Ольга Арнольд

Конец ток-шоу

Все персонажи данной книги придуманы целиком фантазией автора, их сходство с кем-либо из реальных людей может быть только кажущимся - и, насколько мне известно, в здании телецентра никогда не случалось убийств, так что события эти тоже происходили только в моей голове…

Глава 1

В тот выходной день я отправилась на работу вместе с Глашенькой, моей кокер-спаниелькой, и за те полтора часа, что добиралась от Ясенева, куда мы с мужем переехали совсем недавно, до телецентра в Останкине, совсем извелась. Из-за мартовской слякоти по пути образовалось множество пробок. Ах, сколько раз, когда на очередном светофоре Глафира энергично принималась меня вылизывать, я клялась, что никуда больше с ней не поеду! По крайней мере, за рулем моего старенького «Опеля». Но в тот знаменательный день моя золотистая собачка сидела рядом со мной по служебной необходимости.

Дело в том, что она должна была служить элементом фона в моем интервью с модной рыжеволосой певицей, которая всеми правдами и неправдами - больше, конечно, неправдами - рвалась к популярности.

Я сама, естественно, никогда бы не выбрала ее в собеседницы, но спонсоров не выбирают - так, по крайней мере, выразилась Тамара Синякова, наш продюсер, когда познакомила меня с ее менеджером.

Тогда и решено было, что на диване рядом с Настеной - это ж надо было придумать такое сценическое имя! - будет сидеть это мое золотистое очарование, прибавляя тем самым имиджу поп-звездочки человечности и теплоты, а когда той нечего будет сказать, а я не сомневалась, что мои вопросы поставят ее в тупик, потому что, хотя приставка «поп» Настене очень шла, все, что было выше этой части тела, а особенно головка, у нее было не столь развито - Глаша будет своим лаем заполнять паузу. Увы, через несколько часов Глаше было суждено сыграть другую, более драматичную роль, но тогда об этом еще никто не догадывался.

Когда мы добрались наконец до телецентра, было уже поздно, и я не сомневалась, что получу от Тамары нагоняй, а от Евгении Котовой, нашей формальной руководительницы, - строгий выговор. Впрочем, мне на это было наплевать, лишь бы успеть загримироваться и, главное, проверить, насколько готовы к выступлению перед телекамерами мои сегодняшние собеседницы! Но первая задержка произошла прямо в холле телецентра, более пустынном, чем обычно, - все-таки была суббота. Охранник, проверив мое удостоверение, вдруг заступил дорогу Глаше, и та от неожиданности громко и зло на него загавкала: как типичная старая дева, она терпеть не могла агрессивных мужчин. Мы с ней немедленно оказались в центре всеобщего внимания.

- А где пропуск на собаку?- спросил цербер тоном старого служаки.

- Мы в дог-шоу, у меня встреча с Ширвиндтом, - не моргнув глазом, соврала я и двинулась на дюжего молодца грудью, подтягивая к себе злобно оскалившуюся Глашу. Для тех, кто не знает, сообщаю, что наибольшее число укушенных собаками людей пострадало не от каких-нибудь там ротвейлеров или кавказских овчарок, а от этих милейших игрушечных созданий. Но охранник, возможно, был знаком со статистикой, потому что он смешался, попятился и слегка отодвинулся в сторону со словами:

- Ну раз вы в дог-шоу…

Не знал он, что дог-шоу снимается в одном из павильонов бывшей ВДНХ, а нынешней ВВЦ! Я подхватила Глашу на руки и ринулась в ближайший лифт, потом, добравшись до нужного мне четвертого этажа, помчалась по коридорам, волоча ее за собой на поводке. "в правильном ли направлении я бегу?"- стучало у меня в голове. наконец, промчавшись мимо примерно тридцати, не менее, дверей и повернув раз семь, я наткнулась на помощника режиссера Оксану Верховцеву - вернее, чуть не сбила ее с ног.

- Наконец-то! - воскликнула та, да так сильно дернула меня за руку, что я изменила направление движения и по инерции влетела в первую же раскрытую дверь, которая оказалась гримерной. От неожиданности я выпустила из рук поводок, и Глаша, обретя свободу, помчалась вперед по коридору.

- Быстрее! - распоряжалась Оксана, подталкивая ко мне испуганного мальчика в халатике и с расческой в руках.- Через пятнадцать минут она уже должна быть перед камерой!

Вернее, она должна была быть там полчаса назад!

- Оксана, ты что-то перепутала! - наконец сумела вставить я, все еще не отдышавшись после пробега. - Это съемка должна начаться еще через полчаса! Мне сегодня с утра звонила Тая Никифорова - она сказала, что студия у нас с 16.30.

- Она не могла этого сказать, потому что еще вчера все знали, что съемка начинается в полчетвертого, - безапелляционным тоном заявила Оксана и скомандовала визажисту:

- Теней не надо, общий тон, обвести губы контуром - и вперед!

И тут где-то вдали раздался заливистый, басистый, такой знакомый мне лай.

- Приведите же кто-нибудь собаку! - обратилась я в пустоту, молясь про себя, чтобы именно Тая, младший помощник помощника ассистента и очень противная девка, побежала за ней и оказалась покусанной: я не сомневалась, что Глаша за себя и за меня постоит.

До Таисии я и не представляла, что внешность может так соответствовать внутренней сущности человека. Ей было лет девятнадцать, и была она некрасива какой-то подростковой девичьей некрасивостью: костлявая, вся состоящая из острых локтей, коленок и углов, востроносая, с остреньким подбородком и таким же колючим взглядом; двигалась она тоже некрасиво, резко, в ее походке не было и намека на женскую мягкость и плавность. Ходила она обычно в длинной бордовой шерстяной кофте с капюшоном, которая не прибавляла ей обаяния.

Когда я пришла работать на телевидение, то прекрасно представляла себе, что там царит бардак.

Но какой именно бардак - я поняла только тогда, когда непосредственно с ним столкунулась. Однако в общий, присущий тут всему хаос властно вмешивались дополнительные разрушительные мотивы, и общий беспорядок усугублялся братоубийственными интригами. Причем чем меньше телекомпания, тем больше в ней было интриг, а объединение «Прикосновение», в котором я подвизалась на поприще ведущей собственной программы, было совсем маломощной фирмой, поэтому шаг в ее стенах было трудно ступить без опаски, что под тобою провалится пол. Собственно говоря, со мной уже такое однажды случилось - и во время прямого эфира! А Таисия, несмотря на молодость, плела сети интриг так искусно, как будто училась у пауков.

Но Глашу нашла, увы, не она - собаку поймал и привел ко мне оператор Олег Варзин, милейший молодой человек, которого я не могла ни в чем обвинить, и к тому же красивый блондин, а потому была очень рада, что его руки остались целы и невредимы - новых врагов в этих стенах мне наживать не хотелось, и так неприятелей здесь было предостаточно. Интересно, Тайка решила меня дезинформировать сама или ее кто-то надоумил?

Но выяснять это сейчас было некогда - Оксана принесла черное бархатное платье прямо в гримерку, и я переоделась у всех на глазах; правда, всем на это было наплевать, а мне - в самой высокой степени. После этого она чуть ли не силком поволокла меня в студию, а мальчик-гример мелкими шажками семенил за нами, что-то подправляя на ходу. Перед священной дверью нам пришлось снизить темп, дабы не поломать ноги о какие-то валявшиеся посреди паркета железные трубы.

«Экономят, сволочи, на освещении», подумала я мимоходом - лампочки в коридоре горели тускло, как в карманном фонарике. Наконец, чихая - если бы кто знал, какая тут царит пыль! - я добралась до своего места на подиуме и только тут разглядела, что передо мной сидит не поп-дива, а приятная, слегка испуганная женщина, давно разменявшая пятый десяток, которая была записана в моем кондуите на сегодня как собеседница номер три.

- А где же Настена? - в недоумении захлопала я ресницами.

- Не моргай, а то тушь на щеки сыплется, - услышала я низкий прокуренный голос продюсерши и увидела перед своим лицом ее руку с носовым платком; она тщательно протерла мне нижнее веко. - Теперь все в порядке. А Настена и ее агент еще не соблаговолили явиться, но с дороги сообщили, что едут.

Если бы я могла себе позволить, то скрипнула бы зубами от досады, но я этого сделать не могла, дабы помада не попала на мои недавно выбеленные у стоматолога зубы. Вместо этого я вздохнула и спросила своим обычным голосом:

- А где укротительница гепардов, номер два?

- Лежит дома с тяжелым гриппом. Но ты не волнуйся, студийное время не пропадет, Женя отснимет две свои программы.

Только этого мне не хватало! Я уже не сомневалась, что и телефонный звонок Таисии, и опоздание Настены, и даже грипп укротительницы гепардов - все это происки Евгении Котовой, в одном лице художественного руководителя студии, директора программ и основной ведущей.

Если бы это было в ее власти, она не только бы вырезала меня отовсюду и лишила эфира, но и уничтожила бы физически!

Только не думать сейчас об этом, иначе провалишь передачу!… Я с трудом отогнала от себя образ ненавистной Женьки и улыбнулась милой даме, сидевшей передо мною в кресле:

- Ирина Васильевна? Можно я буду называть вас просто Ирина?

И получив согласие, завела разговор вроде бы на совсем посторонние темы, даже рассказала ей полу-приличный анекдот, на что она натянуто улыбнулась. Мне эта натянутость была вовсе ни к чему, а потому я заговорила о детях - я знала, что у нее недавно родился внук, - и Ирина растаяла, на щеках у нее появились ямочки, а глаза потеряли настороженный блеск. Наконец-то! Когда перед тобой сидит человек, много раз появлявшийся на телеэкране, он обычно легко может отрешиться от камеры, но тот, кто не избалован вниманием телевидения, неизбежно зажат.

Раскрепостить собеседника - одна из основных задач ведущего, во всяком случае, я так считаю. Теперь можно было начинать съемку, но, когда установили наконец свет, я поняла: что-то не в порядке.

- Готова? - донесся до меня откуда-то из темноты голос режиссера Толь Толича.

- Нет, подожди… Тая! Оксана! Срочно сюда!

Но и Тая, и Оксана куда-то исчезли, а вместо них через секунду рядом со мной появилась грузная Тамара, которая, несмотря на толщину, очень ловко и быстро передвигалась по студии. Она относилась к тем редким женщинам, которым полнота ничуть не мешает и не портит их. Это именно она вместе с подоспевшей вскоре Оксаной подкрасила серебристой тушью для волос простую прическу Ирины там, где из-под благородной седины пробивалась вульгарная исходная-желтизна на телевидении надо уметь делать все.

Объявившаяся же наконец Тая была послана за моей сумкой, из которой я извлекла старинную черную кружевную шаль родной бабушки; ее задрапировали на плечах Ирины так, чтобы большая дырка оказалась на спине. Я строго-настрого запретила режиссерам использовать заднюю камеру. Если эта камера снимет всего-навсего один кадр, то можно не сомневаться, что он попадет в окончательно смонтированный вариант передачи, конечно, никто этой дырки сразу и не заметит, но потом позора не оберешься. У бардака тоже есть свои законы - законы наибольшей пакости.

Теперь можно было начинать. Мы остались с Ириной один на один перед глазами телекамер. Начало прошло неплохо, но тут, пока она говорила, я опустила глаза, чтобы проверить кое-что по рабочему конспекту - и обомлела. Перед съемкой бегло просмотрев записи, подготовленные редактором Леной и распечатанные ею самым крупным шрифтом (я слегка близорука, в очках смотрюсь на экране плохо, а в линзах сниматься тоже не могу, поскольку от яркого света юпитеров у меня слезятся глаза), вместо знакомого конспекта в папочке в руках я обнаружила черновик беседы с Настеной, причем написанный от руки и бисерным почерком, так что я не могла разобрать ни слова!!! Конечно, это не прямой эфир, в любой момент я могла прервать съемку, заставить помощников найти нужные записи и потом продолжить работу, но время было дорого, а Ирина - не профессионал, она захлопнется, и после паузы ее уже не раскрутишь.

Сейчас я интуитивно нащупала ту ниточку, дернув за которую, помогла ей раскрыться Собственно говоря, за это меня и ценили как ведущую, на этом и держался и даже рос рейтинг моих передач - я умею дать почувствовать собеседнику что он мне интересен и симпатичен, и он расцветает на глазах и забывает про камеру. Недаром в одном журнальчике, малоизвестном даже в профессиональных кругах, про меня была напечатана статья, в которой утверждалось, что я не только сама восходящая звезда телевидения, но могу превратить в звездные до того совершенно неизвестные лица! Кстати, в отличие от многих популярных ведущих предпочитаю брать в герои своих ток-шоу людей по первому впечатлению обыкновенных, до того неизвестных широкой публике, как бы из толпы. Нет, я не могла позволить Ирине зажаться и все испортить! И, полагаясь на память, я продолжала диалог:

- Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились со своим мужем.

Ирина молодо зарумянилась, вспоминая, и мне захотелось, чтобы камера передала эту легкую краску на щеках:

- Это было в бассейне «Москва" Он работал там спасателем, а я плавала по абонементу раз в неделю. Мы поженились через три дня после первой встречи…

Я немного отвлеклась, однако сохраняла на лице выражение полного внимания, потому что уже знала эту незамысловатую историю. Казалось, что в ней такого романтичного? Но послушайте конец:

- И вот ровно через тридцать лет, день в день, мы пришли с Лешей на то же самое место.

Только теперь вместо бассейна там уже высился храм Христа Спасителя, и мы заказали благодарственную службу.

А дальше, по моей просьбе, Ирина взяла в руки гитару и стала петь. Она исполняла испанские романсы, притом совершенно профессионально, прекрасным высоким голосом. Вот где пригодилась шаль моей бабушки! Ирина окончательно раскрепостилась, она пела, забыв о камере, а я откинулась и тоже расслабилась - это было уже завершение. Я уложилась в срок, и внешне все обошлось без накладок.

Потом, как всегда, стояли кутерьма и шум, начались общие разговоры… Тая сняла с Ирины микрофон, и мы с ней простились. Я немедленно отправилась на поиски Настены и моей собаки. И ту и другую я обнаружила в раздевалке, которая была закреплена за нами на время съемки и куда кто-то уже успел перенести мои вещи.

Ярко-рыжая Настена кормила почти такую же рыжую Глашу шоколадными конфетами! Я похолодела, хотела вмешаться, но вовремя остановилась. Тебе с ней работать! Когда менеджер певицы, моложавый мужчина слегка азиатской наружности, чем-то похожий на покойного певца Виктора Цоя, нас знакомил, в комнату ворвалась Тамара и радостно объявила:

- У Жени уже началась съемка, так что Настена должна быть готова примерно через час.

Я с трудом сохраняла улыбку на лице - и, наверное, это была весьма бледная улыбка. У Настены же лицо вытянулось:

- Ну как же так, у нас в семь вечера прослушивание…

Ее агент, менеджер и, по некоторым слухам, любовник - по другим слухам, любовник ее бывшего мужа - пытался ее успокоить:

- Но, Асенька, мы же сами с тобой опоздали…

Но я уже не слушала их и набросилась на продюсера:

- Кто заменил сценарный план в моей папке? Кто распорядился и поручил Тае сообщить мне, что съемка начнется на час позже?

- Я не могу отменить эту встречу! Мы с Гариком уходим! - раскапризничалась Настена.

- Ежели ты опаздываешь, нечего обвинять в этом других, - сипела Тамара, отвечая одновременно нам обеим.

Какое-то время все говорили разом, но тут не выдержала Глаша и вмешалась; ее лай нас отрезвил. Тамара схватилась за сигарету, мы встретились с нею глазами и молчаливо условились отложить выяснение отношений на поздний вечер, когда работа будет завершена. Поручив Глашу заботам Оксаны, я повела сопротивлявшуюся Настену гримироваться. Пока наш визажист колдовал над ее лицом, я попыталась кое-что с ней отрепетировать, однако это было бесполезно, и я внутренне дрогнула: куколка была точно такой пустоголовой, какую я и ожидала встретить. Заставить ее произнести что-то, хоть малость интеллектуальное - напрасный труд… Вздохнув, я пошла в студию посмотреть, как идут дела у Котовой. Спрятавшись в пыльных кулисах и стараясь не чихнуть, я наблюдала за тем, как она, очевидно, любуясь собой, вышагивала царственной походкой по подиуму, почти не обращая внимания на главных действующих лиц своего ток-шоу.

Царственной? Ее верный поклонник, второй режиссер Степан Кочетков, как-то назвал ее если не царицей,то царевной телевидения.

Как слепы бывают влюбленные! Следя за тем, как она ступает, гулко топая ногами в туфлях на платформе, придававших особую полноту ее и так не слишком изящным щиколоткам, я решила про себя, что если она и похожа на какую-нибудь царевну, то лишь на царевну Софью - своей тяжеловесностью. А чем кончила царевна Софья, знают все, кто проходил русскую историю…

В любом случае Котова студию освобождать в ближайшее время не собиралась, и у меня образовалось окно; я могла собраться с мыслями и немного передохнуть. По счастью, мы уже не раз пользовались одной и той же гардеробной и мне был знаком ее секрет. Вернувшись в эту пустую сейчас комнату, длинную и узкую, как кишка, я открыла почти незаметную дверь в самом ее дальнем конце и оказалась в маленьком тесном помещении, раздевалке для избранных - так называемой «комнате отдыха». Кроме трех деревянных, то есть фанерных, шкафчиков, точно таких же, как и в обшей раздевалке, но с замками, и висевшего на стене большого потемневшего зеркала, тут стояло большое кожаное кресло - древнее, потрепанное, но, как ни странно, очень удобное. Забравшись в него с ногами, я закрыла глаза и расслабилась, выкинув из головы все, что меня беспокоило, даже забыв на время про Глашу. К тому моменту, как нас с Настеной пригласят в студию, я буду в самой лучшей форме.

Мой полусон-полутранс прервал телефонный звонок - это надрывался мобильный у меня в сумочке. Я посмотрела на часы - было точно без четверти семь. Что случилось с моим мужем - по нему в последнее время можно было проверять часы! Кстати, я отдыхала дольше, чем рассчитывала…

- Привет, Аньес, - услышала я родной голос.

