъ, очень радъ. Вы счастливая мать — всѣ ваши дѣти васъ любятъ и уважаютъ.

— Не знаю, — сказала она, — вотъ Сергѣй…

— Мама милая, — перебилъ онъ, цѣлуя ея руки, — я вашъ сынъ во всемъ покорный, прикажите — и все исполню. А теперь я пришелъ къ вамъ по дѣлу.

— Ну, если по дѣлу, такъ и жди непріятности. Я ужъ по опыту знаю. Что ты меня цѣлуешь, и это я знаю: какъ что не ладно, ты сейчасъ цѣловать. Это еще, бывало, Ваня…

При этихъ словахъ Серафима Павловна заплакала, и сердце Сережи дрогнуло. Онъ сталъ передъ ней на колѣни и обнялъ ее. Степанъ Михайловичъ заговорилъ:

— Да, вы понесли страшныя потери! Большое несчастіе сразило васъ, послѣ такой бѣды уже ничто не можетъ васъ тронуть, особенно житейское, поправимое, потому все житейское поправимо.

Серафима Павловна перестала плакать и пытливо взглянула на обоихъ.

— Вы пришли оба вмѣстѣ неспроста, вамъ надо что-то сказать мнѣ; въ такомъ случаѣ говорите скорѣе. Что такое? — сказала она тревожно.

— Мама, вамъ тогда, какъ папа скончался… говорили, что надо, необходимо продать Знаменское; вы сказали: дѣлайте, какъ знаете, и его… продали!

— Продали! воскликнула она, безъ моего согласія, продали! Когда это?

— Давно уже, вмѣстѣ съ другими нашими имѣніями!

— И мнѣ не сказали! Продали! продали домъ, гдѣ я жила съ моимъ другомъ, гдѣ Ваня родился… и гдѣ оба они жили и умерли! Продали! Да это безбожно, это безсовѣстно! И меня обманули!

— Никто васъ не обманывалъ, — сказалъ Казанскій твердо, — а вы были больны, и о томъ умолчали, жалѣя васъ; не имѣли духу сказать вамъ и послѣ.

— Я никогда этого не прощу! Лишили меня моего гнѣзда, моего пріюта, того прелестнаго уголка, гдѣ счастливо текла жизнь моя! Только этого недоставало…

Она залилась слезами. Сережа хотѣлъ обнять ее, она его отстранила рукою и сказала:

— Допустилъ продажу, обманывалъ три года! Поди, поди отъ меня. Этого я отъ тебя не ожидала. Кто купилъ?… Кто купилъ? спросила она, отирая слезы.

Сережа съ безпокойствомъ взглянулъ на Степана Михайловича и сказалъ:

— Ракитинъ купилъ.

— Такъ ему было мало скупить большую часть нашихъ имѣній, онъ польстился и на Знаменское. Что жъ? Это послѣдняя капля въ моей чашѣ горестей! Я знала, что онъ обобралъ насъ — и понятно, что не могъ упустить Знаменскаго. Купецъ, извѣстно, гдѣ есть нажива, тамъ купецъ…

— Не грѣшите, — воскликнулъ Казанскій съ негодованіемъ, — нельзя, недостойно обвинять людей, которымъ вы обязаны всегдашней благодарностію, которые показали и показываютъ вамъ истинную преданность и нѣжнѣйшую привязанность. Вспомните все, что они для васъ сдѣлали.

— Много вы знаете! воскликнула она и повторила: — Грабители!

— Неправда, это неправда, мама, вотъ и я, и онъ (Сережа указалъ на Казанскаго), и отецъ Димитрій, мы знаемъ, что Ракитинъ далъ за Знаменское гораздо больше, чѣмъ предлагали всѣ другіе. Онъ ничего не тронулъ въ Знаменскомъ, все оставилъ, какъ было…

Она плакала и, внезапно отнявъ отъ лица платокъ, махнула рукою и сказала:

— Молчи! Всякое твое слово мнѣ еще больнѣе и раздираетъ мнѣ сердце. Молчи! Оставьте меня одну, уйдите, уйдите, говорю я вамъ.

Они вышли, видя, что въ эту минуту она неспособна слышать что-либо. Степанъ Михайловичъ обѣщалъ притти вечеромъ, который обѣщалъ быть тяжкимъ.

Дѣйствительно, этотъ вечеръ былъ для Сережи большимъ испытаніемъ. Серафима Павловна говорила безумолку и обвиняла всѣхъ, упрекала дѣтей въ томъ, что они скрыли отъ нея продажу Знаменскаго. Она не хотѣла слышать ни оправданій ни объясненій. Вѣра слушала все это крайне нетерпѣливо и наконецъ сказала:

— Прошлаго не воротишь, кто бы ни былъ виноватъ, мама, теперь уже ничего поправить нельзя!

— Какъ кто? Конечно, виноватъ Ракитинъ! воскликнула Серафима Павловна.

— Да нѣтъ же! сказалъ Казанскій.

— Право, увѣряю васъ, — сказалъ Сережа, которому сестры дѣлали знаки, чтобы онъ молчалъ.

— Положимъ Ракитинъ, — сказала Вѣра, — я за него не заступаюсь, вы это, мама, знаете, напротивъ того, я съ вами согласна…

— Вѣра! воскликнулъ Сережа.

— Что Вѣра? я знаю, что меня зовутъ Вѣрой, и знаю также, что такое Ракитинъ, меня не переувѣрите, но теперь рѣчь не о томъ. Гдѣ мы проведемъ лѣто, — то вопросъ для меня очень важный, важнѣе, чѣмъ вы воображаете. Конечно, и говорить было бы нечего, если бы мы могли взять приличную дачу, но жить въ домикѣ съ позорнымъ палисадникомъ я несогласна. Я имѣю кучу знакомыхъ, многіе выразили мнѣ желаніе познакомиться съ моимъ семействомъ, я не могу ихъ привести въ лачугу.

— Дачу можно сыскать приличную, — сказалъ Казанскій, — я берусь сыскать ее въ окрестностяхъ Москвы. Поручите мнѣ это.

— Ужъ если Знаменское… Ахъ, Знаменское!.. воскликнула опять Серафима Павловна, — и зачѣмъ продали его!

— Оно не давало доходовъ, — сказалъ Казанскій.

— Но пусть такъ, но не провалилось бы оно сквозь землю, ну и стояло бы.

— Но оно требовало огромныхъ расходовъ. Одно поддержаніе сада, оранжерей, ремонтъ дома требовали денегъ.

— Что жъ такое!.. Домъ можно было не продавать. Стоялъ же онъ прежде, простоялъ бы и еще. Оранжереи я, быть можетъ, согласилась бы продать… Словомъ, у меня не спросили, сдѣлали, какъ хотѣлъ дѣлецъ, и опутали мальчика-сына…

— Но, мама, за Знаменское заплатили огромную сумму.

— Гдѣ она? спросила Серафима Павловна.

— Долги были громадные, она пошла на уплату, но часть ея намъ осталась.

— Ничему… ничему не вѣрю!

— Да уже теперь рѣчь не о томъ, — сказала Вѣра, зная, что и конца такому разговору не будетъ, — надо рѣшить, гдѣ жить лѣтомъ. Я приглашена участвовать въ кавалькадахъ… Я хочу жить близъ Москвы.

— Въ паркѣ, — рѣшила Серафима Павловна, — тамъ моднѣе, пріятнѣе и общество отборное.

Сережа молчалъ: дача въ паркѣ, кавалькады, т.-е. деньги, все это смущало его, но Степанъ Михайловичъ рѣшилъ вопросъ и сказалъ:

— Такъ въ паркѣ? Завтра туда отправлюсь и, конечно, сыщу приличную дачу.

— Что я скажу теперь Струйскому? Вѣдь я звала его въ Знаменское! Вотъ и Знаменское! Это ужасно. Что я скажу ему?

— Скажите, что вы не очень здоровы, вамъ нуженъ докторъ, а мнѣ на дачѣ веселѣе, затѣваются прогулки верхомъ, пикники, и вы не хотите лишить меня этихъ удовольствій. Вѣдь въ этомъ есть часть правды.

— Нѣтъ, Вѣра, я этого не скажу, лгать я не люблю, а эти увертки недостойны. Я скажу просто одну правду. Ну, что жъ, я разорена, въ этомъ нѣтъ ничего постыднаго. Мой отецъ тоже не былъ богатъ, не былъ знатенъ. И теперь я осталась бѣдная, обобранная, обиженная вдова, а все-таки — Боръ-Раменская, вдова героя-адмирала. Этого у меня никто отнять не можетъ, и я, какъ мѣщанка, не буду стыдиться того, что бѣдна, какъ при немъ не кичилась тѣмъ, что богата.

— Ну, какъ хотите, — сказала Вѣра, — какъ думаете лучше, мнѣ все равно. Только переѣдемте скорѣе на дачу. Тамъ я повеселюсь, а въ этихъ каморкахъ и пыльно и душно… Тошнехонько!

* * *

Дача была отыскана, небольшая, приличная, выстроенная въ березовой рощѣ, куда долетала пыль меньше, чѣмъ на другія дачи, выходившія на гулянье. Серафима Павловна почти не выходила; она сидѣла на балконѣ, развлекаясь проходившими по улицѣ-переулку, который съ боку огибалъ ея небольшую дачу. Вѣра веселилась; она съ знакомыми почти каждый день каталась въ экипажахъ, еще чаще вечеромъ приглашала ихъ къ себѣ пить чай на балконѣ. Струйскій всегда находился въ числѣ ихъ и скоро сдѣлался своимъ человѣкомъ въ семействѣ Боръ-Раменскихъ. Вѣра часто ѣздила съ нимъ верхомъ на ужасныхъ лошадяхъ московскаго манежа, за наемъ которыхъ платила, впрочемъ, большія деньги. Однажды, вмѣсто плохой лошади ей подвели высокое, красивое, англійской породы, животное, и когда она съ недоумѣніемъ глядѣла на него, къ ней подошелъ Струйскій, поклонился низко и сказалъ любезно:

— Это моя лошадь. Я позволилъ себѣ предложить ее вамъ для прогулокъ. Я не могъ сдѣлать этого прежде потому, что ее объѣзжали подъ дамское сѣдло. Лошадь смирная. Я за нее отвѣчаю.

— Ахъ, какъ это любезно и мило! сказала Вѣра съ неописаннымъ удовольствіемъ. — Благодарю васъ.

Она поставила свою небольшую, узкую, щегольски обутую ногу на ладонь генерала Струйскаго и, взявшись за гриву лошади одной рукой и за его плечо другой, ловко прыгнула и очутилась въ сѣдлѣ. Она была очень красива на этой красивой и статной лошади. Генералъ Струйскій глядѣлъ на нее съ нескрываемымъ удовольствіемъ. Подъѣхавшая кавалькада прихватила и ихъ съ собою и помчалась въ Петровско-Разумовское.

Въ паркѣ жизнь Серафимы Павловны измѣнилась; она познакомилась со многими семействами. Пріятельницы и подруги Вѣры постоянно заѣзжали и заходили къ ея матери, и Серафима Павловна, любившая и свѣтъ и молодость, принимала всѣхъ охотно, радушно и съ тѣмъ изящнымъ гостепріимствомъ, которое есть и искусство и благодушное ко всѣмъ отношеніе. Скоро всѣ полюбили ее едва ли не болѣе Вѣры. Глаша была еще подростокъ, ея никто не замѣчалъ и не обращалъ на нее особеннаго вниманія, а она сама всѣхъ дичилась; въ ея характерѣ не было той сообщительности, которая такъ скоро сближаетъ молодыхъ и веселыхъ дѣвушекъ. Сережа мало бывалъ дома попрежнему, и Серафимѣ Павловнѣ наскучило упрекать его, и ей, уже развлекавшейся обществомъ, не было столь замѣтно и чувствительно исчезаніе Сережи по вечерамъ. Иногда онъ отговаривался занятіями, а иногда говорилъ, что онъ бродитъ по окрестностямъ, предпочитая поля и лѣса пыльнымъ улицамъ и нанизаннымъ на шоссе дачамъ Петровскаго. Его друга Сони не было. Она давно съ семействомъ уѣхала въ Иртышевку, и семейныя дѣла Ракитиныхъ не поправлялись. Анатоль продолжалъ составлять несчастіе всего семейства. Сережа часто думалъ о Ракитиныхъ, но говорить о нихъ ему было не съ кѣмъ. Мать не могла слышать имени Сидора Осиповича безъ раздраженія, даже охладѣла къ Зинаидѣ Львовнѣ и Сонѣ, которой не могла простить, что она сдѣлалась владѣтельницей Знаменскаго. Единственный другъ Сережи Казанскій уѣхалъ на все лѣто съ какимъ-то семействомъ въ Симбирскъ, такъ что Сережа былъ совсѣмъ одинокъ и не могъ разогнать грустнаго настроенія и все больше и больше топилъ свои заботы, а иногда и огорченія, въ занятіяхъ и трудѣ. Трудъ и запятіе едва ли не лучшее лѣкарство отъ невзгодъ и печалей жизни. Глаша, не переставая заниматься хозяйствомъ, много читала. Она все больше и больше уходила въ себя и въ свои чтенія и сдѣлалась не по лѣтамъ серіозною, иногда суровою, всегда рѣзкою, но замѣчательно умною. Къ брату она стала внимательнѣе и иногда даже ласковою, къ матери снисходительною. Вѣра жила своей жизнію въ удовольствіи и постоянныхъ развлеченіяхъ вполнѣ свѣтской жизни. Наступало начало осени. Листья стали желтѣть и при малѣйшемъ дуновеніи вѣтра падали на красноватыя дорожки палисадника, мертво влажные, и покрывали ихъ мягкимъ, но непригляднымъ ковромъ. Солнце еще грѣло, но не пекло. Съ нѣкоторыхъ поръ Вѣра сдѣлалась задумчива и печальна. Напрасно мать освѣдомлялась, что съ нею; она, очевидно, не желала сказать настоящей причины своей грусти.

— Еще недавно, — говорила однажды Серафима Павловна Глашѣ, — Вѣра ходила улыбаясь, иногда даже смѣялась и сама затѣвала то въ театръ, паркъ итти обществомъ, то пикники и пѣшкомъ, и верхомъ, и въ экипажахъ, а теперь вдругъ повѣсила носъ и лицо вытянула. Что съ ней?

— Я, мама, право не знаю. Вѣра не станетъ разсказывать — она замкнутая.

Вѣра вошла въ комнату.

— А мы говоримъ о тебѣ, — сказала ей мать. — Что съ тобою? Отчего у тебя такое лицо? что тебя огорчило? Я хочу знать. Скажи, скажи мнѣ.

— Я озабочена, мама, вотъ и все, а горя у меня нѣтъ.

— Но чѣмъ ты озабочена?

— Очень важнымъ вопросомъ. Я именно шла сюда, чтобы поговорить съ вами. Глаша, куда ты, останься. Секрета нѣтъ, всѣ и такъ узнаютъ.

— Но что такое? спросила Серафима Павловна.

— Недѣлю назадъ Струйскій мнѣ сдѣлалъ предложеніе.

— Какъ? Сватался! И ты не сказала мнѣ ни слова.

— Вы бы стали тревожиться, а я хотѣла пораздумать и медлила цѣлую недѣлю.

— Надѣюсь, ты не дала слова! воскликнула Глаша съ волненіемъ.

— Какъ могла я? отвѣчала Вѣра. — Развѣ это водится, чтобы безъ согласія матери дать слово? Я не сказала ни да ни нѣтъ, и всю эту недѣлю была озабочена. Теперь я обсудила основательно и за и противъ и нынче же скажу ему, чтобъ онъ обратился къ вамъ, мама. Я рѣшилась, если вы согласны, принять его предложеніе.

— Онъ тебѣ нравится! воскликнула Серафима Павловна не безъ тревоги.

Глаша молчала и сидѣла серіозная и суровая.

— Онъ!.. О, нѣтъ, мама, какъ мнѣ можетъ нравиться человѣкъ пожилой, по лѣтамъ своимъ онъ мнѣ годится въ отцы. Ему сорокъ пять, если не больше, а мнѣ двадцать два года.

— Такъ зачѣмъ же? спросила Серафима Павловна.

— Онъ отличная партія. Ему впереди открывается блестящая карьера; онъ и теперь генералъ свиты, богатый, со связями при дворѣ. Такой партіи упустить незьзя. Въ моемъ положеніи это было бы безумно.

— Какое твое положеніе! сказала Глаша съ укоризною: — ты живешь въ свое удовольствіе, денегъ у тебя достаточно для нарядовъ, въ затрудненіе семьи ты не входишь и постоянно ѣздишь въ общество, имѣешь успѣхъ.

— Я знаю, но мнѣ трудно достаются и наряды и выѣзды, — сказала Вѣра: — мнѣ все это прискучило, я хочу быть свободна, веселиться безъ оглядки, блестѣть въ Петербургѣ. Я буду принята при дворѣ.

— Все это хорошо, — сказала Серафима Павловна, — я соглашаюсь въ томъ, c’est tentant, но съ положеніемъ ты берешь и мужа — я мечтала для тебя о другомъ. Я думала, что за заслуги отца тебя сдѣлаютъ фрейлиной и возьмутъ ко двору и тамъ…

— Я, пожалуй, какъ многія другія, останусь старой дѣвицей. Покорно благодарю! Доживать вѣкъ въ Таврическомъ дворцѣ почетной, но старой фрейлиной — участь незавидная.

— Но ты, по крайней мѣрѣ, уважаешь его? спросила Глаша, — сочувствуешь ему въ его мысляхъ и взглядахъ?

— Конечно, конечно, — отвѣтила Вѣра спокойно, — насколько я могу при этой разницѣ лѣтъ и при нашемъ поверхностномъ знакомствѣ. Я мало знаю его. Онъ очень замкнутъ, его разгадать трудно, но онъ уменъ, манеры его безукоризненны, репутація тоже.

— Ты говоришь такъ холодно и печально; я бы хотѣла радоваться, а взглянувъ на тебя, мнѣ хочется плакать, — сказала ей мать.

— Ни радоваться безъ мѣры, ни ужъ тѣмъ болѣе плакать не о чемъ, а просто надо обсудить.

— Такъ повремени.

— Да я то и сдѣлала. Я цѣлую недѣлю думала, рѣшилась и пришла просить вашего согласія. Ну, мама, рѣшайтесь. Говорите: да. Видно ужъ судьба моя такая.

— Вѣра! воскликнула Глаша, — но вѣдь судьба твоя въ твоихъ рукахъ. Вѣдь ты молода, у тебя и другіе женихи будутъ; зачѣмъ же итти за…

— Что ты понимаешь? Женихи будутъ, можетъ-быть, даже вѣроятно будутъ при моемъ успѣхѣ въ свѣтѣ, но будутъ ли столь богатые и знатные?…

— Струйскій выслужился, онъ не стариннаго роду, — замѣтила Серафима Павловна.

— Это ничего не значитъ; онъ въ чинахъ, богатъ, и передъ нимъ карьера. Что мнѣ оттого, что я Боръ-Раменская? Я бѣдна, какъ церковная крыса, и свои платья должна шить…

Вѣра прикусила языкъ. Глаша вознегодовала и хотѣла возразить, но мать взяла ее за руку.

— Молчи, Глаша! Не время теперь затѣвать споры. Вѣра говоритъ вздоръ. Она увидитъ, что значитъ носить имя Боръ-Раменской, дочери адмирала и героя; ее и при дворѣ благодаря этому имени примутъ иначе. Но теперь вопросъ иной. Я прошу тебя, Вѣра, подумать въ виду того, что я не усматриваю и тѣни особеннаго чувства и уваженія къ тому человѣку, которому ты хочешь вручить судьбу свою. Я всегда очень много придавала значенія имени (его у него нѣтъ), положенію и богатству, но не въ той мѣрѣ, чтобы принять предложеніе человѣка безъ особеннаго чувства уваженія къ нему. Подумай…

— Я ужъ думала.

— Вѣра, я не могу дать моего согласія такъ скоро. Ты сама сказала, что его мало знаешь.

— Ради Бога, мама, не мудрите. Когда это человѣка хорошо знаешь, видя его въ гостиной? Всякое замужество случайность, лотерея!

— Ну, нѣтъ, извини! Когда репутація отличная, когда жизнь безупречная, когда чувство уваженія, дружбы, любви, наконецъ, соединяетъ вступающихъ въ бракъ съ согласія, конечно, родителей, на счастіе разсчитывать можно.

— При всѣхъ этихъ условіяхъ прибавьте: богатство. Безъ него жизнь — мука.

— Но не спѣши, Вѣрочка, дай намъ время узнать его поближе. Это правда, что онъ не глупъ, говоритъ разумно, но такъ холоденъ, сдержанъ, такъ неподвиженъ, что я боюсь, есть ли у него сердце.

— Какъ не быть, — сказала Вѣра смѣясь, — у всякаго человѣка есть сердце, ну, а до сентиментальностей я не охотница. Я давно предоставила ихъ Сережѣ и отчасти Глашѣ, которая глядитъ теперь на меня, будто я всѣхъ васъ столкнула въ яму.

— Нѣтъ, Вѣра, я боюсь, что ты себя толкаешь въ яму.

— За меня не безпокойся. Ну вотъ что, мама. Я нынче поѣду къ тетушкѣ, а вамъ даю весь день и всю ночь на размышленіе и безконечныя семейныя пренія, пусть безъ меня всѣ вы наговоритесь. Но завтра дайте мнѣ отвѣтъ. Я надѣюсь, что вы не захотите отказать мнѣ въ своемъ согласіи. Вамъ ничего нельзя сказать разумнаго противъ этого брака. Прощайте, до свиданія.

Вѣра поцѣловала руку матери, поцѣловала и сестру и, поспѣшно надѣвъ шляпку, вышла изъ дому.

Все окончилось, какъ надо было ожидать. Серафима Павловна дала свое согласіе, Сережа былъ опечаленъ, Глаша недовольна и сердита. Генералъ въ качествѣ жениха былъ безукоризненно приличенъ, обращался съ великимъ уваженіемъ съ матерью невѣсты, холодно-ласково съ ея братомъ и шутливо-насмѣшливо съ ея сестрою. Сережа держалъ себя съ большимъ достоинствомъ, Глаша съ поразительною холодностью, а Серафима Павловна съ явнымъ желаніемъ стать ближе къ жениху дочери, но ея попытки не удались. Онъ былъ почтителенъ, цѣловалъ ея руку при всякомъ ея вниманіи, но къ нему она не стала ближе, напротивъ, стала даже дальше, чѣмъ въ началѣ ихъ знакомства. Съ невѣстой Струйскій былъ внимателенъ, сыпалъ богатыми подарками, дорогими букетами и конфетами и показалъ рѣдкое умѣнье все сказать, сдѣлать и рѣшить во-время, съ тактомъ и знаніемъ свѣтскихъ условій. Вѣру безпокоилъ вопросъ о приданомъ. Онъ будто предугадалъ его. Однажды онъ прислалъ ей старинный серебряный недорогой и небольшой ларецъ, при запискѣ на французскомъ языкѣ слѣдующаго содержанія:

Милая и прелестная Вѣра, посылаю вамъ семейную драгоцѣнность — ящикъ, принадлежавшій моей матери; онъ иного значенія не имѣетъ, какъ только то, что онъ старинный и что мать моя получила его отъ своего жениха съ суммою денегъ для ея прихотей. Я позволю себѣ сдѣлать то же, что сдѣлалъ отецъ мой, и прошу васъ благосклонно принять мой подарокъ, какъ когда-то приняла его моя мать. Надѣюсь, что при этомъ исключительномъ въ нашей жизни случаѣ нашей предстоящей свадьбѣ вы истратите безъ всякаго расчета всѣ деньги, здѣсь находящіяся. Я слишкомъ счастливъ и слишкомъ горжусь вашей красотою, чтобы придавать въ этомъ случаѣ какую-либо цѣну презрѣнному металлу. Цѣлую ваши ручки, и до скораго свиданія. Я пріѣду къ вамъ нынче вечеромъ.

Вамъ сердечно преданный

Владимиръ Струйскій.

Вѣра открыла ларецъ съ волненіемъ и нашла въ немъ билетъ на значительную сумму. Такимъ образомъ забота о приданомъ была устранена, и Вѣра съ великимъ удовольствіемъ пустилась по магазинамъ и закупила все, что нужно для весьма хорошаго приданаго. Къ чести ея должно прибавить, что она не забыла ни мать ни сестру и купила имъ два платья и модныя накидки. Женихъ торопилъ свадьбой; она была назначена въ концѣ осени и отпразднована весьма пышно въ домовой церкви княгини Сицкой. Въ тотъ же вечеръ молодые отправились съ экстреннымъ поѣздомъ, взятымъ генераломъ Струйскимъ, въ Петербургъ.

Послѣ свадьбы Вѣры Боръ-Раменскіе переѣхали въ городъ, и жизнь ихъ нѣсколько измѣнилась. У Серафимы Павловны, благодаря большому кругу знакомыхъ Вѣры и дачной жизни, завязались новыя связи и явились новые посѣтители. Никогда не любившая уединенія и замкнутой жизни Серафима Павловна поддерживала новыя знакомства и часто приглашала къ себѣ на чашку чаю не только дамъ, но и молодыхъ дѣвушекъ, которыя любили болтать при ней о всѣхъ своихъ удовольствіяхъ, надеждахъ и заботахъ. Благодушіе, гостепріимство и любезность Серафимы Павловны прельщали ихъ, и онѣ въ свою очередь очень забавляли ее. Она, если не по лѣтамъ, то по характеру и нраву, близко подходила къ молодымъ дѣвицамъ и любила слушать ихъ разсказы о вчерашнемъ вечерѣ, новой пьесѣ, о вновь вышедшемъ романѣ и о какомъ-либо затѣйливомъ туалетѣ. Глаша, какъ подростокъ, не любила изъ самолюбія оставаться въ гостиной матери, когда у ней бывали гости, которые не обращали никакого вниманія на эту дѣвочку-дикарку, всегда или угрюмую, или не по лѣтамъ серіозную. Сережа былъ почти всегда занятъ, а когда появлялся въ комнатахъ матери, то, не будучи близко знакомъ съ бывшими подругами Вѣры, не спѣшилъ съ ними сближаться. Ему, озабоченному, серіозному, занятому иногда очень скучной работой, часто усталому, приходилась не по вкусу эта веселая и пустая болтовня почти незнакомыхъ дѣвушекъ; несмотря на желаніе матери онъ оставался недолгое время въ гостиной и старался непримѣтно ускользнуть изъ нея, что ему и удавалось. Ракитины возвратились тоже въ городъ, но у нихъ было свое сердечное горе. Анатоль оказался опять непригоднымъ для продолженія ученія, и отецъ потребовалъ, чтобы онъ ѣхалъ служить, и не согласился на его праздную жизнь въ Москвѣ. Онъ уѣхалъ юнкеромъ на Кавказъ, и этотъ отъѣздъ сильно опечалилъ мать и сестру его. Въ это тяжкое для Ракитиныхъ время Сережа безпрестанно видалъ ихъ, но, къ его прискорбію, не могъ уговорить мать часто ѣздить къ нимъ. Она получила, казалось, непреодолимое отвращеніе отъ Ракитина и считала его первой причиной своего разоренія и въ особенности не могла простить ему покупки Знаменскаго. Много страдалъ Сережа отъ такого отношенія матери къ тому, кого онъ самъ считалъ вѣрнымъ другомъ семейства, человѣкомъ, преданнымъ матери и сохранившимъ для нихъ крохи отцовскаго состоянія. Но онъ былъ безсиленъ и уговорить, переувѣрить мать не былъ въ состояніи. Серафима Павловна охладѣла и къ Зинаидѣ Львовнѣ, и хотя еще любила Соню, но далеко не такъ, какъ прежде. Когда Соня была съ ней, ея ласковость, ея милое личико и кротость, ея пріятные разговоры побѣждали ее, но лишь только Соня уѣзжала, какъ Серафима Павловна говорила:

— А все равно — она все-таки дочь этого человѣка, которому… я зла не желаю… но простить не могу… не могу. Видѣть же его семейство мнѣ ужасно тяжело!