Только Марк меня так называет, и то только тогда, когда он в хорошем настроении или на него нападает приступ нежности. Он звонил из Швеции, где был в командировке, и мы говорили друг другу общие слова: что соскучились, что погода и там и там премерзкая… Не говорить же по телефону о любви, право слово - тем более с мужем, бок о бок с которым прожит не один год. Но он был в тот день необычайно краток:

- Целую, тут полная горница людей, некогда трепаться…

Судя по звукам, раздававшимся в горнице, она была очень похожа на бар или ресторан. Но чего можно ожидать от мужчины, в течение двух недель лишенного облагораживающего женского влияния? Впрочем, мне тоже было некогда трепаться. Хорошо хоть я успела переодеться - на мне уже был строгий темно-коричневый костюм, который должен был оттенять замысловатый зеленый наряд рыжеволосой красотки. Одна из привилегий ведущей - это то, что обычно перед съемкой ей приносят чашку черного кофе, но сегодня этой привилегии я была лишена. Что ж, на Тайку надежды не было никакой, Оксана занята моей собакой, и я сама решила спуститься вниз, в буфет, за дозой моего наркотика. Хоть убейте, не могу работать без кофеина!

Я вышла из каморки не через гардеробную, а через запасную дверь, которая открывалась прямо в коридор и которая обычно бывала заперта, но сегодня оказалась открытой. По дороге я заглянула в общую раздевалку; там никого не было, даже Глаши.

Пока я шла к лифту, заметила в полутьме коридора Тамару с ненавистной Тайкой, выходивших из студии, и по-детски спряталась от них за выступом стены, чтобы они меня не заловили и не утащили с собой - наверняка программа Котовой шла к финалу и подходила наконец моя очередь. Спустившись вниз на цокольный этаж и отыскав там работающий буфет, я быстро проглотила два двойных кофе и поспешила наверх - и вовремя! Настену под чутким руководством Тамары уже усадили на диван, который притащили из соседней студии, и красиво задрапировали длинный зеленый подол ее платья - так, чтобы одна из ее действительно стройных ножек четко вырисовывалась под полупрозрачным материалом.

- Агнесса, куда ты запропастилась? - обратилась ко мне Лена Горячева, наш редактор, которую я сегодня еще не видела. - Никто из нас не может справиться с твоей чертовой собакой!

Глаша забилась в дальний угол; очевидно, ее напугала обычная студийная суматоха и свет юпитеров Она показывала зубы, обещая дорого продать свою жизнь, и насильно извлечь ее из-за проводов и какой- то рухляди было невозможно, о чем свидетельствовала кровь на руке второго режиссера, Степана Кочеткова. Это был человек со странностями: невысокий, сутулый с какой-то ободранной бородкой - словом, внешне неказистый, беззаветно и безответно влюбленный в Котову, он просто по определению не мог не ненавидеть меня, ее соперницу, и сейчас у него был вид такой, как будто он готов был задушить собственными руками если не меня саму, то хотя бы мою собаку. Я выманила перепуганную псинку из ее убежища, поцеловала в нос, утешила и с помощью печенья усадила рядом с Настеной; они вдвоем действительно смотрелись великолепно, причем расчесанные спаниельи уши повторяли контуры рыжей гривы певицы.

Можно было начинать - тем более что я проверила свою папку и убедилась в том, что у меня в руках был тот самый сценарный план, который нужен. Но не тут-то было! Казалось, все неприятности, которые только могли произойти, случились в ближайшие четверть часа.

Сначала все шло вроде бы гладко: Настена старалась улыбаться не слишком глупо, а блестящий ход, придуманный Леной - она надела на ее смазливую мордашку немодные, в толстой оправе, очки, - оправдал себя: певичка стала немного походить на студентку-первокурсницу. Честно говоря, сперва я никак не могла сообразить, зачем ей нужна моя программа, которая шла отнюдь не в прайм-тайм - ей отводилось дневное время по будням, хоть и на одном из центральных каналов «1+1», так что смотрели ее в основном домохозяйки, - однако Гарик объяснил нам, что пришла пора расширять ее аудиторию, которую до этого составляла одна молодежь, и домохозяйки для этого тоже годились. Ток-шоу катилось, хоть и со скрипом, по намеченному сценарию, когда меня прервал голос звукорежиссера:

- Стоп! Звук не идет.

Пришлось начинать все сначала, и конечно же получилось хуже. Однако на этот раз что-то произошло со светом… Внутренне закипая, я в третий раз пошла по накатанному пути, однако теперь моя собеседница выглядела какой-то деревянной… Проследив за направлением ее взгляда, я обнаружила, что Глаша, разлегшаяся на диване, как маленький сфинкс, передними лапами подтянула к себе подол Настениной юбки и стала его жевать.

Съемку остановили, Глашу пристыдили, и она, будто осознав свою вину, кинулась вылизывать Настену. Я схватила ее на руки, но было уже поздно - грим надо было накладывать заново, Настена блестела, как свежевылупившийся младенец! Я готова была застонать от досады, особенно когда выяснилось, что Миша, наш сегодняшний гример, уже ушел. Совместными усилиями Тамара, у которой, по-моему, уже дрожали руки, и Оксана кое- как привели Настенину физиономию в порядок, пока я усиленно пудрила носик и красила губы - любимой хозяйке тоже, конечно, досталось от Глашиного язычка. Пока мы снова усаживались, я краем глаза заметила, как Оксана, сжимая голову руками, качается на стуле - то ли от отчаяния, то ли, скорее всего, от еле сдерживаемого смеха. Когда наконец все было готово и мы начали уже в четвертый раз, то нам удалось дойти только до второго вопроса: в этот момент с грохотом взорвалась лампа, и нас на подиуме засыпало осколками; впрочем, никакого ущерба они не причинили, кроме морального. Истерический Глашин лай смешался с истерическим Настениным смехом, и, кроме этого, было слышно только, как громко и смачно ругается матом осветитель, уже немолодой и весьма благообразный мужчина. Я поняла, что все катится в тартарары, что это полный провал и что необходимо сделать перерыв. Очевидно, та же самая мысль пришла в голову и Тамаре, потому что она своим прокуренным низким голосом зычно объявила:

- Перерыв!

- Ой, не могу! - Настена согнулась пополам от смеха, не в силах успокоиться, и была похожа в этот момент на смешливую старшеклассницу.

Я посмотрела на часы - 19.30. Студию надо было освобождать ровно в восемь. Если мы за десять минут не приведем себя и студию в порядок, то сделать программу сегодня не удастся, а это такой удар по финансам компании, которого Котова мне не простит. Что ж, остается только положиться на бога и продюсера… И, внутренне смирившись, я отправилась на поиски своей собаки.

Сразу же после взрыва Глаша подскочила и понеслась куда-то прятаться. Сейчас вся команда, кроме продолжавшего грозно и грязно ругаться осветителя, развлекалась тем, что пыталась ее найти. Наконец Оксана, заглянув за старые декорации, сваленные у задней стенки, торжествующе воскликнула:

- Она здесь! Глаша, Глашенька, иди ко мне!

Она была не такая дура, наша Оксана, чтобы протягивать руки прямо к оскаленной собачьей морде, но таким дураком оказался звукорежиссер Виталик, плечистый парень атлетического сложения. Ему повезло, клыки лишь скользнули по его предплечью, и держался он стойко, как и подобает мужчине, только чертыхнулся вслух. Я не успела еще подбежать к живописной группе, как Глаша вырвалась на свободу и, выскользнув в дверь, побежала по коридору в неизвестность. Съемочная группа с улюлюканьем бросилась вслед за ней, но тут я их остановила:

- Ребята, если вы не хотите гоняться за собакой по всем этажам, оставайтесь здесь. Добровольно она пойдет только со мной.

Я вышла из студии и закрыла за собой дверь, оставив за спиной свет и смех. Куда же направиться?… Бедная псина - в какой она, должно быть, панике, ведь даже праздничные петарды выводят из равновесия ее слабую нервную систему!

В замешательстве я все еще раздумывала, в какую сторону пойти, как вдруг услышала приглушенный лай, который доносился откуда-то слева и из глубины здания. Я тут же рысцой понеслась на звук, но ответом мне была гулкая тишина, и я еще несколько раз сбивалась с пути, пока совсем рядом не раздалось приглушенное рычание. Дверь следующей комнаты была распахнута настежь; это была кладовка, в которой хранился разный реквизит. Здесь было почти совсем темно, свет проникал сюда только из коридора. Первое, что я разглядела, - это силуэт моей собаки со вставшей дыбом на загривке шерстью. Потом я рассмотрела тот предмет, на который она приглушенно рычала. Это было тело Евгении Котовой, безжизненно раскинувшееся на каких-то полотнищах или коврах, сваленных на полу. Лицо ее казалось совсем бледным, почти белым в полумраке, только блестели белки закатившихся глаз.

Глава 2

- А твоя новая секретарша отлично варит кофе, - заметила я, потягивая обжигающий напиток из крошечной чашечки. Я никак не могла согреться, меня всю трясло, несмотря на то, что в небольшом офисе деверя - брата моего мужа - стояла обычная комнатная температура.

- Не заговаривай мне зубы, Агнесса, - сморщившись, произнес скучным тоном Сергей Крутиков, вице-президент охранно-детективного агентства «Ксант», моя единственная опора и надежда в данный момент. - Давай ближе к делу.

Хорошо ему говорить - ближе к делу! Скорее - ближе к телу! Эго ведь я, а не он обнаружил труп популярной телеведущей, это ведь я вчера до позднего вечера - вернее, уже сегодня до самого утра - объяснялась с милицией.

Когда, шаря по стене наугад, я зажгла в кладовке свет, то поняла, что мое первое впечатление оказалось верным - уже ничто не могло вернуть жизнь в неподвижные глаза Евгении. Поясок от светло-бежевого бесформенного костюма, в котором она была на последней съемке, перетянул ее шею, уродливо врезаясь в отливавшую синевой кожу. Смерть не была милостива к звезде телеэкрана, она выглядела отнюдь не как невинно убиенные дивы в мыльных операх: юбка задралась, светлые колготки на некрасиво, даже непристойно, раскинутых ногах разодраны…

- Похоже это на изнасилование? - прервал ход моих мыслей Сергей. Я и не заметила, что размышляла вслух.

- Нет, такое впечатление, что она сопротивлялась; убийца хотел опрокинуть ее навзничь, но она пыталась устоять на ногах. А колготки разорваны не сверху, а сбоку - будто, падая, она за что-то зацепилась. Ну, например, за какой-нибудь выступающий гвоздик. В кладовке, кстати, множество старой мебели. Так что ее не изнасиловали, а просто убили.

- А почему ты так расстроилась? Ты же эту Котову терпеть не могла? - неожиданно спросил деверь.

Я подскочила:

- То есть как это? Как же мне не расстраиваться, когда я не только обнаружила труп - это бы еще полбеды, - но еще и главной подозреваемой оказалась!

- Ну, не преувеличивай! - Уголок рта Сергея слегка дрогнул, что должно было обозначать улыбку. - Это дело милиции - подозревать всех. На убийцу ты никак не тянешь.

- Все знали, что я с радостью заняла бы Женино место - уж она-то это прекрасно понимала и травила меня, как могла. Да к тому же, если принять к сведению, что у нее нашли…

- А что у нее нашли? Ты мне еще не рассказала.

- У нее в руке были зажаты листки бумаги - это был сценарный план моей передачи, которая снималась в тот день. Его, кстати, у меня украли перед самой съемкой.

- Кому ты рассказала, что он у тебя пропал?

- Всем! Я устроила публичный скандал Тамаре Синяковой, нашему продюсеру.

- Перед съемкой?

- После нее.

- И программа получилась?

- Конечно. Если бы что-нибудь не вышло, я бы не стала ждать, прервала съемку и подняла бы такой вселенский хай.

- Так кто ж поверит, что у тебя пропал конспект, если тебе это не помешало успешно провести интервью?

- Спасибо, Сережа, ты всегда помогаешь исправить мне настроение.

- Агнесса, ты совершенно напрасно так нервничаешь. Откуда такие мысли, что ты единственная, у кого была причина избавиться от Котовой? И вообще, давай сопоставим то, что мы с тобой знаем о жертве. - Сергей взял со стола распечатку и стал читать:

«Котова Евгения Павловна, 1952 года рождения…

- Подожди. Ты уверен, что 52-го?

- Я, честно говоря, думал, что она моложе… - неуверенно произнес он.

- Моложе? Какие вы, мужчины, наивные! Я думала, что она еще старше… Но продолжай.

- А женщины зато злые. Или только ты? Ну ладно, слушай дальше:

«Старшая дочь режиссера Павла Анатольевича Котова, народного артиста СССР, лауреата Государственной премии. Закончила факультет журналистики, после чего работала репортером на радио, а затем перешла на государственное телевидение, в отдел информации. С 1989 года была ведущей программы «Время» на первом канале. После августа 1991 года некоторое время была не у дел, потом вела свое ток-шоу на одном из дециметровых каналов. С 1994 года - ведущая собственной информационной программы на канале «1+1», а с 1995-го - организатор и совладелица телекомпании «Благовест», которая просуществовала до 1996 года. После этого вместе с Тамарой Синяковой организовала телекомпанию «Прикосновение». Одновременно состояла в штате столичного телеканала «1+1». Брат, Анатолий Котов, работает в Министерстве печати и информации в ранге начальника отдела. Младшая сестра Майя - актриса. Котова трижды была замужем. Ранний студенческий брак с Георгием Вайнштейном распался через год. В двадцать два года вышла замуж за Марата Александрова, журналиста-международника, от него у нее дочь Елена, которая в настоящее время учится в США и вышла замуж за американского гражданина. В 1992 году развелась и сразу же после развода зарегистрировала брак с Глебом Овечкиным, театральным режиссером, учеником ее отца. Детей от этого брака нет. Лауреат премии «Тэффи»…

- Слушай, Сергей, давай я тебе лучше расскажу то, что ты не знаешь и что твои сотрудники не смогли бы отыскать ни в одном досье, ни в одном компьютере. Евгения была бездарной ведущей, но воображала, что она гениальна и что ее обожают зрители. На самом деле ее держали на канале главным образом из-за ее связей, из-за отца и брата. В последнее время - а может, и не только в последнее, я тут не владею информацией - у нее были серьезные трения с продюсером, Синяковой, причем они касались не только творческих вещей, но и финансовых моментов, и рабочих - некоторые ценные сотрудники из-за Котовой уходили из телекомпании, а некоторых она выставляла за порог сама.

И тем не менее надо отдать ей должное, у нее есть целый клан обожателей, и ее передачи набирают рейтинг, очень неплохой для дневного времени. Я до сих пор не могу понять, почему телезрители, а вместе с ними и рекламодатели не раскусили, что ее шоу не стоят и выеденного яйца и что она фальшива насквозь…..

- Стоп, Агнесса! Попробуй сказать о ней что-нибудь хорошее!

- Ах да - о мертвых или ничего, или хорошо… Я и говорю - определенная часть публики почему-то ее любит. Более того, она нравится некоторым мужчинам. Второй режиссер Кочетков, например, готов пойти за нее в огонь и в воду… Вернее, был готов - до вчерашнего дня.

- Знаешь, я могу тебе объяснить, почему так происходит. Ты относишься к тем людям, у которых особый нюх на фальшь - ты ее видишь повсюду и остро ненавидишь.

Единственный человек, которому ты иногда спускаешь неискренность, - это Марк, и это верный признак того, что ты его любишь.

Я широко раскрыла глаза. Мне и в голову не могло прийти, что из того факта, что я прощаю мужу некоторые… ну, скажем так - погрешности поведения, его брат сделает такие далеко идущие выводы. Впрочем, что удивляться - детектив должен быть в какой-то степени психологом.

- Я помню, как выглядела твоя Котова на телеэкране, - продолжал Сергей, не обращая внимания на мою реакцию, - и вполне могу тебя понять. Да, она неважная актриса, во главу угла всегда ставила себя, стремилась быть в центре внимания, но ведь это и делало ее телевизионной личностью, разве нет? Она неплохо смотрелась, конечно - не красавица, но умела себя подать, владела интонацией, жестом. Голос у нее был хорошо поставленный, дикторский. Она играла умную, современную, эмансипированную женщину, и неискушенным зрителям казалось, что так оно и есть. Ведь не все обладают такой тонкостью восприятия, как ты. К тому же ты профессионал и во многом оценивала ее с точки зрения профессионала. Ну, разумеется, и с точки зрения женщины, которой соперница то и дело подставляла ножку…

- Да, я профессионал, - не выдержала я. Сергей все-таки разозлил меня. - Но профессионал не в том, что ты имеешь в виду. На телевидении я без году неделя. Однако, если ты помнишь, у меня есть еще и психологическое образование. Так вот, я со знанием дела утверждаю, что Котова была истеричкой - типичной истерической психопаткой.

Собственно говоря, именно из-за того, что Котова устроила однажды прямо в Останкино истерику, я и попала в свое время на телевидение.

Ну, и из-за типичной для него неразберихи. А дело было так. В то время у меня не было постоянной работы, и я вспомнила свою первую специальность - когда-то я была переводчицей. Меня попросили сопровождать делегацию французских литераторов, прибывших в столицу по приглашению какого-то творческого союза, и я с радостью согласилась - терпеть не могу сидеть без дела. Среди прочих мероприятий французы должны были участвовать в ток-шоу Котовой, и так мы оказались на телецентре. Нас встретили, провели в студию, напоили кофе, несколько раз прибегала Тамара Синякова - тогда я с ней, кстати, и познакомилась, - но главного действующего лица все не было видно. Французы нервничали, уже не скрывая, поглядывали на часы; русские участники ток-шоу, ко всему привычные, терпеливо ждали.

Из случайно подслушанных разговоров съемочной группы - впрочем, никто особенно и не понижал голоса - я узнала, что Котова на месте, но не в форме. Оказывается, предыдущая съемка сорвалась по вине одного известного писателя, который в последний момент сообщил, что не может приехать, и с Евгенией случилась самая настоящая истерика. Говорят, она выла в голос. А когда выть наконец перестала, голос у нее сел, глаза превратились в щелочки, закрытые с двух сторон подушечками вспухших век, и она никак не могла унять дрожь; эти подробности сообщила мне помреж, у которой, видно, был зуб на ведущую. Показаться на людях, а тем более перед камерой, в таком виде было невозможно. Синякова попросила меня передать нашим гостям, что съемка задерживается по техническим причинам, и чем-нибудь отвлечь их, клятвенно пообещав, что ждать осталось недолго.

Хорошо ей было советовать: занять французов - а чем? И тогда я попросила у редактора сценарный план и громко заявила, что мы будем репетировать. Совершенно естественно, что пришлось взять на себя роль ведущей. В отличие от Котовой, я-то в тот день была в форме, к тому же надо мной ничего не довлело, а то, что оператор стал снимать нас по собственной инициативе, я сначала даже не заметила. Кстати, этот оператор, Александр Рожков, вскоре пал жертвой гнева Евгении Павловны, не простившей ему проявленной инициативы; впрочем, он ушел на НТВ и оказался в выигрыше. Только когда Синякова попросила меня повторить некоторые эпизоды, я поняла, что происходит, но камера меня не смутила - повторяю, в тот день я была в форме. В общем, ток-шоу состоялось без Котовой, французы ушли немного смущенные - ах, эти непонятные русские! - но довольные. А через несколько дней мне позвонила Синякова и пригласила зайти к ней в офис.

Она показала мне уже смонтированную передачу со мной в главной роли и тут же предложила попробоваться на должность постоянной ведущей нового женского ток-шоу. Передача и я в ней мне не понравились, но терять было нечего, и я согласилась - повторяю, в то время я была вольной пташкой. Так уже через неделю я работала над концепцией своей собственной программы, а еще через месяц начались съемки.

То, что наша примадонна была от моего появления отнюдь не в восторге, было ясно с самого начала, и она выставила бы меня за порог тотчас же, но еще одна случайность помогла мне закрепиться на студии.

Побывав в командировке в Африке, Котова подхватила какую-то не нашу заразу, заболела и надолго выбыла из строя, а потому ей нечего было возразить Синяковой, которая отвечала за финансы компании. Естественно, телекомпания должна снимать, иначе она тут же разорится, и Жене пришлось смириться с тем, что хоть она и звезда, но незаменимых на телевидении нет. К тому времени, как она встала на ноги, у меня уже было собственное шоу, и Котова меня стала доставать не прямо, а окольными путями. Она, конечно же, надеялась меня выжить из компании, но я тем не менее выжила.

Я пережила, когда у меня украли мастер-кассету - кассету с окончательно смонтированной передачей - и мне самой пришлось монтировать все заново и заодно учиться монтажу. Я пережила, когда три мои совершенно готовые программы вылетели из эфира безо всяких объяснений. Я пережила, когда мою фамилию «забыли» вставить в титры. Я пережила, но устроила дикий скандал, когда увидела фамилию Котовой впереди моей как автора сценария… Украденный конспект оказался такой мелочью по сравнению со всем этим!

Наверное, выжить мне помогло то, что я не цеплялась за телевидение. Мне было интересно, но в любой момент я готова была уйти, и для меня это не стало бы трагедией. В конце концов, кем я только не была за свою жизнь: и переводчиком, и редактором, и референтом, и консультантом-психологом, и собственным бизнесом недолгое время занималась, хоть и неудачно, - так что сменить еще раз поле деятельности для меня не составило бы труда. Тем более что, как я не раз громогласно заявляла в присутствии новых коллег, я «в первую очередь мужняя жена».

Однажды я произнесла это даже в эфире, интервьюируя некую заклятую феминистку, после чего получила массу возмущенных откликов. Почему-то всех это страшно бесит, но это правда - мне не нужна карьера, которая разрушит мою семейную жизнь, для меня гораздо более важную. Впрочем, телевизионщики, и особенно телевизионные женщины, не просто относились ко мне свысока и презирали как дилетантку - в глубине души они мне завидовали. Потому что эти два слова - «мужняя жена» - означали не только мой семейный статус и мои приоритеты, но гораздо большее. Это значило, что в любой момент я могу уйти, не думая о деньгах, что мне не надо сидеть ночами ради нищенской подработки, что я не завишу от гонораров… Все это очень быстро пронеслось у меня в голове, и я поделилась своими мыслями с Сергеем:

- Вообще-то не понятно, почему убили именно Евгению, а не меня. Думаю, что меня ненавидели не меньше, чем ее, - во всяком случае, если судить по количеству мелких пакостей, которые мне постоянно устраивали. Я вела себя вызывающе - мгновенно, не прилагая для этого никаких усилий и не работая на телевидении ни дня, пробилась в эфир; не получив ни журналистского, ни актерского образования, тем не менее сразу стала ведущей, в то время как другие работают ради этого годами, из кожи вон лезут, а ничего не получается…

- Да, выскочек обычно не любят, - согласился со мной Сергей. - К тому же у тебя жесткий характер, несмотря на внешнюю мягкость, и тебя трудно слопать живьем, хотя на первый взгляд кажется, что это легко, так что, для того чтобы от тебя избавиться, пришлось бы прибегнуть к кардинальным мерам.

Поэтому не волнуйся, Агнесса - у тебя все еще впереди.

- Утешил!

- А если серьезно - то все это очень серьезно, и, пока мы не будем знать, кто и почему убил Котову, веди себя, пожалуйста, осторожнее, не высовывайся.

- Значит, ты за это дело берешься?

Он пожал плечами:

- Боюсь, у меня нет другого выхода. Невестка у меня все-таки одна. Конечно, жаль, что она все время натыкается на трупы, но что поделаешь? Хотя, по статистике, на одну тебя трупов все-таки многовато…

- Ну, знаешь, если посчитать, сколько убийств произошло в маленьком английском провинциальном местечке Сент-Мери Мид вокруг одной-единственной старой девы, то у меня еще все впереди…[1]. Кстати, в раскрытии этого преступления больше всего должна быть заинтересована наш продюсер, Тамара Синякова, но вряд ли у нее сейчас есть деньги, чтобы нанять твоих сыщиков, так что, боюсь, я введу тебя в убыток.

- Что ж, мне не привыкать. Кстати, с опербригадой из МУРа, которая занимается этим делом, у нас прекрасные отношения. Это отличные ребята, но им не повезло - ты же понимаешь, какое на них оказывается давление. Евгения Котова, на их несчастье, была человеком очень известным, а ее отец - фигура не просто известная, но и очень влиятельная.

- Чем я могу тебе помочь?

- Тем, что не будешь вмешиваться в расследование и самостоятельно ловить убийцу на живца, то есть на себя.

Но если уж так хочется что-нибудь делать - зная твою натуру, я в этом не сомневаюсь, - то можешь составить для меня два списка: первый - тех людей, которым выгодна была смерть Котовой, и второй - тех, кто вчера был в здании и имел возможность ее задушить. Кстати, имей в виду, убийцей могла быть и женщина: чтобы задушить человека матерчатым поясом, много сил не требуется.

- Слушаюсь, товарищ начальник.

Когда я уже уходила и Сергей, как всегда галантный, подавал мне пальто, то как бы невзначай он заметил:

- Мне звонил Марк и заявил, что тут же вылетает в Москву, но я ему ответил, что если он вернется, не завершив порученного дела, то может считать себя уволенным. Конечно, я поступил круто, но, надеюсь, ты не возражаешь?

Я не возражала, наоборот, была благодарна Сергею, который так хорошо меня понимал. Мой муж уже несколько лет работал в «Ксанте» у старшего брата, занимаясь в основном бумажно-компьютерными делами: он прослеживал, куда уходят капиталы и каким образом они отмываются, и поэтому ему часто приходилось ездить за рубеж. К банальной уголовщине он никакого отношения не имел, да, впрочем, и детективное агентство давно отказалось от таких дел, идя навстречу исключительно ради меня - ну и, конечно, ради очень богатеньких Буратино, которые не стесняются выложить крупную сумму зелененькими. Марк, при всех его достоинствах, ненавидит эмансипированных женщин; я бы сказала, что он настоящий домостроевец - в частности, он считает, что жена должна сидеть дома, а уж если она не может не работать, то пусть она это делает в четырех стенах.

Ревнивый по природе, он очень ревниво относился и ко всем моим предыдущим занятиям, но, как ни странно, с одобрением воспринял мою работу на телевидении. Может быть, ему нравилось, что его жену узнают на улице; может быть, он понимал, что мне необходимо чем-то основательно себя занять, пока он в командировках, - не знаю. Но так продолжалось до первых серьезных неприятностей. Теперь он наверняка будет настаивать на том, чтобы я все бросила и вообще не выходила из квартиры, покуда преступление не раскроют, - и как я ни соскучилась по мужу, как ни дорога мне была его моральная поддержка, все же предпочитала подождать, пока он немного остынет.

А пока слава богу, что его нет в Москве, - он не помешает мне совать нос не в свое дело, то есть искать убийцу. Чем я хуже мисс Джейн Марпл?

Глава 3

Похороны состоялись через три дня. День был мерзопакостный, снежная крупа падала на нас с небес, слегка присыпая черную скользкую грязь под ногами. Дрожа от холода в своем модном и тоненьком пальто, которое так непредусмотрительно с утра надела, я радовалась про себя, что не была на отпевании в церкви, а то, чем еще черт не шутит, вскоре пришлось бы хоронить еще одну телеведущую. Мы все, съемочная группа, жались в хвосте похоронной процессии, которую возглавляли члены семьи и руководители телеканалов, и чувствовали себя бедными родственниками, допущенными на церемонию из приличия.

Сергей, который привез меня на это загородное, очень престижное кладбище, почувствовав, как я дрожу, обнял меня одной рукой и прижал к себе, к тому же так ему было удобнее меня расспрашивать.

- Котова-старшего я знаю, - шептал он мне на ухо, - его младшую дочь тоже видел в кино. А кто эта полная дама в смешной шляпке, что стоит по его левую руку?

- Это как раз Тамара Синякова, наш продюсер.

- А что это за красавец в русском стиле, с бородкой? Брат или муж?

Я пристально вглядывалась в лицо высокого, очень молодо выглядевшего мужчину, который принимал соболезнования с пристойной миной на лице. Действительно, красавец - и к тому же истинный образец скорбящего мужа! Достойный ученик своего тестя, который держался далеко не столь выдержанно; несчастье согнуло этого человека, которого все присутствующие хорошо знали, настолько часто он мелькал на телеэкране - он был близок к сильным мира сего. Младшая сестра покойной была красива, но в лице ее не было значительности; зато ощущение собственной значимости было запечатлено, как приросшая маска, на неподвижном лице их брата, министерского чиновника. Если последний и действующий муж Котовой срочно прилетел из Питера, где он ставил пьесу в Новом театре на Фонтанке, перед самой премьерой, которая должна была теперь состояться без него, то ее дочь так и не приехала из своей Америки; остальные родственники, видимо, испуганные присутствием важных персон, держались немного в стороне. Было много цветов, венков и речей.

Не отнимая платка от носа - у меня уже начинался насморк - я огляделась. Порядок держали молодые спортивные люди в штатском, среди которых я узнала двоих из тех, кто нас допрашивал, - очевидно, опера смешались с охранниками, чтобы наблюдать и вычислять преступника, как это полагается в детективных романах. Поодаль я узрела еще одно знакомое лицо - это был Николай, сотрудник «Ксанта», бывший следователь с Петровки.

Большинство телевизионщиков на поминки не поехало - да, собственно говоря, нас и не приглашали. Я вернулась в Останкино и, так и не снимая пальто, бесцельно бродила по коридорам, пытаясь отогреться - и телесно, и душой.

Телецентр - это целый многоярусный город, коридоры - его улицы, а дома - служебные помещения и студии. Причем городишко этот, скорее всего, средневековый, потому что улицы его узки, извилисты, изгибаются под невозможными в природе углами, а нумерацией домов занимался какой-то затейник, поэтому рядом с комнатой номер 27 вполне может находиться комната номер 63, а у студий номера вообще совсем другие, и это далеко еще не предел абсурда. Кстати, все основные студии расположены на втором этаже, а та, которую обычно арендовала наша телекомпания, запасная, на четвертом, была значительно хуже - вентиляция там практически не работала.

Посторонний человек, попавший на телецентр, мгновенно терялся и мог плутать здесь часами и даже днями, - как герой Семена Фарады в фильме «Чародеи», который тут снимался. Что греха таить, первые дни моего пребывания в новой должности тоже отмечены блужданиями по нескончаемым коридорам и совершенно одинаковым лестницам, похожим друг на друга, как близнецы.

Никакая память, кроме памяти тела, тут не годилась - надо было именно телом, ногами и всем корпусом запомнить направление движения к своим студиям и офисам: десять шагов прямо, крутой - очень крутой - поворот налево, тринадцать шагов вперед, потом нырок за лестницу, в боковое ответвление, там еще тридцать четыре шага… Наблюдая, как люди шныряют по коридору туда-сюда, я дивилась этому людскому муравейнику, где каждая отдельная особь повиновалась исключительно инстинктам. Хорошенько подумав и вспомнив, как ориентируются охотники в девственном лесу, я проложила для себя несколько тропинок, отмеченных зарубками: к буфету в подвале, к дамскому туалету, к гримерке и так далее. В качестве зарубок на стенах я использовала мазки лака - обыкновенного ярко-алого лака для ногтей. Через месяц примерно я стала перемещаться по зданию без подсказок, но и теперь еще некоторые мои отметины выделяются на давно не крашенных стенах; вот и сейчас, заметив красное пятнышко на выступе рядом с лестничной клеткой, я улыбнулась.

Да, убить Котову мог только свой, тот, кто прекрасно ориентируется в этих лабиринтах, тот, кто не раз и не два бывал в этих стенах. Если бы сюда забрались профессиональные киллеры, они бы уже через полчаса сдались и спрашивали бы дорогу - впрочем, профессиональные киллеры не убивают пояском от костюма, тем более что Котова вполне могла оказаться в тот день и в другом наряде, без пояса. Причем убийца должен был знать месторасположение комнат и студий гораздо лучше, чем я, - я, например, не имела представления о том, что рядом с дамским туалетом, через две двери, находится реквизиторская - та самая, оказавшаяся роковой для Жени.

Следствие так и не выяснило, была ли ее дверь не заперта по небрежности или убийца имел ключ. Зато точно был известен тот временной интервал, когда телезвезда рассталась с жизнью, - без пятнадцати семь ее ток-шоу завершилось, и свидетели видели, как она направлялась в сторону дамского туалета. Я, вернее, моя собака, обнаружила тело в 19.30, но умерла она по заключению судебных медиков раньше - не позже чем пятнадцать минут восьмого. Так что я была и оставалась одной из главных подозреваемых: никто не видел меня с того момента, как я ушла передохнуть в комнату отдыха, до моего вторичного появления в студии. Буфетчица, принесшая кофе, конечно, меня вспомнила, но сказать, когда именно это было, она не смогла - я слишком часто пила его.

Впрочем, меня сейчас это не слишком волновало - не только я, но очень многие из нашей съемочной группы не имели на тот час алиби. Но был ли это кто-то из наших или кто-то другой, имеющий отношение к телевидению и проникший в здание, чтобы незаметно разделаться с Котовой? В субботний день народу в телецентре всегда меньше, намного меньше, чем всегда; тем не менее всех сотрудников, которые по постоянным пропускам проходили на работу, установить было невозможно. А выдавались еще и временные пропуска, списки и дополнительные списки, которые как раз в данный момент изучались в МУРе.

Нет, если подозревать тех, кто имел теоретическую возможность покончить с Котовой, надо перебрать всех телевизионщиков страны.

Но у кого был мотив для убийства? Кроме меня, конечно?… И тут меня осенила блестящая идея: надо поговорить с Валентиной Черниковой, редактором, которая вместе со мной делала мои первые ток-шоу, а потом ушла с телевидения, хлопнув дверью. Насовсем, как она сказала. И сдала, кстати, пропуск. Уж она-то поварилась в этой кухне гораздо дольше, чем я, и должна знать о многих подводных камнях и течениях, на которые я еще не успела наткнуться.

Мы с ней остались в прекрасных отношениях, только редко виделись, то есть вообще после ее ухода не встречались - некогда. Обычная московская беда. Я позвонила ей, застала дома, где она отсиживалась с легкой простудой, и через полчаса я уже была в ее малогабаритной квартире недалеко от центра, где она жила с малолетним сыном, котом и компьютером.

Мы выгнали ребенка в комнату делать уроки, а кота следом - ему мешать, и уселись пить кофе на кухне. Валя выглядела хорошо, гораздо лучше, чем когда работала у нас. Теперь она редактировала новый журнал, который находился в стадии раскрутки; впрочем, она была полна надежд:

- Понимаешь, я его создаю, пишу для него статьи, это мое детище. И, между прочим, всюду стоит моя фамилия. В отличие от телевидения, где все, что ты делаешь, как бы уходит в общий котел.

- Я знаю, что Котова присваивала твои сценарии и даже не считала нужным упоминать фамилию. Ведь ты ушла из-за нее, не так ли?

- Не только, не только… Хотя оплакивать ее не собираюсь. На самом деле я бы не ушла, если бы Тамара, которую я считала своей подругой, хоть раз встала на мою защиту.

Но она этого не сделала, предпочитая не портить отношения с Котовой. Кстати, она мне много раз с тех пор звонила, просила вернуться. И вчера тоже. Но я не вернусь. У меня теперь свое дело, которое никто себе не припишет. И за мою работу мне платят деньги - пусть небольшие, но регулярно. Мне надоело месяцами сидеть на гречневой каше, а потом наконец получать свои гонорары, причем гораздо меньшие, чем то, на что я рассчитывала. Кстати, у меня растет мальчик, и его надо кормить мясом. Мясом! И кота, между прочим, тоже - он у меня отказывается есть кашу и рыбу, хоть она и дорогая.

Да, конечно, потеря Валентины явилась ощутимым ударом для компании. Валентина сочетала в себе качества, казалось бы, несовместимые: умение и желание работать, плодовитость и, главное, дар слова. Увы, у пишущей братии это чаще всего существует порознь.

- Почему Тамара тебя не защищала, она же тебя ценила и ценит? Неужели так зависела от Котовой? Почему Котова вообще имела в компании такую власть - насколько я знаю, она не вложила в нее ни копейки?

- Связи, Агнесса, связи. А насчет денег - она приводила спонсоров, богатых новых русских. Чего греха таить, хоть основная обязанность продюсеров - добывание средств, но Тамара с этим справлялась плохо. Она человек творческий, не раз спасала передачи, которые преданные Котовой бездари губили на корню. Но, как ты знаешь, без денег сейчас и шагу не ступишь. И, насколько я понимаю, был один тайный инвестор, которому «Прикосновение» многим обязано. Его привела Котова.

- А почему тайный?