Ни доказательства ни убѣжденія не помогали, напротивъ того, раздражали ее еще больше, и она твердила, зажимая уши:

— И слушать не хочу! Я знаю… знаю!..

Глаша, не раздѣлявшая предубѣжденій матери и ея подозрѣній, знала по опыту, что никакія разумныя слова не помогутъ, и потому махнула рукою и никогда не говорила о Ракитиныхъ, но по просьбѣ Сережи и частью по чувству благодарности заѣзжала къ Ракитинымъ; долго она тамъ не оставалась: она не была дружна съ Соней, скучала съ Ипполитомъ и любила болтать когда-то только съ весельчакомъ Анатоліемъ, — его-то она и лишилась, и ничто теперь въ семьѣ Ракитиныхъ не привлекало ее. Сережа очутился въ крайне тяжеломъ положеніи. Съ матерью всѣ просьбы его остались напрасны, а посѣщая Ракитиныхъ, онъ зналъ, что имъ хорошо извѣстны помышленія Серафимы Павловны. Конечно, никто изъ Ракитиныхъ не сказалъ о томъ ни слова, не сдѣлалъ ни одного намека, но Сережа зналъ — и этого ему было довольно. Отчужденіе матери отъ Ракитиныхъ, печаль и покорность Сони, холодное отношеніе Зинаиды Львовны, негодовавшей за то, что смѣютъ подозрѣвать ея добраго, честнаго, благороднаго мужа, незлобивость самого Ракитина, всегда участливо и внимательно освѣдомлявшагося о Серафимѣ Павловнѣ, несказанно трогали Сережу; но ему была еще мучительнѣе мысль, что его милая мать такъ заблуждалась и являлась столь неблагодарною къ друзьямъ всего своего семейства. Случилось однажды, когда Сережа пришелъ совсѣмъ печальный, что Сидоръ Осиповичъ встрѣтился съ нимъ въ залѣ и, пораженный его грустнымъ видомъ, сказалъ ему съ рѣдкою чувствительностью, мало идущей къ его громадному росту и рѣзкимъ манерамъ:

— Ободрись, другъ милый! Все перемелется, мука будетъ! Правда выходитъ наружу. Я никогда не принимаю къ сердцу, если меня оклеветали, дѣлай то же и ты.

— Я за себя бы не грустилъ, а вотъ, если добраго человѣка, моего, скажу, благодѣтеля, обойдутъ и оклевещутъ, и этому повѣрятъ близкіе…

— Пустое, — прервалъ его Ракитинъ, — близкіе рано или поздно поймутъ, узнаютъ… А до тѣхъ поръ надо имѣть терпѣніе, не допускать себя огорчаться безъ мѣры…

Онъ не договорилъ и пошелъ въ свой кабинетъ.

— Соня, — сказалъ ей Сережа, въ этотъ же вечеръ оставшись съ ней вдвоемъ, — хорошій человѣкъ отецъ твой; я не знаю, чего я не готовъ для него сдѣлать: я за него и для него, изъ благодарности и любви, готовъ отдать свою голову.

Соня улыбнулась, но на глазахъ ея блеснула слеза.

— Онъ головы твоей не возьметъ, а вотъ сердца своего ты не отнимай ни у него ни у меня. Что бы ни случилось, мы, вопреки всему, останемся друзьями, такъ ли?

— Конечно, всегда, вездѣ, до конца моей и твоей жизни, — сказалъ Сережа горячо.

Послѣ этого полуобъясненія Сережѣ стало легче, и онъ чувствовалъ себя спокойнѣе въ домѣ Ракитиныхъ и рѣшился никогда не говорить о нихъ съ матерью. Соня рѣшилась также, несмотря на холодность Серафимы Павловны, навѣщать ее и часто пріѣзжала одна, ибо Зинаида Львовна ѣздила рѣдко и большею частью съ короткимъ утреннимъ визитомъ: она не могла простить Серафимѣ Павловнѣ ея несправедливыхъ подозрѣній. Такъ прошла зима, наступила масленица, и случилось неожиданное происшествіе, измѣнившее совершенно обоюдныя отношенія обоихъ семействъ.

Одна изъ самыхъ любимыхъ Серафимою Павловной дѣвицъ, уже не первой молодости, жила полной хозяйкой въ домѣ отца-вдовца. Она выѣзжала въ свѣтъ съ двумя молоденькими сестрами; сама была еще хороша собою, очень любезна и всѣми любима. Лидія Петровна Старицкая держала домъ и хозяйство отца въ порядкѣ, была гостепріимна, принимала много, любила молоденькихъ сестеръ безъ памяти и по истинной справедливости могла назваться ихъ второй матерью. Она часто давала и вечеринки и обѣды. Однажды утромъ она, веселая и нарядная, влетѣла въ кабинетъ Серафимы Павловны и, обнимая ее, воскликнула:

— Милая, добрая моя, я съ просьбой, не откажите, я не скажу напередъ, чего желаю, а вы обѣщайте!

— Нѣтъ, я не могу загодя, — сказала смѣясь Серафима Павловна: — я когда обѣщаю, то сдѣлаю, а какъ я могу…

— Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ, — заговорила Лидія Петровна, — ну, хорошо, ничего, не обѣщайте. Я силой васъ возьму. Завтра у меня блины… Гостей въ настоящемъ смыслѣ слова не будетъ, а только наши близкія пріятельницы и двое-трое молодыхъ людей — словомъ, человѣкъ восемь, не больше. Пріѣзжайте. Нѣтъ, не отказывайтесь, не хочу ничего слышать. Пріѣзжайте!

И она бросилась цѣловать Серафиму Павловну.

— Но что я буду дѣлать у васъ, съ молодежью?

— Это не резонъ. Во-первыхъ, вы такая всѣми нами любимая, съ вами намъ веселѣе, чѣмъ съ ровесницами, а во-вторыхъ, вы папà моего забыли. Онъ, конечно, будетъ въ восторгѣ, что я сумѣла васъ уговорить выѣхать; онъ такъ любитъ разговаривать съ вами. Нѣтъ, я не хочу ничего слышать; завтра въ два часа я сама за вами пріѣду въ четверомѣстныхъ саняхъ, потому папа и я приглашаемъ Сергѣя Антоновича. Что онъ сидитъ все дома?

— Ахъ, ужъ не говорите, это и мое горе, — сказала Серафима Павловна, — нелюдимъ какой-то, дикарь, въ кого!.. Какъ звѣрекъ, все въ норкѣ!

— А вотъ мы сдѣлаемъ ручнымъ вашего звѣрка, — отвѣчала Лидія Петровна, смѣясь. — Я на васъ полагаюсь — вы его привезете. Да? Впрочемъ, я сама пріѣду, лишь бы онъ былъ дома, я его увезу.

Послѣднее соображеніе окончательно побѣдило слабое сопротивленіе Серафимы Павловны. Она рѣшила, что непремѣнно поѣдетъ и увезетъ Сережу съ собою, такъ какъ давно пора покончить съ тѣмъ, что онъ уходилъ изъ дому, но общества чуждается и ни въ одну гостиную ноги не ставитъ.

Когда Сережа пришелъ обѣдать, то Серафима Павловна ласково сказала ему, что ѣдетъ на блины къ Старицкимъ и желаетъ, чтобы Сережа проводилъ ее, что онъ званъ туда съ нею, и даже самъ старикъ Старицкій прислалъ ему свою карточку. Сережа нахмурился. Онъ вправду сталъ дикаремъ, и явиться въ гостиную казалось ему скучнѣйшей обузой. Онъ попытался освободить себя, но напрасно. Серафима Павловна, бывшая въ этотъ день въ духѣ, смѣялась, но твердила настойчиво:

— Нѣтъ, нѣтъ, возьму тебя съ собою. Притомъ я въ первый, можно сказать, разъ ѣду на званый обѣдъ, потому что эти блины — обѣдъ, и считаю приличнымъ выѣхать съ сыномъ. Не хочу я тебя прятать отъ людей, будто ты уродъ какой, и я стыжусь тебя. Напротивъ, ты у меня такой миловидный, такой элегантный!

— Въ этомъ-то платьѣ, мама? сказалъ Сережа, глядя на поношенный мундиръ.

— Не платье, а ты самъ стройный, красивый. Это твоя вина, что ты одѣваешься небрежно.

Сережа не отвѣчалъ и покорился.

На другой день, около двухъ часовъ, Серафима Павловна, одѣтая безукоризненно въ черномъ кашемировомъ платьѣ (она не снимала траура) съ какою-то замѣчательно красивою отдѣлкою, съ прелестнымъ чепцомъ на посѣдѣвшихъ, но все еще густыхъ волосахъ, съ виду гораздо моложе своихъ лѣтъ, вошла въ кабинетъ Сережи.

— А ты все сидишь за книгой? Встань, одѣнься, пора. Сейчасъ пріѣдетъ за нами Лидія Петровна.

— Въ такомъ случаѣ я могъ бы и остаться. Вѣдь, вы поѣдете съ нею.

— И думать не смѣй! Мы поѣдемъ всѣ трое въ ея американскихъ, четверомѣстныхъ саняхъ.

И въ два часа они всѣ трое усѣлись въ новомодныя сани и понеслись на парѣ лихихъ рысаковъ на Никитскую, въ собственный, хотя небольшой, но прелестный домъ Старицкихъ. Пріѣхали они рано; гостей еще не было, только хозяева. Старицкій-отецъ и двѣ его молоденькія дочери встрѣтили въ передней Серафиму Павловну и помогли ей спять и башлыкъ, и шубу, и платки, которыми она была укутана. Онѣ обступили ее, щебеча, какъ птички, и, окруживъ, повели въ гостиную; тамъ онѣ усадили ее, подали подушки за спину и скамейку подъ ноги.

— Я еще не старуха, — говорила, смѣясь, Серафима Павловна, принимая всѣ эти о себѣ заботы и благодаря за нихъ съ тою граціею, которая ее отличала смолоду и сохранилась до зрѣлыхъ лѣтъ.

Сережа видѣлъ съ удовольствіемъ, насколько мать его была любима, уважаема и съ какимъ изысканнымъ почтеніемъ относился къ ней хозяинъ дома; но самъ онъ чувствовалъ себя въ этомъ, почти незнакомомъ ему, домѣ связаннымъ и неловкимъ. Онъ прежде никогда не былъ у Старицкихъ и только видалъ ихъ иногда у матери. Всѣ они сѣли около круглаго стола, а Сережа усиливался вести натянутый разговоръ съ Ниной и Александрой Старицкими. Разговоръ не клеился. Сережа не зналъ ни отношеній, ни маленькихъ интересовъ, ни происшествій, ни даже теченія жизни той сферы, куда теперь попалъ нечаянно. Даже и общей для всѣхъ почвы не было подъ нимъ: въ театрѣ онъ не бывалъ, въ оперѣ и концертахъ бывалъ очень рѣдко, на балахъ никогда, говорить же о вновь появившейся книгѣ или политикѣ онъ считалъ неумѣстнымъ; дѣвушки, очевидно очень веселыя и большія хохотуньи, какъ-то присмирѣли при видѣ серіозно озабоченнаго лица Сережи, который мысленно мучительно спрашивалъ самого себя, что бы еще сказать, и положительно не находилъ темы для разговора и внутренно сердился, что мать затащила его на эти ужасные блины. Старицкій-отецъ, вѣроятно, замѣтилъ несчастное положеніе Сережи; онъ подошелъ къ нему, сѣлъ рядомъ съ нимъ и заговорилъ о знакомыхъ ему профессорахъ, преподаваніи, книгахъ. Молодыя дѣвушки тотчасъ съ необыкновенною живостью обратились къ Серафимѣ Павловнѣ и защебетали, какъ птички, выпущенныя на волю. Гости стали пріѣзжать. Прежде другихъ появились двѣ княжны Бѣлорѣцкія съ компаньонкой англичанкой, а вскорѣ за ними одна изъ первыхъ московскихъ красавицъ — дѣвица Углицкая и, наконецъ, двѣ дѣвицы Долинскія. По мѣрѣ того, какъ дѣвушки пріѣзжали, ихъ представляли Серафимѣ Павловнѣ, а Сережу представляли имъ. Все шло какъ по писанному, но при входѣ Долинскихъ произошло замѣшательство. Когда Лидія Петровна хотѣла представить Сережу, то меньшая Долинская, извѣстная своею живостью, опрометчивостью и рѣзвостью, за что ее въ свѣтѣ звали Долинская-огонекъ, вдругъ вскрикнула, встала и съ нескрываемою радостью протянула Сережѣ обѣ руки.

— Какъ давно я не видала васъ, — воскликнула она, — какъ я рада, ахъ, какъ я рада! Гдѣ вы пропадали?

— Ты знакома? спросила съ удивленіемъ Лидія Петровна у Лизы Долинской, — давно ли?

— Давнымъ-давно, — зачастила Лиза Долинская, не замѣчая, что Сережа, совершенно потерянный и красный, какъ ракъ, стоитъ передъ ней, какъ виноватый. Всѣ присутствующіе удивились его смущенію и съ любопытствомъ зорко слѣдили за этой сценой.

— Но гдѣ же? Когда ты познакомилась, и почему никогда ничего не говорила намъ объ этомъ знакомствѣ?

— Да вѣдь это было, когда я еще не выѣзжала въ свѣтъ, когда я училась: Сергѣй Антоновичъ Знаменскій давалъ мнѣ уроки литературы и математики.

— Знаменскій! воскликнула меньшая Старицкая, — какой Знаменскій? Боръ-Раменскій, сынъ адмирала.

Старшіе поняли, что тутъ что-то не ладно, но не успѣли придумать, чтò сказать и какъ выйти изъ неловкаго положенія, которое еще не вполнѣ поняли, какъ Серафима Павловна, блѣдная какъ смерть, встала и направилась въ уборную, говоря съ улыбкой на поблѣднѣвшихъ губахъ:

— Не безпокойтесь, я сію же минуту возвращусь. Мнѣ надо поправить въ уборной отколовшееся платье. Лидія, проводите меня, милая.

Когда онѣ вошли въ уборную, Серафима Павловна опустилась въ первое кресло и сказала слабо:

— Воды, дайте мнѣ стаканъ воды.

Лидія побѣжала за водой; Серафима Павловна выпила стаканъ, другой, тяжело переводя духъ, и наконецъ оправилась.

— Лидія, — сказала она, — не выдавайте меня, не говорите никому, я на васъ разсчитываю.

— Будьте увѣрены, я вся ваша, — сказала Лидія, — но, право, я еще не хорошо понимаю…

— А я поняла, — сказала Серафима Павловна; встала, приняла спокойный видъ и пошла въ гостиную. Блѣдность ея исчезла; она владѣла собою въ совершенствѣ, сѣла на свое мѣсто и тотчасъ завела оживленный разговоръ съ сидѣвшей подлѣ нея дамой. Тѣмъ временемъ въ гостиную прибыли еще гости, мужчины. Между ними были пріятели Сережи по университету: Томскій, Новицкій и Щегловъ. Сережа говорилъ съ ними и съ Лизой Долинской, которая скоро совсѣмъ завладѣла имъ: смѣялась и шутила безъ конца по поводу его инкогнито.

— Такъ вы вотъ какой? Такъ у васъ два имени, — говорила она ему смѣясь, — у васъ два…

— Перестаньте, прошу васъ, — сказалъ Сережа серіозно. — Оставимте это. Я очень сожалѣю, что все это случилось, ради моей матери, конечно; мнѣ все равно! Я весьма просто отношусь къ этому, но мама, я это видѣлъ, встревожена.

— Нѣтъ, она ничего; посмотрите, она говоритъ съ Новицкимъ и смѣется.

Но Сережа не отвѣчалъ, круто перемѣнилъ разговоръ, и какъ ни была скора, неосторожна и даже безтактна Лиза Долинская, она поняла, что не надо касаться этого, повидимому, больного мѣста. Воспитанная отцомъ и мачехою, въ семействѣ почтенномъ и патріархальномъ, весьма благочестивомъ, не зараженномъ ни суетностью, ни тщеславіемъ, еще менѣе глупою спесью, она знала, что всякій трудъ достоинъ уваженія и почтенія, а трудъ ради семейства — тѣмъ болѣе. Она и понять не могла, отчего произошло замѣшательство Серафимы Павловны, и ей казалось только забавно, что ея учитель, этотъ бѣдный студентъ, бѣгавшій къ ней по грязи и подъ дождемъ давать уроки, никогда не пропускавшій, къ ея досадѣ, ни одного изъ нихъ, преобразился вдругъ изъ семинариста или мѣщанина Знаменскаго въ Боръ-Раменскаго, сына извѣстнаго адмирала, севастопольскаго защитника и героя.

— Вотъ такъ чудеса! сказка „Тысяча и одна ночь“! Да онъ и похожъ на сказочнаго принца. Изъ замарашки-мужичка — принцъ крови, какъ въ „Сандрильонѣ“.

Все это она уже сказала сестрѣ въ каретѣ, когда послѣ обѣда онѣ отправлялись домой.

Сестра ея Агаша, благоразумная дѣвушка лѣтъ двадцати шести или семи, не расположена была болтать. Она была сердита.

— Совѣтую тебѣ помолчать, — сказала она строго. — Сколько разъ тебѣ говорили: не болтай зря, не вскрикивай, выучись держать себя — такъ нѣтъ! Опять влетѣла, очевидно, завязала семейную драму.

— Чѣмъ же я виновата? сказала Лиза, горячо и запальчиво протестуя.

— Во всемъ виновата! Не могла помолчать минуту, секунду. Его подвели къ тебѣ, хотѣли представить, назвали бы по имени, а ты бы промолчала — и ничего бы не случилось. А ты вскочила, закричала; мало того: когда спросили, гдѣ познакомились, выболтала все, не замѣчая, что на Сергѣя Антоновича жаль было смотрѣть; такъ онъ смутился. Нечего сказать, умна! Воспитана!..

— Да почемъ же я могла знать? Какъ я могла вообразить?… Вы всегда всѣ меня браните за все на свѣтѣ. Даже русская пословица говоритъ: если бъ знать, гдѣ упадешь — соломки бы подостлала.

— А это очень просто: помолчи, повремени, не спѣши, — вотъ и подостлала соломки. Но вѣдь тебѣ впрокъ не пойдутъ никакія увѣщанія.

Слушая эти упреки, Лиза пріѣхала домой, гдѣ еще разъ получила выговоръ отъ мачехи и отъ отца, который сказалъ въ заключеніе:

— Какой это однако достойный и благородный молодой человѣкъ! Я увѣренъ, что онъ трудился для матери и сестеръ; вѣдь они совсѣмъ разорены и живутъ одной пенсіей. Теперь я понимаю, почему онъ, окончивъ урокъ, уходилъ и никогда не желалъ познакомиться съ нами.

— Ахъ, дядя, милый дядя! воскликнула племянница Долинскаго, молодая дѣвушка, княжна Дубровина: — я хочу пригласить Боръ-Раменскаго къ намъ. Я его раза два-три видѣла мелькомъ, когда онъ проходилъ по залѣ послѣ урока; но кто же бы могъ вообразить такое романическое приключеніе! Знатнаго рода, бѣденъ, трудится! Вотъ истинно благородный человѣкъ и матери сынъ. Какъ она должна гордится такимъ сыномъ. Я хочу непремѣнно познакомиться съ ними и какъ сожалѣю, что не поѣхала вчера къ Старицкимъ. Ma chère, надо черезъ кого-либо изъ нашихъ знакомыхъ… чтобы насъ представили, и поѣдемъ къ его матери.

— Но, Анюта, она никуда не выѣзжаетъ: я не знаю, какъ же такъ, вдругъ…

— Она была у Старицкихъ, говоритъ Анюта; тамъ вся эта сцена и вышла. Я попрошу Лидію Старицкую позвать къ себѣ Боръ-Раменскихъ и познакомлюсь. Такъ, такъ, ma chère, мнѣ хочется.

— Она въ другой разъ не поѣдетъ, — сказала Агаша: — она послѣ смерти мужа и сына никуда не ѣздитъ, а тутъ на первый разъ такая сцена благодаря этой вѣтреницѣ; это, навѣрно, еще убавитъ ея желаніе выѣзжать.

— Увидимъ, я постараюсь, — сказала Анюта и, видя, что Лиза совсѣмъ смущена и даже огорчена, поцѣловала ее, уходя изъ комнаты.

Лиза растаяла.

— Она одна, эта милая Анюта понимаетъ, что я невиновата и что мнѣ всѣхъ больнѣе. Я такъ люблю Знаменскаго, ахъ! Боръ-Раменскаго, и конечно не хотѣла ему сдѣлать непріятное. Я и теперь понять не могу, почему его мать такъ сконфузилась, даже испугалась или застыдилась.

— Стыдиться немыслимо, — сказалъ Долинскій: — уважать надо такого сына. Навѣрно, ей было непріятно, что ты выдала его тайну и имя, которое онъ взялъ, очевидно, для того, чтобы остаться неузнаннымъ, такъ сказать, инкогнито. Въ свѣтѣ надо быть, да и вездѣ, осторожной, до больныхъ мѣстъ не дотрогиваться, надо умѣть угадать, гдѣ больное мѣсто — помни это, а ты всегда съ маху.

Молча сѣла Серафима Павловна въ поданную ей карету. Сережа усадилъ ее, но самъ не сѣлъ съ нею, а сказалъ отрывисто:

— Я пѣшкомъ.

* * *

Онъ скрылся въ упавшемъ весеннемъ туманѣ улицы, покрытой грязью и слякотью. Когда онъ пришелъ домой, отворившій ему Софронъ сказалъ, что его уже два раза спрашивала Серафима Павловна. Сережа тотчасъ пошелъ къ ней, ожидая, что она въ слезахъ и ему придется утѣшать ее. Но онъ обманулся; она сидѣла въ своемъ креслѣ съ яркимъ румянцемъ на щекахъ, въ сильно возбужденномъ состояніи. Она нетерпѣливо теребила свой носовой платокъ въ ожиданіи сына, и въ ней кипѣли негодованіе и укоры, которыхъ некому было высказать. При входѣ Сережи взрывъ чувствъ, подавленныхъ въ гостяхъ и въ ожиданіи сына, произошелъ съ тѣмъ большей силою. Она встала, и неудержимый потокъ словъ полился изъ устъ ея.

— Поздравляю! Очень было пріятно услышать въ гостяхъ, при всѣхъ, что сынъ, мой родной сынъ, унизился до того, что взялъ указку въ руки и бѣгалъ по домамъ людей, которые ниже его и по положенію и по рожденію, и побирался деньгами за учительскіе визиты! И какъ ты смѣлъ, и какъ ты могъ? И для чего? И безъ моего вѣдома! Безъ моего позволенія? Да развѣ бы я дала его! Господи! да я, кажется, продала бы все, что у меня осталось, чтобы не вынести этого стыда! И еще какъ? подъ чужимъ именемъ! Знаменскій! Знаменскій! Подьячій, семинаристъ! И это сынъ мой! сынъ моего милаго, моего храбраго, всѣмъ извѣстнаго, всѣми почитаемаго адмирала. Опозорилъ, ты опозорилъ имя отца своего!

Сережа вдругъ поблѣднѣлъ, потомъ вспыхнулъ.

— Нѣтъ! сказалъ онъ съ страшнымъ взрывомъ гнѣва и негодованія. — Никогда, никогда не… не говорите такихъ словъ, если не хотите, чтобы я бѣжалъ отсюда, отъ васъ, и никогда не воротился! Проступка за собою я не признаю, не признаю ничего иного, кромѣ исполненія возложеннаго на меня долга охранять мать, оберегать семью и сохранять въ ней миръ и любовь. Да, я правъ, и жестоко и несправедливо съ вашей стороны такъ упрекать меня. Слышите ли, мама! поймите, жестоко и несправедливо!

Сережа говорилъ запальчиво, громко; онъ былъ внѣ себя. Серафима Павловна тотчасъ перепугалась и лица его и его голоса и опустилась въ кресло, рыдая истерически. Сынъ посмотрѣлъ на нее растерянно и бросился за стаканомъ воды, прибѣжала и Глаша.

— Что такое? Что случилось? — спрашивала она съ тревогой.

Сережа не отвѣчалъ ей; онъ отпаивалъ мать водою и, сжавши губы, упорно молчалъ.

— Могла ли я предвидѣть, — нѣсколько успокоившись, заговорила Серафима Павловна, обращаясь къ дочери, — могла ли я вообразить, что меня ждетъ въ чужихъ людяхъ такой стыдъ? Я готова была провалиться сквозь землю… — и она опять заплакала.

— Но что такое? добивалась недоумѣвавшая Глаша.

Серафима Павловна отъ слезъ н рыданій не могла выговорить ни слова. Сережа съ холоднымъ выраженіемъ лица и рѣзкимъ голосомъ сказалъ сестрѣ:

— Мама узнала изъ нечаянной встрѣчи моей ученицы со мною что, не имѣя достаточно денегъ для туалетовъ Вѣры и экстренныхъ расходовъ по дому, я рѣшился трудомъ зарабатывать деньги.

— Подъ именемъ Знаменскаго! сказала презрительно Серафима Павловна.

— Да, потому что я хотѣлъ избѣгнуть разныхъ сплетенъ, разговоровъ, пересудовъ и боялся, что до васъ дойдетъ слухъ, что я даю уроки. Я зналъ, что вы… что вы придете въ ужасъ.

— Если зналъ, то зачѣмъ это сдѣлалъ?

— Сдѣлалъ по необходимости, не находя въ этомъ ничего противнаго чести, ничего такого, что бы уронило мое собственное и умалило уважаемое имя моего отца.

— Слышите это! Бѣгать по Москвѣ съ указкой, за деньги слоняться по домамъ и говорить еще, что имя отца не замар… не пострадало.

— Конечно, — вступилась Глаша, — не пострадало; человѣкъ въ нуждѣ, желающій, чтобы мать его не была лишена удобствъ, къ которымъ привыкла съ дѣтства, желающій, чтобы она спала, ѣла и была одѣта, какъ ей привычно, и для этого день и ночь проводящій за работой — хранитъ имя своего отца неприкосновенно. Говорите, что вамъ угодно, — всѣ честные и разумные люди будутъ на нашей сторонѣ.

— Насмѣхаются, насмѣхаются… Развѣ не прочла я на лицахъ у Старицкихъ и Щеглова презрительнаго удивленія?

— Не знаю, чтò вы прочли на лицахъ, — сказала Глаша рѣзко, — знаю только, что одни глупцы, пошляки и спесью зачумленные люди могутъ осудить брата. Всѣ другіе, а прежде всѣхъ его семья, должны быть ему благодарны.

— Да что ты учишь меня! сказала Серафима Павловна, приходя въ раздраженіе: — я не позволю тебѣ такъ говорить со мною. Подите, подите отъ меня. Не мучьте вы меня, оставьте меня одну! Слышите, я хочу остаться одна. Подите. Сергѣй, поди съ глазъ моихъ долой, слышишь!

Сережа не зналъ, что дѣлать. Глаша потянула его за собою.

— Теперь ничего нельзя сдѣлать, — шептала она ему, уходя. — Пусть она поплачетъ, потомъ пройдетъ. Вечеромъ я уговорю ее, и когда она будетъ поспокойнѣе, все объясню. Тогда приходи къ ней, и она проститъ тебя. Право, я знаю. А теперь уходи совсѣмъ изъ дому. Она хватится тебя, и надо, чтобы тебя не было дома. Я такъ и скажу ей. Будетъ лучше. Ну, убирайся, да не гляди такимъ убитымъ, — вѣдь это все непріятно, но большой бѣды нѣтъ.

Сережа молча повернулся и пошелъ тихимъ шагомъ прямо къ Ракитинымъ. Онъ засталъ Соню и Зинаиду Львовну вдвоемъ за книгой. Увидя входящаго Сережу и его блѣдное, встревоженное лицо, Соня поспѣшно встала. Зинаида Львовна взглянула тоже, и обѣ въ одинъ голосъ спросили:

— Что съ вами? Что съ тобою, другъ ты нашъ! Что случилось?