- Я могу об этом только догадываться. Судя по всему, это один из поклонников нашей Евгении, очень богатый и, очевидно, женатый. Возможно, он как-то связан с политикой и потому, принимая во внимание последние скандалы, больше всего боялся засветиться. Вполне вероятно, что деньги эти нечистые. Но факт остается фактом - в начале прошлого года этот таинственный меценат спас «Прикосновение» от банкротства. Так что ты понимаешь, кто там заказывал музыку.

- Что значит - поклонник? Любовник?

- Не знаю. Вообще-то я не интересовалась любовной жизнью Котовой. Честно говоря, мне казалось, что ее больше интересует платоническое обожание, нежели реальные страсти. Например, ни для кого не секрет, как к ней относился несчастный Степа - и как он ее подавал на экране! Он же ее лепил!

- А почему он несчастный?

- Ну посмотри на него - он же убогий! Что он будет делать теперь, когда его кумира нет в живых?!

- Ты хорошо знала мужа Котовой?

- Нет. Глеба я видела только несколько раз, Но, честно говоря, мне казалось, что в этом браке больше расчета, чем чувств, она - очень престижная невеста с еще более престижным и могущественным отцом, он - молодой, красивый и подающий большие надежды. Но об их семейной жизни я ничего не знаю.

- Валя, как ты считаешь, кто мог убить Женю?

Она допила свой кофе, аккуратно поставила чашечку на блюдце, закурила, глубоко затянулась и только после этого ответила:

- Не знаю. Ее многие не любили, но разве это повод, чтобы убивать? Если бы речь шла о больших деньгах, тогда понятно…

Но откуда они, большие деньги? Я, во всяком случае, о них ничего не слышала. Но, с другой стороны, она стольких людей зажимала, не давала им ходу, что кто-то из неудачников вполне мог пойти на крайний шаг - из ревности, отчаяния. Понимаешь, на телевидении полно таких людей - с амбициями, комплексами, которые не могут себя реализовать и винят в этом всех окружающих, - кого угодно, но только не самих себя. Они озлоблены - и кто знает, на что они способны? Знаешь, когда хоронили Листьева, одна пожилая дикторша, еще из той плеяды, которую знал весь Советский Союз, сказала мне, что удивлена тем, что Влада застрелили на пороге его дома, а не во втором его родном доме - на телевидении. - И, раздавив недокуренную сигарету о блюдечко, Валентина вытащила из пачки другую и тут же ее зажгла.

Больше я от Черниковой ничего выведать не смогла. Как жаль, что люди, которым есть чем себя занять, не переносят слухов!

Впрочем, в ближайшее время мне было не до сплетен. На следующее утро Тамара нас всех собрала. Она выглядела не мрачно, а скорее торжественно, и рядом с ней сидел седовласый благообразный мужчина, Павел Васильевич Плавунков, в прошлом юрист, а ныне один из руководителей нашего телеканала «1+1». Он выступил первым; суть его речи сводилась к тому, что королева умерла, но шоу продолжается. Во всяком случае, контракт с «Прикосновением» был заключен на полгода, до первого июля, и если мы каким-то образом не заполним образовавшийся вакуум, то все окажутся в сложном положении…

Я незаметно наблюдала за присутствующими, не забывая ни на секунду, что среди нас, скорее всего, присутствует убийца.

На Кочеткова страшно было глядеть - он так весь согнулся, что казался чуть ли не горбуном. Сидевший рядом с ним Олег Варзин казался по контрасту просто голливудским красавцем; он смотрел прямо перед собой - и на его лице прочесть было невозможно ничего. Такой не пропадет, даже если наша фирма исчезнет с лица земли, насколько я знала, он уже вел переговоры с другой телекомпанией, но Синякова чуть ли не на коленях умолила его остаться. К тому же у него было стопроцентное алиби на время убийства: вместе со звукорежиссером Виталиком Поповым, осветителем Виктором Алексеевичем, чью фамилию я так и не удосужилась узнать, и вторым оператором Георгием Павловичем Андреевым, признанным мэтром, который работал для нас, делая личное одолжение Тамаре (он бы упал в обморок, если бы узнал, что хотя бы в мыслях я осмелилась назвать его вторым), не выходили из студии между съемками, постоянно находились друг у друга на виду и даже в туалет не отлучались. Сейчас осветитель и Андреев, оба намного старше всех остальных членов команды - кроме Синяковой, наверное, но разве можно говорить о возрасте женщины с такой кипучей энергией? - сидели в углу и шушукались; физиономии у обоих были недовольные.

Режиссер же Крашенинников, которого все называли исключительно Толь Толичем, сидел рядом со своим близким другом Виталиком перед импровизированным президиумом, пощипывал негустую бородку. Оба с явным энтузиазмом воспринимали каждое слово. Режиссер и звукорежиссер были людьми Синяковой, преданы ей, и, судя по всему, смерть Котовой их не слишком огорчила - я бы даже сказала, что они этому радовались, если б это не звучало так цинично.

Надо сказать, что у Тамары был нюх на людей даровитых, и ни того ни другого никак нельзя было отнести к категории злобных неудачников, по терминологии Вали Черниковой. Нет, это были профессионалы, не остановившиеся в своем росте, и наша маленькая студия была для них одним из очередных этапов; мне нравилось работать с ними - они любили свою работу, а не себя в ней, в отличие от многих других, которые считали себя мастерами с большой буквы, а всех остальных - подмастерьями. Как, например, монтажер Света Гречихина, которая попортила мне в свое время немало крови. Она не любила Толь Толича, не любила меня и все время пыталась внести в окончательный вариант передачи что-то свое без согласования с нами. Полная темноволосая женщина лет тридцати пяти, она была бы даже миловидной, если бы не застывшая на ее круглой физиономии высокомерная мина и презрительно оттопыренная нижняя губа. Вот и сейчас она сидела с таким видом, будто ее заставляют выслушивать несусветную чушь, когда у нее так много работы. Собственно говоря, у нас были и другие монтажеры, но Светлана меня интересовала сейчас потому, что физически имела возможность убить Котову, - она единственная в тот день сидела в монтажной на нашем этаже, причем работала одна, без режиссера, доводя до ума одну из старых программ. Впрочем, подозревать ее в совершении преступления было просто смехотворно - Котову она презирала не больше других, а может, даже немного уважала, потому что та никогда не заходила в монтажную и не вмешивалась в священнодействие - считала это ниже своего достоинства, так что ругалась Света с режиссерами, а не с ней.

Гречихина вообще держалась особняком, и если до мужчин из съемочной группы она еще кое-как снисходила, то женщин предпочитала не замечать. Кроме, конечно, Тайки, которую не заметить было невозможно, так как она мешала жить абсолютно всем. Она числилась в телекомпании младшим администратором; ее держали только потому, что она приходилась Тамаре племянницей, приехала откуда-то - толи из Оренбурга, то ли из Первоуральска и жила у нее дома. Отъявленная бездельница, она лодырничала как-то зло, так, что от этого страдали другие. Из-за ее «забывчивости» запросто могла сорваться съемка. Порою казалось, что ей по-настоящему доставляет удовольствие делать маленькие гадости, даже если из-за них ее тетка ругала ее нехорошими словами. Впрочем, слова пролетали у нее мимо ушей, а на большее Тамару не хватало. Однако Котовой Тая побаивалась и старалась не попадаться ей на глаза - только Котова могла бы заставить Синякову вышвырнуть ее вон, и та, хоть и играла в некоторую придурковатость, это хорошо понимала. У этой противной девицы и не было алиби, но я видела ее между съемками, да и вообще было трудно представить ее в роли убийцы - скорее уж она сама пала бы жертвой праведного гнева любого из моих коллег.

Кроме Таисии, в телекомпании работали еще две девушки из провинции, помреж Оксана Верховцева и редактор Лена Горячева, но это был совсем другой уровень. Им обеим было где-то в районе тридцати, обе окончили хоть и провинциальные, но университеты, и обе приехали в Москву в одиночку, полные амбиций и решимости завоевать столицу.

Они даже чем-то были похожи, хотя бы внешней канвой своей жизни, но на самом деле являлись полной противоположностью друг другу.

Оксана, природная блондинка с вьющимися волосами, сидела сейчас в первом ряду, окрестив ноги, едва прикрытые короткой юбочкой, и строила глазки телевизионному начальству. Она была в данный момент в разводе и искала одновременно и объект для развлечения и отвлечения, и чего-то, то есть кого-то, более надежного - мужчину, благодаря которому смогла бы не ездить каждый день па электричке в Москву из пригорода. Эта прирожденная манипуляторша овладела в совершенстве искусством легкого флирта и беспардонной лести, не вызывая сомнений в том, что очень скоро у нее появится богатый муж - параллельно с богатой любовной жизнью. Что же касается мужчин вообще, то в них недостатка Оксана никогда не испытывала, но наши парни ее побаивались: пообщавшись с нею ближе, легко было понять, что она опасна, что может использовать человека и выбросить, как пустую упаковку. Если девица до сих пор не пробилась в эфир, то только потому, что ей не повезло с внешностью: ее лицо с тонкими чертами, которое в жизни казалось точеным и одухотворенным, совершенно не смотрелось на экране; я бы охарактеризовала ее как абсолютно нетелегеничную. Она тоже была бездельницей, но бездельницей скрытной, всегда имитировавшей бурную деятельность; занятия она находила себе самые приятные. Ну, например, исполнять роль беби… то есть догги-ситтера, при моей собаке было не слишком хлопотно - особенно для любительницы животных, каковой она себя считала.

Надо отдать ей должное - Оксана умела уговорить кого угодно сделать что угодно. Например, она часто выручала нас, улещивая потенциальных участников ток-шоу, которым предварительно нахамила Тая и которые по этому поводу отказывались прийти на съемку. И еще у нее было одно несомненное достоинство - неистощаемый оптимизм, которым она легко заражала окружающих.

Лена Горячева была совсем другой. Искусствовед по образованию, она уже появлялась на экране, но где-то у себя на родине, кажется, в Саратове. В Москве она не просто пробивала себе дорогу в жизни, но еще и училась в аспирантуре. По слухам, она была любовницей богатого человека, во всяком случае, ее не раз подвозили к телецентру на дорогой «БМВ» последней модели. Одета всегда хорошо, но строго, в классическом стиле - темные волосы гладко зачесаны назад и собраны в тугой узел на затылке. Лицо у нее тоже строгое, почти с классическими чертами, и благодаря этой суровости она, почти красавица, не казалась ни привлекательной, ни миловидной - напротив, ее внешность скорее отталкивала, чем привлекала, как бы создавая вокруг себя ощущение холода. Пробовать Лену на роль ведущей никому и в голову не приходило - такой она всегда казалась зажатой, и если в обычной жизни с общением у нее проблем вроде бы не было, то на экране даже в роли простого репортера она выглядела скованной. Однако редактором считалась неплохим, хотя, конечно, во многом уступала Валентине, да и опыта у нее было меньше. Последние полгода трудилась на два фронта - и на мое шоу, и на Женино, и, как это вошло в обычай Котовой, та все время вычеркивала ее фамилию из титров и разве только что не пинала ее ногами.

Да, у Лены, несомненно, были причины сильно не любить нашу теледиву. Но достаточно ли этого для убийства? В субботу она пришла на работу очень поздно, никто ее не видел до самого начала последней съемки, и хотя она утверждала, что только-только успела подъехать к телецентру к четверти восьмого, потому, что у нее поздно кончились занятия по французскому языку и по дороге она попала в пробку, проверить это не представлялось возможным. Или мне это так тогда казалось.

Что же касается Оксаны, то она заверяла, что весь перерыв между съемками провела с моей собакой в гардеробной. Я, разумеется, знала, что это неправда, но промолчала; однако в действительности, когда я выходила из комнаты отдыха примерно без десяти семь, там не было ни той ни другой. Нс сказана я об этом не только следователю, но и Сергею, решив при случае прижать Оксану к стенке самостоятельно. Конечно, я нарушала инструкции Крутикова-старшего, но не видела я Оксану в роли убийцы, не видела - и все. У нее не было явных причин конфликтовать с Котовой, но главное, она умела добиваться своего самыми простыми и экономными средствами. Зачем же ей убивать… Но почему Оксана соврала? Куда она выходила, причем не одна, а с Глашей, которой, надо сказать, она понравилась? Глашиному чутью на людей я всегда доверяла. Но почему моя собака вдруг помчалась в кладовку - может быть, она уже знала эту дорогу?

Да, это было непонятно - и пока это была моя единственная зацепка. Что ж, теперь мне хоть было ясно, откуда плясать.

И пока я была занята этими размышлениями, заседание кончилось; кажется, почти все, о чем говорило начальство, прошло мимо меня, я не запомнила ни слова.

Однако смысл до меня дошел - нас пока не закрывали, но надо работать, работать и работать, несмотря на все, что нам мешает. Подразумевалось, что мешает нам нераскрытое убийство, из-за которого нас всех постоянно дергали и будут дергать еще. Что ж, работать так работать … И, конечно, собирать информацию.

Глава 4

И мы работали. Синякова договорилась, что она сделает в ближайшее время, буквально за два дня, передачу, посвященную памяти народной любимицы Жени Котовой - сделает ее сама, и сама ее будет вести; потом каждую неделю пойдут повторы программ убитой телеведущей. А затем их место в сетке займут мои ток-шоу - во всяком случае, до тех пор, пока не будет готова совершенно новая программа, концепция которой до того вяло разрабатывалась в «Прикосновении» и которую решили резко форсировать. Пока неизвестно было, кто будет ее вести, но я заметила, что и у Оксаны, и у Лены заблестели глаза - надеяться ведь не запретишь! Да, смерть Котовой, безусловно, была выгодна многим, она раскрепощала и развязывала крылышки. В том числе и мне, конечно.

Телекомпания «Прикосновение» делала разные передачи, но по большей части специализировалась на программах для женщин. Когда я, сама того не подозревая, успешно выступила в роли ведущей, Синякова предложила мне вести ток-шоу, предназначенные исключительно для женской аудитории.

Она мечтала создать программу, которая смогла бы конкурировать с программой Юлии Меньшовой «Я сама». Однако автором проекта, который мы громко и многообещающе назвали «Когда женщина счастлива», фактически была я одна и не ставила перед собой никаких так называемых «социально значимых задач» - для кого они, скажите мне, значимы? - меня гораздо больше интересовала частная жизнь во всех ее проявлениях. Но при этом мне всегда была противна желтая пресса и скандальная хроника, телепередачи, в которых большие и малые кумиры публики якобы раскрывают перед пускающей слюни аудиторией душу, рассказывают самое сокровенное, а на самом деле стирают на глазах у всех свое грязное белье и делятся постельными тайнами. Конечно, такие программы набирают порою сумасшедший рейтинг, во я всегда считала, что массовая культура должна быть хоть мало-мальски культурной. Хотя жизнь упорно и методично превращала меня в шишка, в глубине души я все равно оставалась идеалисткой. И если не собиралась нести в народ доброе и вечное, то сеять грязное и пошлое мне тоже не хотелось. А потому я решила, что героинями моего шоу будут женщины, реализовавшие себя в этой жизни, женщины, которые могут о себе сказать, что счастливы. И вовсе не обязательно это будут звезды и звездочки - я хотела помочь раскрыться на экране самым обычным женщинам, тем, кто на первый взгляд ничем не выделяется из общей массы.

Правда, когда я принесла в «Прикосновение» список первых моих героинь, это вызвало небольшой шок.

- А это ты называешь обычными людьми? - возмущалась Тамара.

- И кого же ты называешь необычными? - смеялась Оксана.

Действительно, первой моей собеседницей была мать пятерых детей с внешностью фотомодели, которая вполне могла бы участвовать в конкурсе красоты вместе со своей старшей дочерью Марэ была не новичок на телевидении и не стеснялась камеры; она удобно раскинулась в кресле, покачивая стройными ногами в туфлях на высоченных каблуках. Юбка, обтягивавшая абсолютно плоский живот, была до пупка, но это не шокировало - шокировало совершенно другое: на подиуме сидела не производительница, не кормилица с необъятными грудями в старомодном платье - нет, Мара сияла сексуальным блеском и олицетворяла собою недостижимую мечту чуть ли не любого среднего мужчины; в гриме и со свежеуложенными волосами она выглядела как голливудская кинозвезда - но вела разговор как образованная и умная женщина, хорошо поставленным голосом с великолепной дикцией. И при этом муж любил ее, детей они рожали потому, что они их обожали и им этого хотелось, и еще потому, что детки у них получались здоровые, очаровательные и талантливые. Особых финансовых проблем у них, судя по всему, не было - супруг, офицер в отставке, дюжий мужчина ростом под два метра, успешно занимался бизнесом. Когда мы снимали эту программу, мне иногда даже казалось, что я погружаюсь в какую-то иную реальность - такого в жизни не бывает, только в волшебной сказке!

- Обычно женщина бывает или умной, или красивой, но и то и другое одновременно встречается крайне редко. Мара - редкое исключение, - заявил мне после съемки оператор Олег, зачарованно глядя ей вслед.

Надо сказать, что ее появление в телецентре произвело ошеломляющее впечатление на всю мужскую половину нашей съемочной группы, и я поняла, почему сопровождавший ее муж так и не ушел из студии до конца съемки, хотя постоянно с угрюмым видом поглядывал на часы. Но зато наши женщины были от Мары вовсе не в восторге, а Оксана даже вслух высказала свое крамольное мнение:

- Она вся какая-то неестественная, будто придумала себя и играет эту роль!

Лена, как всегда, застегнутая на все пуговицы, молчала с неодобрительным видом. Даже Тамара усомнилась, достаточно ли искренне Мара выглядит на экране, и я ее понимала - правда всегда выглядит менее убедительно, чем ложь, а уж такая красивая, яркая правда - тем более. Возможно, что у красавицы были какие-то свои маленькие секреты, но я вовсе не собиралась вытаскивать их па публику. С самого начала я взяла на себя роль доброжелательной ведущей, которая искренне симпатизирует собеседнице и не задает каверзных вопросов. От меня не ждут подвоха и меня не боятся - а потому со мной обычно говорят откровенно. Наверное, это умение расположить к себе собеседника, проявить к нему искренний интерес, в ответ на который он раскрывается, у меня осталось от другой моей профессии - я ведь некоторое время работала практикующим психологом. И еще - я этот интерес не разыгрываю; действительно стараюсь обнаружить в человеке, который сидит напротив, что-то такое, что увлекает меня саму, подобрать к нему ключик.

Несмотря на все сомнения, ток-шоу с многодетной мамой-фотомоделью прошло на «ура», и это открыло моей работе зеленый свет.

Следующей моей героиней была многократная чемпионка Европы по пулевой стрельбе, которая после двадцати лет брака развелась с мужем и, будучи уже бабушкой, встретила в трамвае мужчину своей мечты. Светловолосая и стройная, очень женственная, она совершенно не соответствовала расхожим представлениям о спортсменке, да еще и чемпионке. Особенно была хороша в ладно пошитом мундире с погонами капитана милиции - теперь она преподавало в школе МВД и по совместительству работала тренером. Собственно говоря, я настояла на том, чтобы ее сняли и в цивильном костюме тоже - мне не хотелось, чтобы она оказалась похожей на следователя из романа Марининой.

- Не понимаю, зачем она притащила сюда эту стрельчиху, - случайно услышала я слова Оксаны после съемки. - Да к тому же она еще и провинциалка, выговор у нее южный…

Она говорила с Леной, не заметив, что я только что вошла в комнату. Как быстро Оксана забыла, что сама родилась отнюдь не в столице! И наверное, Лена тоже уже привыкла себя считать прирожденной москвичкой, потому что предпочла не заметить Оксанину оговорку - и согласилась с ней, что мой выбор героинь оставляет желать лучшего. Поэтому я вовсе не удивилась, когда на следующий день Котова в присутствии угрюмо молчавшей Тамары устроила мне выволочку: у нас не региональное телевидение, мы выходим в эфир на центральном канале, а потому совершенно недопустимо, чтобы участники наших передач искажали родной, великий и могучий русский язык, да еще при этом ток-шоу вообще отдавало провинциальным душком! Я молчала, стиснув зубы, потому что некрасивая сцена с хлопаньем дверьми - это было именно то самое, чего добивалась наша гранд-дама.

Но так как я знала совершенно точно, что Женя на съемке не присутствовала, а все отснятые материалы я на всякий случай носила с собой в сумочке, то составить собственное мнение о моем ток-шоу она не могла, значит, говорила с чьих-то слов - и буквально Оксаниными выражениями. Но кто же донес?

Однако, несмотря на мелкие неприятности, которые мне доставила эта передача, ее можно было считать удавшейся. Но уже после следующей съемки мне прилепили кличку «певица дам позднебальзаковского возраста», или, по выражению Олега, «климактерических баб». Моей героиней на этот раз стала милейшая женщина-ветеринар, миниатюрная и тоненькая, которая лечила диких зверей и бесстрашно заходила к ним в клетки - мы это, естественно, показали; она в обнимку со слоном в зоопарке. При этом у нее было два высших образования, один муж, двое детей и к сорока пяти годам - трое внуков. Словом, насыщенная жизнь - насыщенная событиями со всех сторон. Она была так занята, что ее с трудом удалось уговорить сниматься - тем более что она абсолютно не желала быть телезвездой.

Между прочим, придя на телевидение, я очень скоро обнаружила, что люди самодостаточные и добившиеся успеха в своей сфере деятельности, будь то семейные хлопоты или сложнейшая, требующая напряжения всех сил ума и тела работа, чаще всего вовсе не стремятся попасть на экран, в отличие от тех, кто ничего из себя не представляет. Я, кстати, окончательно испортила отношения с Тайкой Никифоровой, отказавшись даже рассматривать предложенную ею кандидатуру на роль героини ток-шоу - это была учительница, завуч английской школы, мне было достаточно только взглянуть на ее фотографию - выражение собственной непогрешимости на слегка оплывшей квадратной физиономии, бараньи глаза навыкате, - чтобы с содроганием произнести твердое «нет».

Но вернемся к ветеринару Татьяне, чье появление в студии было, несомненно, заслугой Оксаны - уж не к шантажу ли ей пришлось прибегнуть, чтобы заманить ее к нам? У Татьяны было одно достоинство, неоценимое на телевидении: она была живой; мгновенно откликалась на шутку, эмоции моментально отражались на ее подвижном лице, вовсе не соответствовавшем классическим канонам красоты, но казавшемся пикантным благодаря искрящимся глазам и лукаво изгибавшемуся рту. С каким юмором она рассказала историю своего неудавшегося похищения в Египте, куда она попала по долгу службы! Она имела несчастье нравиться местным арабам, чьи женщины, жертвы мужского шовинизма, как сказали бы феминистки, увядают очень рало и которые никак не могли взять в толк, каким образом бабушка может выглядеть, как «едва раскрывшийся бутон». Несмотря на то, что Татьяна не носила вызывающую европейскую одежду (то есть шорты и мини-юбки) и обходила стороной мечети, не обратить на нее внимания было невозможно, и один из спонсоров местного зоопарка решил непременно на ней жениться - почему-то тот факт, что она уже была замужем в России, не произвел на него никакого впечатления. Каким-то образом у Татьяны пропал паспорт, ее не хотели выпускать из страны; назревал дипломатический конфликт, и только вмешательство высоких лиц из посольства, к которым обратились Татьянины коллеги, спасло ее от гарема.

Правда, проводили ее через таможню через какой-то Черный ход, а в самолет она поднималась вместе с экипажем…

- Звук пропал, - на самом интересном месте констатировал звукорежиссер Виталик, - Повторите последний монолог.

Зато в моем наушнике его голос прогремел, как удар грома, и я поморщилась. Техника в нашей компании оставляла желать лучшего, это было старье, которое нам дали в аренду, но почему она всегда должна выходить из строя в самом интересном месте? Это уже похоже на диверсию, размышляла я, когда нам с грехом пополам удалось перезаписать рассказ героини о Египте - естественно, она уже потухла, и прежней живости не оставалось и в помине.

Через несколько дней, когда уже была готова мастер-кассета, на меня набросилась Котова в присутствии всей съемочной группы:

- У вас что, патологическое пристрастие к молодым бабушкам и вообще женщинам в менопаузе? Полагаете, нашим зрительницам это интересно?

Таких людей, как Женя, я бесила уже одним своим стилем выяснения отношений. Я никогда не кричу. Даже на мужа почти не кричу, хотя, видит бог, он этого часто заслуживает. И на сей раз ответила очень спокойным топом:

- Да. Им это интересно. Кто нас смотрит в дневное время? Мамы с маленькими детьми, домохозяйки, бабушки. Они должны идентифицировать себя с нашими положительными героинями. Но как они могут представить себя в шкуре, например, модной артистки родом из актерской династии, которая пошла по стопам отца и у которой все было предопределено заранее?

Да еще и прическа у нес из недоступного им салона и брючный костюм от Ива Сен-Лорана. А, с другой стороны, от голливудской кинозвезды, какой-нибудь там Ким Бэсинджер, нашу доморощенную диву отделяет целая пропасть,

Котова позеленела - мой удар попал точно в цель: недавно она пригласила в свою программу младшую сестру-актрису.

- А ветеринар, - продолжала я, - это свое, понятное, это как участковый врач из соседней поликлиники. Получает, может быть, и больше, но не па порядок, да и одета хоть и со вкусом, но не роскошно. В ветеринарный институт конкурс не то что на актерский факультет, ну а лечить коров или там львов - это уже был ее свободный выбор. А смотрится тем не менее она не хуже актрисы - хоть она и мама, и бабушка, и домработницы у нее нет! И на работе занята день-деньской. И не ноет, все успевает…

- Речь не идет о данной конкретной женщине, а о том, что все ваши героини именно такого солидного возраста, в это скоро наскучит аудитории, - непререкаемым тоном прервала меня Котова. - Вам надо менять свой стиль, пока не поздно.

- Да помилуйте, о каком возрасте идет речь, Евгения Павловна? О бальзаковском? О том, когда женщина уже многого в жизни достигла, уже может сказать, удалась ее жизнь или не удалась, и при этом еще хорошо выглядит? Или - должна хорошо выглядеть. Потому что те умные и деловые женщины, эмансипе, которых вы так любите показывать в своих передачах, Евгения Павловна, смотрятся по большей части ужасно.

Во всяком случае, па экране телевизора. Они не умеют пи одеваться, ни ухаживать за собой. Они не женщины, они не знают, что такое секс - они вместо этого слова употребляют термин «гендер»[2]… - Я перешла в наступление, с каждой фразой мой голос звучал все громче. На самом деле, все знали, почему в ток-шоу Котовой участницы обычно не блистали внешними данными - на их фоне ведущая смотрелась просто изумительно!

- Я, извините, не «Про это» делаю, так что при чем здесь секс? - Котова старалась достойно держать удар, но это ей плохо удавалось. - Зато мои героини умеют себя подать - и умеют себя вести, это сливки нашего общества. Они не будут скакать по пожарным лестницам, удирая от милиции. Или это тоже входит в ваше понимание счастья? На мой взгляд, это говорит об инфантилизме или дурном вкусе.

Это тоже был эпизод из жизни моего ветеринара - как-то раз на дешевом вещевом рынке, расположенном прямо в здании гостиницы, она попала в милицейскую облаву. Всех, у кого не было документов, и продавцов, и покупателей, свозили в отделение милиции. У Татьяны паспорта с собой не было - кто ж его берет с собой, собираясь на базар? - И времени, чтобы бездарно проводить его в отделении, тоже не было, но она нашла выход из положения: спустилась с пятого этажа по обледеневшей и ходуном ходившей на ветру пожарной лестнице - дело, кстати, происходило в декабре.

- Конечно, ваши дамы никогда не полезут по пожарной лестнице - для этого нужна великолепная физическая форма. И отвага, между прочим. И ни капли лишнего жира, - тут я обвела мою противницу оценивающим взглядом с головы до ног. Это было нехорошо с моей стороны: все знали, что Женя ежедневно и ежечасно борется со своим весом, но, увы, целлюлитные складочки выпирали на ее теле то там, то здесь, чаше всего на талии. - У моих героинь как раз все это есть. И они действительно достигли многого в жизни, а потому интересны публике. А чего добились ваши? Кроме статуса, конечно, - но никогда положение в обществе не заменяло личного счастья. А поздравление с Восьмым марта лично от президента - мужа в доме. Возьмем вашу последнюю героиню, Алевтину Курлатову, главного редактора журнала «Женский мир»! Я-то ведь знаю, как, впрочем, и все, кто связан с журналистикой, что муж от нее сбежал к ее же молодой репортерше - той самой, которая писала, что женщина прекрасно может обойтись без мужчины, И возраст как раз тот, на который вы жалуетесь…

- Я на возраст не жалуюсь! - в запале возопила Котова - и тут же осеклась.

Но было уже поздно. Стены маленькой монтажной, в которой временно разместился наш небольшой коллектив, затряслись, зарезонировали в такт дружному хохоту - я попала в самую точку. Женя вступала как раз в тот самый возраст, который я бы определила как «поздний бальзаковский» - 45-50 лет, когда женщина еще может урвать от жизни приличный кусок при большом старании, но пора уже подводить первые итоги. Может быть, я использовала недозволенный прием - мне по крайней мере на десять лет меньше, чем Котовой, и я ощущаю себя в полном расцвете сил.

Как бы, интересно, я себя чувствовали на ее месте, когда молодая соперница наступает тебе на пятки?

На этом разговор закончился, потому что Женя, всхлипнув и закатив глаза, вскочила и убежала - честно говоря, я ожидала, что истерика у нее начнется раньше. За нею вслед, вытерев глаза, на которые навернулись слезы от смеха, галопом понеслась Оксана - успокаивать; в отсутствие Синяковой, которая как раз в тот памятный день была у руководства, это входило в ее обязанности.

Но смеялись не все. Именно в тот день наш коллектив разделился на три неравные части: на тех, кто безоговорочно поддерживал меня против Котовой; на яростных сторонников Жени, которые готовы были меня сжить со света, и на болото Болото, как всегда, было самым обширным.

Сейчас, вспоминая эту сцену, я спрашивала себя: а что, если у Котовой действительно были серьезные проблемы, связанные с возрастом? На поверхности - полное благополучие: статус, карьера, деньги, любящая семья, поклонники. А что внутри? Не был ли молодой муж слишком молод для нее? Впрочем, у него непоколебимое алиби. А может быть, уже, предчувствуя подвигающийся закат, она чересчур увлеклась личной жизнью, так, что кто-то из брошенных любовников разделался с ней из-за банальной ревности? Или, наоборот, мужчина, которому она надоела и который никак не мог от нее отделаться, избавился от нее таким способом?

Та Женина истерика закончилась бы для меня плохо, если бы на моей стороне не оказались Его Величество Рейтинг и Тамара Синякова.

Но они были на моей чаше весов, поэтому я продолжала делать свои ток-шоу - правда, возрастные рамки их участниц я раздвинула, но, честно говоря, собиралась это сделать и до нашего столкновения.

А теперь, после смерти Котовой, работы стало выше крыши. Еще одной «самой обычной» моей героине, укротительнице гепардов, к которой мы собирались поехать сегодня, до критического возраста было еще далеко, она была молода - относительно, конечно, потому что в ее жизни было уже два брака и два развода. Она так и не оправилась еще от гриппа, и я решила не ждать, пока она выздоровеет, а отснять материал у нее дома. Конечно, качество будет не то, но время не ждет, к тому же время студийное очень дорого. Был, правда, еще один фактор, который окончательно определил мой выбор: она воспитывала у себя юного гепарденка, который уже почти совсем вырос. Показать его в передаче мне очень хотелось, но когда я представила себе в степах телецентра молодого гепарда, меня одолели сомнения: если Глаша просто нашла готовый труп, то не сотворит ли эта большая кошка труп из живого человека своими лапами? И я решила - если уж рисковать, то только собой - ну и еще двумя членами съемочной группы.

Так мы с оператором Георгием Павловичем и осветителем Виктором Алексеевичем попали в большую коммунальную квартиру в самом центре Москвы, возле Пушкинского театра па Тверском бульваре - как ни странно, чистую, но пропитанную густым звериным запахом Укротительница оказалась очень симпатичной, гораздо лучше, чем па фотографии, но с голосом у нее творилось что-то ужасное, и ей приходилось постоянно пить горячее молоко, из-за чего мы съемку поминутно прерывали.

Пятнистый котенок ростом с половину тигра, надо отдать ему должное, вел себя более чем дружелюбно, чего нельзя было сказать о моих спутниках.

Георгий Павлович был и остается прекрасным оператором, наверное, самым профессиональным из всех, с кем я работала. Но, увы, он считал, что лучше меня знает, что я должна делать, и при малейшей возможности долго и нудно мне это объяснял. Не понимаю, почему он не стал режиссером или преподавателем ВГИКа, явно считая себя выдающимся педагогом. А страдала от этого я - его советы выбивали меня из колеи, ведь для меня самое главное - это настроиться на волну собеседника, а он не давал мне сосредоточиться. Было ему лет пятьдесят с гаком, он был невысок ростом, но строен и подтянут, и его интересно, кавказского типа лицо портило только брезгливое выражение, застывшее на губах. Войдя в квартиру укротительницы, он потянул в себя воздух носом, сморщился - и дальше молчал с такой презрительной миной, что смущенная хозяйка пояснила:

- Это не от Кеши так пахнет, он у меня чистюля… Просто подруга временно оставила у меня своих хорьков, а они такие ароматные!

Ароматные хорьки оказались милейшими зверьками, хоть и вонючими, но ни оператор, пи осветитель их не оценили. Впрочем, Виктор Алексеевич, хоть ему вряд ли стукнуло больше сорока пяти, все время брюзжал, как старик, да и лицо у него было какое-то благообразно-старообразное. Я никак не могла понять, зачем мы его взяли с собой, но потом поняли он нам нужен был в качестве грузчика, чтобы тащить аппаратуру.

Как только мы вошли в квартиру, он пожаловался на аллергию, потом потребовал сигареты, за которыми гостеприимная хозяйка сбегала к соседям по лестничной клетке - ее ближайшая соседка, судя по всему, тут не жила, и я вполне ее понимала. Получив пачку «Парламента», наш капризный осветитель заявил, что это плохие сигареты и он такие не курит, и тут же закурил. Пока мы с Георгием Павловичем готовили фон для съемки, устанавливали аппаратуру и свет, пока в течение почти двух часов мы снимали и кое-что переснимали - все это время Виктор Алексеевич просидел на кухне, покуривая, попивая кофеек и приговаривая при этом, что кофе растворимый, ненастоящий и он такой не пьет.

Наконец, когда мы все закончили и пришли на кухню, чтобы расслабиться, он благородно предложил нам поделиться тем кофе, что оставался еще в банке - а осталось его там, совсем немного. Совершенно измотанная, я почти упала на табуретку; по идее, с меня должен был бы градом катиться пот, но за последний час мы трижды прерывали съемку, чтобы попудриться, так что вся лишняя жидкость из меня уже испарилась. Эта съемка далась мне очень нелегко. Против ожиданий укротительница оказалась скромной и мягкой, командные нотки в ее голосе были совсем незаметны; из-за того, что она стеснялась, разговорить ее было непросто. Как выяснилось через час после начала съемки, ее очень смущало, что Георгий Павлович усадил нас напротив того места на стене, о которое ее беспокойный воспитанник точил когти, и обрывки обоев должны были попасть в кадр.

- Понимаете, я сама простуженная, выгляжу не лучшим образом, а тут еще дом разоренный…

Когда мы пересели, она почувствовала себя гораздо лучше и заулыбалась, но зато я уже успела устать, тем более что Георгий Павлович не давал мне забывать о том, что я совершаю ошибку за ошибкой. Как мне не повезло, мрачно размышляла я, поглощая кофе, как заклятая наркоманка, - надо же было Тамаре послать со мной именно этих двоих, единственных на телевидении, кого я не могу заставить себя называть просто по имени, а не по имени-отчеству! Они вдрызг испортили мне сегодняшний день своими советами и брюзжанием!

- Уберите от меня этого людоеда! - вдруг возопил Виктор Алексеевич, вскакивая.

Оказывается, котеночек по имени Кеша вслед за хозяйкой пришел на кухню и решил, мурлыча, потереться о колени осветителя. Пока укротительница отводила его в комнату, Виктор Алексеевич, брезгливо отряхивая брюки, сказал, обращаясь к оператору;

- Да что же за наказание нам такое, Жора?! В следующий раз, если она заставит нас входить в клетку с тиграми, я этого делать не буду. Пусть берет молодых.