Сережа отвѣчалъ, садясь:

— Бѣда случилась.

— Какъ? Кто боленъ, или…

— Ничего такого. Мама въ истерикѣ; меня отъ себя выгнала, видѣть не хочетъ. Я никогда не видалъ ея такою… жестокою!

— Но за что? Почему?

— Она узнала въ обществѣ, нечаянно, что подъ именемъ Знаменскаго я давалъ уроки…

И Сережа съ жаромъ и увлеченіемъ разсказалъ Сонѣ и Зинаидѣ Львовнѣ, какъ все это случилось, какъ, будучи въ крайности, не желая ни въ чемъ отказывать матери и сестрамъ, онъ рѣшился переводить, давать уроки, работать по вечерамъ въ одной редакціи журнала.

— Богъ видитъ, — сказалъ онъ въ заключеніе, — что я не для себя, не для своихъ прихотей, но для нихъ; я ни гроша изъ выработанныхъ денегъ не истратилъ на себя. Мои нужды такъ ограниченны, что на ничтожную относительно сумму я проживу спокойно.

Соня молча не спускала своихъ добрыхъ глазъ съ друга своего дѣтства. Сколько участія, любви и восхищенія выражали ея влажные отъ слезъ взоры! Зинаида Львовна встала, подошла къ Сережѣ, который сидѣлъ въ креслѣ, склонивъ голову на руку; она взяла въ обѣ руки эту молодую, отуманенную печалью и отягченную незаслуженными укорами голову, пригнула ее, прижала ее по-матерински къ себѣ и цѣловала Сережу въ его густые кудри. Онъ вдругъ растаялъ, взялъ ея руки, нѣжно, крѣпко расцѣловалъ ихъ и сказалъ прерывающимся голосомъ:

— Вы моя вторая мать!

— Да, правда, Сережа, я всегда любила тебя какъ названаго сына, да и ты доказываешь памъ любовь свою, когда приходишь дѣлиться съ нами своимъ горемъ! Не печалься, милый. Все это буря въ стаканѣ воды, и завтра же ничего отъ ней не останется.

— Но вѣдь мама сказала, мама думаетъ, что я наложилъ пятно на имя отца, — произнесъ Сережа съ усиліемъ.

— Сказала, да; но не думаетъ, увѣряю тебя — не думаетъ. Завтра же все пройдетъ. Завтра утромъ я поѣду къ ней и мы поговоримъ по-старому, какъ въ Знаменскомъ, когда жили душа въ душу.

Сережа испугался.

— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ онъ, — не ѣздите завтра къ моей матери; она раздражена, она Богъ вѣсть, что можетъ наговорить вамъ. Я боюсь окончательнаго разрыва. Ужъ и такъ произошло, Богъ вѣсть почему, охлажденіе. А будетъ разрывъ — я лишусь послѣдней радости въ жизни — участія моихъ друзей.

— Не будетъ разрыва, не допущу я до разрыва, я твою мать хорошо знаю, скорѣе произойдетъ сближеніе. Положись на меня, и не будемъ нынче говорить обо всемъ этомъ. Пойдемъ пить чай и поговоримъ о другомъ. Ты и Соня давно уже, и я также, не говорили по душѣ. Пойдемъ.

Она подала ему руку и повела его черезъ гостиную въ столовую, гдѣ былъ накрытъ чайный столъ.

* * *

На другой день едва только Серафима Павловна, еще взволнованная, вышла въ свой кабинетъ, какъ позвонила, и няня тотчасъ появилась.

— Гдѣ Сережа? спросила Серафима Павловна съ тревогой.

— Дома нѣтъ, — сказала няня сухо, раздѣляя негодованіе Глаши за брата.

— Не ночевалъ, не приходилъ со вчерашняго дня! воскликнула съ испугомъ Серафима Павловна.

— Нѣтъ, — сказала няня, — Сергѣй Антоновичъ возвратились поздно домой, часу въ первомъ ночи, даже позднѣе, легли почивать, а нынче ранымъ-ранехонько, когда только что затопили печи, ушли опять со двора.

Серафима Павловна вздохнула, будто гора свалилась съ плечъ ея.

— Чаю! — сказала она нянѣ, которая вышла.

Глаша не приходила. Серафима Павловна скучала и горѣла желаніемъ возобновить разговоръ, пререканія и пренія о Сергѣѣ, но не хотѣла позвать дочь; она рѣшилась ждать ея обычнаго появленія во время утренняго чая. Но Глаша, хорошо зная мать, не появлялась. Серафима Павловна начинала терять терпѣніе, когда въ передней раздался громкій звонокъ.

— Пришелъ, вѣрно, Сережа! слава Богу, а то я начинала уже бояться. Голова горячая — Богъ вѣсть чего натворитъ, а я сказала ему вчера: поди съ глазъ моихъ! Бѣдный Сережа!

Такъ думала Серафима Павловна, въ добромъ сердцѣ которой происходила реакція.

Въ комнату поспѣшно, съ веселымъ лицомъ вошла Зинаида Львовна и за ней Соня. Обѣ онѣ съ задушевностью и ласковостью, давно уже исчезнувшими изъ ихъ отношеній, подошли къ Серафимѣ Павловнѣ и, не замѣчая ея вѣжливаго, но формальнаго привѣта, радушно расцѣловали ее, будто не случилось между ними ни холодности ни недоразумѣній. Соня такъ и прильнула къ Серафимѣ Павловнѣ, и, взявъ ея руку, дважды поцѣловала ее и не выпускала изъ своей руки, усѣвшись на скамеечкѣ у ея ногъ. Серафима Павловна посмотрѣла на Соню, и въ сердцѣ ея проснулась заглохшая въ ней нѣжность къ этому доброму, чувствительному молодому существу, уже не ребенку, а почти дѣвушкѣ.

— Мы пріѣхали рано, мы желали застать васъ одну, милая Серафима Павловна. Вчера былъ у насъ одинъ старичокъ, учитель, близкій знакомый Долинскихъ. Онъ разсказывалъ, что вчера зашелъ разговоръ о васъ — и какъ тамъ хвалили Сережу, говорили: какой онъ примѣрный сынъ, какъ онъ трудится для семьи, не жалѣя силъ и жертвуя собою. Старичокъ разсказывалъ, что вся семья Долинскихъ такъ уважаетъ вашего сына, что ищетъ случая познакомиться съ вами.

Серафима Павловна слушала съ смущеніемъ; она не знала, какъ ей принять слова Зинаиды Львовны — разсердиться и прервать разговоръ или показать, что она всему этому не придаетъ никакого значенія и считаетъ продѣлку Сережи увлеченіемъ молодого мальчика, желающаго быть полезнымъ семейству. Она молчала, и на лицѣ ея изображалось недоумѣніе, смущеніе, нерѣшительность. Слова Зинаиды Львовны застали ее врасплохъ; она не ожидала такого разговора. Зинаида же Львовна поняла, она читала на лицѣ Серафимы Павловны волновавшія ея чувства, но не показала и виду, что все понимаетъ.

— Вы счастливая мать, — сказала она съ чувствомъ и особеннымъ растроганнымъ голосомъ, ибо, говоря о Сережѣ, всегда сравнивала его съ своими сыновьями. Одинъ изъ нихъ Ипполитъ былъ, конечно, добрый малый и хотя учился хорошо, но не отличался способностями и умомъ, а другой… но этотъ другой былъ удаленъ отцомъ изъ дома, а мать и сестра страдали — то было наказаніе, крестъ, посланный Богомъ, который должно было нести съ покорностью и смиреніемъ.

Внезапно, непрошенныя, нежеланныя слезы облили лицо Зинаиды Львовны. Она пріѣхала съ намѣреніемъ дипломатическими рѣчами помирить мать съ сыномъ, но неожиданный порывъ собственнаго чувства охватилъ ее, и она была сражена собственными словами. „Счастливая мать“, сказала она Серафимѣ Павловнѣ, и глубоко, горько, съ болью сердца сознала, что она сама была мать несчастная. Она опустилась въ кресло и заплакала. Серафима Павловна поспѣшно встала, обняла свою пріятельницу и нѣжно поцѣловала ее.

— Развѣ у васъ не осталось другихъ дѣтей? — сказала она: — развѣ Соня и Ипполитъ не добрыя, любящія васъ дѣти?

Зинаида Львовна оправилась.

— Да, я не могу гнѣвить Бога, они добрыя дѣти; но если у васъ отрѣжутъ одинъ палецъ, развѣ рана не болитъ, потому что на рукѣ остались здоровые пальцы? Такъ-то и я. Мой старшій сынъ есть та рана, которая никогда не заживетъ. А вы? Вы — мать счастливая. У кого такой сынъ? Сережа — это сокровище? Не по лѣтамъ уменъ, ученъ, всѣ свои силы положилъ на то, чтобы доставить семейству лишнее, чтобы удовлетворить прихотямъ сестеръ, доставить матери то, къ чему она въ прежней роскошной жизни привыкла. И развѣ ему было легко? Онъ самъ учился, давалъ уроки, переводилъ, работалъ въ какой-то редакціи. Развѣ вы не замѣтили, что онъ исхудалъ, поблѣднѣлъ?

Серафима Павловна молчала. Она сидѣла неподвижно въ своемъ креслѣ, безпомощно опустивъ руки, и вспомнила съ ужасомъ, что худобу и блѣдность Сережи приписывала безсоннымъ ночамъ, которыя, думала она, онъ проводилъ въ кругу веселыхъ пріятелей и товарищей. Сердце ея вдругъ забилось материнскимъ чувствомъ; оно замерло, оно затрепетало — и она воскликнула:

— Сережа! Гдѣ Сережа? Я хочу видѣть его.

— Сережа, Сережа, — сказала Соня, выбѣгая изъ гостиной и направляясь въ кабинетъ его, — иди скорѣе къ матери, не теряй ни минуты.

Сережа бросился въ кабинетъ матери; она обвила шею его руками и зарыдала.

— Прости, прости меня, — сказала она, осыпая голову его поцѣлуями и осѣняя его крестнымъ знаменіемъ, — прости меня; не умѣла я цѣнить тебя, не умѣла понять тебя! О, я никогда не прощу себѣ.

— Мама, милая моя, дорогая, — говорилъ Сережа, цѣлуя ея руки и стоя на колѣняхъ, — забудьте все это и начнемте жить по новому, душа въ душу. Я, вы знаете, долженъ любить васъ и за отца и за брата, — я такъ васъ люблю, моя дорогая.

Тогда уже не было конца слезамъ Серафимы Павловны, но то не были слезы печали, а слезы умиленія, слезы благодарности, слезы любви. Когда оба они успокоились, и Сережа сѣлъ рядомъ съ матерью, то между ними началась тихая бесѣда, исполненная любви и нѣжности. Они и не замѣчали, что остались вдвоемъ, потому что Зинаида Львовна, при входѣ Сережи въ комнату, вышла и, встрѣтивъ дочь въ столовой, уѣхала домой. Онѣ обѣ поняли, что совершилось полное примиреніе между матерью и сыномъ, и были счастливы за Сережу, но вдвое грустнѣе сами за себя.

Когда сердечная бесѣда матери и сына пришла къ концу, когда Сережа еще разъ поцѣловалъ мать, поднялся и пошелъ къ двери, Серафима Павловна сказала: Сережа! онъ вернулся отъ дверей.

— Что вамъ угодно? спросилъ онъ.

— Милый, — сказала она нѣжно, смущенно и тихо, — а ты все-таки обѣщай мнѣ, что уроковъ давать не будешь. Я не хочу. Обѣщай. Чтò бы тамъ ни говорили, что это почтенпо, все равно, я не хочу!

— Все сдѣлаю, какъ вамъ угодно. Я изъ вашей воли никогда не выйду, — сказалъ Сережа.

Прошло три года. Сергѣй вышелъ изъ университета кандидатомъ, и ему, какъ и многимъ его товарищамъ, выходили мѣста въ губерніяхъ, въ Петербургѣ и за границей, при посольствѣ. Мужъ Вѣры, не заботившійся о семьѣ жены и только однажды видѣвшій ее со дня свадьбы, да и то проѣздомъ черезъ Москву въ свои большія имѣнія для ихъ обзора, въ этомъ случаѣ оказалъ вниманіе. Онъ писалъ Сережѣ, что его пріятель, посланникъ въ одной изъ столицъ Европы, охотно походатайствуетъ о томъ, чтобы Сережа былъ назначенъ въ его посольство съ жалованьемъ, достаточнымъ для приличном жизни одинокаго молодого человѣка. Сергѣй отказался. Онъ не хотѣлъ и не могъ покинуть мать и сестру; Серафима Павловна не желала ни ѣхать за границу ни оставить Москву и поселиться въ провинціи. Она ужъ завязала прочныя связи, пріятныя знакомства и жила очень любимая въ избранномъ кругу московскаго общества. Сережа и Глаша хотя были также знакомы въ домахъ, гдѣ мать ихъ была весьма коротка, но не настолько, чтобы сдѣлаться тѣмъ, что зовутъ свѣтскими молодыми людьми. Глаша ближе и тѣснѣе сошлась съ братомъ; она очень любила его. Въ ея характерѣ было мало нѣжности и много силы, но, привязавшись, она умѣла любить крѣпко. Преданность Сережи, его попеченіе и посвященіе всего себя семьѣ побѣдили ея когда-то суровый нравъ и неподатливое сердце; она не сдѣлалась, конечно, мягка, какъ воскъ, и кротка, какъ горлица, но въ сердце ея вошла сильная любовь и смягчила нравъ ея, даже ея манеру выражаться, и лицу ея дала другое выраженіе. Любовь — чувство живительное и возвышающее; кто истинно любитъ, тотъ ставитъ выше себя другого, а потому себялюбіе его исчезаетъ, и сухость, присущая ему, уступаетъ мѣсто лучшимъ чувствамъ души. Изъ любви къ брату она сдѣлалась почтительнѣе и нѣжнѣе къ матери, а Серафима Павловна незамѣтно совершенно подпала подъ вліяніе дѣтей, въ особенности подъ вліяніе характерной Глаши. Съ самаго дня свадьбы Вѣры Боръ-Раменскіе не видали ее; она не пріѣзжала въ Москву и не звала свою мать къ себѣ. Не однажды Серафима Павловна порывалась поѣхать къ дочери, но Глаша возставала противъ этого намѣренія, да и Сережа, хотя молчалъ, но не желалъ, чтобы мать его поѣхала къ дочери, которая, повидимому, всѣхъ ихъ забыла. Они знали, что она живетъ въ богатствѣ, посреди петербургской знати и аристократіи, проводитъ зиму въ удовольствіяхъ городскихъ, а лѣто на берегахъ моря и на водахъ. Къ матери она писала довольно часто, но ни разу не обмолвилась о своей семейной жизни и о своихъ отношеніяхъ къ мужу. Она подробно описывала балы, пріемы, свое завидное положеніе при дворѣ, благодаря заслугамъ отца и службѣ мужа. Въ обществѣ говорили, что Вѣра считается одною изъ петербургскихъ красавицъ, что ея гостиная одна изъ видныхъ и модныхъ, что всѣ стремятся быть тамъ принятыми, но что она недоступна для многихъ. Денегъ или подарковъ Вѣра не присылала ни сестрѣ ни матери и однажды упомянула, что не располагаетъ ни единой копейкой, такъ какъ не имѣетъ собственнаго состоянія и не въ ея власти распоряжаться деньгами мужа. Однако, узнавъ, что Сережа вышелъ изъ университета, она прислала ему на память красивую маленькую печать съ его гербомъ и просила носить ее при часахъ, а Глашѣ нѣсколько платьевъ, которыя, писала она, стоятъ очень дорого и надѣваны ею не болѣе одного раза. Она надѣялась, что, какъ сестра, она можетъ себѣ это позволить, и если бы имѣла деньги, то прислала бы несшитыя матеріи. Этимъ ограничилось все, что она могла сдѣлать для семьи. Нельзя было не замѣтить изъ писемъ Вѣры, что она не считаетъ себя счастливой и ошиблась во многомъ. Она скучала на германскихъ водахъ, куда мужъ ея ѣздилъ всякій годъ лѣчиться, и даже вспоминала о Знаменскомъ и о томъ, что тогда было веселѣе. Въ послѣдніе годы Серафима Павловна мало измѣнилась физически, и то къ лучшему: переставъ грустить и тосковать, она пополнѣла и помолодѣла. Конечно, она любила болѣе своего ласковаго, заботливаго, добраго сына, но слушалась своей умной дочери, слово которой стало ей закономъ, хотя она того и не сознавала.

„Сказать Глашѣ, спросить Глашу, такъ хочется Глашѣ“ — вотъ слова, которыя не сходили съ языка ея. Быть можетъ, она дошла бы и до того, что боялась бы дочери, если бы не Сережа; онъ во всемъ уступалъ сестрѣ, но лишь только вопросъ касался матери, какъ онъ становился неумолимъ. По этому поводу происходили иногда размолвки. Глаша, случалось, находила, что мать неблагоразумно желаетъ того или этого, что она, Глаша, можетъ легко отговорить мать, даже просто сказать ей, что это невозможно, но Сережа отвѣчалъ всегда твердо, не сдаваясь ни на какіе доводы.

— Если maman угодно, — говорилъ онъ, — то такъ и будетъ.

— Но, Сережа, развѣ ты не видишь, что это фантазія, и она скоро о ней позабудетъ?

— Не знаю, быть можетъ, она покорится, она такая добрая, а я не хочу, чтобы стѣсняли ея волю. Мой долгъ и мое счастіе въ томъ, чтобы исполнить, если могу, ея желанія.

— Исполняй, если хочешь, а у меня денегъ нѣтъ, — говорила Глаша.

— Найдутся, — отвѣчалъ Сережа и черезъ нѣсколько дней покупалъ, что желала мать.

Надо добавить, что Серафима Павловна, нѣсколько привыкшая уже къ небольшимъ средствамъ, ограничивалась фантазіями, не слишкомъ цѣнными. Она попрежнему любила духи, красивые флаконы, цвѣты на окнахъ, и въ этомъ отношеніи радость Сережи состояла въ томъ, чтобы сдѣлать ей сюрпризъ. То онъ привозилъ ей пару горшковъ съ гіацинтами, то хорошенькій флаконъ духовъ, то другія бездѣлушки. Глаша, сама того не воображая, ревновала брата къ матери.

— Онъ ее любитъ до того, — сказала она однажды Танѣ, съ которой была еще дружнѣе, чѣмъ въ дѣтствѣ, — что если она ему скажетъ, что вотъ эта ваза (она указала на стоявшую на каминѣ вазу) не ваза, а графинъ, онъ за ней скажетъ: графинъ, мама говоритъ, что графинъ. А вѣдь видитъ, что ваза!

— Ахъ, Глаша, какъ это трогательно! Такая нѣжность, такая деликатность! сказала Таня.

— Или глупость! возразила Глаша съ досадой.

Она хотя и перемѣнилась во многомъ къ лучшему, но ея рѣзкость и вспышки еще иногда проявлялись.

Однажды Серафима Павловна воротилась домой особенно оживленная и, едва снявъ шляпку, сказала сыну и дочери, пившимъ чай въ гостиной и о чемъ-то серіозно разговаривавшимъ:

— Ахъ, дѣти, вы себѣ представить не можете, какую я видѣла прелесть! Ужъ я ли всего не насмотрѣлась за границей, когда я туда такъ часто ѣзжала съ вашимъ дѣдушкой, моимъ отцомъ, но ничего такого не видала!

— Что же это такое? спросила Глаша больше изъ снисхожденія къ матери, чѣмъ изъ любопытства.

— Птицу! Видѣла прелестнѣйшую птицу!

— Канарейку или курицу? сказала, смѣясь, Глаша, но весело, а не насмѣшливо.

— Какой вздоръ! Курицъ и канареекъ я терпѣть не могу. Угадайте!

— Угадать трудно, — сказалъ Сережа: — птицу? Какую же? Попугая, что ли?

— Именно, милый мой мальчикъ! Именно, попугая; розоваго попугая!

— Ужъ и розоваго! возразила педовѣрчиво Глаша.

— Да, да, розоваго, австралійскаго. Онъ стоитъ большихъ денегъ, но его продаютъ по случаю, за отъѣздомъ, только за пятьдесятъ цѣлковыхъ! Задаромъ.

— Это — деньги и большія; притомъ развѣ можно допустить мысль купить попугая? Онъ съ ума сведетъ, будетъ кричать съ утра до ночи, — сказала Глаша.

— Кричать! Отчего? Попугаи кричатъ отъ скуки; развѣ бы я допустила его скучать? Я по опыту знаю, что такое скука; я бы заняла его, если бъ его имѣла. Но я и не мечтаю о такой забавѣ. Я знаю, что не могу ее себѣ позволить. Такой прелести у меня не будетъ.

— Слава Богу, — сказала Глаша, — отъ такой прелести можно бѣжать изъ дому.

— Не кипятись, ты знаешь, что я не могу купить попугая за такія деньги, но все-таки скажу, что это было бы мнѣ большимъ развлеченіемъ.

Сережа молча пилъ чай и не взялъ, по своему обыкновенію, сторону матери, когда она спорила съ Глашей.

— Мама, — спросилъ Сережа у матери, сидя подлѣ нея въ сумерки, въ то время, когда они остались вдвоемъ и говорили по душѣ, — скажите, гдѣ вы видѣли розоваго попугая?

— На что тебѣ? спросила она.

— Хочу посмотрѣть; я никогда не видалъ попугая такого цвѣта.

— Ахъ, посмотри! и я никогда такого не видала. — И Серафима Павловна сказала сыну имя того магазина, гдѣ продавали чудную птицу.

Дня черезъ три Серафима Павловна совершенно забыла о попугаѣ; она сидѣла въ своемъ кабинетѣ и со вниманіемъ читала длинное письмо Вѣры, только что принесенное съ почты. Два раза ей докладывали, что завтракъ готовъ, но она не слыхала, наконецъ Сережа подошелъ къ ней и, отстранивъ письмо, сказалъ, подавая ей руку:

— Пойдемте, пора! Завтракъ простынетъ!

Нетерпѣливая нота звучала въ словахъ его, она подняла голову и, будто оправдываясь, сказала:

— Вѣра пишетъ: у испанскаго посланника большой костюмированный балъ, и она не знаетъ, какой выбрать костюмъ; по-моему, къ ея чисто-русской красотѣ шелъ бы боярскій костюмъ. Сережа, помнишь въ Знаменскомъ у насъ была книга…

— Ахъ, мама, пойдемте! сказалъ онъ нетерпѣливо. — Послѣ успѣете…

Онъ повелъ ее черезъ гостиную въ столовую; вошедши туда, она вдругъ остановилась и вскрикнула такъ, что Глаша вздрогнула.

Въ углу стояла большая клѣтка съ розовымъ попугаемъ.

— Мама, вы сказали: вамъ это развлеченіе…

— Сережа, ты… ты купилъ! Мнѣ купилъ! Для меня!..

— Конечно, вамъ, вы желали.

Но она не могла уже сказать ни слова. Вся въ слезахъ, она обвила голову сына руками и покрыла лицо его поцѣлуями.

— Мама, о чемъ вы? Мама, что съ вами? говорилъ онъ, смущенный и испуганный.

— Мнѣ! Для меня! Сережа! проговорила она.

— Мама, голубушка, можно ли плакать за птицу! сказалъ онъ.

— Не за птицу, а за любовь, — произнесла она съ умиленіемъ, глотая слезы, — ты напомнилъ мнѣ моего друга, твоего отца. Онъ бывало также… Я скажу, а онъ смолчитъ и сдѣлаетъ!

Она опять заплакала.

Сережа, тронутый до глубины души тѣмъ, что она приравняла его къ отцу, молчалъ.

— Но какъ ты могъ? Гдѣ взялъ денегъ?

— У меня были. Я берегъ на всякій случай.

— Ну, Сережа, — сказала Глаша полусеріозно, полунасмѣшливо, когда осталась съ братомъ одна, — молодецъ! Ждала я отъ тебя многаго, но не такой удали. Купилъ птицу на послѣднія деньжонки. Чай, и въ оперу теперь не абонируешься?

— А вотъ разживусь опять, — сказалъ Сережа, — тогда и абонируюсь.

— Когда оперу закроютъ, — сказала Глаша; но, вопреки насмѣшливыхъ словъ, поцѣловала брата и, смѣясь, ласково похлопала его по рукѣ, взявъ ее въ свои руки.

Такъ поживали Боръ-Раменскіе, если не совершенно счастливо, то согласно и безъ особенныхъ лишеній. Сережа, замѣчательно изящно писавшій по-русски, имѣлъ хорошее мѣсто въ канцеляріи одного большого казеннаго мѣста, съ большимъ, для первоначала, жалованьемъ, и, кромѣ того, былъ дѣятельнымъ и крупно оплачиваемымъ сотрудникомъ одной большой московской газеты. Онъ почти ничего не тратилъ на себя, и, благодаря ему, въ домѣ, гдѣ хозяйничала Глаша, было довольство и относительная роскошь.

Отношенія Серафимы Павловны къ Ракитинымъ были дружелюбны, хотя она не совсѣмъ примирилась съ самимъ Ракитинымъ; въ сердцѣ и умѣ ея оставались нѣкоторыя сомнѣнія и подозрѣнія, о которыхъ она рѣшила не говорить.

Глашѣ и Сонѣ минуло восемнадцать лѣтъ, и ихъ матери рѣшили, что имъ пора выѣзжать въ свѣтъ. Зинаида Львовна намѣревалась открыть свой домъ, давать балы и обѣды и постараться составить себѣ широкій кругъ знакомства. Серафима Павловна давно уже имѣла его, и многія ея близкія пріятельницы были едва знакомы съ Ракитиными, но она положила, что сблизитъ ихъ съ Зинаидой Львовной, чтобы облегчить Сонѣ доступъ на балы въ аристократическіе дома. Соня желала выѣзжать; она любила танцы, какъ всякая молодая, съ дѣтства счастливая и балованная дѣвушка, но Глаша съ ужасомъ думала о выѣздахъ. Она боялась ихъ изъ самолюбія, боялась, хотя и не сознавалась въ этомъ даже самой себѣ, не имѣть успѣха и не просидѣть на балѣ безъ кавалеровъ на танцы.

Насталъ ноябрь. Москва наполнялась; изъ деревень съѣзжались помѣщики, родовитые дворяне, и такъ какъ урожай былъ хорошій, то сезонъ обѣщалъ быть блестящимъ. Много говорили о предстоящихъ балахъ и праздникахъ, о вновь выѣзжавшихъ дѣвицахъ. Однимъ изъ самыхъ богатыхъ домовъ въ Москвѣ считался домъ княжны Дубровиной, жившей съ семьею дяди своего Долинскаго, но выѣзжавшей въ свѣтъ съ теткой Варварой Петровной Богуславовой. Княжна Дубровина была очень любима, а дядя ея всѣми уважаемъ; ни онъ ни жена его не ѣздили въ свѣтъ, но мночисленные знакомые княжны, пріѣзжая къ ней, познакомились съ Долинскими, и скоро оцѣнили характеръ ея скромнаго дяди. Онъ и жена его умѣли держать себя съ рѣдкимъ тактомъ и достоинствомъ, а княжна Дубровина такъ уважала ихъ, что заставила всѣхъ своихъ знакомыхъ относиться къ нимъ съ особеннымъ почтеніемъ. Домъ Дубровиной съ Долинскими отличался гостепріимствомъ, привѣтливостью и отчасти патріархальностью нравовъ; самъ Долинскій былъ человѣкъ рѣдкой доброты, простъ въ обхожденіи и добродушенъ, хотя ревниво наблюдалъ за тѣмъ, чтобы въ домѣ его племянницы, которая его любила и обращалась съ нимъ, какъ съ отцомъ, сохранялась строгая чинность и старомодная чопорность, не исключавшая самаго сердечнаго отношенія къ знакомымъ. Въ этомъ домѣ не допускалось злоязычія, пересудовъ и сплетенъ. Семейство жило дружно. Княжна Дубровина, очень богатая, достигла уже двадцати трехлѣтняго возраста, но до сихъ поръ не была замужемъ. Конечно, въ женихахъ не было недостатка, но она упорно отказывала, говоря, что такъ счастлива дома, что не желаетъ безъ особенной привязанности измѣнить свою жизнь замужествомъ. Семейство Долинскихъ состояло изъ трехъ дочерей и двухъ сыновей. Старшій сынъ, Димитрій, вышелъ изъ университета и уѣхалъ служить въ Петербургъ, желая, какъ говорили всѣ, сдѣлать карьеру и тяготясь слишкомъ старомоднымъ и строго благочестивымъ домомъ отца; онъ, оповѣщала молва, не совсѣмъ ладилъ съ молодой своей кузиной Дубровиной, расходясь съ нею во взглядахъ. Второй сынъ Долинскаго, Иванъ, тоже уѣхалъ изъ Москвы, сперва въ Крымъ, а потомъ за границу для поправленія слабаго здоровья. Меньшія сестры Долинскія, Лидія и Лиза, должны были въ эту зиму выѣхать въ свѣтъ, и всѣ говорили, что по этому случаю въ домѣ княжны будутъ и балы и вечера. Тетки, княжны Богуславовы, воспитавшія ее, очень ее любили и серіозно печалились, что она не выходитъ замужъ, но княжна, очень всегда внимательная къ роднымъ, всегда любезная и послушная, добрая и уступчивая, относилась къ этому дѣлу холодно и упорно; несмотря на просьбы тетокъ, она отказывала весьма знатнымъ и даже завиднымъ женихамъ; блестящія партіи ее не прельщали.

Въ концѣ ноября готовились большіе балы у Богуславовыхъ, потомъ у Дубровиной съ Долинскими, и Серафима Павловна рѣшила, что Глаша непремѣнно появится на нихъ. Давно уже семейство Дубровиныхъ, Долинскихъ и Боръ Раменскихъ состояло въ знакомствѣ. Даже Сережа иногда ѣздилъ туда вечеромъ выпить чашку чаю; Долинскіе оставались дома почти всегда и принимали запросто, безъ чиновъ, съ радушіемъ старосвѣтскихъ помѣщиковъ, на которыхъ, въ лучшемъ смыслѣ слова, и мужъ и жена очень походили. Оба они были необыкновенно любезны и ласковы къ Сережѣ, а Лиза, его бывшая ученица, любила его чрезмѣрно. Вообще онъ сдѣлался любимцемъ всего семейства, кромѣ княжны, которую зналъ мало, ибо вечеромъ она рѣдко бывала дома.

Серафима Павловна и ея кузина, княжна Алмазова, бесѣдовали, сидя за чашкой чая.

— Боюсь, — говорила княжна, нюхая табакъ, что твоя дочка затеряется въ щегольской толпѣ бала. — Она вѣдь не Вѣра. Вѣра всѣмъ взяла, и ростомъ, и ослѣпительнымъ цвѣтомъ лица, и правильными чертами. А эта маленькая, худенькая, рыженькая…

— Глаша очень умна, — сказала Серафима Павловна, — и черные глаза ея горятъ, какъ угли, а волосы хотя и рыжіе, но отливаютъ золотомъ: она недурна собою.

— Все это такъ: умъ-то цѣнятъ, когда его замѣтятъ, но на балу онъ не требуется. Я не знаю, вынесетъ ли Глаша равнодушіе, пренебреженіе свѣта при первомъ своемъ появленія?

Серафима Павловна вспыхнула.

— Глаша — дочь адмирала Боръ-Раменскаго, израненнаго при Севастополѣ! сказала она.

— Ее, другъ мой, — отвѣтила княжна мягко и примирительно, — будутъ приглашать всюду и на маленькія вечеринки, потому, что она Боръ-Раменская, но изъ этого не слѣдуетъ, чтобы она имѣла успѣхъ. Если же Глаша будетъ глядѣть букой, какъ это съ ней нерѣдко случается, то посидитъ въ уголку незамѣтная и незамѣченная. Повторяю, она не Вѣра, — Вѣра была нимфа, богиня… Кстати, что она и почему никогда погостить къ тебѣ не пріѣдетъ?

— Не знаю, — сказала печально Серафима Павловна: — боюсь, что она не такъ счастлива, какъ разсчитывали.

— Она прежде всего и не скрывала этого; желала богатства и положенія, теперь она это имѣетъ. У Струйскаго и чиновъ и денегъ много.

— А у ней нѣтъ ни копейки, я это вѣрно знаю, — сказала Серафима Павловна.

— Однако я слышу, она даетъ балы, стало-быть, деньги есть.

— Да, — сказала Серафима Павловна съ неудовольствіемъ, — Струйскій содержитъ домъ на широкую ногу; Вѣра можетъ заказывать, какіе хочетъ туалеты; онъ самъ даритъ ей жемчуги и брильянты, особенно если найдетъ что-либо сходно купить; платитъ по всѣмъ счетамъ жены, хотя и съ замѣчаніями, но денегъ ей никогда не даетъ.

— Вотъ какъ! Это новая манера держать жену на привязи. Извини, мы кузины; ужели она тебѣ, матери, не присылаетъ денегъ отъ такого состоянія? А сестрѣ? Брату?…

Серафима Павловна вспыхнула.

— Я бы не взяла у ней денегъ, — сказала она: — у меня, хотя и небольшія, но есть свои.

— Ну, ужъ это по-новому, не по-нашему, по-старому! Нынѣшніе порядки другіе! У дочери не взять!..

Княжна помолчала, почавкала и покачала головой.

— Струйскій любитъ жену по-своему, — сказала Серафима Павловна, — онъ даже не допускаетъ ее заняться хозяйствомъ, все самъ. По счетамъ платитъ, обѣдъ повару заказываетъ, жалованье прислугѣ раздаетъ и самъ нанимаетъ.

Старая княжна всплеснула руками.

— Отъ роду ничего такого не слыхивала. Правда, наши отцы платили по счетамъ дворецкихъ и оттого разстраивали свое состояніе, потому что всѣ эти дворецкіе — воры, но это дѣло иное! Мужчинѣ, генералу, человѣку военному, обѣдъ заказывать; воля твоя, это унизительно для жены, да и для мужа тоже. Стало-быть, онъ считаетъ ее пустельгой, пѣтой дурой или дитятей неразумнымъ…

— Не знаю, — сказала обиженная Серафима Павловна, — видно — это у нихъ въ Питерѣ такой обычай… Впрочемъ, и мой другъ дорогой, мужъ, не допускалъ меня до хозяйства… Все бывало самъ…

— Что жъ, и обѣдъ заказывалъ? сказала княжна съ насмѣшкой.

Серафима Павловна засмѣялась.

— Чтò это, кузина, да мой другъ не отличилъ бы утки отъ курицы. Онъ никогда не зналъ, что кушалъ; и что подадутъ, то и скушаетъ, если голоденъ. Подлинно не знала я, чѣмъ онъ сытъ бывалъ, да вотъ и не прожилъ…

Серафима Павловна утерла влажные глаза. Княжна сдѣлала видъ, что ничего не замѣчаетъ, и сказала:

— Такъ вотъ, что: въ будущее воскресенье у моихъ друзей, дѣвицъ Богуславовыхъ, большой балъ; я заѣду за Глашей, пусть она будетъ готова къ одиннадцати часамъ. Сдѣлай ей платье безъ затѣй, попроще; я ее на этомъ балѣ всѣмъ представлю. Тамъ будетъ вся Москва, la société.

— Такъ ты ее не повезешь съ визитами? сказала, недоумѣвая, Серафима Павловна.

— Нѣтъ, я ужъ визитовъ не дѣлаю, — стара, и съ меня не взыскиваютъ. Я ее познакомлю со всѣми, и пусть она сдѣлаетъ визиты съ кѣмъ-нибудь. Теперь Ракитины дѣлаютъ визиты, они твои близкіе, пусть возьмутъ Глашу. Зинаида въ дѣвицахъ знала многихъ, вѣдь она рожденная княжна Осокина.

— Ну, нѣтъ, — сказала Серафима Павловна, — я не хочу, чтобы Ракитина вводила мою дочь въ мое общество. Я подумаю; быть можетъ, сама поѣду.

— Ты! въ твои лѣта, вдова адмирала; съ визитами къ молодымъ бабенкамъ, какъ Честовы и Брянская, и къ дѣвочкамъ, какъ Дубровина и другія выѣзжающія съ молоденькими сестрами… Нѣтъ. Развѣ если хочешь — поѣзжай на балъ; тебѣ по одному намеку пришлютъ приглашеніе.

— Мнѣ, такой несчастной, куда ужъ ѣздить на балы…

— Такъ пошли Глашу съ визитами съ братомъ. Нынче съ братьями дѣлаютъ визиты; я видала. Если имѣешь довѣріе къ сыну и дочери, то…

— Конечно, имѣю, — сказала Серафима Павловна съ гордостью.

— Прекрасно, но въ такомъ случаѣ пусть Сергѣй ѣдетъ со мной и на балъ; я его представлю всѣмъ, а то какъ же ѣхать съ визитомъ, никого не зная.

— Ахъ, какъ я рада! воскликнула Серафима Павловна. — Сережа отшельникъ, медвѣдь, дикарь! Это его принудитъ покинуть свою берлогу, узнать людей, себя показать!

— Сережа красивъ собою, — проговорила княжна, — и уменъ. Ему вездѣ будутъ рады и черезъ него будутъ внимательнѣе къ сестрѣ. А хорошо онъ танцуетъ?

— Плохо. Никогда не хотѣлъ учиться. Вотъ и выйдетъ по-моему; говорила я, что необходимо хорошо вальсировать. Теперь и пожалѣетъ, да поздно.

— Вальсъ не философія, — сказала княжна, — въ десять уроковъ, если захочетъ, будетъ вальсировать отлично.

— Ну, извини. Я сама была первой valseuse, за границей всѣ дивились: la jolie russe danse comme une fée…

Княжна все это слышала не однажды и потому поспѣшила проститься, встала и сказала:

— До свиданія, дружокъ! Такъ пусть Сережа и Глаша будутъ одѣты и готовы къ одиннадцати часамъ. А теперь я спѣшу на вечеръ, на карточный, хотя и по маленькой, а ближе часа партія не окончится.

Широкую, всегда пустую, парадную лѣстницу большого дома дѣвицъ Богуславовыхъ узнать было нельзя. Она превратилась въ тропическій садъ и роскошный цвѣтникъ. На всѣхъ площадкахъ и внизу, при входѣ въ сѣни, и наверху, при входѣ въ залу, стояли высокія деревья, мирты, пальмы, а между ними пурпуровые цвѣты камелій выглядывали изъ металлической, составляющей ихъ красоту, зелени. Всѣ ступеньки широкой лѣстницы, устланной ковромъ и залитой свѣтомъ лампъ, были уставлены горшками цвѣтовъ. Ароматъ гіацинтовъ, нарциссовъ и фіалокъ наполнялъ воздухъ. Лакеи въ ливреяхъ съ гербами стояли на всякой площадкѣ Столь же неподвижные, какъ и бронзовая негритянка, державшая въ металлическихъ рукахъ зажженные канделабры. Нарядная толпа всходила по лѣстницѣ, шурша нарядными платьями и веселымъ говоромъ оглашая пространныя сѣни. Въ этой вереницѣ лицъ, тянувшейся вверхъ безъ спѣха и безъ стремительнаго нетерпѣнія, шли и наши близкіе знакомые, Глаша и Сережа, вслѣдъ за старушкой Алмазовой, которую велъ подъ руку съ одной стороны лакей, а съ другой — какой-то важный, среднихъ лѣтъ, господинъ при звѣздѣ и лысинѣ. Онъ что-то говорилъ ей. Глаша шла подъ руку съ братомъ и любопытно оглядывала красивое убранство лѣстницы.

— Какая прелесть! сказала она брату: — дальше итти не хочется; сѣла бы я здѣсь и сидѣла бы цѣлый вечеръ. Не правда ли, чудно хорошо? Не налюбуешься вдоволь!

— Конечно, — сказалъ онъ, — только вѣдь это совсѣмъ ненужная трата денегъ. Развѣ нельзя танцовать и веселиться, не соря деньгами?

— Чудакъ ты, право. Но вѣдь этакъ вездѣ сорятъ деньгами. И платья, и удовольствія, и театръ — все трата денегъ. При такомъ взглядѣ надо итти въ монастырь.

— Нисколько, — сказалъ Сережа, — есть середина: то, что для жизни, не лишенной удовольствій, необходимо и что совсѣмъ излишне. Этотъ садъ зимою лишній, развѣ балъ отъ лѣстницы, стоящей сотни, будетъ веселѣе? Нисколько!

— Но изящнѣе, — сказала Глаша.

— Да, на двѣ минуты. Вотъ мы и вошли, здѣсь спорить некогда, а изящное уже исчезло. Лѣстница осталась за нами.

Княжна и за ней братъ и сестра Боръ-Раменскіе вошли въ огромную гостиную, уже наполненную гостями. Старшая Богуславова, здоровья слабаго, сидѣла въ креслѣ и не вставала при входѣ гостей, но зато вторая и меньшая встрѣчали пріѣзжавшихъ у самыхъ дверей гостиной. Всѣ три Богуславовы были старыя дѣвицы и давали однажды въ зиму балъ для своей племянницы, княжны Дубровиной. Она принимала дѣвицъ и уводила ихъ въ смежную съ большой гостиной комнату, также очень большую. Домъ Богуславовыхъ былъ полонъ старинной мебели и старинной бронзы; старинныя изъ граненаго хрусталя люстры проливали яркій свѣтъ и блестѣли брильянтовой гранью. Глашу представили всѣмъ старымъ и молодымъ дамамъ, имѣвшимъ открытый домъ; затѣмъ княжна Дубровина взяла ее подъ руку, привѣтливо разговаривая, увела въ другую комнату и сдала ее своимъ двумъ кузинамъ, Лидѣ и Лизѣ Долинскимъ. Княжна, какъ хозяйка, была озабочена пріѣзжавшими, и не могла исключительно заняться Глашей, хотя того и желала. Бѣдная Глаша была какъ въ лѣсу. Изъ числа тридцати или сорока молодыхъ дѣвицъ она почти никого не знала, кромѣ Старицкихъ, Долинскихъ и Щегловой; но онѣ были такъ окружены, такъ болтали направо и налѣво, смѣялись, жали руки, перекидывались вопросами и отвѣтами, что Глаша видѣла, что мѣста ей нѣтъ между ними. Скоро Лиза Долинская, жадная до веселья, куда-то, съ кѣмъ-то умчалась, осталась молчаливая сестра ея Лида, очень красивая, но неумная, да и къ ней скоро подошелъ кто-то. Глаша оглянулась и даже испугалась: она осталась одна; ей не къ кому было подойти, не съ кѣмъ слова сказать. По своему обыкновенію она тотчасъ вспыхнула, разсердилась и подумала въ сердцахъ:

— Все мама! И зачѣмъ мнѣ было ѣхать на этотъ противный балъ? И что тутъ веселаго — одна скука! Передвигать ногами, прыгать. Какое это удовольствіе? одно мученіе.

Она сѣла въ уголокъ. Нельзя сказать, чтобы она была одѣта къ лицу. Ей шли цвѣта яркіе и рѣзкіе, а ее одѣли, противъ ея воли, въ бѣлое платье съ бѣлыми камеліями, рабски слѣдуя глупому обычаю, будто на первомъ балѣ, какъ невѣстѣ подъ вѣнцомъ, дѣвушкѣ необходимо имѣть бѣлое платье. Глаша должна была покориться желанію матери и совѣтамъ тетки, строгой охранительницы свѣтскихъ уставовъ. Но вотъ раздалась музыка. Въ гостиную нахлынула толпа молодежи; черные фраки, какъ пятна, замелькали между разноцвѣтной и воздушной одеждой дѣвицъ, и потянулся длинный польскій. Въ тѣ времена, отъ сего дня не весьма далекія, всякій балъ начинался польскимъ, и старые и молодые шли парами въ большую залу, обходили ее и потомъ уже садились. Глаша видѣла съ ужасомъ, что гостиная все пустѣла, и наконецъ, въ ней осталась только одна послѣдняя пара, и та направлялась къ двери, да въ углу стояли, сбившись въ кучку, три-четыре дѣвицы съ неулыбающимися лицами, жидкими волосами и блѣдными глазами и щеками. Глаша быстро встала и примкнула къ нимъ. Губы ея были сжаты, глаза горѣли. Ей было горько, и стыдно, и гнѣвно. Самолюбіе ея страдало. Въ дверяхъ показался молодой человѣкъ лѣтъ двадцати трехъ, и при видѣ его Глаша вздрогнула и вся измѣнилась въ лицѣ: то былъ живой портретъ ея умершаго брата Вани. Тѣ же прелестные голубые глаза, то же растопленное золото въ кудряхъ, тѣ же добрыя губы, то же миловидное лицо. Взглядъ Глаши, пристальный, смущенный и умиленный, встрѣтился съ его взглядомъ, будто Глаша притянула къ себѣ неизвѣстной силой это милое, статное, привлекательное существо. Молодой человѣкъ быстро подошелъ къ Глашѣ и подалъ ей руку, и она, не помня себя, пошла съ нимъ подъ звуки музыки по ярко залитымъ свѣтомъ комнатамъ, по мягкимъ коврамъ, и ей казалось, что она волшебно перенесена въ иной миръ. Обошедши залу, онъ посадилъ ее на мѣсто, поклонился поклономъ, полнымъ граціи, и, не сказавъ ни слова, отошелъ. Глаша сидѣла молча на томъ стулѣ, на который посадилъ ее неизвѣстный ей молодой человѣкъ. Но не прошло и получасу, какъ появился Ѳома Томскій, немного знакомый Глашѣ; онъ прямо шелъ къ ней, а за нимъ тотъ же молодой человѣкъ, живой портретъ Вани. Томскій раскланялся.

— Позвольте представить вамъ, Ваню… — обмолвился онъ и тотчасъ прибавилъ: — извините, Ивана Васильевича Долинскаго.

При имени Вани Глаша вздрогнула.

Долинскій звалъ ее на первую кадриль.

Заигралъ вальсъ, и въ бѣшеномъ его вихрѣ неслись пара за парой, обгоняя одна другую, летя и извиваясь между другихъ паръ, иногда сталкиваясь и тотчасъ же съ новою страстностью и порывомъ пускаясь еще шибче, еще стремительнѣе. Изъ всѣхъ танцевъ Глаша любила одинъ вальсъ; бывало на урокахъ у Ракитиныхъ она была неутомима и могла дѣлать столько круговъ, сколько хотѣлъ ея танцоръ, а послѣ него, едва переводя духъ, летѣла она и съ другимъ, и съ третьимъ, и, за неимѣніемъ кавалера, съ какой-нибудь изъ дѣвицъ. Ей было все равно, съ кѣмъ танцовать, лишь бы летѣть, стремиться, не видя ничего, подъ звуки музыки и блескъ свѣчей. Это былъ для нея не вальсъ, а какой-то полетъ, полный чаръ. Теперь она сидѣла одинокая и не замѣченная никѣмъ и глядѣла мрачно на танцующія пары. Вотъ въ первой изъ нихъ вся въ голубой дымкѣ мчится ловко и легко хозяйка, княжна Дубровина, напоминая и лицомъ, и станомъ, и вьющимися волосами, и ореоломъ ихъ на лбу и вискахъ видѣніе, какъ его пишутъ живописцы на своихъ картинахъ. А вотъ Лиза Долинская — цыганка, и сестра ея Лида, холодная и красивая, безжизненная, но улыбающаяся безучастной улыбкой; вотъ меньшая Старицкая, бѣлая, румяная, полная, похожая на голландскую красавицу, а вотъ Соня… Соня Ракитина, вся разгорѣвшаяся, розовая, какъ ея воздушное платье, съ вѣнками розъ на серебряныхъ волосахъ. Она мчится съ Сережей… „Счастливый Сережа“, думаетъ Глаша, „ему можно выбирать своихъ танцорокъ, онъ можетъ танцовать, сколько хочетъ, а я… И зачѣмъ я пріѣхала? Всѣ забыли обо мнѣ… Развѣ это гостепріимно, развѣ это… и зачѣмъ я пріѣхала… въ послѣдній разъ!.. Больше ни за что…“

Но вотъ вальсъ кончился, пары смѣшались, музыка умолкла, и въ залѣ поднялся тотъ говоръ и гулъ, который не позволяетъ оживленію, внесенному танцами, охладѣть, — тотъ гулъ, который предвѣщаетъ успѣхъ и долгую жизнь балу. Захлопалъ въ ладоши красивый, полный гусаръ, и музыка опять заиграла. Къ Глашѣ подошелъ тотъ, котораго она въ глубинѣ души звала уже именемъ Вани.

Въ этотъ разъ онъ началъ говорить и объяснилъ ей свое молчаніе въ польскомъ.

— Я не смѣлъ, — сказалъ онъ, — не будучи представленъ, заговорить съ вами. Вѣдь я тоже здѣсь никого не знаю. Я жилъ въ губерніи, а потомъ за границей въ продолженіе нѣсколькихъ лѣтъ; только четыре дня тому назадъ я вернулся изъ Италіи.

— Я тоже никого не знаю, — сказала Глаша, — я никуда не выѣзжаю. Это мой первый балъ и, вѣроятно, послѣдній.

— Почему же? Ужели вы не любите танцовать? Я видѣлъ, вы не единаго круга вальса не сдѣлали. Отчего?

— Очень просто, — сказала Глаша рѣзко, — меня никто не звалъ; я очень люблю вальсъ.

— Этому лѣкарство простое, — сказалъ Долинскій, — вамъ надо представить кавалеровъ.

— Ахъ, нѣтъ, пожалуйста, нѣтъ, не обременяйте мною никого.

— Да вѣдь это же обычай: на первомъ балу всегда представляютъ кавалеровъ. Безъ моей просьбы Анюта (это сестрица моя, Дубровина) и сестры мои Лиза и Лида должны были это сдѣлать, это ихъ обязанность. Онѣ здѣсь почти хозяйки.

— А гдѣ вы жили за границей? сказала Глаша, желая перемѣнить разговоръ.

— Вездѣ понемногу и къ сожалѣнію поздно попалъ въ Римъ. Я прожилъ въ немъ три мѣсяца, а чтобы имъ насладиться и съ нимъ коротко познакомиться, надо три года. Тамъ неисчерпаемыя сокровища живописи и ваянія, и что я говорю — самъ Римъ, его Кампанья, горы, у подножія которыхъ построенъ вѣчный городъ, эти опаловыя горы, при свѣтѣ солнца блистающія, — все это такъ прекрасно, дивно прекрасно!..

Онъ говорилъ просто, но съ жаромъ, съ энтузіазмомъ, съ рѣдкою задушевностію.

„Такой бы былъ и нашъ Ваня“, думала Глаша и слушала его съ трепетнымъ вниманіемъ.

— Вы прямо изъ Рима? сказала она, когда онъ умолкъ.

— О, нѣтъ! Я проѣхалъ чрезъ Вѣну и былъ пораженъ Соммерингомъ.

— Что это такое? сдросила Глаша.

— Это огромная гора между Вѣной и Тріестомъ. Желѣзная дорога побѣдила тутъ природу. Она обвила гору своимъ желѣзнымъ кольцомъ, — это винтъ, доходящій до ея вершины, и на немъ…

— Какъ? Вы хотите сказать мнѣ, что желѣзная дорога перевозитъ людей черезъ скалы и крутизны!

— Да, идетъ мимо безднъ и пропастей, идетъ по винтообразнымъ рельсамъ дó-верху, и вообразить вы себѣ не можете, какой это видъ, особенно ночью, при мѣсяцѣ. Скалы, голыя, блѣдныя, въ лучахъ ночного свѣтила, бездны темныя, темнѣе ночи, темнѣе мрака… Вы читали „Манфреда?“

— Конечно, читала.

— Долинскій, ты опять забылъ дѣлать фигуру. Тебѣ, твой чередъ…

— Извините, прошу васъ, заболтался.

— Я благодарю васъ и сердечно, — сказала Глаша, окончивъ фигуру. — Такъ несносно, что насъ прерываютъ.

— А мы можемъ поговорить вдоволь, если вы согласны отдать мнѣ мазурку.

Глаша согласилась, но когда кадриль кончилась, она опять осталась одна-одинехонька и смущалась своимъ одиночествомъ.

Долинскій отыскалъ Анюту Дубровину.

— Побойся хотя своихъ тетушекъ, — сказалъ онъ, смѣясь, но съ укоромъ, — вѣдь онѣ тебя не похвалятъ, здѣсь у тебя сидитъ въ уголку и скучаетъ Боръ-Раменская. Познакомь ее, — ты хозяйка.

— Удивительно, что Лиза ничего не можетъ сдѣлать, какъ надо. Я ей и Лидіи поручила Боръ-Раменскую. Лидія молчитъ, какъ рыба, а Лиза щебечетъ и носится по залѣ, какъ въ припадкѣ горячки, — сказала Дубровина съ легкой досадой.

— Вѣдь ты ихъ знаешь, зачѣмъ же поручала имъ новичку и притомъ, кажется, очень застѣнчивую.

Долинскій отправился съ той же просьбой къ Новинскому, Томскому и Щеглову. Щегловъ освѣдомился, хорошо ли вальсируетъ Боръ-Раменская. Ваня отвѣчалъ: „Отлично, восхитительно!“ хотя совсѣмъ не имѣлъ понятія о способностяхъ Глаши въ этомъ отношеніи. Но это послужило къ удовольствію Глаши. Щегловъ позвалъ ее на одинъ туръ вальса и, убѣдившись, что она дѣйствительно танцуетъ хорошо, удостоилъ ее чести вальсировать съ нимъ три раза въ теченіе танца. Конечно, это было немного, но все же что-нибудь. Томскій привелъ кавалеровъ. Глаша танцовала и кадрили, но успѣха не имѣла; ее не замѣчали, и о ней никто не сказалъ ни слова. Но зато ее ждало великое удовольствіе; танцуя мазурку съ Долинскимъ, она такъ увлеклась его разговоромъ, что по обоюдному согласію они почти и не танцовали, а говорили безъ умолку. Сережа былъ веселъ; онъ танцовалъ съ Соней и имѣлъ положительный успѣхъ. Его всѣ замѣтили, о немъ всѣ спрашивали. Его выразительное, красивое лицо, стройный станъ, достойная и изящная манера держать себя, его прославленное отцомъ имя, обратили на себя общее благосклонное вниманіе. Дѣвушки охотно танцовали съ нимъ, несмотря на то, что онъ не блисталъ искусствомъ въ танцахъ и въ мазуркѣ; онѣ, къ его досадѣ, постоянно прерывали его оживленный разговоръ съ Соней. Лиза Долинская и Анюта Дубровина очень часто выбирали его, дѣлая фигуры мазурки. Не успѣли они оба, и братъ и сестра, наговориться, какъ мазурка превратилась въ польскій, двери въ столовую отворились, и толпа гостей, пожилыхъ и почетныхъ, полилась въ одну залу, а молодежь танцующая — въ другую.

Глаша, незваная на котильонъ, воротилась домой въ четыре часа утра, а Сережа пріѣхалъ домой въ семь часовъ, когда няня пила уже утренній свой чай и московскіе колокола, перезванивая, приглашали богомольцевъ къ ранней обѣднѣ.

— Ну, Глаша, разсказывай! опять запѣла старую пѣсню Серафима Павловна. Она имѣла обыкновеніе на другой день вечера или бала требовать подробный отчетъ о томъ, какъ и что, и кто.

— Я не знаю, съ чего начать, — сказала Глаша.

— Было ли тебѣ весело?

— И да, и нѣтъ. Я очутилась въ лѣсу, никого не зная; начались танцы, а у меня не было кавалеровъ.

— Это дѣло хозяйки.

— Да, но это продолжалось не долго. Мама, я познакомилась съ премилымъ молодымъ человѣкомъ.

Серафима Павловна навострила уши.

— Это меньшой изъ сыновей Долинскаго. Онъ много разговаривалъ со мною и много со мною танцовалъ. Онъ просилъ позволенія пріѣхать къ намъ.