Она - это, очевидно, была я; хоть мое существование и игнорировали, я все же не сдержалась:

- Интересно, кто вас может заставить сделать хоть что-нибудь, а, Виктор Алексеевич? Я бы уговорило Синякову дать этому уникуму премию. Ну а насчет молодых - приму этот совет к сведению. Я сегодня выслушала много советов, но это самый ценный.

И тут Георгий Павлович как-то странно взглянул на меня, а физиономия осветителя расплылась в ехидной улыбке:

- Ну, насчет молодых - ты не обольщайся Агнессочка…

- Меня, между прочим, зовут Агнесса Владимировна - для вас, - терпеть не могу фамильярности, а на телевидении это входит в стиль жизни

- Хорошо, Агнесса Владимировна. Ведь сегодня с тобой… то есть с вами должен был поехать не Жора, а Олег. А знаете, почему он отказался?

Я не знала. И, будучи не в курсе ни того ни другого, я думала, что Синякова просто так распорядилась. Но вскоре должна была узнать - Виктор Алексеевич, очевидно, относился к той породе сплетников, которых никакая сила не заставит проглотить язык. Впрочем, Георгий Павлович попытался его заткнуть:

- Витя, не стоит об этом… Раз в жизни мог бы промолчать, как мужик.

Но Витя не обратил внимания на слова приятеля, он продолжал, сладострастно облизывая губы, - видимо, наблюдение за людьми, которых он ставил в неудобное положение, доставляло ему не меньшее наслаждение, чем секс, нормальным, нетелевизионным людям:

- А Олег сказал Синяковой - не поеду с ней, и все. Такое впечатление, что Женя погибла специально для того, чтобы эта выскочка заняла ее место. А может, она поэтому и погибла?

Это был удар под дых. Еще никто, даже следователь с Петровки, не посмел меня напрямик обвинить в смерти Котовой. А мой мучитель продолжал:

- Вот так он и сказал, это его точные слова, я свидетель. Был при этом.

Я всегда считала, что Олег Варзин ко мне неплохо относится - во всяком случае, никаких подлостей он мне не делал. Высокий, светловолосый, похожий скорее на артиста, нежели на того, кто стоит по другую сторону камеры, он мне откровенно нравился.

Если я замужем, это еще вовсе не значит, что я не имею права глядеть на других мужчин, как думает мой Марк. И нравился он мне не только внешне; с ним было интересно поговорить, к тому же он мне несколько раз давал весьма дельные советы - только когда его просили об этом. Он был одним из тех немногих, кто помогал мне на первых порах и благодаря кому я смогла вжиться в телевизионный мир… И над Котовой, попавшей впросак с «бальзаковским возрастом», он смеялся чуть ли не громче всех - с чувством юмора у него все было в порядке. И вот теперь он, ничтоже сумняшеся, обвиняет меня в преступлении!

Наверное, вид у меня был жуткий, потому что Георгий Павлович надо мной смилостивился:

- Не обращайте внимания на слова Виктора, Агнесса. Олег сейчас не в себе. Он слишком переживает. Ведь Котова была ему не чужой… - И тут он нерешительно остановился, как человек, который, не желая того, сболтнул лишнее.

Но осветителю деликатность была чужда, и он продолжил мысль товарища:

- Конечно, он ведь был ее любовником!

Час от часу не легче! Но Георгий уже бросил зловещее «цыц», и Виктор Алексеевич с многозначительным видом замолчал - в данном случае молчание было красноречивее слов. Больше мне ничего выяснить не удалось, потому что как раз в этот момент на кухню ворвались хорьки, стремительные, как живая ртуть. Казалось, их великое множество, хотя в клетке я насчитала только пять. Двое из них - один белый, другой коричневый с желтой полоской на мордочке - не нашли ничего более интересного, чем ноги Виктора Алексеевича, и через мгновение один зверек был уже у него на коленях, а другой по рукаву взбирался на плечо.

Глядя на физиономию осветителя, на его выпученные глаза и раскрытый в отчаянном крикс рот, я почувствовала себя отомщенной.

Но то Виктор Алексеевич, на пего вообще не стоило бы обращать внимания. Однако как я смогу работать, если мои коллеги подозревают меня в убийстве? В этот день и час я поклялась себе, что во что бы то ни стало отыщу убийцу - сама, если профессиональные сыщики опростоволосятся.

Глава 5

Мы с Сергеем встречали Марка в аэропорту Шереметьево-2. Прошла ровно неделя с того дня, как убили Котову; снова наступила суббота, вечер. Самолет из Копенгагена - из Гетеборга прямых рейсов в Москву не было - задерживался, и наконец мы с Крутиковым-старшим могли спокойно поговорить, устроившись за столиком в пустующем зале ресторана. Я передала ему листочки с записями и высказывала вслух свои соображения, а он изредка прерывал меня, каждый раз по делу.

Сначала мы сопоставили свои списки: тех, кто физически имел возможность избавиться от Котовой, то есть мог оказаться в ту роковую субботу с 18.45 до 19.15 - именно в это время, по заключению судебных медиков, она была задушена - в здании телецентра и не имел алиби, и тех, кому выгодна была ее смерть. Собственно говоря, мне можно было и не беспокоиться: наши списки практически совпадали.

Я почти обиделась: он провел меня, как девочку, дав липовое задание, лишь бы я ему не мешала! Обидеться всерьез мне помешал его притворно-покаянный вид и не слишком тонкая лесть, с которыми он признался в обмане:

- Как видишь, я тоже не сидел сложа руки. Честно говоря, мне не так нужны списки, как твое мнение обо всех этих людях. В твоей наблюдательности я не сомневаюсь, так же как и в том, что ты прекрасно понимаешь скрытые мотивы человеческого поведения. Ты уже не раз это доказывала.

Как выяснилось, у Сергея состоялась долгая беседа с Синяковой, которая сказала ему, что у нее сейчас нет денег оплатить услуги его фирмы, но, возможно, они появятся чуть позже. Она умоляла его найти убийцу «чуть ли не со слезами на глазах» - так он выразился.

- Ты знаешь, она так себя вела, что мне показалось даже, что она переигрывает, - поделился Сергей своими соображениями. - Если бы я не знал, что «Прикосновение» после смерти Котовой оказалось на грани банкротства, я бы усомнился в ее искренности.

- Сережа, ты мало имел дело с телевизионными людьми. На первый взгляд кажется, что они излишне демонстративны, но это у них просто такой стиль общения. Я не сомневаюсь в искренности Тамары, но ее отношения с покойницей не были столь уж гладкими. Насколько я понимаю, у них существовали разногласия по поводу денег. По агентурным сведениям, Женя хапала чересчур много. Во всяком случае, по словам Валентины Черниковой, накануне ее ухода из «Прикосновения» она потребовала от Синяковой задержанный гонорар, на что та ей ответила, что никак не может выцарапать из Котовой деньги и что не в первый раз уже та присваивает бабки, полученные от спонсоров, которых привела она сама, считая, очевидно, их своими личными деньгами…

- Но в любом случае Синякова потеряла от смерти Котовой больше, чем выиграла, разве не так?

- Не уверена. Дело в том, что Женя на всех нас действовала одинаково, она требовала, чтобы все работали только па нес любимую, и не давала нам развернуться. Теперь, когда ее нет, Синякова тоже свободна - свободна попробовать что-то новенькое, с новыми ведущими. Она человек творческий, ищущий, а Котова не давала ей осуществлять свои планы. Но я бы не включала Тамару в список подозреваемых - просто не могу себе представить ее в роли убийцы, психологически она не тот тип. К тому же я видела ее с Тайкой, когда выходила из комнаты отдыха. А потом, когда прибежала из буфета, ровно в семь… ну, в пять минут восьмого… вся съемочная группа была уже на месте, в студии.

- Хорошо, - с нахмуренным лбом Сергей записал что-то в своем блокноте. - Давай продолжим. Кстати, насчет Таисии. Как я понял, она близкая родственница Синяковой. Как ты думаешь, не может ли продюсер ее покрывать?

И мы продолжали. Обсудили каждую кандидатуру на роль убийцы - и с точки зрения возможности, и с точки зрения мотива. Как выяснилось, из членов съемочной группы стопроцентное алиби было только у четверых, тех, кто оставался в студни все время между вечерними съемками: обоих операторов, осветителя и звукорежиссера. Все остальные в перерыве входили и выходили, бегали в туалеты и буфеты, сновали по коридорам, то и дело натыкаясь друг на друга, но никто не был на виду весь этот период.

Настена тоже была вне подозрений: гример Миша, приведя ее в порядок, без четверти семь проводил ее в студию и ушел домой (его рабочий день кончился в шесть), и все остальное время до начала съемки она то кокетничала с нашими мальчиками, то развлекалась тем, что выводила из себя Тамару, задавая ей глупейшие вопросы.

Они, кстати, вместе выходили па пару минут в туалет. Зато ее агент Гарик из студии отлучался, и притом в одиночестве - по его словам, ходил в буфет па первом этаже - а не на цокольном, как я, - однако, как и в случае со мной, никто его там не запомнил.

- При чем тут Гарик? - удивилась я. - Я не слышала, чтобы он раньше вел какие-то дела с Котовой.

- Шоу-бизнес есть шоу-бизнес, - серьезно отвечал мой визави. - Надо проверить. Продюсер поп-певицы - и чтобы он не был связан с преступным миром? В нашей стране это практически невозможно, иначе его тут же сожрут с потрохами.

Не одни мы работали в тот выходной день на телецентре, и Сергей показал мне списки тех, кто находился тогда в здании, очевидно, добытые по его каналам на Петровке. Так как все, кто имел постоянные пропуска, входил в корпус беспрепятственно в любое время и имя его нигде не отмечалось, то эти списки, вполне естественно, не могли быть полными. Кроме нескольких монтажеров, режиссеров и редакторов, сидевших в монтажных на разных этажах и готовивших свои программы к эфиру, параллельно с нами работали в студиях еще пять съемочных групп.

- Узнаешь кого-нибудь?

Я не так давно работаю на телевидении, чтобы знать тут многих, но тем не менее две фамилии показались мне знакомыми - вернее, одна:

- Сидоркина А.Я., Сидоркин В.Е….. Слушай, это те самые Сидоркины, Анна и Вилен, которые ушли из «Прикосновения» с громким скандалом примерно через месяц после моего появления в компании Анна работала редактором, а ее муж числился администратором и заодно добывал деньги. Кстати, с тех пор как их выпиши, у нас нет администратора.

- Так из-за чего же возник скандал?

- Анна Сидоркина на одном из дециметровых каналов сделала программу, точь-в-точь скопированную с ток-шоу Котовой «Надежда», и собиралась продать этот проект на НТВ. Кстати, авторами «Надежды» были сама Синякова и Валентина Черникова, хотя официально в титрах стояли имена Синяковой и Котовой. Котова грозилась подать на Сидоркиных в суд из-за нарушения ее авторских прав, но подала или нет - не знаю.

- Это все надо проверить, - и Сергей опять поставил какой-то значок у себя в блокноте. - А что по этому поводу предприняла Синякова?

- А ничего Она поплакала, покричала, потрясла кулаками - и успокоилась. Зато Котова кое-что сделала - после ее вмешательства на НТВ Сидоркины стали персонами нон грата.

- Значит, надо проверить, где были эти самые Сидоркины начиная с 18.45.

- Только учти, что они здесь отмечены, потому что для них заказывали спецпропуск в студию прямого эфира. Это в соседнем здании, со строгой охраной: ни войти туда, ни выйти оттуда без ведома охранника нельзя. Оно соединяется с главным зданием подземным переходом, но там тоже повсюду милиция.

Не думаю, что они смогли бы проникнуть тем вечером в основное здание так, чтобы об этом никто не знал, - если они выходили оттуда, то об этом должна быть сделана отметка в спецпропуске.

Я еще раз просмотрела списки. Огромное здание, и даже по выходным там бывает много народа, больше, чем может показаться на первый взгляд - люди рассеиваются по студиям, по монтажным. Кроме тех, кто пришел сюда по индивидуальным пропускам, был еще коллективный список зрителей и участников сексуального ток-шоу «Про это«которое одновременно с нами снимали на втором этаже. Массовка… и опять ничего не говорящие мне имена. Вздохнув и посмотрев на часы, я вернула бумаги Сергею и обратилась к нему с вызовом в голосе:

- Мне кажется, Сережа, мы с тобой кое-что упустили. Почему мы обсуждаем подозреваемых только с точки зрения, кому была выгодна смерть Котовой, совершенно игнорируя возможность того, что это могло быть преступление на почве страсти. Например, только вчера я выяснила, что наш оператор Олег был ее любовником. Конечно, у него стопроцентное алиби, по мне тут кое-что непонятно…

- Агнесса, не увлекайся романтикой. Очень часто так называемые преступления на почве страсти оказываются па самом деле преступлениями корыстными. Например, совсем недавно был такой случай: мужчина убил бывшую любовницу, но вовсе не из ревности, а потому, что она пообещала испортить ему карьеру и вообще вышвырнуть на улицу с помощью своего близкого родственника, очень влиятельного человека. Когда убийцу прижали к стенке, он заявил, что сделал это в аффекте, но на самом деле он все спланировал заранее.

Какая уж тут страсть? Кстати, не только у любовника Котовой, но и у ее мужа имеется алиби, так что чувства в данном случае, очевидно, неактуальны. И поверь мне, я нутром чую, что это убийство - предумышленное и хорошо просчитанное. В аффекте убивают не так.

- Убийца что же, заранее предусмотрел, что на Жене будет костюм с поясом?

- Нет, просто воспользовался подсобным средством. Наверняка у него было наготове другое орудие убийства. И все-таки, поверь мне на слово, здесь нет признаков преступления, совершенного в порыве страсти.

- Ты, наверное, прав, но все-таки мне кое-что непонятно. Я про Олега Варзина говорю Если он был ее любовником, то почему я этого не почувствовала? Проработав с ним бок о бок почти год, я много раз наблюдала его в одном помещении с Женей - но ничего не ощутила. Никаких флюидов, понимаешь? А как он хохотал, когда она выдала свой ужас перед наступлением старости - так никогда не будут смеяться над любимым человеком. Я вчера вечером прижала к стенке Тамару Синякову, и она призналась: да, она что-то такое слышала об отношениях Котовой и Варзина, но это было вроде бы не слишком серьезно - так, трах-перетрах, по ее выражению. Но если они давно расстались и она ему была столь безразлична, то почему он вылил на меня столько гнева и желчи по поводу ее загубленной жизни? - И я рассказала Крутикову то, что выдал мне осветитель.

- Нюансы, Агнесса, нюансы… Это твое дело - в них разбираться, так что помозгуй на досуге, что произошло с вашим оператором. А теперь давай перейдем к фактам.

Итак, кому была выгодна смерть Котовой?

- Ну, в первую очередь, наверное, мне. Редактору Лене Горячевой - она работала на Котову, как рабыня, а та даже нигде не упоминала ее фамилию; я думаю, со мною ей сотрудничать намного интереснее и выгоднее. К тому же после смерти нашей основной ведущей у нее появилась возможность самой появиться на телеэкране - пусть маленькая, пусть теоретическая, но возможность. Как, впрочем, и у Оксаны Верховцевой. Кстати, Оксана ходит очень задумчивая, что для нее совершенно необычно. Впрочем, может, сам факт смерти на нее так подействовал - это бывает с теми, кто впервые с костлявой сталкивается. Режиссеру Толь Толичу смерть Котовой в принципе тоже выгодна - у него были постоянные конфликты с Женей на творческой почве, и он уже собирался уходить. Теперь может остаться в телекомпании, и никто ему не будет диктовать, что надо делать

- Попасть на телеэкран, в титры, освободиться от творческого гнета - не слишком ли это мелкие поводы для убийства?

- Ты не знаешь телевизионный народец, да они за минуту на экране глотку друг другу перегрызут… Но это фигурально говоря, а буквально - ты, конечно, прав. Но учти, что и у Лены, и у Оксаны была возможность убить Котову - они во время убийства были в здании, но никто не знает, где. Тем более что Оксана соврала - она не сидела, как утверждает, все время в гардеробной с Глашей. Я не видело их, когда спускалась в буфет…

- И ты скрыла от меня эту информацию?

Брат моего мужа меня любит - по-родственному, конечно! И понимает.

Но у него с Марком есть одна общая черта - почему-то я обладаю свойством их обоих приводить в бешенство. Вот и сейчас Сергей, судя по тому, как побелели костяшки пальцев, которыми он вцепился в край стола, как дрожал его голос, готов был меня убить, Я с тоской подумала - когда надо, самолеты никогда не прилетают вовремя.

- Понимаешь, Сережа, мне неприятно выглядеть стукачкой, даже в собственных глазах. К тому же мне хотелось бы самой попробовать разговорить ее. В конце концов я такая же подозреваемая, как и Оксана, и почему моим словам относительно нее должны поверить, если их никто не может подтвердить?

- Если Оксана убийца, в таком случае следующей ее жертвой будешь ты! Нс смей заводить с ней разговор на эту тему!

- Я не наивная дурочка и не собираюсь загонять ее в угол. Просто надеюсь, что мне удастся заставить ее проговориться. К тому же я не верю, что это сделала Оксана. Конечно, она не выбирает средства, чтобы пробить себе дорогу, по она не пойдет на преступление - и вовсе не из-за моральных тормозов, а потому, что оно может быть раскрыто и тогда ее посалят в тюрьму, а это вовсе не входит в ее планы. Ее кредо - наслаждаться жизнью, и по возможности на халяву! К тому же она привыкла загребать жар чужими руками, а убивать самой - это слишком серьезное дело, чересчур большой расход энергии.

- Так кого же ты все-таки видишь в роли убийцы?

- Как ни странно, одного из тех, у кого не было ни малейшего повода для устранения именно Котовой. Например, Светлану, монтажера, злобную и неудовлетворенную бабу. Но беда в том, что у нее нет никакого повода убивать именно Котову, она с ней не конфликтовала - в отличие от всех остальных.

Насколько я знаю - я специально выясняла - Светлана благодаря Котовой получала две зарплаты, и от «Прикосновения», и от заказчика, телеканала «1+1» - единственная из наших сотрудников, между прочим… А кто режет курицу, несущую золотые яйца? Или взять Таю, племянницу Синяковой. По-моему, у этой девицы нет никаких моральных устоев. И еще я несколько раз замечала, что у нее странно блестят глаза, - по-моему, тут не обошлось без наркотиков, а наркоман, как ты знаешь, на все способен. Но Тайке смерть Котовой абсолютно невыгодна. Все сотрудники «Прикосновения» прекрасно понимали, что в случае ее внезапной смерти у компании очень много шансов обанкротиться. Но если бы Тамара Синякова осталась без фирмы, Тайка осталась бы вообще безо всего.