— Что жъ? я всегда рада; но я думала у Долинскихъ только одинъ сынъ, тотъ, что служитъ въ Петербургѣ.

— Тамъ старшій — Димитрій, этотъ меньшой, онъ только что воротился изъ-за границы, а прежде зимою жилъ въ Крыму, тамъ и учился. Онъ былъ очень слабъ грудью, и ему приказали доктора жить на югѣ. Онъ жилъ у какой-то дальней родственницы въ Симферополѣ. Теперь воротился. Вѣроятно, завтра пріѣдетъ къ Сережѣ, который вамъ его и представитъ; только, мама, вы не пугайтесь и не волнуйтесь.

— Что ты, Глаша! Развѣ я дикарка и не умѣю принять у себя? Слава Богу, я…

— Не то, мама; онъ поразитъ васъ сходствомъ.

— Какимъ сходствомъ?

— Мама, онъ очень похожъ на брата.

Серафима Павловна измѣнилась въ лицѣ и, помолчавъ, спросила:

— На моего Ваню?

— Да, мама, очень похожъ.

— Чертами, можетъ-быть, но ужъ не выраженіемъ. Такого выраженія ангельскаго ни у кого быть не можетъ.

— Не знаю, мама, а только очень похожъ; ну вы теперь предупреждены, не пугайтесь и не волнуйтесь.

— Смутила ты меня, Глаша, разбудила ты во мнѣ такое мучительное…

— Поневолѣ, — сказала Глаша болѣе мягко и ласково, чѣмъ всегда. — Лучше было предупредить васъ.

— Отчего Сережа, будучи такъ часто въ ихъ домѣ, никогда не говорилъ о томъ?

— Когда Сережа давалъ уроки… занимался съ Лизой, Долинскій жилъ въ Крыму; притомъ Сережа никогда не знакомился съ семействомъ, приходилъ прямо въ классную и рѣдко видалъ, и то мелькомъ, старика Долинскаго и его жену, а уже познакомился ближе со всѣмъ семействомъ послѣ блиновъ у Старицкихъ. Иванъ Долинскій любимецъ въ семьѣ и особенно друженъ съ Анютой Дубровипой.

— Его зовутъ Иваномъ!.. сказала встревоженно Серафима Павловна. Сердце ея билось и она цѣлый день была задумчива, разсѣяна и не въ себѣ.

Прошло три дня. Однажды утромъ въ передней громко позвонили. Серафима Павловна встрепенулась, но въ залѣ зашумѣло женское платье — и она успокоилась. Въ комнату вошла молодая, очень красивая, щегольски одѣтая княжна Дубровина; она очень дружески поздоровалась съ Серафимой Павловной и съ Глашей и сказала:

— Я собиралась къ вамъ еще вчера, но у насъ было такъ много гостей, что я не могла выбраться, а вотъ нынче я привезла къ вамъ моего брата. Онъ только что возвратился изъ-за границы, познакомился съ вашей дочерью на балѣ и желалъ быть вамъ представленъ. Я надѣюсь, что теперь ваша дочь, сынъ и вы сами не откажетесь посѣщать насъ почаще.

— Гдѣ же онъ, вашъ брать?

— Онъ пошелъ въ кабинетъ Сергѣя Антоновича и сейчасъ придетъ. Да вотъ они, я слышу, идутъ. Позвольте вамъ представить нашего милаго Ваню.

Серафима Павловна вздрогнула и глянула по направленію къ двери. Она вся затрепетала; къ ней шелъ высокій, бѣлокурый молодой человѣкъ, близнецъ ея сына, ея умершаго сына. Секунду смотрѣла она неподвижно смущенными и испуганными глазами на этотъ столь милый, столько ею любимый образъ давно отошедшаго отъ ней сына — и вдругъ стремительно вскочила, и на почтительно склонившагося передъ ней Долинскаго, бросила свои дрожавшія руки, обхватила его, притянула его къ себѣ и слезами облила его голову, рыдая истерически.

Глаша и Сережа прослезились.

— Ваня! Ваня! восклицала сквозь рыданія пораженная Серафима Павловна.

— Онъ живой братъ мой, давно умершій братъ, любимецъ матери, — сказалъ Сережа, поясняя столь непонятную Дубровиной сцену.

Долинскій, услышавъ также слова эти, покрылъ поцѣлуями руки плакавшей Серафимы Павловны. Онъ усадилъ ее въ кресло и сталъ, растроганный и умиленный, передъ ней на колѣни. Глаша подавала матери стаканъ воды; но она одною рукою отвела его и, не выпуская изъ другой руки руку Долинскаго, жадно, сквозь слезы смотрѣла на него и повторяла: „Ваня! Ваня!“

Княжна Дубровина по свойственной ей сердечности поняла, что надо оставить вдвоемъ съ Ваней эту несчастную мать, и тихо вышла изъ комнаты, за ней вышли Сережа и Глаша.

— Боже мой! воскликнула Анюта Дубровина: — какъ мнѣ ее жаль! Какая нѣжная у ней душа и какъ она любитъ еще своего умершаго сына. Ужели Ваня такъ похожъ на него?

— Да, онъ похожъ. Мы предупреждали мама, и она ждала его съ волненіемъ; но мы не могли предполагать, что выйдетъ такая для нея протрясающая сцена. Какъ бы она не заболѣла.

— Ваня сама доброта и чувствительность, — сказала Анюта. — Вы увидите, какъ онъ сумѣетъ быть близокъ съ ней и, навѣрно, утѣшитъ ее. Я считаю это счастливой для нея встрѣчей.

Сережа молчалъ. Ему показалось, что этотъ пришлый молодой человѣкъ отниметъ у него часть материнской любви, но скоро овладѣлъ внезапно нахлынувшимъ недобрымъ чувствомъ и сказалъ:

— Лишь бы ей было легче. Она у насъ до сихъ поръ безутѣшна послѣ своихъ жестокихъ потерь.

Тогда между этими тремя молодыми людьми завязался задушевный разговоръ; эта минута сблизила ихъ больше, чѣмъ два года знакомства. Княжнѣ Дубровиной не нужно было настойчиво звать къ себѣ Боръ-Раменскихъ: она чувствовала и знала, что между ними установилась сердечная связь.

Многіе добивались приглашеній княжны, но не всѣ получали ихъ. Когда съѣзжались близкіе знакомые, то въ большомъ домѣ княжны Дубровиной, роскошно отдѣланномъ, принимали ихъ запросто въ одной изъ гостиныхъ. Старшая Долинская, Агаша, разливала чай, ея двѣ сестры, умная и пылкая Лиза и красивая Лида болтали безъ затѣй, а сама княжна прельщала всѣхъ своею граціей, любезностью и умомъ. Домъ этотъ былъ центромъ и не мало веселилъ всю Москву; два раза въ зиму княжна Дубровина давала балы и приглашенія по ея желанію или отъ ея дяди и отъ ней совокупно. Бывали у нихъ и благородные спектакли. Княжна, неутомимая танцорка, зимою много веселилась, но рано уѣзжала въ деревню и жила тамъ до поздней осени. Въ городѣ говорили, что она много читаетъ и серіозно занимается устроенными ею тамъ благотворительными заведеніями. У ней въ Спасскомъ (ея подмосковномъ имѣніи) была отлично выстроенная и содержанная больница, школа, пріютъ для дѣтей и богадѣльня для стариковъ и старушекъ. Если княжна Дубровина была любима въ обществѣ, то можно сказать, что ее обожали въ семьѣ и боготворили въ ея многочисленныхъ вотчинахъ. Не уходилъ отъ нея никакой бѣднякъ безъ помощи, безъ утѣшенія, безъ добраго слова. Тетки ея, Богуславовы, въ ней души не чаяли, и она въ мудреномъ дѣлѣ обращалась къ нимъ за совѣтомъ. Съ семьею Долинскихъ соединяла ее та любовь и дружба, которыя рѣдко встрѣчаются въ семьѣ тѣснаго смысла. Она почитала и любила дядю, какъ добрая, нѣжная, преданная дочь, была неразрывно дружна съ его женою, а дѣтей дяди почитала своими родными сестрами и братьями. Изъ всѣхъ ихъ любила она больше всѣхъ Ваню, и его долгое отсутствіе изъ семьи было для Анюты Дубровиной очень грустнымъ, очень тяжкимъ испытаніемъ. Она даже два раза ѣздила повидаться съ нимъ, увозя съ собою Агашу и свою англичанку, миссъ Джемсъ. Но вотъ здоровье Вани поправилось, и онъ возвратился домой къ полному счастію всего семейства; ликованію и радости Анюты не было мѣры. Она не разставалась съ нимъ и не могла довольно наговориться.

Прошло около часу. Дверь въ кабинетъ Серафимы Павловны отворилась, Ваня вышелъ, и за нимъ вышла и она съ заплаканными глазами, но довольнымъ лицомъ.

— Пора домой, папа ждетъ насъ, — сказалъ Ваня Анютѣ, — мы поѣхали на полчаса, а пробыли долго.

Анюта встала. Она подошла къ Серафимѣ Павловнѣ, на лицѣ которой были слѣды недавняго сильнаго возбужденія, и нѣжно расцѣловала ее.

— До свиданія! сказала она, — теперь и вы у насъ, и мы у васъ будемъ часто.

— Да, — сказала Серафима Павловна, — мы стали своими. Прощайте, до скораго свиданія! Не забудьте меня.

— О, нѣтъ, — сказалъ Ваня, — я буду пріѣзжать часто, всякій день!

— Да, да!

Она проводила гостей своихъ до передней и, когда дверь захлопнулась за ними, подошла къ Сережѣ.

— Сережа, — сказала она, — я нашла двойникъ Вани. Такой же милый онъ и нѣжный… Но ты, старшій, родной сынъ мой, и я знаю, чувствую все, что ты для меня сдѣлалъ. Не бойся, не опасайся этого новаго моего Вани. Ты, милый, родной сынъ мой!

Ока нѣжно расцѣловала его, ушла и заперлась въ своей спальнѣ.

Съ этихъ поръ жизнь Боръ-Раменскихъ совершенно измѣнилась; Серафима Павловна сдѣлалась веселѣе, смѣялась и разговаривала, какъ не бывало послѣ той тучи, которая, казалось, навсегда омрачила ихъ домъ и семью. Почти всякій день Ваня Долинскій пріѣзжалъ къ Серафимѣ Павловнѣ, которая ожидала его съ нетерпѣніемъ, встрѣчала съ радостью и прощалась съ сожалѣніемъ. Вся чрезмѣрная доброта Вани, его чувствительность, экзальтація, ему прирожденная, выказались въ его отношеніяхъ къ Серафимѣ Павловнѣ. Сперва онъ задался мыслью утѣшить эту несчастную женщину, потерявшую и мужа, и сына, и состояніе. Случайное сходство давало ему поводъ сблизиться съ нею и взять на себя роль сына; онъ не предвидѣлъ, что его поведеніе съ ней, внушенное сперва жалостью, очень скоро сдѣлается влеченіемъ сердца. Дѣйствительно, грація Серафимы Павловны, ея нѣжность, ея доброта и впечатлительность привязали къ ней Ваню Долинскаго. Самые недостатки Серафимы Павловны ему пришлись по сердцу; его вліяніе на нее не имѣло границъ. Если онъ просилъ ее пріѣхать къ нимъ вечеромъ — она непремѣнно отправлялась, если онъ хвалилъ что-либо — хвалила и она, и все, что не нравилось Ванѣ, дѣлалось ей противно. Самые закоренѣлые ея предразсудки стушевывались и исчезали, если Ваня высказывалъ мнѣніе, имъ противоположное. Въ семьѣ Боръ-Раменскихъ Ваня царствовалъ. Серафима Павловна его обожала, и Глаша съ свойственною ей горячностью привязалась къ нему. Чрезмѣрная деликатность, мягкость, нѣжность Вани, его начитанность, поэтическое настроеніе — все это, столь ей несвойственное, нашло дорогу къ ея сердцу. И она безсознательно слушалась Вани, никогда съ нимъ не спорила, и когда онъ просилъ ее о чемъ-либо, тотчасъ соглашалась. Она говорила и Танѣ и Сережѣ, что ей невозможно отказать ни въ чемъ Ванѣ.

— Онъ такъ похожъ и лицомъ и нравомъ на милаго брата! восклицала она.

— Не знаю, — замѣчалъ Сережа, — похожъ онъ, конечно, бѣлокуръ, строенъ, худощавъ и чертами немного похожъ, но не въ той степени, какъ ты и мама выдумала. Впрочемъ, если это счастіе мама, то слава Богу.

Говоря эти слова, Сережа уходилъ. Очевидно было, что ему тяжело. Пять лѣтъ, не жалѣя себя, трудясь день и ночь, онъ часто выносилъ семейныя непріятности, иногда выговоры и даже гнѣвъ матери и не могъ, несмотря на всю свою любовь, хотя отчасти утѣшить мать, а вдругъ, въ одно утро, чужой и пришлый утѣшилъ, овладѣлъ ею и сталъ ея кумиромъ; онъ внесъ въ ихъ семью жизнь и радость. Сережа не отдавалъ себѣ яснаго отчета, но онъ тосковалъ и томился. Въ послѣднія недѣли Серафима Павловна мало видала Ракитиныхъ, или видала ихъ въ короткіе утренніе визиты; вечеромъ она рѣдко бывала дома. Семья Долинскихъ пришлась и ей по нраву. Она любила проводить вечера съ ними. Глашѣ тоже всѣ Долинскіе очень понравились; княжна Дубровина выѣзжала съ тетками Богуславовыми, съ Варварой, а чаще всего съ Лидіей Петровной, которая страстно любила свѣтъ и балы и съ удовольствіемъ вывозила съ Анютой Дубровиной и ея двоюродныхъ сестеръ, Долинскихъ. Анюта не весьма любила свѣтъ и часто оставалась дома. Ея спокойствіе, разумность, практичность нравились Глашѣ, а Глаша увлекала всѣхъ Долинскихъ оригинальностью ума, неожиданными выходками и живостью нрава и пріемовъ. Глаша, переставшая хандрить, вносила за собою жизнь и смѣхъ; добрые Долинскіе сошлись очень скоро съ Борь-Раменскими. Когда Серафима Павловна хотѣла остаться дома, Долинскіе пріѣзжали къ ней. Вскорѣ ихъ близость сдѣлалась столь крѣпка, что и Анюта полюбила Серафиму Павловну и ея дѣтей. Тетки Анюты Дубровиной пожелали познакомиться съ Боръ-Раменскими и сперва позвали ихъ обѣдать, а вскорѣ послѣ званаго обѣда стали приглашать ихъ запросто; Богуславовы не понравились Серафимѣ Павловнѣ; она считала ихъ скучными, и нельзя сказать, чтобы и Серафима Павловна имъ понравилась. Варвара Петровна обозвала ее пустою, а Александра Петровна отозвалась критически и сказала о ней:

— Она даже и Виктора Гюго читать не любитъ и говоритъ, что Расинъ слишкомъ скученъ!

— Она мало читаетъ, — сказала Анюта, — она рукодѣльничаетъ и вся живетъ дѣтьми и въ дѣтяхъ. Она такая изящная, а вы знаете, исполненныя граціи и изящества никогда не бываютъ учены.

— Учености у нея и не спрашиваютъ, — сказала Варвара Петровна, — а въ ея лѣта можно требовать устоя, а этого-то въ ней и не видно. Вѣдь ей лѣтъ сорокъ пять непремѣнно, а поглядѣть на нее — и тридцати не дашь.

— Лицомъ молода, очень молода, — сказала Анюта.

— И нравомъ также, — рѣшили всѣ.

Но это не мѣшало имъ видѣться очень часто, и было очевидно, что всѣ сестры Богуславовы прельстились пріемами, воспитаніемъ, умомъ Сергѣя. Ему пѣли онѣ похвалы и на всѣ лады превозносили его. Даже и Глаша имъ нравилась, хвалили онѣ и ея умъ и ея оживленіе.

Сережа сопровождалъ часто и мать и сестру къ Богуславовымъ и Долинскимъ, но не могъ, несмотря на усилія матери, подружиться съ Ваней Долинскимъ и на всѣ его попытки сближенія отвѣчалъ привѣтливо, но не сердечно. Сердечнаго чувства онъ не питалъ къ нему, и весьма часто ускользалъ вечеромъ изъ дому, чтобы не ѣхать къ Долинскимъ съ матерью, и бѣжалъ къ Ракитинымъ, Тамъ онъ находилъ сочувствіе и дружбу, и тамъ лились его рѣчи, и часто раздавался его веселый смѣхъ. Отецъ и мать Ракитины души не слыхали въ Сережѣ, а Соня попрежнему была къ нему сердечно привязана. Когда Сережа былъ веселъ — она сіяла, когда Сережа былъ грустенъ — она старалась увести его въ залу и, ходя съ нимъ взадъ и впередъ, узнавала, что именно его тревожило, и находила слова утѣшенія, примиренія, лила масло на его рану; ея милое, задушевное слово врачевало его сердце, часто уязвленное. Такъ однажды ходили они по пустой залѣ. Онъ былъ задумчивъ, а на ея умильномъ личикѣ лежала какая-то складка, омрачавшая всегдашнюю ясность ея взора.

— Что такое съ вами случилось, Сережа? сказала она ему тихо: — скажите мнѣ.

— Ничего не случилось, — отвѣчалъ онъ, повидимому, спокойно, — совсѣмъ ничего.

— Однако… если не случилось, то что-нибудь вамъ сказали, — настаивала она.

— Да, сказали. Но мало ли, что приходится слышать; не всякое лыко въ строку.

— Конечно, только лыко само ложится въ строку. Навѣрно, вы слышали что-нибудь отъ сестры или матери.

— Да, Соня, иногда очень ужъ обидно. Мама вотъ уже два года не можетъ простить мнѣ, что я давалъ уроки у Долинскихъ. Соня, вѣдь я для нея это дѣлалъ.

— Знаю, и многіе знаютъ, и всѣ, всѣ, развѣ кромѣ… — она остановилась и добавила: — у твоей матери, Сережа, это старый, очень старый предразсудокъ. Ужели ты не можешь примириться съ нимъ.

Лишь только Соня начинала говорить съ Сережей о чемъ-либо семейномъ и интимномъ, она переходила отъ церемоннаго вы взрослой дѣвицы на прежнее ты дѣтскихъ лѣтъ.

— Я примирился. Уроковъ уже больше не давалъ по ея желанію, да и не нужно было при моихъ трудахъ въ редакціи журнала и теперь при моемъ жалованьи. Вѣдь мнѣ, Соня, ничего не надо, кромѣ пары платья; расходы мои ничтожны. Я все ей отъ всего моего сердца…

— Она, вѣрно, знаетъ это, — сказала Соня.

— Знаетъ! А первый встрѣчный ей ближе меня.

— Ты говоришь о Долинскомъ?

— Конечно. Еще бы не говорить о немъ. Онъ у меня камнемъ лежитъ на сердцѣ.

— Ахъ, Сережа, нехорошо. Ты бы долженъ радоваться, что твоя мать утѣшилась. Вчера моя мама говорила, что Долинскій явился именно въ такую минуту, когда незначительный толчокъ долженъ былъ измѣнить долгое нравственное страданіе Серафимы Павловны. А толчокъ былъ сильный. Это правда, что Ваня Долинскій похожъ на твоего брата и лицомъ и нравомъ. Вотъ, она въ немъ души и не слышитъ.

— Именно души не слышитъ! Знаешь, что она вчера сказала?

— Что?

— Вотъ это-то меня и обидѣло. Ужъ она ли меня не бранила и не мучила за эти уроки, а вчера вдругъ говоритъ: „Всякій трудъ почтененъ, и вотъ мой Сережа трудится для насъ, даже уроки давалъ, а ему самому надо было учиться“. Я такъ и вспыхнулъ. „Это вамъ сказалъ Долинскій“, спросилъ я. „Конечно“, отвѣчала мама съ увлеченіемъ. „Онъ всегда тебя хвалитъ, всегда восхищается тобою, а отецъ его говорилъ мнѣ, что я должна гордиться, что у мепя такой сынъ. Мнѣ это такъ пріятно“. Когда мама это сказала, меня такъ и укололо прямо въ сердце. Одно слово этого Долинскаго уничтожило застарѣлый предразсудокъ, чего не могли сдѣлать ни мои просьбы, ни моя печаль, ни мои доводы.

— Очень понятно, — сказала Соня. — Вообще въ такого рода распряхъ слушаютъ больше чужихъ, чѣмъ своихъ, особенно тѣ, которые не надѣлены большимъ характеромъ, а ты свою мать знаешь. Она сама доброта, но безхарактерна. Ну и люби ее, какъ она есть, не требуй, чего нѣтъ.

— Я ничего не требую, — сказалъ Сережа грустно, — но я не могу спокойно видѣть, что чужой захватилъ ея сердце и оставилъ мнѣ такъ мало.

— Это тебѣ только кажется. Попробуй уѣхать куда-нибудь хотя на двѣ недѣли, и ты увидишь, какъ ты необходимъ матери. Она безъ тебя и недѣли не проживетъ, тоска источитъ ее.

— Не знаю.

— А я знаю. Попробуй, увидишь. Она такъ увѣрена въ твоей любви, такъ привыкла къ твоему уходу, попеченіямъ, что сама не знаетъ, какъ ты ей необходимъ. Знаешь ли выраженіе одного извѣстнаго поэта: „Родину, какъ здоровье, мы тогда только цѣнимъ, когда ихъ лишимся“. Это можно сказать о многомъ, и это прямо относится къ тебѣ. Попробуй оставить мать и сестру на двѣ недѣли, и я повторяю, никто, ни даже ихъ любимецъ Ваня Долинскій тебя не замѣнитъ. Не забудь, что, начиная отъ всякой домашней мелочи до самаго важнаго въ вашемъ семействѣ дѣла, первое слово твоей матери и первое слово твоей умной и характерной сестры: гдѣ Сережа? надо сказать Сережѣ! какъ посудитъ Сережа? Если ты не слыхалъ этихъ словъ, то я ихъ безпрестанно слышала. Ты въ домѣ тотъ рычагъ, которымъ все движется, ты сила, ты разумъ, ты и сердце, чѣмъ все живится. Самъ ты не знаешь, что ты для семьи, а ропщешь и ревнуешь!

— Ревную! сказалъ Сережа съ удивленіемъ и негодованіемъ.

— Конечно, — сказала Соня, — и это нехорошо. Ты ревнуешь мать и сестру къ этому доброму, чувствительному Ванѣ Долинскому, котораго Богъ послалъ въ вашъ домъ, чтобы излѣчить сердечную, не заживавшую рану твоей матери. Тебѣ бы надо любить Долинскаго, а ты изъ одной ревности почти что не терпишь его. Это не достойно тебя. Побѣди себя, милый, и вѣрь, на твою долю досталось любви, не мало, а много, ахъ, какъ много!

Она взглянула на него своими ясными, кроткими, любящими глазами.

— Ты мой добрый ангелъ-утѣшитель, хранитель! сказалъ Сережа. Она не отвѣчала, но вмѣстѣ съ нимъ подошла къ гостиной, и вмѣстѣ пошли они въ кабинетъ Зинаиды Львовны, которая ожидала ихъ за чайнымъ столомъ, сидя рядомъ и говоря о чемъ-то съ мужемъ и сыномъ. Родственной, добродушной улыбкой встрѣтила семья Ракитиныхъ входившихъ Сережу и Соню. Два стула стояли пустые у чайнаго стола. Сережа съ прояснившимся лицомъ сѣлъ около Зинаиды Львовны, а Соня около отца своего. Онъ взглянулъ на нее, не утерпѣлъ и поцѣловалъ ее.

* * *

И эта зима проходила весьма пріятная для Серафимы Павловны и Глаши, которая будто переродилась; Глаша вошла въ составъ семьи Долинскихъ и внесла въ нее именно то, чего, быть можетъ, тамъ недоставало — остроуміе, незлую насмѣшливость и мѣткія замѣчанія, при рѣзвости и смѣшливости, которыя теперь овладѣли ею, какъ и Лизой, съ которой она подружилась. Благоразумная Агаша и лѣнивая Лида плѣнились Глашей; онѣ ждали ее съ нетерпѣніемъ, отпускали съ сожалѣніями, и когда Глаша и Лиза затѣвали невинныя шалости и выдумывали разныя шутки, въ гостиной шелъ несмолкаемый говоръ и веселый смѣхъ. Княжна Анюта Дубровина больше держалась дома около дяди и его жены, а слѣдовательно и Серафимы Павловны. Она была въ тѣхъ годахъ (ей минуло двадцать четыре года), когда свѣтскія удовольствія, которыми она пользовалась вдоволь, начинаютъ прискучатъ, и когда чувствуется потребность жизни, болѣе серіозной и семейной. Всѣ вокругъ Анюты были счастливы; объ ней надо было бы сказать то же, если бы иногда она не задумывалась. Тетки ея, Богуславовы, и Долинскій съ женою часто качали головами и говаривали между собою, что Анютѣ пора бы замужъ; но она говорила, что совершенно счастлива въ семействѣ, что никто изъ молодыхъ людей, ищущихъ руки ея, ей не нравится, и потому отказывала всѣмъ. Часто ея родные и не знали, что такой-то сватался. Она не хвасталась женихами; но всѣмъ было извѣстно, что она отказала многимъ. Были пріѣзжіе изъ Петербурга, щёголи и хваты, многіе, имѣвшіе впереди блестящую карьеру, другіе — съ громкимъ именемъ и полновѣсными долгами, иные — красавцы и модники, искатели богатыхъ невѣстъ, но объ этихъ она и не говорила, а только смѣясь отдѣлывалась отъ нихъ. Словомъ, ни за кого не шла молодая, богатая, красивая княжна Дубровина, и тетки начинали серіозно задумываться и печалиться. Дядя ея, Долинскій, не однажды кротко просилъ ее выбрать себѣ добраго мужа, но она смѣялась, цѣловала его и не отвѣчала. Однажды, когда его настойчивость огорчила ее, она сказала ему сквозь слезы:

— Развѣ я вамъ такъ надоѣла, что вы хотите отъ меня отдѣлаться?

— Дружочекъ, — отвѣчалъ онъ, — ты сама знаешь, что говоришь вздоръ. Я старъ, умру, а ты останешься одна.

— Одна! А Маша? а сестры? а Ваня? Вы знаете, я всегда жизнь мою устраиваю съ Ваней. Наши вкусы, мысли и желанія сходятся, и мы любимъ другъ друга такъ нѣжно. Сохрани васъ Господь на долгіе годы для счастія всѣхъ насъ; но я и Ваня — мы всегда будемъ жить вмѣстѣ. Онъ во всемъ, всегда былъ и будетъ мой помощникъ и другъ.

— Ваня молодъ, онъ женится когда-нибудь, что, впрочемъ, желательно, — сказалъ Долинскій.

— Ваня, говоритъ онъ, никогда не женится, а всегда останется со мною.

— Этого сказать, ни ты ни онъ, вы не можете. Вамъ обоимъ, если сложить ваши лѣта, нѣтъ и пятидесяти лѣтъ. Вы еще дѣти!

— Ну, папочка, — сказала она смѣясь, — какія же мы дѣти!

Но папочка былъ правъ. Когда Ваня воротился въ семью и на первыхъ же дняхъ пріѣзда попалъ на балъ Богуславовыхъ, а потомъ къ Серафимѣ Павловнѣ, гдѣ произошла тронувшая его сцена, онъ измѣнился совершенно. Онъ мало оставался съ Анютой, какъ прежде; его тянуло къ Боръ-Раменскимъ, а когда Боръ-Раменскіе посѣщали ихъ, онъ болталъ съ Глашей и своимъ звонкимъ добродушнымъ хохотомъ удивлялъ семью. Ваня по характеру былъ задумчивъ, кротокъ и неразговорчивъ. Когда подошла весна, онъ однажды вошелъ въ комнату Анюты.

— Милая, — сказалъ онъ ей, — я пришелъ просить тебя сдѣлать мнѣ одолженіе. Мнѣ хочется, чтобы ты позвала лѣтомъ Боръ-Раменскихъ въ Спасское. Пусть они погостятъ у насъ. Бѣдная Серафима Павловна отдохнетъ душою, да и я буду очень радъ.

— Ваня, — сказала Анюта, — я давно замѣчаю, что ты самъ не свой. Серафима Павловна, хотя ты ее сердечно любишь, тутъ ни при чемъ. Ваня, скажи мнѣ, ты любишь Глашу и задумалъ…

Онъ вспыхнулъ, поцѣловалъ Анюту и, не отвѣчая, вышелъ изъ комнаты. Онъ былъ замкнутъ и не любилъ говорить о себѣ.

Анюта очень задумалась и отправилась къ папочкѣ въ кабинетъ.

Въ этотъ же самый день Зинаида Львовна сидѣла въ кабинетѣ мужа, который, получивъ съ Кавказа не весьма пріятныя вѣсти о сынѣ, былъ задумчивъ и мраченъ.

— Я бы желала, — сказала Зинаида Львовна своему мужу, — позвать Боръ-Раменскихъ въ Знаменское, но не знаю, уговорю ли Серафиму Павловну. Прошло уже пять лѣтъ, а она никогда, никогда не согласилась навѣстить Знаменское. Буду просить ее, не знаю, успѣю ли.

— А я бы и просить не сталъ. Она не поѣдетъ. Никогда не могла она простить намъ, что я купилъ Знаменское для Сони. Она всегда была безтолкова и неразумна. На ея мѣстѣ всякая другая вошла бы въ Знаменское почитай что хозяйкой.

— Ты разумѣешь?… — сказала, мѣняясь въ лицѣ, Зинаида Львовна.

— Конечно, развѣ можно сыскать лучшаго жениха нашей Сонѣ? Сережа уменъ, дѣловитъ, примѣрный сынъ и братъ и, конечно, будетъ…

— И не говори. Сережа вошелъ въ свѣтъ. Невѣстъ много…

— Такихъ, какъ Соня? сказалъ Ракитинъ еъ насмѣшкой. — Такихъ нѣтъ. Умна, красива, богата, сердце добрѣйшее.

— А княжна Дубровина? Умна, красива, богата, сердце добрѣйшее да знатное имя, — у Сони его нѣтъ.

— Когда выходятъ замужъ — имя мѣняютъ.

— Да, но не княжна Дубровина. Ей дано право передать имя мужу.

— Сергѣй не захочетъ оставить имя, прославленное его отцомъ.

— Онъ и не оставитъ его, а прибавитъ къ своему.

— Да ты что-нибудь знаешь?

— Ничего рѣшительно. Это только мои размышленія.

— Что говоритъ Соня?

— Ничего. Какъ будто она о себѣ думаетъ! Она всегда о другихъ, и ей счастіе Сережи дороже собственнаго…

Оба замолчали.

— Я однако нынче же попрошу Серафиму Павловну пріѣхать погостить къ намъ, — сказала Зинаида Львовна.

И на другой день она отправилась къ Боръ-Раменскимъ, но ея просьбы остались напрасны. Серафима Павловна отказалась наотрѣзъ.

— Не могу я, видитъ Богъ, не могу даже взглянуть на Знаменское, а не то, что жить въ немъ. И въ Иртышевку поѣхать не могу. Изъ окна посмотрю, и сердце кровью обольется. При томъ же я вчера вечеромъ дала слово Долинскимъ и княжнѣ погостить у нихъ въ Спасскомъ. Они такъ убѣдительно просили, и Ваня такъ настаивалъ. Ему я ни въ чемъ отказать не могу; да и Глаша очень дружна съ Долинскими и желала ѣхать туда. Она даже прежде меня ѣдетъ съ ними, а я съ Сережей поѣду въ началѣ іюня и пробуду іюль. Въ августѣ я ворочусь въ городъ. Въ Спасскомъ, послѣ столькихъ лѣтъ мученій, я надѣюсь успокоиться и найти относительное счастіе. Съ Ваней я всегда счастлива.

— Дай вамъ Богъ, милая, всего лучшаго и счастія и спокойствія, послѣ столькихъ огорченій и такой скорби, — произнесла растроганная Зинаида Львовна, но на сердцѣ ея лежалъ тяжелый камень.

Возвратясь домой, она не сказала, гдѣ и зачѣмъ была, но за обѣдомъ, въ разговорѣ, мелькомъ упомянула, что лѣтомъ Боръ-Раменскіе ѣдутъ гостить къ Долинскимъ и Дубровиной. Соня задумалась. Отецъ зорко взглянулъ на нее и завелъ разговоръ съ женою о какихъ-то дѣлахъ своихъ. Соня при свиданіи просила Сережу пріѣхать повидаться съ ними лѣтомъ.

— Если вашей матери, — сказала она, — не хочется навѣстить насъ, то пріѣзжайте хоть вы на недѣльку, другую.

— Непремѣнно, — сказалъ Сережа, — если только мама меня отпуститъ; что касается до Глаши, то едва ли. Ею завладѣли Долинскіе.

Прошло лѣто. Сережа пріѣхалъ въ Иртышевку, но не зашелъ въ Знаменское, хотя Соня сказала ему, что комнаты его отца и матери сохранялись заботливо въ томъ видѣ, какъ были. Сережа былъ задумчивъ и печаленъ. Когда, по прошествіи недѣли, онъ сталъ собираться, никто не просилъ его отложить отъѣздъ, и онъ простился въ увѣренности, что въ семьѣ Ракитиныхъ, исключая Сони, не желали, чтобы онъ медлилъ отъѣздомъ.

Въ августѣ мѣсяцѣ къ полному восторгу Серафимы Павловны и радости Глаши сговоръ ея съ Ваней Долинскимъ состоялся. Серафима Павловна, обливаясь слезами, благословила дочь и жениха ея и, крѣпко и нѣжно сжимая его въ объятіяхъ, говорила прерывавшимся отъ сильнаго чувства голосомъ:

— Сынъ мой! милый сынъ мой Ваня!

Сережа, позабывъ при этомъ свою ревность, тоже обнялъ по-братски жениха сестры и, по настоянію матери, назвалъ его въ первый разъ Ваней. Семьи Боръ-Раменскихъ и Долинскихъ сплотились еще тѣснѣе. Княжна дѣятельно хлопотала о томъ, чтобы доставить Ванѣ хорошее мѣсто въ Москвѣ; Долинскій не имѣлъ состоянія, Глаша также была бѣдна. Имъ надо было жить на малыя средства, и ни она ни онъ не желали оставить Москвы. Серафима Павловна написала Вѣрѣ Струйской и получила отвѣтъ, какого не ожидала. Она думала, что Вѣра найдетъ партію эту для сестры не подходящей и вознегодуетъ на бѣдность жениха и его, хотя и дворянское, но незнатное и совсѣмъ уже негромкое, имя. Вѣра посмотрѣла иначе. „Сестра“ писала она „выбрала иную, чѣмъ я, долю. Быть можетъ, она поступила умнѣе, чѣмъ я. Это рѣшитъ будущее. Счастіе не въ одномъ богатствѣ и видномъ положеніи. Эти преимущества часто не даютъ его“. При этомъ письмѣ она прислала тысячу рублей сер. на приданое сестрѣ и извинялась, что можетъ удѣлить такую ничтожную сумму, потому что не можетъ располагать ничѣмъ. При деньгахъ она прислала ящикъ съ вещами, но, раскрывъ его, Серафима Павловна увидѣла, что въ немъ находились только тѣ золотыя украшенія, которыя она дала Вѣрѣ въ приданое. Это были все ея вещи, полученныя ею когда-то отъ отца и мужа. Вѣра обѣщала пріѣхать на свадьбу, которая была назначена въ январѣ мѣсяцѣ. Всякій Божій день Долинскіе, Боръ-Раменскіе и Дубровина видѣлись и зачастую обѣдали вмѣстѣ. Сережа такъ былъ захваченъ свадьбою сестры и такъ весело проводилъ время у Долинскихъ и Дубровиной, что все меньше и меньше видалъ Соню. Ракитины же очень рѣдко навѣщали теперь Серафиму Павловну, которая или дѣлала приданое дочери (весьма скромное), или сидѣла у Долинскихъ, или Долинскіе сидѣли у нея. Ея время было взято, и она изрѣдка или утромъ и то на одинъ часокъ заѣзжала къ Ракитинымъ и не могла довольно нахвалиться и Долинскими, и княжной, и Ваней. Недостатокъ состоянія не безпокоилъ ея; ибо однажды Анюта Дубровина, оставшись съ ней наединѣ, сказала:

— Не безпокойтесь никогда насчетъ Вани. Я ему достану хорошее мѣсто; притомъ развѣ онъ не братъ мой. У него никогда въ домѣ не будетъ лишеній. Въ этомъ я даю вамъ мое слово. Только это между мной и вами, и я вамъ говорю это только потому, что вижу ваше озабоченное лицо. Я богата — на всѣхъ моихъ сестеръ, а на Ваню въ особенности, хватитъ. Ваня мнѣ дороже и милѣе всѣхъ.

И она расцѣловала Серафиму Павловну.

— Вы теперь будете паша маменька, — прибавила она, — вы знаете, слышали, что у насъ въ Калугѣ была маменька, — она скончалась. Замѣните ее, прошу васъ, а мы всѣ будемъ любить васъ.

* * *

Наступилъ декабрь съ своими морозами и холодами. Сережа совершенно свыкся съ семьею Долинскихъ. Глаша все больше и больше любила жениха своего и его семейство. Сережа особенно любилъ говорить съ Анютой Дубровиной, а когда вечеромъ не заставалъ её дома, скучалъ и ходилъ отъ одной къ другой, не усаживался надолго ни у которой изъ молодыхъ дѣвицъ. Лиза, всегда особенно близкая съ Сережей, и какъ бывшая ученица и какъ пріятельница, негодовала, что Сережа такъ дорожилъ присутствіемъ Анюты. Иногда она выговаривала ему, упрекала его, но онъ весело отшучивался и не отрицалъ, что общество Анюты ему очень пріятно и дорого. Ракитины, не принадлежавшіе къ близкому кругу Дубровиной, никогда не бывали на этихъ чисто-семейныхъ вечерахъ. Сережа заходилъ къ Ракитинымъ, но не могъ долго остаться, потому что его ждали у Долинскихъ или обѣдать, или вечеромъ; впрочемъ, Ракитины и не звали его, хотя въ обращеніи съ нимъ были такъ же родственны и ласковы. Однажды, когда только-что Сережа оставилъ ихъ, Зинаидѣ Львовнѣ доложили что пріѣхала Варвара Петровна Богуславова. Зинаида Львовна знала ее еще тогда, когда восемнадцати лѣтъ одну зиму выѣзжала въ Москвѣ съ теткой, и тогда была съ ней на очень короткой ногѣ, и считались онѣ пріятельницами. Поселясь въ Москвѣ, Зинаида Львовна поѣхала къ Богуславовымъ и повезла къ нимъ свою Соню. Онѣ приняли ихъ чрезвычайно привѣтливо и звали на всѣ свои вечера, иногда и на обѣды, которые давали ради Анюты; по, несмотря на эту привѣтливость и приглашенія, прежней близости уже не было. Кругъ знакомства Богуславовыхъ былъ иной, а Ракитины имѣли свой собственный кругъ. Зинаида Львовна встрѣтила бывшую подругу съ пріятнымъ лицомъ.

— Что такъ рано и утромъ! Я знаю, что вы не любите выѣзжать утромъ.

— Конечно, когда вечеромъ надо справлять тяжелую службу. Вѣдь я иногда остаюсь на балѣ до шести часовъ утра. Моя Анюта, когда танцуетъ, то неутомима. Но нынче у меня есть серіозное дѣло. Я бы желала говорить съ вами, милая Зина, наединѣ, и чтобы никто не мѣшалъ намъ.

— Пойдемте въ мой кабинетъ, — сказала Зинаида Львовна, немного удивленная.

Когда онѣ усѣлись и дверь была затворена, Варвара Петровна начала:

— Я вамъ, подругѣ моей юности, рѣшилась довѣрить тайну. Дайте мнѣ честное слово, что вы никому ничего не скажете. Въ старые годы ваше слово было крѣпко.

— Оно такимъ и осталось. Я даю слово, что я никому не скажу то, что вы мнѣ довѣрите.

— Вотъ уже пять лѣтъ, какъ Анюта наша выѣзжаетъ. Ей минуло нынѣшнимъ лѣтомъ двадцать четыре года, и при ея богатствѣ, имени, умѣ, скажу — красотѣ, потому что она очень красива и мила, она замужъ не вышла. Не удивительно ли?

— Нисколько; именно потому и не вышла, что у нея все есть. Отъ добра добра не ищутъ! сказала Зинаида Львовна.

— Однако не остаться же ей старой дѣвицей, какъ остались сестры мои и я, — сказала съ досадой Варвара Петровна. — Мы до этого не допустимъ. Сперва мы объ этомъ не думали. Были у Анюты блестящія партіи — куда! не хочу да и только. Одну зиму мы думали, что она пойдетъ за Новинскаго, и хотя она и могла бы сдѣлать партію болѣе блестящую, но мы помирились съ этой мыслью. Что жъ? Онъ красивъ собою, хорошаго рода, притомъ Анна передала бы ему свое имя. Но мы ошиблись. Когда Долинскій, единый человѣкъ, который можетъ все узнать отъ нея, спросилъ, почему она отказала Новинскому, она отвѣчала: „Новинскій легкомысленъ, суетенъ и празденъ. Я, говоритъ, ни за лѣнтяя ни за празднаго не пойду“. Вотъ вы и посудите!.. И съ тѣхъ поръ ни за кого, всѣмъ отказъ!

— Но я не понимаю, что въ этомъ я… — произнесла, недоумѣвая Зинаида Львовна.

— А вотъ послушайте, chère amie. Иванъ Долинскій женится на Боръ-Раменской, семейства сблизились. Мы замѣтили, что Анюта расположена къ Боръ-Раменскому. Онъ прекрасный молодой человѣкъ, умный, образованный, примѣрный, можно сказать, сынъ и братъ. Онъ бѣденъ, но это ничего не значитъ: имя у него старинное, прославленное его отцомъ адмираломъ; словомъ — онъ во всѣхъ отношеніяхъ партія для Анюты.

Зинаида Львовна перемѣнилась въ лицѣ и сидѣла молча, сжавъ губы и глядя вдаль. Она не вымолвила ни слова.

— Мы думали, и Долинскіе тоже, что если бы Боръ-Раменскій сдѣлалъ предложеніе, Анюта ему не откажетъ. Вчера Долинскій, по моему настоянію, сказалъ Анютѣ: „Вотъ бы тебѣ женихъ!“ Она вспыхнула засмѣялась и сказала: „Онъ обо мнѣ и не думаетъ“. „Однако…“, сказалъ Долинскій, но она не хотѣла продолжать разговора и, поцѣловавъ дядю, ушла. Мы заключили, что она не прочь выйти за него, и рѣшили обратиться къ вамъ chère amie! Вы дружны съ его матерью…

— Не дружна, нисколько не дружна, только близко знакома.

— Годами знакомы, пріятельницы.

— Да, но…

— Мы желали, чтобы вы взяли на себя сказать Серафимѣ Павловнѣ, что мы, Богуславовы и Долинскіе, не только не видимъ препятствій къ такому браку, но будемъ очень рады. Если бы Боръ-Раменскій былъ богатъ, мы бы не рѣшились на такой шагъ, но онъ бѣденъ, и это можетъ остановить его въ его намѣреніи.

— Развѣ вы думаете, что онъ особенно занятъ княжной? спросила Зинаида Львовна, и сердце ея билось помимо ея воли.

— Да, непремѣнно, заинтересованъ ею. Онъ ѣздитъ всякій день и всегда съ Анютой, съ ней говоритъ, не наговорится, при ней веселъ, и нѣтъ конца его смѣху и шуткамъ. Сама мать его говоритъ, что его узнать нельзя, что изъ серіознаго и часто задумчиваго онъ превратился въ веселаго молодого человѣка.

— Но я свахой не бывала, и, признаюсь, эта роль мнѣ не по характеру, — сказала Зинаида Львовна.

— Сваха! воскликнула Варвара Петровна, — я не прошу сватать, я прошу только пересказать дословно мой разговоръ съ вами его матери, не прибавляя ничего. Мнѣ неловко; я мало ее знаю, а Долинскій наотрѣзъ отказался отъ переговоровъ. Я нашла самый лучшій ходъ, именно просить васъ, Зина, передать, не больше, какъ передать нашъ теперешній разговоръ Серафимѣ Павловнѣ. Вы не можете отказать мнѣ? Не можете имѣть на то никакой причины.

— Рѣшительно никакой, — сказала Зинаида Львовна немного сухо, — и завтра же утромъ передамъ все до слова его матери, но отъ дальнѣйшихъ переговоровъ прошу меня уволить. Я не люблю ладить свадьбы.

— Никакихъ переговоровъ не будетъ и ихъ не нужно. Тогда его дѣло — лишь бы онъ былъ увѣренъ, что семейство Анюты желаетъ этого брака, и что по всей вѣроятности отказа ему бояться нечего. Не забудьте сказать, что именно потому, что онъ небогатъ, мы рѣшились… ему… aplanir le chemin, дорогу сдѣлать скатертью. Это будетъ большое съ вашей стороны одолженіе, только сохраните это въ тайнѣ.

— Въ этомъ будьте совершенно увѣрены.

Пріятельницы разстались. Весь день Зинаида Львовна была взволнована; и Соня и самъ Ракитинъ замѣтили, что она не въ своемъ обыкновенномъ настроеніи, и спросили, что съ ней. Она отвѣчала, что немного нездорова, и жаловалась на головную боль.

На другой день, еще до завтрака, она приказала заложить карету и отправилась къ Боръ-Раменскимъ.

Она нашла Серафиму Павловну, окруженную двумя модистками и въ серіозномъ совѣщаніи о туалетахъ для дочери и для себя. При входѣ Зинаиды Львовны она весело пошла ей навстрѣчу и стала подробно разсказывать, что именно и какъ хочетъ заказать. Зинаида Львовна слушала разсѣянно и наконецъ прервала ее и сказала, что она пріѣхала по дѣлу и желала бы переговорить наединѣ. Серафима Павловна была удивлена, но повела гостью въ свой кабинетъ. Зинаида Львовна сѣла и чрезвычайно спокойно, хотя и холодно, передала весь разговоръ свой съ Богуславовой. Лишь только Серафима Павловна поняла, въ чемъ дѣло, какъ лицо ея вспыхнуло, глаза загорѣлись и нѣсколько радостныхъ восклицаній сорвались съ языка ея. Когда Зинаида Львовна кончила, Серафима Павловна воскликнула:

— Ахъ, какое счастіе! Я знала, что Ваня, войдя въ мое семейство, принесетъ намъ счастіе. Лишь только онъ переступилъ порогъ моего дома, какъ внесъ въ него радость. Солнце счастія озарило и меня и мое семейство. И гдѣ были глаза мои? И какъ я этого не видала? Какъ могла просмотрѣть! Очевидно, что Сережа полюбилъ княжну и она его полюбила. Милый Сережа! Но онъ не захотѣлъ изъ деликатности никому признаться. Она такъ богата, а онъ бѣденъ, но теперь это все устранено. Если ея семья желаетъ, то и я, то и я! Какое счастіе! Всѣ мои дѣти устроены… Ахъ, какое счастіе! Ну, куда же вы?

— Я не могу остаться, притомъ вамъ теперь надо видѣть сына, и я здѣсь лишняя. Я прошу васъ не говорить, — такъ желаютъ Богуславовы, — что я принимала участіе въ этихъ переговорахъ. Я только передала то, что меня просили передать вамъ.

— А я благодарю, и еще какъ! Вы принесли мнѣ вѣсть радостную… такую радостную, что я не опомнюсь.

Зинаида Львовна поспѣшили проститься и уйти, а Серафима Павловна поспѣшно вошла къ Сережѣ, но его не было дома.

— Гдѣ онъ, гдѣ? спрашивала она у всѣхъ домашнихъ, сгорая отъ нетерпѣнія, и удивила всѣхъ и румянцемъ лица, и блескомъ глазъ, и оживленными манерами. Но какъ ни волновалась она, а ей пришлось ждать до обѣда.

— Мама, — сказалъ онъ, входя, — васъ ждутъ у Долинскихъ: поѣдемте, иначе мы опоздаемъ къ обѣду.

— Нѣтъ, ужъ мы нынче туда обѣдать не поѣдемъ. Пойдемъ въ спальню, мнѣ надо сказать тебѣ важную новость.

— Что такое? Развѣ нельзя сперва пообѣдать — я голоденъ, — а потомъ уже…

— Нельзя, нельзя. У тебя охота обѣдать отпадетъ, когда я тебѣ скажу… Пойдемъ скорѣе.

Она увлекла его въ свою спальню и заперла дверь на ключъ потомъ сѣла и сказала:

— Ну, мой милый, милый мальчикъ, я такъ счастлива!

— Что такое? спросилъ недоумѣвающій Сережа. — Что случилось?

— А вотъ что, — сказала она, взявъ его за руку и сажая рядомъ съ собою на узкій и низкій диванчикъ: — сейчасъ у меня была… Нѣтъ не то… Сейчасъ я узнала, что княжна Дубровина, что ея родные не имѣютъ препятствія… ахъ не то! что они всѣ желаютъ, они всѣ обрадуются твоей женитьбѣ.

— Моей женитьбѣ! сказалъ Сережа недоумѣвая, — на комъ?

— Ну, пожалуйста, не скрытничай, это не хорошо. Если я не доглядѣла, если я не догадалась, то теперь все знаю.

— Но что вы знаете? Ради Создателя говорите прямо, я ничего не понимаю.

— Ну, хорошо, — сказала она, улыбаясь радостною улыбкою, — я скажу прямо. Ты любишь княжну, и она тебя любитъ.

— Что вы, мама! какіе пустяки, и кто это могъ вамъ сказать такой вздоръ? воскликнулъ Сережа.

— Кто бы мнѣ ни сказалъ, это ужъ моя тайна; но я повторяю, и это навѣрно, что княжна не откажетъ тебѣ, и всѣ ея родные въ восторгѣ.

— Ничего въ толкъ не возьму! Знаю одно, что свататься ни за кого не собираюсь.

— Это отчего?

— Потому что я никогда о женитьбѣ не думалъ, потому что это самый важный шагъ въ жизни, а я очень еще молодъ. Что касается до княжны…

— Пожалуйста! неужели ты можешь увѣрять меня, что ты ея не любишь?

— Я и увѣрять не стану, милая мама, а просто скажу, что и не думалъ любить.

— А отчего же ты сидишь съ ней по цѣлымъ вечерамъ, говоришь — не наговоришься и всегда спѣшишь къ нимъ… къ ней. И послѣ этого ты скажешь, что ее не любишь?

— Конечно, скажу. Правда, я ихъ всѣхъ и въ особенности княжну очень цѣню, очень люблю даже, но не какъ невѣсту и будущую жену, а какъ добрую, милую, образованную дѣвушку, и всѣхъ сестеръ ея тоже, всю семью; но вѣдь это отношенія пріятельскія, а теперь и родственныя, такъ какъ Глаша помолвлена за Долинскаго.

— Ну, все это не отвѣтъ на мои слова. Я говорю и повторяю, что Долинскіе и Богуславовы ждутъ, что ты сдѣлаешь предложеніе.

— Я этому не вѣрю, милая мама, но если бы это и было, такъ, я очень сожалѣю о такомъ недоразумѣніи и предложенія дѣлать не стану.

— Какъ? Княжнѣ Дубровиной! такой милой дѣвушкѣ, богатой, знатной! Это немыслимо! возопила Серафима Павловна съ удивленіемъ и досадой. — Я этому вѣрить не хочу, я слышать такихъ безумныхъ словъ тоже не хочу.

— Мама, поймите меня, если уже вы говорите серіозно. Я не искатель богатыхъ невѣстъ, и никогда не женюсь по расчету. Притомъ я жениться теперь не желаю.

— Но, Сережа, милый, подумай. Это было бы такое счастіе! Всякій другой на твоемъ мѣстѣ не помнилъ бы себя отъ радости, а ты, даже, не разсудивъ ничего, объявляешь, что не хочешь жениться. Это не можетъ быть! Это не послѣднее твое слово. Подумай.

— Мнѣ нечего думать, мама! Я не вѣрю всей этой сплетнѣ и ужъ, конечно, не женюсь изъ-за денегъ.

— Сережа, я прошу тебя. Для меня. Стану ли я желать чего-либо, что не клонится къ твоему счастію? Наконецъ, если не хочешь жениться для своего собственнаго благополучія, женись для моего счастія, чтобы я могла умереть спокойно, видя моихъ дѣтей пристроенными.

— Милая мама, я все въ мірѣ готовъ сдѣлать для васъ и всегда дѣлаю, что могу. Мы не въ крайности, и теперь, оставаясь вдвоемъ при пенсіи отца, при моемъ жалованьѣ, при томъ, что я зарабатываю въ годъ моими литературными трудами, мы можемъ жить въ довольствѣ. Вы ни въ чемъ не будете нуждаться, всѣ ваши приказы я исполню.

— Благодарю тебя; кажется, у меня прихотей особенныхъ нѣтъ, а я прошу для тебя, и потомъ ужъ для меня, не отказываться отъ огромнаго состоянія и прелестной жены. Сдѣлай это для меня, ты жалѣть не будешь.

Сережа всталъ и сказалъ твердо:

— Никогда не женюсь я вопреки вашего желанія, никогда! Но не женюсь и на богатой изъ расчета. Семейная согласная жизнь величайшее на землѣ счастіе, и чтобы имѣть его, надо выбрать себѣ жену по сердцу, по нраву, по взаимной склонности, при уваженіи и любви. Я ничего такого, исключая уваженія, не чувствую къ княжнѣ Дубровиной и ни за что, ни за что никогда не буду просить руки ея. Въ этомъ я не могу исполнить вашего желанія.

Серафима Павловна заплакала.

— Не могу, не могу, мама! не мучьте себя и меня понапрасну. Это противно моимъ правиламъ. Развѣ я могу сказать княжнѣ, что люблю ее какъ будущую жену? Это была бы самая гадкая ложь изъ-за ея денегъ. Какая низость!

— Никакой низости нѣтъ, а я вижу одно, что ты безумный, и напрасно говоришь, будто меня такъ любишь!.. Теперь я вижу, какъ велика твоя ко мнѣ любовь…

— Ахъ, мама! мама! воскликнулъ Сережа, махнулъ отчаянно рукой и поспѣшно вышелъ изъ комнаты и изъ дому.

Серафима Павловна поплакала и, печально подвинувъ пяльцы, принялась шить съ нервною поспѣшностью. Иногда она вдругъ клала иголку и восклицала: „Какое безуміе! Какой глупецъ!“ Въ этотъ день Серафима Павловна поѣхала къ Долинскимъ одна, и когда у ней спросили, гдѣ Сережа, она отвѣчала, что его цѣлый день не было дома, что онъ, вѣроятно, занятъ по службѣ.

Съ этого самаго дня Сережа рѣдко посѣщалъ Долинскихъ, и когда Лиза и Лида упрекали его, что онъ ихъ забылъ, онъ отговаривался дѣлами служебными и частными. Онъ меньше говорилъ съ Анютой и держалъ себя отъ нея подальше, Долинскій и жена его все поняли. Они и прежде были противъ намѣренія Варвары Петровны переговорить черезъ Ракитиныхъ съ Серафимой Павловной, но Варвара Петровна была такъ увѣрена въ успѣхѣ, что не внимала ничему и рѣшилась разомъ привести дѣло къ желаемому концу. Она около пяти или шести дней ожидала чего-либо новаго и, не слыша ничего, написала Долинскому, прося его пріѣхать къ ней. Онъ, очевидно, противъ воли поѣхалъ.

— Скажите, — встрѣтила она его, — что же у васъ дѣлается. Что новаго?

— Ничего, — сказалъ Долинскій. — Серафима Павловна попрежнему бываетъ всякій день.

— Ну, а Боръ-Раменскій, Сергѣй?