- Да, мотива у нее нет… Так, а кто следующий?

- Степан Кочетков, наш второй режиссер. Очень странная личность! Иногда мне кажется, что он даже не психопат, а нечто большее, классический сумасшедший. По-моему, из такого материала делаются маньяки, серийные убийцы. Меня он однажды поразил, когда я ходила па съемки ток-шоу «Про это» - это было в период моего ученичества. Представляешь, какая там в студни сидит публика - все больше сексуально неудовлетворенная и с придурью. Если у человека с этим делом все в порядке, зачем ему об этом говорить? Так вот, во время передачи о бисексуалах Степан вдруг взял слово и рассказал - во всех подробностях - о своем гомосексуальном юношеском опыте и закончил тем, что женщины ему все-таки нравятся больше, чем мужчины.

- Н-да… - протянул Сергей. - Ну и типы у вас, на телевидении! Не удивлюсь, если Марк, как только сойдет с трапа, потребует от тебя, чтобы ты отгула ушла.

- Это называется душевный эксгибиционизм, - рассеянно уточнила я и посмотрела на часы: я не видела мужа три недели и еще пять часов… сколько мне еще осталось ждать? - Так вот Степан, на мой взгляд, может убить. Но парадокс заключается в том, что убить он должен был бы меня, злодейку в его глазах, потому что Женю он не то что готов был носить на руках - он мог целовать ее следы на грязном полу.

- И что же, это была любовь без взаимности?

- По-моему, Степану достаточно было обожать ее платонически. Этакий синдром Желткова…

- Не ругайся, Агнесса, переведи па человеческий язык…

- Вспомни классику, которую мы проходили в школе. У Куприна есть повесть «Гранатовый браслет», герой которой мелкий почтовый чиновник Желтков обожает издали прекрасную княгиню Веру и ему ничего от нее не надо, это чисто платоническое чувство. Бесплотное - и с точки зрения психиатрии патологическое. Потому что нормально - это когда мужчины и женщины из плоти и крови любят друг друга не только душевно, но и телесно. Но гений Куприна возвел эту патологию до степени высочайшей одухотворенности, доступной человеку - и совершенно зря, по-моему.

- Если отвлечься от высокой литературы, то с твоих слов я могу сделать вывод, что ваш второй режиссер ненормально, то есть душой, а не телом, любил покойницу?

- Примерно.

- Ну так бы и сказала сразу. Но разве такая любовь не может перейти в лютую ненависть?

- Может. Если объект любви вдруг окажется недостоин своего обожателя, разочарует его. Например, заведет любовника… - Чем больше я думала об этом, тем более подозрительным мне казалось поведение нашего второго режиссера. - Послушай, Сережа, давай рассмотрим гипотетический вариант: Степан обожает нашу теледиву, это его недостижимый, как богиня с Олимпа, идеал. Он понимает, что она па десять ступеней выше его, он всего лишь червь у ее ног. И вдруг он обнаруживает, что это вовсе даже не богиня, не непорочная Диана, а очень даже земная женщина: она спит с оператором! Она просто шлюха! И тогда он ее убивает. Что скажешь?

- Что ты насмотрелась фильмов про маньяков-убийц. Впрочем, в твоих рассуждениях есть рациональное зерно. Будем иметь это в виду.

Сергей смотрел мне в глаза своим ясным, зеленовато-серым взором, но при этом даже не притронулся к ручке. Чувствовалось, что он считает все мои предположения полным вздором. Ну что ж, запомним. Вот погоди, если я окажусь права!

- Психи, конечно, убивают, - продолжал он, - убивают из-за каких-то своих, непонятных нам, душевно простым людям, убеждений. Но чаше убивают совершенно нормальные - и из-за денег. Прости меня, Агнесса, но я не верю, что во всем этом не замешаны деньги. Поэтому в ближайшее время сотрудники «Ксанта» займутся проверкой всех денежных взаимоотношений Прикосновения», телеканала «1+1» и Котовой. Мы выясним, кто вкладывал деньги в шоу Котовой и зачем, найдем всех инвесторов, тайных и явных.

И обязательно отыщем таинственного спонсора Котовой. Когда я об этом договаривался с Синяковой - о, том, что она раскроет мне всю бухгалтерию, причем отнюдь не ту, что предназначена для налоговой инспекции, - то она сначала чуть не упала в обморок, но потом согласилась. Мне пришлось намекнуть, что иначе этим займутся с нашей подачи люди с Петровки, и они не будут так деликатны, как мы. Видно, ей есть что скрывать.

Я расхохоталась - я не могла себе представить, что Тамара, полнокровная и подвижная, как десять тонюсеньких девушек в три раза моложе ее, может упасть в обморок. Когда она после шестнадцатичасового съемочного дня говорила, что у нее болит голова, ей не хотелось верить - казалось, она может работать еще столько же. Тамара в моем представлении похожа на тучный сгусток космической энергии, однако в таком случае бухгалтерия - это тот метеорит, который может разнести все в пыль и прах!

- Будете проверять ее книги - выясните заодно, где мой гонорар за февраль, - произнесла я вслух.

- И вот еще что, - наморщил лоб Сергей. - У пас сложности с ее семейством… То есть не с Тамариным, конечно, а с Котовыми. Кстати, они объявили о награде: тот, кто найдет ее убийцу, получит три тысячи долларов. Не слишком много, надо сказать… Так вот, никто из Котовых не желает с нами говорить. Они ведут себя так, как будто убеждены, что это ты убила их возлюбленную Женечку.

Я только вздохнула. В одном из интервью знаменитый режиссер и безутешный отец намекнул, что его дочь погубили бездарные коллеги, люто завидовавшие ее таланту.

«Снова повторилась история Моцарта и Сальери» - таковы были его точные слова.

- На самом деле Котовы, очевидно, так о тебе от нее наслышаны, - продолжал Сергей, - что любой твой родственник для них - исчадие ада, с рогами, хвостиком и копытами. Это затрудняет дело, приходится…

Но я его уже не слушала - диктор объявил, что только что совершил посадку рейс из Копенгагена. Наконец-то! Теперь еще таможня, паспортный контроль… минут двадцать - и я увижу Марка!

Это кому-то может показаться смешным - после стольких лет брака радоваться возвращению мужа из трехнедельной командировки, и у меня действительно зачастило сердце. Можете надо мной смеяться, можете мне завидовать - но я была счастлива в тог момент, когда он наконец показался из-за загородки и, бросив сумку на пол, а кейс - прямо в руки брату, схватил меня в объятия.

- Ты завтра же подашь заявление об уходе! - было первое, что он мне сказал, даже не успев еще поцеловать,

- Хорошо, хорошо, - ответила я задыхающимся голосом уже после поцелуя.

Завтра будет воскресенье, никто не работает, ну а в понедельник… В понедельник мы еще посмотрим.

Глава 6

Конечно же, никуда я с телевидения не ушла. Марк побушевал-побушевал - и успокоился, как я и предполагала.

Я клятвенно пообещала ему свято соблюдать все предписанные им меры безопасности, не ходить одной по коридорам телецентра, даже в туалет, не оставаться в одиночестве в гардеробной и комнате отдыха и т. д. и т. п. Большинство этих мер было, конечно, совершенно бессмысленно - как и его предложение приставить ко мне охранника из «Ксанта». Однако он беспокоился обо мне, как это и пристало любящему мужу, и одно это уже было приятно. Более того, во вторник он даже взял на работе отгул, чтобы сопровождать меня повсюду в мой съемочный день, что вызвало в нашей телекомпании ажиотаж. Честно говоря, я надеялась, что волны зависти, которые подняло само его появление в студии, всколыхнут застойное болото, и я почерпну из них кое-какую полезную информацию.

Трудно было придумать более бесполезную миссию, нежели та, которую взял на себя Марк. С утра, то есть к двенадцати - раньше утро па телевидении начинается редко, разве что у тех, кто работает в прямом эфире, он привез меня в Останкино, а так как еще до отъезда из дома поругался по телефону с Сергеем по поводу каких-то их дел, то настроение у него было самое мрачное: к возмущению от перспективы бездарно потерять день прибавилось еще и раздражение от ссоры с братом. Надо сказать, что с Марком, когда он в дурном расположении духа, почти невозможно иметь дело, но суровое выражение лица прибавляет ему сексапильности. Марк - светлый блондин, невысокий и стройный, и хотя он немного старше меня, но выглядит моложе своих лет; годы над ним, как и надо мной, кажется, не властны. Он правится женщинам, от чего я раньше немного страдала, а теперь приспособилась и горжусь этим.

Кому нужен чужой муж, лысый, толстый и опустившийся? А вот обаятельный, похожий на юношу, разве что с морщинками у уголков глаз, вызывает хватательный рефлекс у многих баб, одиноких и не очень. Серьезный и даже слегка угрюмый вид делает Марка похожим на истинного арийца; конечно, он не красавец, но я не раз слышала тайные вздохи, которые испускали девицы и зрелые дамы, только бросив на него взгляд.

Появившись вместе со мной па телецентре, для начала Марк чуть не сорвал мне съемку. Тая была так поражена его видом, что потеряла ключ от студии, и прошло чуть ли не полчаса, пока мы нашли запасной. «Интересно, - гадала я, - это сам Марк произвел на нее такое неизгладимое впечатление или то, что он тоже обладатель красных корочек сотрудника детективного агентства?» Купаясь в лучах откровенного восхищения, которые исходили чуть ли не от всех моих коллег женского пола, от паршивки Тайки до самой Синяковой - еще бы, свои мужчины, когда к ним привыкаешь, перестают восприниматься как мужчины, а посторонние тут же воспламеняют твое женское естество, - Марк оттаял, заулыбался и перестал выступать как недоступный и чуждый, хоть и желанный, элемент. Оксана тут же принялась с ним кокетничать, не обращая на меня внимания.

На этот раз нам для съемок выделили большую студию 41-С, которая изначально была предназначена для съемок театральных представлений и отличалась очень высоким куполообразным потолком, будто скопированным со старинной церкви. Под самым куполом висели декорации, оставшиеся после съемки какого-то спектакля, и туда вела узкая и извилистая металлическая лестница, более всего похожая на корабельный трап, закрученный штормом под самыми невероятными углами.

От основного пространства студии лестницу и сложенное за нею барахло отделяли черные тяжелые занавеси, и публике, для которой предназначались неудобные, составленные из каких-то странных конструкций скамейки, она была не видна. Раньше мое ток-шоу снимали в камерном помещении рядом, так что я немного растерялась; к этой студии, которая показалась мне чересчур просторной, какой-то гулкой и неуютной, надо было еще привыкать.

Но когда в телецентр уже прибыла моя очередная героиня - это была известная писательница, женщина не самых юных лет, и я настояла, чтобы за ней послали разбитую «Волгу» нашей компании, которая обычно возила Синякову, - еще ничего не было готово. На этот раз действительно по техническим причинам: наши технари никак не могли установить должным образом аппаратуру, тем более что Толь Толич хотел непременно использовать люльку, забравшись в которую оператор может снимать всю сцену сверху, в необычных ракурсах. Такой телекран похож на карусель-«самолетик», но в отличие от парковых аттракционов у нашего агрегата все время заедал мотор, так что, когда люлька с Олегом застыла в самой верхней точке, да еще и в наклонном положении, долго слышна была крепкая мужская ругань; хорошо еще, что оператор оттуда не вывалился.

Но техника - или тот, кто ею управлял, - на этот раз подвели меня гораздо более подло, и узнала я об этом именно в тот момент, когда мы с писательницей тихо-мирно пили кофе перед съемкой. Галина Михайловна Шаркова прославилась очень давно, еще во времена моего детства; она не была диссиденткой, чьи книги доставали из-под полы и читали по ночам, - нет, она писала всего лишь об обычной женской жизни, то есть о любви, потому что женщина любого возраста без любви - это нонсенс.

Коллеги- писатели, особенно мужского пола, ее ненавидели за то, что ее обожали читатели, и презрительно называли беллетристкой - якобы она пишет на потребу и потеху широкой публике с ее низменными вкусами. Времена изменились, писатели, как и все люди, должны были (заучиться существовать в условиях дикого рынка, и оказалось, что на одни гонорары прожить очень трудно, почти невозможно, а книги «для элиты» никто не издаст, потому что никто их не покупает. Так «деревенщики» стали «детективщиками», поэтессы переквалифицировались в авторов любовных романов, а некоторые писатели, отличавшиеся особенно изысканным слогом, принялись за дешевые книги для чтения в транспорте, изливая свою злость в писанину и употребляя при этом нецензурную лексику в таком переизбытке, что у меня вяли уши, едва взгляд падал на их страницы. И одна Галина Михайловна не изменяла своей манере, разве что писать она стала еще более живо и образно, потому что не боялась уже редакторской цензуры, коверкавшей ее фразы и не дававшей ей выделяться из общей массы советских писателей. Ее по-прежнему любили читатели и по-прежнему ненавидели бездарные критики, отчего она очень страдала. Как раз в тот момент, когда я пыталась разобраться, почему она так расстраивается, прочитав очередную ругательную статью, нас прервала Тамара Синякова:

- Агнесса, я вынуждена тебя огорчить. - Она сама была очень расстроена и забыла даже извиниться перед писательницей.

- Сегодня мы должны были давать в эфир твою программу с исполнительницей испанских романсов - ну, той, из бассейна «Москва»… Так вот, мастер-кассета, которую ты мне вчера отдала, оказалась вдрызг испорченной Звук - ни к черту, как будто ее кто-то жевал… Я бросилась искать черновые варианты, по они не сохранились - во всяком случае, Света не знает, куда они делись. Хотя опера с Петровки отдали все материалы, как они и обещали. Увы, копии они не сделали, я уже справлялась, да это нас все равно бы не выручило - аппаратура у них допотопная.

Вслед за ней вошел Виталик с недоуменным выражением на обычно маловыразительном лице:

- Агнесса, я ничего не понимаю, дьявольщина какая-то! Хоть режь меня - я тут ни при чем! Вчера все было в порядке, а вот сегодня…

- Ты не переживай, Агнесса, ничего смертельного не произошло, - пыталась меня утешить Тамара - Сегодня в эфир дадим какую-нибудь старую передачу, а потом снова пригласим эту милую женщину - я думаю, она согласится…

Ничего страшного не произошло! Всего лишь неделя моей жизни прошла впустую, выброшена коту под хвост! Что ж, мне не впервой… И, выгнав огорченных коллег из комнаты отдыха, я постаралась отключиться от мыслей о загубленной передаче и снова настроиться на разговор с писательницей Тем более что она оказалась очень интересной собеседницей - она говорила столь же ярко и изящно, как и писала, свои неординарные мысли она облекала в необычные, по вкусные слова, которые не сыскать ни в одном словаре, но главное, ее выразительная мимика заставляла жалеть тех, кто мог ее только слышать или читать то, что она написала, но не видеть ее самое.

- Да, похоже, что не только у писателей есть свои критики, по и у телевизионных ведущих, и если нас они убивают морально, то с вами и вовсе не церемонятся - губят ваше творчество в зародыше, - посочувствовала мне она.

Ах, если бы это были просто злобствующие критики! Но я боялась, что испорченная кассета - это уже не просто гадость, а месть, пока еще мелкая. Возможно, кто-то уже решил, что я целиком и полностью виновата в гибели Котовой, и начал действовать самостоятельно, не дожидаясь, пока убийцу выведут на чистую воду правоохранительные органы - тем более что веры им не было никакой.

Тем не менее ток-шоу с Галиной Михайловной прошло блестяще, в чем моей заслуги было мало. На самом деле загубить интервью с такой изумительной собеседницей было очень сложно - хотя я видела своими глазами, как именно это сделал один из самых наших популярных ведущих. Он чересчур усиленно интересовался, во-первых, суммой ее гонораров, под стать налоговому инспектору, и, во-вторых, подробностями ее развода с первым мужем, после которого прошло лет тридцать, не меньше. В результате писательница замкнулась в себе, а он выставил себя полным идиотом. Так что на его фоне я показалась себе просто гениальной журналисткой, хотя Галина Михайловна мне здорово помогла подняться в собственных глазах. Почуяв во мне родственную душу, страдающую от происков завистников, она сделала все от нее зависящее, чтобы я забыла про загубленную запись.

- Ты сегодня была просто молодцом, - похвалил меня Марк, когда вечером вез обратно домой, обессиленная, я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и с трудом заставляла себя не терять нить разговора. - Профессионально сработала.

Я встрепенулась и почти вернулась к жизни. Мой муж отвесил мне комплимент, да еще какой! В среде профессионалов, хорошо делающих свое дело, каким бы оно ни было, нет более высокой оценки, чем та, что дал мне Марк.

- Тебе действительно понравилось? - робко переспросила я.

- Правда. И еще мне понравилось то, что ты не позволила выбить себя из колеи, даже виду не показала, что эта история с испорченной кассетой тебя расстроила. Но какая женщина!

- Ты про кого это? Про Оксану, что ли? - Я встрепенулась и готова была уже вонзить в него коготки.

- Да нет, конечно Оксана - это профурсетка, и, поверь мне, она многое знает. Недаром же я столько на нее потратил времени - она кое о чем проговорилась. Нет, я говорю про твою писательницу. Какая живость, наблюдательность, какая женственность, наконец!

Во время съемки был эпизод, когда люлька с Олегом снова застряла прямо над нашими головами, и нам пришлось сделать вынужденный перерыв. Пока оператор, продемонстрировав отличную атлетическую подготовку и бережно прижимая к себе самое ценное, что у него было - камеру, - выбирался оттуда, пока, отчаявшись запустить мотор, мужчины вручную поворачивали кран - все это время Галина Михайловна оставалась на попечении моего мужа, который любезно нашел для нас кресло и усадил у дальней стены студии, подальше от вышедшей из строя техники.

Что ж, я должна быть счастлива, что именно она его очаровала. Она, конечно, изумительна, но вряд ли можно видеть в ней соперницу…

- Ты представляешь, за то время, что мы ждали, она дала характеристику почти всем твоим коллегам, которых видела первый раз в жизни! Так, про девушку с косой…

- Ты имеешь в виду Лену?

- Да, именно ее, вашего редактора. Так вот, про нее она сказала, что глаза у нее горят «мрачным ледяным огнем», представляешь?