— Былъ одинъ разъ; говоритъ, что занятъ, и больше разговариваетъ съ моими дочерьми, чѣмъ съ Анютой.

— Странно! а Анюта?

— Она, какъ всегда, спросила, отчего онъ не бываетъ, и удовольствовалась его отвѣтомъ. Все это дѣло оказалось неудачнымъ. Сохрани Боже! если Анюта узнаетъ, что ее сватали, очень разсердится и обидится.

— Бѣда не велика! сказала смущенная Варвара Петровна. — Стало-быть, у Боръ-Раменскаго есть другая на примѣтѣ.

— Не знаю; а я понимаю его такъ: онъ молодой человѣкъ, умный, съ характеромъ, весь отдавшійся исполненію своего сыновняго долга; мать онъ обожаетъ, сестру лелѣетъ; онъ служитъ, трудится, зарабатываетъ значительныя деньги, но за богатствомъ не гонится и за деньги себя не продастъ.

— Продастъ!.. Вотъ слово! И вы тоже, Николай Николаевичъ, чего не скажете!

— Это мое понятіе. Жениться изъ-за денегъ, безъ особенной любви, значитъ, по-моему, продать себя. Семейная жизнь красна взаимною любовью и уваженіемъ. Эти два чувства составятъ счастіе и безъ богатства. Такъ прожилъ я свой вѣкъ — счастливо. Деньги были на необходимое; а семейное счастіе — это Божіе благословеніе на тѣхъ, которые искали его серіозно и разумно. Не удовлетвореніе вспышки, не капризъ, не расчетъ даетъ супружеское счастіе, а обоюдное уваженіе, обоюдная любовь, одинаковое воззрѣніе на жизнь, на долгъ, на трудъ.

— Все это справедливо, но… Удивительно, Богъ далъ Анютѣ всѣ блага земныя, но до сихъ поръ не посылаетъ ей добраго мужа. Я думаю, что Боръ-Раменскій именно былъ бы такимъ мужемъ…

— Всего имѣть не можно, — сказалъ Долинскій.

— А я въ толкъ не возьму, кто бы могъ завладѣть Боръ-Раменскимъ.

— Повѣрьте, никто; но онъ изъ-за денегъ не женится. Онъ человѣкъ высоконравственный и благородный.

Варвара Петровна была не въ духѣ, а Долинскій не находился въ веселомъ настроеніи, и потому они охотно разстались.

* * *

Нѣсколько дней, несмотря на веселыя хлопоты приближавшейся и особенно пріятной для Серафимы Павловны свадьбы, она была и недовольна и печальна. Сережа зналъ причину, молчалъ, былъ особенно ласковъ и внимателенъ къ матери; но Глаша и Ваня недоумѣвали. Дважды они спрашивали у Серафимы Павловны, что съ ней, и дважды получали короткій и не удовлетворявшій ихъ отвѣтъ: ничего. Глаша спросила у брата; онъ отвѣчалъ уклончиво, и она тотчасъ поняла, что онъ знаетъ причину неудовольствія матери, но сказать не хочетъ. Она все разсказала жениху.

— Я все это въ точности разузнаю, — сказалъ онъ, — мама мнѣ все скажетъ.

Онъ звалъ ее мама, какъ ея родныя дѣти, что особенно радовало Серафиму Павловну.

Дѣйствительно, однажды въ сумерки, оставшись одинъ съ Серафимой Павловной, Ваня приступилъ къ ней съ вопросами, и она не долго противилась его ласкамъ, нѣжнымъ словамъ и сказала ему, не выдавая никого (Серафима Павловна была очень честна и сохраняла данное честное слово), что она знаетъ, увѣрена, что если бы Сережа посватался за княжну Дубровину, она бы не отказала ему.

— Какъ ты думаешь, — окончила она свою фразу, — я права: она бы пошла за него.

Ваня задумался.

— Она мало говоритъ о немъ, но насколько я ее знаю, она бы не отказала ему, потому что она какъ-то сказала, что въ немъ есть и сила и нѣжность, что онъ сумѣлъ трудиться для матери и сестры и что она уважаетъ его. Пожалуй бы и пошла за него… да, не отказала бы.

— А Сережа предложенія дѣлать не хочетъ, — сказала горячо Серафима Павловна.

— Отчего?

— Говоритъ всякій вздоръ: что онъ ее не любитъ и что безъ особенной глубокой и нѣжной привязанности не женится и еще на богатой. Онъ говоритъ: я не искатель богатыхъ невѣстъ.

— Какой это Сережа хорошій, подлинно высокой души человѣкъ! воскликнулъ Ваня.

— Какъ и ты то же!

— Конечно, да развѣ можно жениться, то-есть навсегда, навсегда связать себя съ женщиной, если ее не любишь особенно нѣжно и не уважаешь.

Тогда завязался довольно длинный разговоръ, въ которомъ Серафима Павловна осталась побѣжденной, какъ всегда. Какъ часто она ни во что ставила мнѣнія Сережи, но слово Вани было для нея рѣшающее.

Къ свадьбѣ сестры пріѣхала Вѣра съ мужемъ и заняла дорогое помѣщеніе въ одной изъ гостиницъ Москвы; пріѣхала и Таня и остановилась у Глаши. Не было конца ихъ разговорамъ, ихъ радости, ихъ поцѣлуямъ. И Таня, какъ всѣ другіе, нашла большое сходство между Ваней Долинскимъ и Ваней, ушедшимъ отъ семьи и друзей своихъ въ міръ иной. Ваня и съ Таней сошелся скоро, и она полюбила его за его доброту, деликатность и чувствительность.

— Глаша, — говорила она, — береги свое счастіе, свое великое счастіе — имѣть добраго, любящаго, нѣжнаго мужа. Не будь скора, не будь рѣзка, ты такъ легко можешь поранить его въ самое сердце.

— Нѣтъ, Таня, ты не бойся. Я чувствую себя передъ нимъ такой… недостойной… такой низменной, сознаю свою низшую натуру и рада, что понимаю его. Гдѣ ужъ мнѣ говорить рѣзко. Я все удивляюсь его сердцу, его чистотѣ, его благородству, необычайной добротѣ его, — сказала Глаша.

— Ну, и слава Богу! сказала Таня — ты будешь счастлива и сама станешь выше и лучше. Онъ тебя притянетъ и возвыситъ до себя. Теперь я совершенно увѣрена въ вашей счастливой семейной жизни. Но вы будете очень небогаты. У Долинскихъ ничего нѣтъ, да и у тебя тоже.

— Ванѣ обѣщали мѣсто. Отецъ дастъ ему небольшой капиталъ; вотъ уже пять лѣтъ, какъ, получая большое жалованье, онъ копитъ помаленьку. Живя съ Анютой, онъ не могъ много проживать. Анюта сказала, что велитъ поправить заново домъ въ К*** и домикъ маменьки, и мы туда поѣдемъ послѣ свадьбы и будемъ ѣздить лѣтомъ, если добудемъ отпускъ. Ваня ужасно привязанъ къ этому домику въ К***. Тамъ прошло все его дѣтство и часть юности.

— Какой домикъ маменьки и кто она?

— Это была мать первой жены Долинскаго. Она всѣхъ дѣтей Долинскихъ очень любила, и они ее тоже. Она умерла. Домикъ ея стоитъ на концѣ сада. Ваня желаетъ его отдѣлать для моей матери, которая обѣщала пріѣхать къ намъ въ гости.

Вѣра и мужъ ея всякое утро посѣщали мать и почти всякій день званы были то на обѣдъ, то на вечеръ къ Долинскимъ и Богуславовымъ. Генералъ Струйскій блисталъ здоровьемъ; онъ сталъ еще толще и плотнѣе и казался еще выше. У него прибавилась еще лента и звѣзда, и онъ тверже, чѣмъ прежде, шелъ по дорогѣ почестей и высокаго положенія. Вѣра нарядная, красивая, но еще больше, чѣмъ прежде, холодная, никому особенно не понравилась, но вела себя безукоризненно вѣжливо со всѣми и была внимательна къ матери. Мужъ ея также выказывалъ большое уваженіе къ тещѣ, но она никогда не знала, о чемъ заговорить съ нимъ. Когда мать оставалась наединѣ съ дочерью, она напрасно пыталась узнать что-либо о ея жизни. Вѣра отвѣчала на всѣ вопросы, но не вдавалась въ подробности. Она много разсказывала о своихъ знакомыхъ, о выѣздахъ, о великолѣпныхъ балахъ при дворѣ, но о своей супружеской жизни говорить избѣгала. Наканунѣ свадьбы Глаши было по старому русскому обычаю благословеніе приданаго, небольшого, но изящнаго. На этомъ семейномъ вечерѣ находились всѣ Долинскіе и княжна Дубровина; посрединѣ гостиной стоялъ столъ, на которомъ лежали старомодные, краснаго полинявшаго сафьяна, футляры, а въ нихъ всѣ фамильныя вещи Серафимы Павловны, какъ тѣ, которыя приходились на долю Глаши, такъ и тѣ, которыя были отданы Вѣрѣ и присланы ею обратно, какъ подарокъ сестрѣ. Когда всѣ вдоволь налюбовались этими фамильными драгоцѣнностями, былъ поданъ ужинъ въ небольшой столовой и гостиной, гдѣ едва могли помѣститься оба семейства. Изъ постороннихъ приглашены были одни Ракитины въ полномъ составѣ, но пріѣхали только мать и дочь. Соня старалась быть весела, но это не совсѣмъ удалось ей, и лицо ея было озабочено и печально такъ же, какъ и лицо ея матери, которая однако была разговорчивѣе обыкновеннаго.

Свадьба совершилась въ тѣсномъ кругу семьи, и опять только Ракитины и Богуславовы присутствовали на ней. По настоянію Серафимы Павловны свадьба была вечеромъ, въ домашней церкви ея родственника, князя Сычевскаго. Послѣ вѣнчанія всѣ отправились къ Долинскимъ, гдѣ ужинали, а послѣ ужина молодые сѣли въ карету и, напутствуемые благословеніемъ родителей, отправились въ свой К*** домикъ, гдѣ все было готово къ ихъ пріѣзду, и гдѣ они намѣревались прожить не менѣе двухъ или трехъ недѣль.

Вѣра должна была воротиться въ Петербургъ; наканунѣ отъѣзда она пріѣхала провести весь вечеръ съ матерью. Онѣ были вдвоемъ.

— Вѣра, — сказала Серафима Павловна нѣжно, — ты со мною ни единымъ словомъ не обмолвилась. Я не знаю, счастлива ли ты?

— И я не знаю, что вамъ сказать. Что я искала, то отчасти нашла.

— Какъ я должна понимать твои слова?

— Конечно, мама, я желала богатства и большого положенія и въ этомъ не обманулась; я искала и свободы — ну, этимъ похвастаться не могу.

— У кого она есть? Я не видала ни мужчины ни женщины, которые могли бы сказать, что они свободны. Королевы и тѣ не свободны.

— Королевы и принцессы, по моему мнѣнію, — сказала Вѣра, — самыя подневольныя лица. Онѣ рабы многочисленныхъ обязанностей этикета и зависятъ вполнѣ отъ окружающаго ихъ міра.

— Да, но ты? Я хочу слышать о тебѣ.

— Я? Мужъ мой мнѣ ни въ чемъ не отказываетъ; онъ платитъ за мой туалетъ, не считая, платитъ за содержаніе дома; но я въ моемъ домѣ или, лучше, въ его домѣ послѣдняя спица въ колесницѣ. Я не имѣю голоса, воли я ни въ чемъ не имѣю; выборъ знакомыхъ, близкихъ дому отъ меня не зависитъ, не зависитъ отъ меня я выборъ слугъ. Пріѣхала я въ устроенный домъ, полный прислуги, и живу въ немъ. Мой мужъ, не сварливъ, не капризенъ, но онъ требователенъ и холоденъ. Я должна жить по его усмотрѣнію и ходить по его дорогѣ, ходить по ниточкѣ. Въ этомъ его домѣ я не могу располагать ни копѣйкой денегъ, ни малѣйшей вещью, не только располагать, я не могу переставить ни вазу ни канделябръ. Гдѣ что стоитъ, тамъ пусть и остается; я даже не могу расчесть мою горничную, если ея услуги мнѣ не нравятся. Онъ вѣжливъ со мною — вы это видите; но и я обязана сидѣть дома или выѣхать въ свѣтъ, когда ему это угодно, точно такъ же и выборъ мѣста жительства зависитъ отъ него, а не отъ меня. Вѣра, скажетъ онъ, прикажи укладываться, мы черезъ три дня ѣдемъ туда-то. Онъ ни разу не спросилъ у меня: хочу ли я, или нравится мнѣ то или это. Всѣ въ домѣ ему повинуются безусловно, а я прежде и больше всѣхъ… Вотъ моя жизнь! Но я сама ее выбрала, и пенять мнѣ не на кого. Я съ радостію увидѣла, что сестра выбрала иную жизнь. Она взяла не богатство, а нашла добраго и милаго человѣка, и хотя онъ бѣденъ, но ей будетъ легче сносить недостатокъ, чѣмъ мнѣ нести тяжесть моего богатства.

Вѣра утерла слезы, набѣжавшія ей на глаза.

— Бѣдность тоже не легка, — сказала Серафима Павловна въ утѣшеніе дочери. — Еслибы Богъ благословилъ тебя дѣтьми, жизнь твоя была бы счастливѣе.

— Не знаю. Онъ бы не позволилъ мнѣ воспитывать дѣтей. Воля его, непреклонная и жестокая, легла бы тогда не на одну меня, а и на дѣтей. Тогда было бы еще тяжелѣе.

Серафима Павловна вздохнула и поцѣловала дочь.

— Пріѣзжай хотя на малое время погостить, — сказала она; — теперь мы не такъ несчастливы, какъ прежде, и ты отдохнешь съ нами.

— Развѣ вы думаете, что я не желала пріѣхать, развѣ вы думаете, я не желала помочь вамъ, брату и сестрѣ? Когда я съ вами разсталась, я стала любить васъ нѣжнѣе, но я ничего, ничего не могла для васъ. Я и теперь ничего обѣщать не могу. Не знаю я, когда я васъ увижу. Будьте только увѣрены, что если могу, то пріѣду, если не пріѣду, то это значитъ, что меня не пустили.

Вѣра поцѣловала мать. На другой день, уѣзжая въ Петербургъ, она горько плакала, прощаясь съ матерью и братомъ. Имъ обоимъ показалось, что Вѣра смягчилась сердцемъ, что ея безрадостная жизнь развила въ ней нѣкоторую чувствительность и что привязанность ея къ семейству выросла.

И вотъ остался Сережа вдвоемъ съ матерью, которая скучала и по Глашѣ и еще больше по Ванѣ, въ чемъ она не признавалась. Письма отъ молодыхъ Долинскихъ получались и длинныя и веселыя. Домикъ, ихъ пріютившій, стараніями Анюты былъ приведенъ въ порядокъ и отдѣланъ заново, а домикъ маменьки, убранный, какъ игрушка, ожидалъ Серафиму Павловну, которая обѣщала пріѣхать весною.

— До весны далеко, — сказала она Сережѣ. — Я даже не знаю, куда я поѣду лѣтомъ. Меня зовутъ Долинскіе и княжна въ Спасское; у нихъ будетъ и людно и весело. Туда же ѣдутъ и Богуславовы. Я люблю общество Александры Петровны Богуславовой и даже этой добряшки Лидіи. Если бы ты согласился ѣхать туда со мною, я была бы рада.

— Милая мама, я не могу, — сказалъ Сережа.

— Это почему?

— Мнѣ какъ-то неловко послѣ того, что произошло.

— Ничего не произошло, — возразила она, — я желала, чтобы ты женился; ты не хочешь, воля твоя; но почему же обрывать пріятныя отношенія съ милымъ, а теперь съ родственнымъ семействомъ?

— Я не обрываю, но ѣхать въ деревню къ нимъ мнѣ совсѣмъ не хочется.

Разговоръ на томъ и кончился. Три недѣли прошли скоро, и молодые Долинскіе возвратились. Во дворѣ дома княжны Дубровиной находился небольшой флигель, заново отдѣланный для молодыхъ. У нихъ была своя прислуга, своя пара лошадей, и свои хозяйственныя приспособленія. Ни единаго гвоздя не вбили въ этомъ домѣ безъ Анюты Дубровиной; она сама выбрала мебель, посуду, занавѣски на окна; сама все разставила и убрала квартиру зеленью и цвѣтами. Она съ утра до вечера все приготовляла къ пріѣзду молодыхъ и даже заказала ужинъ. Когда Долинскіе пріѣхали, все было готово для нихъ, и вся семья, включая, конечно, Серафиму Павловну и Сережу, собралась въ ихъ домикѣ, чтобы встрѣтить ихъ. Послѣ первыхъ поцѣлуевъ, объятій и слезъ, Анюта взяла за руку Ваню, привела его въ кабинетъ, ему приготовленный, показала ему письменный столъ и, отдавая ему ключъ отъ ящиковъ, сказала:

— Милый мой братъ, надѣюсь, что ты будешь здѣсь вполнѣ счастливъ, а отъ лишеній оградитъ тебя та сумма, которая находится въ твоемъ столѣ. Я счастливѣе тебя, потому что могу доставить тебѣ жизнь обезпеченную; не благодари меня. Ты мнѣ братъ, я дѣлюсь съ тобой только излишкомъ, помни это — излишкомъ.

— Анюта, я помню одно: твои заботы, любовь и попеченія. Ты воистину сестра моя и сестра рѣдкая.

Они поцѣловались и рука въ руку оба радостные, а она вся сіяющая, вошли въ гостиную. Анюта чувствовала вполнѣ свое счастіе, ибо дать, отдать, осчастливить близкаго — великое, величайшее благополучіе.

Никогда еще зима не проходила такъ пріятно и счастливо для Серафимы Павловны, какъ эта; всякій Божій день къ пяти часамъ и Сережа и Ваня пріѣзжали со службы и оба наперерывъ старались завладѣть Серафимой Павловной. Если Ваня и Глаша увозили ее къ себѣ, если, что случалось часто, княжна Дубровина пріѣзжала за ней, говоря, что у нея обѣдаютъ и Глаша и Ваня и недостаетъ только ихъ матери; Сережа, несмотря на просьбы Долинскихъ и даже сестры, не всегда соглашался сопровождать мать. Онъ сознавалъ, что она счастлива, въ немъ не нуждается, и уходилъ тогда къ Ракитинымъ. Никогда не былъ онъ такъ съ ними близокъ, какъ въ эту зиму. Его встрѣчали тамъ какъ лучшаго друга и близкаго родного, Зинаида Львовна не знала, какъ показать ему, насколько она любила и цѣнила его; Соня не мѣнялась: какою она была дитятей, такою и осталась и молодой дѣвушкой. Ея отношенія къ Сережѣ оставались тѣ же. Ракитины всякій день все больше и больше надѣялись, что Сережа будетъ женихомъ Сони, а онъ не подавалъ никакого повода предполагать, что серіозно когда-нибудь о томъ думалъ.

Однажды Глаша, ставшая къ брату, послѣ своего замужества, еще ближе, намекнула ему о возможности женитьбы на Сонѣ, но онъ перемѣнился въ лицѣ и сказалъ отрывисто:

— Никогда не женюсь на богатой.

Она хотѣла сказать что-то; онъ полушутя, полусеріозно зажалъ ей ротъ и сказалъ:

— Никогда не говори ничего такого. Я не хочу. Мнѣ это непріятно, — и онъ вышелъ изъ комнаты.

Наступилъ май. Серафиму Павловну осадили просьбами. Ваня Долинскій и жена его звали къ себѣ въ К***, княжна и дядя ея съ семьею звали ее въ Спасское. Она очень была довольна, смѣялась и говорила, что ее раздираютъ на части, и не знала, на что рѣшиться. Всего больше тянуло ее къ Ванѣ и Глашѣ въ К***, но хотѣлось ей поѣхать и въ Спасское; быть можетъ, въ глубинѣ души ея таилась надежда, что Сережа, увлеченный княжною, перемѣнитъ свое рѣшеніе. Она не имѣла духа сказать Сережѣ ни слова, но въ умѣ ея сложилось понятіе, что Сережа — чудакъ. Она рѣшилась провести іюнь въ Спасскомъ, а іюль у Глаши и Вани въ К***.

— Въ такомъ случаѣ, — сказалъ Сережа, — я ѣду къ Ракитинымъ.

— Меня оставить! сказала она съ упрекомъ.

— Мама, — возразилъ Сережа, — мнѣ неловко ѣхать къ Дубровиной, я ужъ говорилъ вамъ, а когда вы у Глаши, то… Ваня, — произнесъ онъ съ усиліемъ, — вамъ замѣняетъ меня.

— Никто никого замѣнить не можетъ, но я не хочу тебя неволить. Поѣзжай, куда хочешь, если уже ты получилъ такое отвращеніе къ Дубровиной.

Сережа понялъ, что поднимать этого разговора не слѣдуетъ, поцѣловалъ у матери руку и сказалъ:

— Когда вы поѣдете въ К***, я поѣду съ вами.

Такъ и устроились; Сережа поѣхалъ къ Ракитинымъ и безъ сердечной уже боли бродилъ въ садахъ Знаменскаго. Сережа, набалованный ласками Зинаиды Львовны, уваженіемъ и вниманіемъ Ракитина, дружбою Сони, пріязнью Ипполита, чувствовалъ себя счастливымъ, тѣмъ болѣе, что письма матери радовали его. Она, очевидно, была совершенно довольна и жила въ свое удовольствіе. Іюнь пролетѣлъ, какъ сонъ, и Сережа получилъ письмо отъ матери, которое вызывало его въ Москву, чтобы вмѣстѣ ѣхать въ К***, къ Долинскимъ; письмо это произвело на него впечатлѣніе, котораго онъ опредѣлить не могъ, да и не пытался. Онъ былъ радъ увидѣть мать, проводить мать, пожить съ матерью, а вмѣстѣ съ тѣмъ ему было больно оставить семью Ракитиныхъ и жизнь у нихъ, столь мирную и столь пріятную, столь сердечную. Дома Сережа постоянно ухаживалъ за матерью и утромъ и вечеромъ заботился о ней, о ея комфортѣ, о соблюденіи всѣхъ ея привычекъ, о исполненіи всѣхъ ея желаній и прихотей. Онъ былъ постоянно озабоченъ мыслью о ней, а здѣсь, у Ракитиныхъ, всѣ были заняты имъ и желаніемъ быть ему пріятными: Соня, мать ея, самъ Ракитинъ придумывали, чѣмъ и какъ угостить его, чѣмъ позабавить, чѣмъ занять. Ему стоило вскользь упомянуть о чемъ-нибудь, какъ это являлось, было ли то книга, или инструментъ, или экипажъ и лошадь, и притомъ это являлось не подаркомъ, котораго бы онъ не принялъ, а привозилось изъ Москвы для Сони и по желанію Сони. И, однако, онъ зналъ, что это для него, и былъ до глубины сердца тронутъ.

Въ день, когда онъ получилъ письмо отъ матери, онъ вошелъ въ гостиную Ракитиныхъ, которые въ полномъ сборѣ пили чай за круглымъ столомъ, и, поздоровавшись со всѣми, сказалъ:

— Письмо отъ мама. Мнѣ надо завтра же ѣхать въ Москву и потомъ съ ней въ К***, къ сестрѣ и зятю.

Это извѣстіе поразило всѣхъ какъ громомъ: Соня перемѣнилась въ лицѣ, Зинаида Львовна посмотрѣла на дочь и омрачилась, Ракитинъ наморщилъ брови, даже Ипполитъ, всегда неподвижный и равнодушный, оживился и воскликнулъ:

— И зачѣмъ? Жили такъ хорошо, и вдругъ — ѣхать!

— Онъ обязанъ проводить мать, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, пріѣхавшій въ гости на нѣсколько дней, — не одной же ей ѣхать въ К***.

— Конечно, — сказала Зинаида Львовна. — Другъ мой, — обратилась она къ мужу, — ты прикажешь приготовить завтра коляску.

— Конечно, — сказалъ Ракитинъ сурово.

Этотъ послѣдній день тянулся вяло. Всѣмъ было не по себѣ; всѣ жалѣли, что Сережа уѣзжаетъ; Сережа былъ самъ не свой. Тоска внезапно закралась въ его сердце и томила его. Вечеромъ онъ вышелъ въ садъ и медленно пошелъ по скату горы къ рѣкѣ. Яркій мѣсяцъ серебрилъ дорожки сада и струи рѣки Десны; плотъ, какъ и въ былые годы, былъ причаленъ и привязанъ къ пристани. Сережа отвязалъ его и хотѣлъ отчалить, когда Степанъ Михайловичъ вышелъ и закричалъ.

— Сережа, и я съ тобою. Я, вѣдь, не помѣшаю тебѣ? Ты куда?

— Хотѣлъ взглянуть въ послѣдній разъ на Знаменское; вѣдь, я завтра утромъ уѣзжаю.

— Знаю, какъ не знать: у насъ всѣ носы повѣсили, всѣ заскучали, а Софья Сидоровна, золотое сердце, больше всѣхъ.

Сердце Сережи дрогнуло.

— Я понимаю, — сказалъ Степанъ Михайловичъ, — что ты долженъ ѣхать къ матери, но я бы на твоемъ мѣстѣ не прощался съ Знаменскимъ и сдѣлался бы опять его счастливымъ владѣльцемъ.

— Я бы и купилъ его, если бы деньги были, но, вы знаете, ихъ нѣтъ у меня. Я благодарю Бога, что ихъ хватаетъ, чтобы жить, какъ мама угодно, а ужъ о покупкахъ и думать нельзя.

— Я говорю не о покупкѣ, а о другомъ способѣ имѣть Знаменское: взять золотое сердце барышни, а Знаменское пойдетъ въ придачу.

— Что вы говорите! воскликнулъ Сережа въ неописанномъ волненіи. — Этого быть не можетъ никогда!

— Да что ты, слѣпъ что ли, или поглупѣлъ батенька? Развѣ ты не видишь, чтò всѣмъ въ глаза бросается? Ракитины спятъ и видятъ, чтобы ты женился на Софьѣ Сидоровнѣ; они для нея ничего не пожалѣютъ: она богатая невѣста.

Сережа отчаянно махнулъ рукой.

— Что жъ? Это ничего не портитъ. Ты не искалъ денегъ. Ты полюбилъ ее, потому я вижу, что ты любишь ее, и она тебя любитъ, это всѣ въ семьѣ знаютъ.

Сережа вспыхнулъ и молчалъ.

— Одно время здѣсь думали, что ты женишься на княжнѣ Дубровиной, и сильно всѣ огорчились, хотя и слова не промолвили.

— Никогда ничего подобнаго не было, — сказалъ Сережа. — Я не знаю, откуда это все взяли. Я не имѣлъ и не могъ имѣть намѣренія жениться на богатой наслѣдницѣ. Я ей не партія.

— Ты всякой дѣвицѣ партія, потому… потому… Ну, оставимъ это… судить не намъ. Теперь мы всѣ знаемъ, что ты не думаешь о Дубровиной, вѣдь ты даже не поѣхалъ къ ней съ матерью… а пріѣхалъ сюда. Здѣсь всѣ пришли въ восторгъ и думали, что ты сдѣлаешь предложеніе, а ты… объявилъ, что уѣзжаешь.

— Я о женитьбѣ не думалъ и во снѣ, — сказалъ Сережа.

— Ну, такъ подумай теперь, когда знаешь, что это въ твоей власти. Счастіе, Сережа, великое счастіе — взять сердечную, добрую, умную жену! Не упусти это счастіе.

Сережа молчалъ; онъ блѣднѣлъ и краснѣлъ, наконецъ, выпрямился и сказалъ почти холодно:

— Я не женюсь на богачкѣ, я, не имѣющій ни единаго гроша!

Онъ причалилъ, прыгнулъ на берегъ и быстро пошелъ въ чащу сада. Степанъ Михайловичъ посмотрѣлъ ему вслѣдъ и сказалъ тихо:

— Прыть какая! Молодо — зелено… время есть, что-то оно скажетъ.

На другой день, рано утромъ, уже простившись съ вечера съ хозяевами и сердечно поблагодаривъ ихъ за гостепріимство и ласку, Сережа, съ сжатымъ сердцемъ и смущеннымъ духомъ, прыгнулъ въ коляску, и быстро помчала его лихая тройка по густой аллеѣ Иртышевки. Подъѣзжая къ мосту, ямщикъ сдержалъ лошадей; Соня и Таня, гулявшія по рощѣ, подошли къ коляскѣ.

— Прощайте, Сергѣй Антоновичъ, — сказала Таня, — до свиданія! когда мы васъ увидимъ?

— Я пробуду въ К*** до конца моего отпуска, а потомъ ворочусь въ Москву.

— Но развѣ вамъ нельзя пріѣхать сюда въ воскресенье? — сказала Таня.

— Папа бываетъ въ Москвѣ, онъ бы захватилъ васъ съ собой, — прибавила Соня робко.

— Сдѣлайте это всѣмъ намъ въ удовольствіе, — настаивала Таня.

Сережа взглянулъ на Соню, она стояла задумчивая, миловидная, глазки ея глядѣли на него такъ привѣтливо, что онъ, повинуясь тайной силѣ, въ немъ до тѣхъ поръ спавшей, но вдругъ проснувшейся, сказалъ:

— Непремѣнно! Непремѣнно пріѣду въ первое воскресенье, послѣ возвращенія изъ К***.

* * *

Не только молодые Долинскіе, но и Серафима Павловна замѣтили не безъ удивленія, что Сережа очень задумчивъ и печаленъ. Напрасно Серафима Павловна спрашивала у сына, чтò съ нимъ; онъ самъ не зналъ, чему приписать свою тоску, порою волненіе, порою безпокойство. Онъ безпрестанно думалъ о Сонѣ и о семьѣ Ракитиныхъ; безъ нихъ ему стало такъ пусто и такъ скучно, хотя Глаша и мужъ ея всячески старались сдѣлать пребываніе Сережи у нихъ пріятнымъ. Они ходили гулять въ боръ, ходили и къ столь милому Ванѣ золотому ключу; ѣздили на лодкѣ по широкой Окѣ; вечеромъ всѣ сидѣли на широкомъ балконѣ, выходившемъ въ садъ, въ которомъ разбитъ былъ пышный цвѣтникъ. Воздухъ напоенъ былъ благоуханіемъ цвѣтовъ, а съ бору несло столь упоительнымъ запахомъ смолы. Серафима Павловна, между сыномъ и зятемъ, счастливой дочерью, балованная, обласканная, чувствовала себя довольною и наслаждалась вполнѣ прелестью семейной жизни. Сережа, видя мать счастливой, былъ доволенъ, но не могъ бы назвать лично себя счастливымъ. Онъ радовался счастью сестры, а самъ грустилъ. Съ мужемъ сестры онъ былъ въ лучшихъ отношеніяхъ, но сойтись по-братски не могъ. И онъ тоже не зналъ, что ему мѣшало; была ли то ревность, или какое глухое чувство боли, жившее помимо его воли въ душѣ его? Сходство Вани Долинскаго съ его братомъ Ваней, столь прельстившее Глашу, столь животворно подѣйствовавшее на Серафиму Павловну, произвело на него спервоначала и даже до настоящаго дня удручающее впечатлѣніе. Когда Ваня входилъ, садился, когда Серафима Павловна смотрѣла на него съ умиленіемъ, Сережа чувствовалъ въ душѣ своей томительное, не хотѣвшее умереть, сожалѣніе и грусть. Въ этотъ союзъ трехъ — мужа, жены и лелѣемой матери — онъ не умѣлъ войти самъ, не былъ въ состояніи внести свою часть, свою лепту. Онъ любилъ мать съ тою же беззавѣтною нѣжностью, но чувствовалъ, что она ушла отъ него, что не онъ одинъ — ея утѣшеніе и опора. У ней былъ другой, и этотъ другой по случайному сходству едва ли не милѣе ей всѣхъ другихъ; на немъ покоится ея взоръ, исполненный нѣжности, и его ласки повергаютъ ее въ умиленіе. Сережа чувствовалъ себя, послѣ столькихъ лѣтъ неизмѣнныхъ заботъ, отодвинутымъ на второй планъ. Онъ пробылъ въ К*** у Долинскихъ вмѣсто мѣсяца двѣ недѣли; ему стало невмоготу. Онъ самъ не зналъ, что съ нимъ творилось. Счастіе сестры, столь желанное, его раздражало; ясность матери и ея отношенія къ Глашѣ и ея мужу иногда печалили его, иногда возбуждали въ немъ досаду; онъ сердился самъ на себя и злобно и горько упрекалъ себя въ недостойныхъ, въ дурныхъ чувствахъ. Онъ рѣшился покончить съ такимъ нравственнымъ состояніемъ и, не внимая просьбамъ Долинскаго, жены его и даже матери, уѣхалъ въ Москву. Изъ Москвы его тянуло въ Знаменское, но онъ боролся съ собой и не ѣхалъ. Онъ не хотѣлъ видѣть ни Зинаиду Львовну ни Соню. Однажды, когда онъ сидѣлъ одинъ въ своей комнатѣ, къ нему вошелъ Ипполитъ Ракитинъ и силой увезъ его въ Знаменское. Появленіе его тамъ произвело взрывъ радости. Когда онъ неожиданно вошелъ въ гостиную, Зинаида Львовна въ порывѣ нѣжности обняла его и расцѣловала; Ракитинъ жалъ ему руки до боли, а Соня… Соня, поздоровавшись съ нимъ, не сказала ни слова и сѣла около матери, но глаза ея блестѣли, но все лицо ея сіяло. Несмотря, однако, на эту встрѣчу, несмотря на то, что онъ самъ былъ радъ очутиться въ этой дорогой ему семьѣ, онъ чувствовалъ себя связаннымъ, смущеннымъ, и это душевное настроеніе отразилось на его отношеніяхъ къ нимъ. Онъ, помимо воли, сталъ холоденъ, натянутъ, будто связанъ и вскорѣ почувствовалъ, что заразилъ и ихъ. Соня сдѣлалась печальна; Ракитинъ, замѣтивъ задумчивое лицо дочери, въ досадѣ ушелъ къ себѣ; Зинаида Львовна была безпокойна, хотя и силилась скрывать это безпокойство. День тянулся долго, а вечеромъ Сережа уѣхалъ, и никто не просилъ его провести вечеръ вмѣстѣ и ѣхать на другой день утромъ, какъ бывало прежде. Его не просили посѣтить опять Иртышевку, и онъ самъ чувствовалъ, что ему тяжко и невозможно бывать у нихъ, какъ прежде. Сережа началъ аккуратно посѣщать свою канцелярію и, возвращаясь домой въ четыре часа, сидѣлъ одинъ и въ пять ходилъ обѣдать въ ближайшій трактиръ. Одиноко, мрачно съѣдалъ онъ поскорѣе какое-то ему поданное блюдо и, задумавшись, шелъ домой по пыльнымъ улицамъ Москвы. Извѣстно, какъ непріятна Москва въ концѣ августа, знойная, пыльная, вонючая, пустая! Всѣ ея коренные жители еще въ деревняхъ и на дачахъ. Сережа не желалъ видѣть никого, да если бы и желалъ, то никого не было. Можно было ѣхать въ паркъ и тамъ, какъ говорится, посмотрѣть на людей и себя показать, но ему было противно смотрѣть на людей и еще тошнѣе думать о себѣ. Онъ пробовалъ читать, но чтеніе давалось ему трудно; бродя, убѣгала мысль его, и онъ не могъ приковать ее къ интересу читаемаго. Такъ, хандря и тоскуя, прожилъ Сережа три недѣли; уже наступала половина сентября, и онъ сталъ думать о матери.

„Не любила деревни, а теперь зажилась! Впрочемъ, она не въ деревнѣ, а въ городѣ, ну а какой же это городъ — та же деревня! Ее обворожилъ и приковалъ мужъ Глаши. Чтò я? ничего! Я ужъ никому не нуженъ“.

Такъ думалъ Сережа, когда ему подали письмо. Узнавъ почеркъ матери, онъ встрепенулся, и сердце его забилось. Серафима Павловна, не любившая писать письма, прислала нѣсколько строкъ съ увѣдомленіемъ, что будетъ черезъ три дня въ Москву и просила все приготовить къ ея пріѣзду. Эти три дня Сережа хлопоталъ и самъ все устраивалъ. Онъ накупилъ цвѣтовъ, поставилъ ихъ въ гостиной; купилъ букеты, самъ ихъ сдѣлалъ и поставилъ вазы на столъ ея кабинета; убралъ обѣденный столъ и бронзой и цвѣтами. Въ спальнѣ, на туалетѣ матери, поставилъ два, купленные имъ, хорошенькихъ флакона богемскаго хрусталя съ тонкими англійскими духами и заказалъ повару легкій, но изящный ужинъ. Вечеромъ онъ нанялъ карету и поѣхалъ на вокзалъ. Пріѣхалъ онъ рано, и ему пришлось ждать и умѣрять свое нетерпѣніе, расхаживая по длинной площадкѣ вокзала. Но вотъ сигналъ; служители забѣгали, покатили тачки. Вдали, шипя, пыхтя и хрипя, показался подходившій поѣздъ. Пронзительно взвизгнулъ паровикъ; два красные, огневые шара паровоза быстро двигались впередъ, и вотъ длинный-предлинный рядъ вагоновъ. Медленно идутъ они, стуча по рельсамъ. Сережа отыскалъ глазами вагоны перваго класса — и восклицаніе радости сорвалось съ языка его. Въ одномъ изъ оконъ, въ изящной шляпкѣ и столь же изящной накидкѣ глядѣло маленькое, миленькое личико его еще моложавой матери. И она его увидѣла и посылала ему воздушные поцѣлуи. Сережа побѣжалъ за тихо ползущимъ поѣздомъ, и лишь только онъ остановился, какъ Сережа прыгнулъ въ вагонъ, вбѣжалъ въ отдѣленіе матери и заключилъ ее въ свои объятія.

— Мамочка! Мама! воскликнулъ онъ.

Она была тронута. Она цѣловала и осѣняла крестнымъ знаменіемъ своего добраго сына и между поцѣлуями шептала:

— Милый! Милый!

Онъ взялъ ее подъ руку, повелъ, посадилъ въ карету, самъ сѣлъ съ нею и приказалъ ѣхать домой.

— Я безъ тебя соскучилась, — сказала она. И это ея первое слово повергло его во восхищеніе. Онъ не отвѣчалъ ей и прильнулъ лицомъ къ рукѣ ея.

— Знаешь ли, — продолжала она, — вѣдь это первая наша разлука. При жизни отца твоего мнѣ случалось оставлять васъ, дѣтей, дня на три, на четыре, а послѣ его смерти мы никогда съ тобой не разставались. Мнѣ безъ тебя жить тяжело, а тебѣ… Да, я знаю. Посмотри-ка на меня. Чтò это съ тобой сдѣлалось? Ты боленъ?

Она испугалась; онъ поспѣшилъ успокоить ее.

— Ничуть. Совершенно здоровъ.

— Но на тебѣ лица нѣтъ. Похудѣлъ страшно, поблѣднѣлъ. Что съ тобою?

— Право, ничего, мама милая. Я тоже очень скучалъ по васъ.

— Удивительно, — сказала она, — въ К*** со мной не хотѣлъ остаться, а безъ меня скучалъ… исхудалъ… Я думала ты веселишься, а ты вотъ какой!..

— Я теперь поправлюсь, мама.

— Надѣюсь; развѣ можно такъ исхудать?

Она опять расцѣловала его, называя его своимъ милымъ, дорогимъ, безцѣннымъ другомъ. Никогда Сережа не слыхалъ отъ нея столько ласковыхъ словъ, и сердце его растаяло и переполнилось самыми нѣжными чувствами.

Но вотъ они пріѣхали. Небольшая ихъ лѣстница была уставлена растеніями. Она замѣтила это, повернула къ нему голову, улыбнулась, прижала къ себѣ его руку и прошла въ свою спальню. Наскоро умылась она, оправилась, надушилась, надѣла приготовленный ею пеньюаръ и вышла, веселая и нарядная, въ гостиную.

— Ну, теперь ужинать, — сказала она и подала ему руку; онъ ввелъ ее въ столовую.

— Ахъ, Сережа! воскликнула она — вѣдь это слишкомъ. И здѣсь, и въ спальнѣ, и въ гостиной, и вездѣ зелень и цвѣты и подарки. Милый Сережа, я такъ тронута.

Они сѣли за столъ. Она всегда ѣла, какъ цыпленокъ, а у него совсѣмъ не было аппетита; онъ былъ голоденъ голодомъ сердца; ему хотѣлось отвести съ ней, съ этой обожаемой матерью, свою душу, раскрыть передъ ней заболѣвшее сердце.

Когда они вышли изъ столовой, и онъ привелъ ее опять въ ея кабинетъ и усадилъ ее въ длинное кресло, самъ же сѣлъ, какъ бывало въ дѣтствѣ, у ногъ ея, она погладила его по головѣ и сказала:

— Ну, теперь говори, что ты безъ меня дѣлалъ и отчего исхудалъ.

— Правда, мама милая, я по васъ стосковался. Некому слова задушевнаго сказать, некому сердце открыть.

— Ну, вотъ я опять съ тобою! Сердце открыть — говоришь ты? Но развѣ оно было для меня закрыто?…

— Наболѣло оно, мама моя милая.

— Что? — Она взглянула зорко, и взглядъ матери сказалъ ей, что случилось нѣчто серіозное. — Говори сейчасъ. Я все пойму и приму къ сердцу. Что съ тобою?

— Я всегда жилъ въ мирѣ съ собою. Бывало тяжело, бывало тѣсно и горько, но не бывало никогда во мнѣ чего-то двойственнаго. А теперь борьба, и борьба отчаянная. Одинъ хочетъ, а другой не позволяетъ. Вы понимаете? Это во мнѣ-то самомъ.

— Понимаю. У тебя народилось желаніе, сильное влеченіе, которое ты хочешь подавить; такъ ли?

— Да, именно. Я былъ очень счастливъ, когда безъ васъ гостилъ у Ракитиныхъ, а потомъ все измѣнилось. Я тоскую по нихъ, по семьѣ ихъ, по Сонѣ, а ѣхать туда не рѣшаюсь — не могу, мама.

Она опять зорко взглянула на него, обняла его, прижала его голову къ груди своей и сказала тихо, со сдержаннымъ, но сильнымъ чувствомъ.

— Пришелъ часъ, пришла пора: дѣти оставляютъ одинъ за однимъ родимое гнѣздо. Ну что жъ, Господь съ тобою, Господь благослови тебя.

— Что вы говорите, мама!

— Ты полюбилъ Соню Ракитину, — женись и будь счастливъ; хотя я и желала иной тебѣ судьбы, но не пойду противъ твоего желанія: она добрая.

— Моя судьба — остаться всегда съ вами. Я не могу жениться на Сонѣ… она слишкомъ богата.

— Все пустяки, — сказала Серафима Павловна, переходя быстро отъ умиленія и растроганности къ житейской прозѣ. — Если она богата, то она Ракитина; а ты Боръ-Раменскій; ты ей дашь старинное имя, — имя, прославленное твоимъ отцомъ.

— Я именемъ отца не могу торговать, мама. Эта мѣна мнѣ противна. Стало-быть, за свои деньги она купитъ мое имя, и я продамъ его! Какая низость! Выйдетъ въ итогѣ, что я искалъ богатую невѣсту, потому что бѣденъ. Вотъ это-то и сокрушаетъ меня.

— Особенно послѣ того, какъ тебѣ сватали милліонерку княжну Дубровину, а ты отказалъ.

— Шш… мама, тише, никогда не говорите объ этомъ. Это должно умереть и исчезнуть изъ нашей памяти. Я даже не знаю, сватали ли? Я знаю, что это было ваше, очень понятное, желаніе.

— Конечно, сватали. Родныя ея предлагали для тебя ея руку.

— Везъ ея вѣдома, мама. Если бы она догадалась, она бы этого не позволила. Притомъ совершенно неизвѣстно, приняла ли бы она мое предложеніе. Но оставимте это, этого никто не знаетъ и не долженъ знать. Это дѣло деликатное, и уважающіе самихъ себя люди забываютъ о такихъ предложеніяхъ.

— Конечно, но, не менѣе того, ты знаешь, я знаю, родные княжны знаютъ, что ты отказался жениться на ней, потому что не былъ къ ней привязанъ. Теперь дѣло другое; ты полюбилъ Соню, и очень естественно, что женишься на ней.

— Въ томъ и дѣло, мама, что это уже рѣшено во мнѣ самомъ: я не женюсь на богатой, на такой особенно, которая опять отдаетъ мнѣ наше милое Знаменское. Все это похоже на денежную сдѣлку. Не могу. Сердце мое болитъ, но не могу!

— Это, просто, глупо! сказала она съ досадой и тотчасъ перемѣнила тонъ, взглянувъ на сына; ей стало жаль его, когда она посмотрѣла на его исхудалое и печальное лицо. — Договаривай: у тебя есть что-то на сердцѣ.

— Есть. Я не могу видѣть Сони, ея отца и матери; во мнѣ щемитъ сердце. Отпустите меня. Я знаю, что я не долженъ васъ оставлять, но я уѣду ненадолго, а вы останетесь не однѣ. Глаша съ мужемъ пріѣдутъ въ Москву, я отдамъ васъ имъ и уѣду.

— Куда? А служба? А деньги?

— Я обо всемъ уже думалъ, и это все улажено. Мой начальникъ посылаетъ по служебнымъ дѣламъ двухъ чиновниковъ на дальній Востокъ…

— Дальній Востокъ? Это Сибирь? Ни за что!

— Мама, но вѣдь это только названіе и въ Сибири хорошіе люди живутъ. Я пробуду тамъ пять, много шесть мѣсяцевъ, подвинусь по службѣ, а главное вдали отъ Москвы слажу съ собою. Побѣжду себя. Мама, умоляю васъ! если вы меня немного любите, не откажите мнѣ. Когда я возвращусь — я буду весь вашъ и никогда васъ не оставлю.

Она сидѣла, глубоко задумавшись, потомъ встала и сказала, нѣжно цѣлуя его.

— Завтра, завтра. Я ужасно устала, и завтра мы переговоримъ обо всемъ этомъ окончательно.

Она перекрестила его, поцѣловала и ушла въ свою спальню.

На другой день рано поутру, часовъ въ девять, Серафима Павловна, одѣтая не въ трауръ, а въ хорошенькой шляпкѣ и манто, приказала привезти себѣ карету и выѣхала изъ дому; она велѣла везти себя въ часовню Иверской Божіей Матери и въ особенномъ благочестивомъ настроеніи бросилась передъ иконою, со слезами молилась, приложилась, вышла, опять перекрестилась, садясь въ карету, и отправилась къ Ракитинымъ. Она нашла все семейство за круглымъ чайнымъ столомъ; при входѣ ея всѣ встали и съ удивленіемъ окружили ее.

— Что такъ рано? сказала, цѣлуя ее, Зинаида Львовна: — я вижу однако по вашему лицу, что ничего непріятнаго не случилось.

— Ничего, надѣюсь, ничего, — сказала Серафима Павловна, — но я по важному дѣлу и желала бы переговорить съ вами наединѣ.

Зинаида Львовна повела гостью въ свой кабинетъ, но она обратилась къ Сидору Осиповичу и сказала ему такъ ласково, какъ въ продолженіе долгихъ лѣтъ не говорила съ нимъ:

— И вы тоже. Я желала бы говорить и съ вами.

— Какъ прикажете, — сказалъ онъ, немного удивленный, и пошелъ за нею.

Они вошли и сѣли. Серафима Павловна начала говорить съ волненіемъ:

— Я рѣшилась, помимо Сережи, не совѣтуясь ни съ кѣмъ, слѣдуя сердечному влеченію, открыть вамъ всю правду. Вчера Сережа объявилъ мнѣ, что хочетъ ѣхать въ Сибирь.

— Въ Сибирь! воскликнула съ горестью Зинаида Львовна.

— Искать богатства? спросилъ Ракитинъ: — Но оно не наживается вдругъ, а годами труда, и для этого надо оставить семью… васъ… Ужели онъ на это рѣшился?

— Онъ не ѣдетъ искать богатства, а бѣжитъ отъ своего чувства, надѣясь заглушитъ его. Онъ любитъ Соню, дочь вашу, но не можетъ, говоритъ онъ, подвергнуть себя подозрѣнію, что ищетъ руки богатой невѣсты.

Зинаида Львовна поблѣднѣла и потомъ вспыхнула.

— Милая Серафима Павловна, не отпускайте его въ Сибирь. Быть можетъ, онъ одумается и перемѣнитъ свой образъ мыслей.

— Онъ его не перемѣнитъ, я его знаю. Остается одно, взять его внезапно, силою, и я на это рѣшилась, если вы хотите помочь мнѣ. Вы, можетъ-быть, не знаете, — продолжала она, обращаясь къ одному Ракитину, — и тогда я обязана сказать вамъ, что за Сережу, и ваша жена подтвердитъ это, ибо ей это достовѣрно извѣстно, сватали молодую, красивую дѣвушку съ огромнымъ состояніемъ и знатнымъ именемъ, но онъ отказалъ наотрѣзъ, говоря, что не любитъ ее.

Ракитинъ взглянулъ на жену, она сдѣлала ему утвердительный знакъ головой.

— Я въ этомъ вижу новую черту благородства Сергѣя Антоновича, — сказалъ Ракитинъ. — Оно давно мнѣ извѣстно.

— Сережа вчера сказалъ мнѣ, что если бы у Сони ничего не было, то онъ давно бы искалъ руки ея. Если Соня согласна, и вы, ея родители, даете свое благословеніе, то я пріѣхала просить ея руки для моего сына.

Зинаида Львовна вся въ слезахъ бросилась обнимать Серафиму Павловну. Обѣ матери плакали. Ракитинъ былъ взволнованъ и, наконецъ, сказалъ:

— Моя дочь во всѣхъ отношеніяхъ достойна вашего сына; она и сердцемъ, и умомъ, и преданностью стоитъ высоко. Я не могу желать лучшаго зятя, какъ вашъ сынъ, но не могу, такъ сказать, навязывать ему дочь мою.

— Я прошу руки вашей Сони. Скажите мнѣ одно: вы согласны, или нѣтъ, и будетъ ли согласна Соня.

— Я, конечно, согласенъ, — сказалъ Ракитинъ, — но…

— Соня согласна, я знаю, — сказала твердо Зинаида Львовна, желая покончить этотъ вопросъ.

— Теперь позвольте мнѣ написать два слова къ сыну и пошлите эту записку.

Въ запискѣ было только три строки:

„По полученіи этой записки, немедленно, я тебѣ приказываю, пріѣзжай къ Ракитинымъ по очень важному, не терпящему отлагательства, случаю“.

Сережа былъ дома. Онъ удивился, перечиталъ записку два раза, взялъ шляпу и отправился къ Ракитинымъ. Онъ медленно вошелъ по лѣстницѣ, встрѣтилъ Ипполита и спросилъ у него:

— У васъ ничего особеннаго не случилось?

— Совершенно ничего, а что?

— Меня сюда вызвали, — сказалъ Сережа и пошелъ въ кабинетъ. Онъ нашелъ тамъ всѣхъ Ракитиныхъ; его мать сидѣла на диванѣ и держала въ рукахъ своихъ руку Сони, заплаканной и встревоженной. При входѣ Сережи, мать его встала и, не выпуская руки Сони изъ своей руки, сказала:

— Вотъ твоя невѣста. Я просила руки ея у ея родителей. Они согласны.

Соня робко протянула руку Сережѣ. Онъ, смущенный, растерянный, взялъ ее, поцѣловалъ, опустился на колѣни передъ своей матерью и спряталъ блѣдное, какъ мѣлъ, лицо свое въ ея колѣняхъ. Она цѣловала его въ голову и плакала, а другой рукой притянула къ себѣ Соню и соединила ихъ руки.

— Да благословитъ васъ Богъ! сказала она трепетнымъ голосомъ.

Тогда-то и слезы, и поцѣлуи, и объятія соединили двѣ семьи въ одну; Соня сіяла; Сережа, хотя и радостный, былъ смущенъ и потрясенъ до глубины души. Ракитинъ и жена его были въ восторгѣ.

Когда Сережа остался наединѣ съ невѣстой, онъ сказалъ ей:

— Милая моя, у меня есть до тебя просьба и требованіе. Я не могу и не долженъ оставить матери; она поручена мнѣ отцомъ, и, пока я живъ, я хочу жить съ нею. Въ моемъ домѣ за ней останется всегда первое мѣсто. Раздѣли мою любовь къ ней и никогда не ревнуй меня къ ней.

— Никогда. Твоя мать — моя мать. Я ее съ дѣтства привыкла любить, а теперь полюблю вдвое. Вѣрь мнѣ, я буду ей дочерью почтительной и нѣжной.

А вечеромъ того счастливаго дня Ракитинъ обнялъ жену и сказалъ:

— Мы можемъ гордиться нашимъ будущимъ зятемъ. Примѣрный сынъ, онъ будетъ и хорошимъ мужемъ. Не трудно, любить разумную мать, но повиноваться, почитать, любить мать легкомысленную, часто несправедливую, иногда капризную и всегда неблагоразумную — заслуга.

— Она добрая и чувствительная, — сказала Зинаида Львовна, заступаясь за пріятельницу.

— Да, конечно, но ужъ никакъ не умная; а Сергѣй ублажалъ ее, покорялся, любилъ безъ памяти. Примѣрный сынъ.

— Сынъ идеальный! воскликнула Зинаида Львовна съ восхищеніемъ.

Эпилогъ

Въ Москвѣ, столь бѣдной шумною жизнью столицъ и столь богатой семейными и дружескими кружками, въ особенномъ согласіи и тѣсной связи жили четыре, намъ знакомыя, семьи, — то были: Долинскіе, старые и молодые, Боръ-Раменскіе, Ракитины и — черезъ два года послѣ свадьбы Сережи и Сони — Томскіе-Дубровины. Въ Москвѣ удивились замужеству княжны Дубровиной, вышедшей неожиданно для всѣхъ за Ѳому Томскаго, столь некрасиваго собою, но столь добраго и благороднаго душою, столь нѣжнаго сердцемъ. Тѣ, которые близко знали Анюту Дубровину, говорили, что она, тронутая его неизмѣнной и долголѣтней къ ней привязанностью и оцѣнивъ его прекрасную душу и благодушіе характера, рѣшилась наконецъ соединить свою судьбу съ его судьбою. Ее и его особенно сблизили дѣла благотворенія. Томскій принялъ дѣятельное участіе въ устройствѣ больницъ, богадѣленъ и пріютовъ въ богатыхъ вотчинахъ жены своей; они жили зимою въ Москвѣ, держали открытый домъ, но значительная часть ихъ огромныхъ доходовъ шла на добрыя, богоугодныя дѣла и на помощь тѣмъ роднымъ, которые нуждались въ ней. Домъ ихъ не отличался роскошью, а только гостепріимствомъ и радушіемъ; они были всѣми любимы и, несмотря на молодость лѣтъ, пользовались всеобщимъ уваженіемъ.

Сережа и Соня наслаждались рѣдкимъ и полнѣйшимъ супружескимъ счастіемъ. Серафима Павловна не забыла своего милаго мужа, но забыла свои горести и, окруженная внучатами, наслаждалась счастіемъ дѣтей своихъ. Лѣто она проводила въ Знаменскомъ, гдѣ была полной хозяйкой, а зимой пріѣзжала гостить въ Москву, къ сыну и дочери. Вѣра продолжала жить въ богатствѣ, но въ нищетѣ сердечной. Она избрала сама мужа и судьбу, и чего искала, то нашла: на свѣтѣ всегда такъ — что посѣемъ, то и пожинаемъ.

Калуга, 25 октября 1888 года

Content

Сережа Боръ-Раменскiй
Повѣсть въ двухъ частяхъ

Часть первая

Часть вторая

Эпилогъ