Мрачным ледяным огнем… Это было нечто. Я снова закрыла глаза и мысленно представила себе лицо Горячевой, какой она была сегодня. Да, писательница права, но почему же я раньше этого не замечала? Да потому что раньше она была не такой, а она была просто серьезной, но не мрачной! Но и теперь она не подавлена, нет - в ней бушуют страсти за внешне спокойным фасадом! Она прячет свои чувства ото всех, а от меня особенно - потому что я туг же вспомнила, как, случайно встретившись со мной взглядом, она тут же отвела глаза, только я на этом не фиксировалась, пока Марк не обратил на это моего внимания. Что же с ней такое происходит?

Марк продолжал говорить в пространство, не требуя от меня ответа, как бы рассуждая вслух:

- Как ты думаешь, кто мог испортить мастер-кассету? Готов биться об заклад, что это дело рук пришлепнутого горбуна, второго режиссера. Вид у него уж больно подозрительный, к тому же я наблюдал за ним, когда Тамара это обнаружила, - у него злорадно блеснули глаза.

Тот силе тип… Впрочем, у вас, как я погляжу, вообще собрался паноптикум. Что-то мне не хочется, чтобы ты оставалась среди этих людишек…

Надо же, он не требует, чтобы я немедленно ушла с телевидения, - уже прогресс! Да, я не феминистка и никогда не была ею, мне действительно нравится, что мой любимый мужчина заботится обо мне и беспокоится о моей безопасности, но иногда это чересчур утомительно. Я авантюристка по натуре, и если в моей жизни не будет места риску, то я просто потухну. Ему это не понравится, знаю наверняка… Тут вдруг меня сильно тряхнуло, сила инерции бросила меня прямо на Марка, так что он еле удержал руль, и я взвизгнула:

- Что ты делаешь?

- Объезжаю сумасшедшую «газель», которая меня подрезала. Наделось, этот идиот попадет в руки ментов прямо на следующем перекрестке… Ничего страшного. Так о чем это мы говорили?

- О моих коллегах, которых ты назвал «паноптикумом». Так о чем тебе проговорилась Оксана?

- Э пет, дорогая, не строй из себя детектива. Детектив тут - я, и запомни это, пожалуйста. Пусть каждый занимается своим делом - а у тебя, как я погляжу, забот и на твоей работе больше чем достаточно. Так что давай поговорим лучше о бабочках и птичках.

Я вздохнула. В каждом мужчине сидит мальчишка, и если моему Марку нравится напускать на себя важность и играть роль великого сыщика, чьи сложные дедуктивные умозаключения недоступны приземленному женскому мозгу, то пусть себе.

Все равно я выведаю то, что мне хочется узнать, но для этого у меня есть свои собственные методы.

Конечно, он все рассказал мне - ночью, в постели.

Оксана была близко знакома с мужем Котовой, Глебом Овечкиным. Чересчур близко, судя по нескольким вырвавшимся у нее фразам; Марк подозревал, что они были любовниками.

Удобный случай поговорить с Оксаной выдался через несколько дней. Был вечер; мы с Тамарой и Леной сидели в комнате отдыха, окончательно отрабатывая сценарий ближайших передач. Я убедилась, что когда меня посещает вдохновение, то мое шоу проходит прекрасно, но, увы, импровизация хороша тогда, когда она на что-то опирается. На стройный сюжет, например, или на славу выстроенный каркас сценария. На факты, наконец. Шел уже девятый час, когда мы закончили и Тамара с Леной убежали - они обе торопились. Я позвонила Марку, убедилась в том, что Глаша не брошена, а выгулена и накормлена, и собралась уже идти домой, когда дверь открылась и на пороге появилась наша помреж - она забыла свою рабочую тетрадку, с которой никогда не расставалась. Мы с Оксаной оказались вдвоем - возможно, но только в маленькой комнатушке, но и на всем этаже,

- В тот вечер, когда убили Котову, мы тоже были тут вдвоем, не считая твоей собаки, - как будто читая мои мысли, вдруг произнесла она вслух, зябко при этом поежившись.

- Нет, Оксана, в какой-то момент я тут оставалась одна, совсем одна, - сказала я, надевая пальто; я старалась не поворачиваться к ней спиной, и не потому, что боялась с ее стороны каких-нибудь агрессивных действий, а просто хотела видеть ее лицо. - Я заглянула в гардеробную, прежде чем идти в буфет, но ни тебя, ни Глаши там не обнаружила.

Где вы были?

Если я ожидала, что она побледнеет, упадет в обморок или будет умолять меня о молчанки, то меня ждало полное разочарование. Ничего подобного не произошло, она просто пожала плечами - уже не зябко, а недоумевающе:

- Нс знаю, о чем ты говоришь. Если мы с Глашей и выходили, то ненадолго, только чтобы размять ноги, и ходили по коридору взад-вперед, чтобы никому не мешать. Ты идешь? А то я опаздываю па электричку - может быть, подбросишь?

Пробираясь посреди уличной сутолоки к площади трех вокзалов, что мне было вовсе не по пути, я ругала себя последними словами. Тоже мне великая сыщица! Ничего не выяснила, только выдала подозреваемой важную информацию, которой она сможет воспользоваться, если действительно виновата. Да к тому же выполняю функцию бесплатного такси… А еще гордилась своими способностями вести разговор по душам!

С Леной Горячевой мне повезло больше. На следующий день она с переработанным сценарием приехала ко мне домой - она жила на Юго-Западе в аспирантском общежитии, и встречаться у меня нам обеим было удобнее, чем тащиться в Останкино. За кофе, разложив на большом обеденном столе листочки сценария, я будто невзначай ее спросила:

- А помнишь, как у меня прямо во время съемки в тот день, когда убили Котову, подменили сценарий? Как ты думаешь, кто это мог сделать?

- Не имею ни малейшего представления, - ответила она мне, одновременно строча что-то на чистом листе. - Только не я. Скорее всего, это сделала Тая.

Но не думаю, чтобы у нее были какие-то злые намерения - просто это удивительный человек: все, за что она берется, у нее получается наперекосяк.

- Если она в этом виновата, то вряд ли это было случайностью. Тот, кто подменил мой конспект, тут же отдал украденные листы Котовой - иначе откуда они бы у псе взялись, когда ее нашли?

- Возможно, ты и права, Агнесса. Только это была не я. Я никогда не стала бы шпионить на Котову. Я ее ненавидела. Конечно, опасно в этом признаваться - я прекрасно понимаю, что мои слова тут же будут переданы по назначению. Недаром же за тобой всюду ходят твой муж и его брат - ни для кого не секрет, что они стремятся любыми путями обелить тебя и найти убийцу - или того, на кого можно будет навесить это убийство.

- Зря ты так думаешь. Просто они боятся, сто пока убийца не найден, мол жизнь в опасности - впрочем, никто из сотрудников «Прикосновения» не может быть за себя спокоен, во всяком случае, пока мы не знаем, за что убили Женю. А ты никого не подозреваешь? Ведь любой из нас мог ее убить.

- Нет, те четверо, кто находился в студии, имеют стопроцентное алиби! - воскликнула она, на мой взгляд, чересчур горячо, и тут меня вдруг посетило вдохновение. Глядя ей в глаза, я самым убедительным, почти гипнотическим голосом сымпровизировала:

- Увы, Лена, ты ошибаешься. Марк рассказал мне по секрету, что их показания противоречат друг другу и у следствия есть серьезные подозрения, что они сговорились и врут, чтобы выгородить себя всем скопом.

Это подействовало. У Лены вдруг загорелись глаза, лицо ее ожило - вот такой она прекрасно смотрелась бы и на экране

- Не может быть! - воскликнула она. - Олег Варзин все время был в студии, он оттуда не выходил! В любом случае он ее не убивал.

- Ты так уверенно говоришь об этом, Лена, будто знаешь, кто настоящий убийца ведь ты была на нашем этаже в то время, когда Котову задушили, разве не так? Ты ведь приехала раньше, чем утверждаешь?

- Да, была - именно это ты хотела услышать? К чему эти инквизиторские штучки, я бы и так все рассказала. Наверное, кое-что мне стоило бы довести до сведения сыщиков, прежде чем они докопаются до этого сами. Впрочем, боюсь, уже докопались. У меня действительно были занятия по французскому, но я отпросилась на десять минут раньше, и это выплывет сразу же, как только станет вопрос о моем алиби. Нс было в тот день никакой пробки на Шереметьевской улице; обычно бывает - а вот в этот день, выходной, не было. Я еще решила тогда, что мне повезло, а на самом деле удача как раз от меня отвернулась, и я приехала в Останкино рано. В 18.48, если быть точной - такое время было на часах в вестибюле. Но я не убивала Котову. Я встретила ее в коридоре около семи, обменялась с нею парой слов - и все. Но рассказать об этом сразу побоялась - возможно, я была последней, кто видел ее живой. Кроме убийцы, конечно.

- И о чем же ты с ней говорила? Просто поздоровалась?

- Тебе это действительно интересно?

- А почему бы и пет? Возможно, то были её последние слова на земле…

- Она меня спросила, готов ли сценарий ее следующей программы, я ответила, что пет, и она очень разозлилась.

Мне понравилось ее сравнение: я - и инквизитор? И, улыбнувшись по-инквизиторски, чтобы усыпить ее бдительность, я задала коварный вопрос:

- Значит, в семь она еще была жива, но почему ты так уверена, что ее убил не Олег? Почему ты вступилась именно за него?

Лицо Лены снова потухло, она опять замкнулась в себе, будто не было только что этой мгновенной вспышки. Она вяло отбивалась:

- Олег не способен на такое; я никогда бы не поверила в это, даже если бы видела все своими глазами. В нем нет жестокости, он не умеет отвечать ударом на удар.

- Значит, у него был повод убить Котову? - по-кошачьи вкрадчиво спросила я.

- А у кого из нас этого повода не было? - пыталась парировать Лена, но неудачно: голос ее прозвучал неубедительно. - У тебя был. У меня был. Даже у Синяковой был.

- У Синяковой? Вот уж не думала.

- Был, и еще какой! Я как-то раз подслушала их разговор. Это вышло случайно - они так кричали, что я не могла не слышать. Речь шла о Таисии; не понимаю, кстати, почему Тамара к ней так привязана, что все ей прощает. Так вот. Котова кричала, что если еще раз она поймает Тайку с поличным - вроде бы речь шла о наркотиках, - то Тамара ответит за нее головой.

Интересно, отметила я про себя, значит, мои подозрения насчет того, что Тая ходит под кайфом, оказались правильными.

Но я не дала Лене возможности уклониться от ответа:

- А какой повод мог быть у Олега?

Она молчала, и я продолжала более настойчиво, понимая, что сознательно загоняю ее в угол, - но совесть меня почему-то совсем не мучила:

- Лена, мне известно, что Олег с Женей были любовниками, и наверняка многие это знают, может быть, знают уже и на Петровке. Ты же понимаешь, что это ставит его в особое положение - у него мог быть настоящий мотив для убийства, и рано или поздно это выплывет наружу. Поэтому лучше представь мне свою версию, раз тебе небезразлична его судьба - я передам эту информацию детективам, что поможет выставить Олега в более выгодном для него свете.

Губы Лены беззвучно двигались, будто она не могла ни на что решиться. Наконец, откинувшись па спинку дивана, она решительным жестом вынула сигарету из пачки и не попросила - приказала;

- Налей мне еще кофе.

Ох уж эта атмосфера московских кухонь, которая так и располагает к. беседе по душам! Многолетняя укоренившаяся привычка… Но если так будет продолжаться и впредь, пожалуй, придется снова всерьез закурить, и к тому же занавески провоняют табачищем, промелькнула у меня шальная мысль; я разливала кофе, стараясь не сделать пи одного лишнего движения, ни одного лишнего шага, дабы не сбить настроение.

Но раз уж Лена решилась, то слова из нее полились нескончаемым потоком:

- Да, у Олега был краткий роман с Котовой. Не роман, а так, несколько интимных встреч. Это, конечно, случилось по инициативе Жени.

Впрочем, я Олега не выгораживаю - мужик есть мужик, ему сначала было лестно ее внимание, но скоро он в ней разочаровался, когда понял, что его всего-навсего используют. Употребляют. И он мало-помалу спустил их отношения на тормозах.

Так вот почему я не почувствовала тогда никаких флюидов, промелькнуло у меня в голове. Меж ними не было никаких чувств - только холодный бездушный секс.

- А потом появилась я, - продолжала Лена, глядя перед собой в одну точку. - То есть - я уже давно работала в нашей компании, но мы друг на друга не обращали внимания - так, колл епт, и все. К тому же все знали, что хоть я и не замужем, но и не одинока - у меня есть друг. Но то, что паши отношения разладились, никто и не подозревал.

- А когда это случилось?

- Около полугода назад.

А я-то всерьез считала себя наблюдательной! Впрочем, Лена всегда казалась мне вещью в себе.

- Так вот, однажды я задержалась на работе. Мне казалось, что я совершенно одна, и я разрешила себе поплакать, но тут вошел Олег… Словом, он стал меня утешать. Надо сказать, он справился с этим очень хорошо. Благодаря ему я сохранила лицо и ушла от моего друга первая. Впрочем, это неважно! Важно то, что мы полюбили друг друга. Олег сразу же мне честно рассказал о своих отношениях с Котовой. Хоть они и расстались, но, зная характер Жени, мы предполагали, что она постарается испортить нам жизнь, и потому скрывали свои чувства, она все равно догадалась - не знаю уж как, но догадалась. И постаралась превратить наше существование в ад.

- Как именно?

- Олег сразу же захотел уйти, но она сказала, что в этом случае она меня тоже вышвырнет вон. И не просто вышвырнет, но и с волчьим билетом.

- Но это ведь было не в ее власти!

- С ее-то связями? Несколько телефонных звонков - и на моей телевизионной карьере можно было поставить крест. Кто я и кто опа? Девица без роду без племени, в Москве без году педеля - и Котова, знаменитая теледива, дочь своего отца. А если учесть, что после развода с женой Олег живет с матерью в ее крохотной квартире в новостройке и при всем желании не смог бы содержать еще и меня, то наше положение было просто отчаянное. Женя издевалась над нами самым откровенным образом. Я работало на нее практически бесплатно и пикнуть не смела. А в последнее время она вроде бы успокоилась и даже стало заговаривать о том, чтобы дать мне возможность попробовать себя в роли ведущей…,

- Какой программы?

- В абсолютно новом проекте компании.

- Но ведь кто появится в эфире - в компетенции не Котовой, а продюсера!

Лена пожала плечами:

- Я целиком и полностью зависела от Котовой. А если уж совсем честно, Агнесса, то Евгения предложила мне вести твое ток-шоу. Она все надеялась выжить тебя из компании. Я, конечно, отказалась…

Я не поверила ей. В ее положении не отказываются даже от откровенных подлостей, а это была не откровенная. Впрочем, теперь уже не проверишь.

- Примерно месяц назад она вызвала меня к себе и сделала конкретное предложение. Она меня выпускает в эфир, а я прекращаю всякие отношения с Олегом.

И предложила мне подумать…

- И?…

- И - ничего. Олегу я не обмолвилась ни словом, побоялась. Уверена, что и Котова молчала. Так что он об этом не знал, и причины убивать ее особой у него не было.

Я с этим была не совсем согласна, но промолчала, так как на самом деле Олег Женю точно не убивал. А вот у самой Лены, оказывается, был мотив, и еще какой…

- И что же ты решила?

- Решила возмутиться и взбунтоваться. Это ведь был самый банальный шантаж!

- И как долго ты думала? Ты поговорила с Котовой?

- Нет, не успела… Как раз в ту памятную субботу я набралась храбрости и решила высказать ей все. Я знала, что она будет в это время в Останкино, и морально подготовилась. Но поговорить мне с ней так и не удалось…

- Почему? Потому что вместо этого ты ее задушила?

Лена не возмутилась - казалось, у нее на это не осталось сил. Она выглядела так, будто из нее вышли все жизненные соки - лицо постарело, и смотреть на него стало неприятно: на моих глазах она превратилась в усталую, поблекшую женщину: чуть заметные морщинки и мимические складочки прорезались глубже, а побледневшая, словно истончившаяся кожа стала похожа на пергамент.

- Нет, я ее не убивала. Как я уже тебе сказали, я была на нашем этаже незадолго до семи.

И как раз стояла в темном коридоре, собираясь с духом, когда открылась дверь студии и оттуда хлынул народ. Почти последней вышла Котова и направилась в сторону дамского туалета. Понимаю, это было глупо, но я пошла за ней, конечно, не собираясь выяснять с ней отношения в этом заведении, но хотела подождать ее неподалеку, с тем чтобы ее никто не перехватил. Она шла впереди меня, и когда я завернула за угол, ее в коридоре уже не было; я прислонилась к стене и стала ждать. Ее не было долго; тогда я открыла дверь туалета и вошла, но внутри не было ни души. Когда я вернулась обратно в коридор, то увидела в полумраке какую-то фигуру, удалявшуюся в противоположном от меня направлении. Мне показалось, что соседняя дверь приоткрыта; я подумала, что Котова может оказаться именно там, и решительно туда отправилась, даже не постучав. Впрочем, стука в дверь она бы все равно не услышала… Ты хорошо представляешь, что я увидела. Конечно, я должна была бы поднять тревогу, но испугалась. Кто бы мне поверил? К тому же внезапно я почувствовала себя плохо и еле успела сделать несколько шагов до туалета, как меня вырвало. Потом я долго умывалась, приходя в себя и не зная, что делать; в конце концов решила сделать вид, что ничего не произошло. Слегка подрумянившись - лицо у меня было просто зеленое - я направилась прямиком в студию. Тут мне, по счастью, сразу же нашлось дело - Оксана и эта Настена, вместе верещали, пытаясь усадить твою собачку так и этак, и моего бледного вида никто не заметил, потому что уже через минуту я была вся всклокоченная и в собачьей шерсти… Тут вошла ты - ну, а дальше ты все знаешь.

- Да, сложная история. В нее трудно поверить, но я почему-то тебе верю… А что за удалявшуюся фигуру ты видела в коридоре?

- Судя по всему, это был мужчина, но я в этом не уверена - ведь видела я не самого человека, а скорее его тень, и то лишь какое-то мгновение, пока он не скрылся за поворотом. Ах, если бы я его хорошенько рассмотрела, все было бы по-другому! Но ты ведь помнишь, какая темень в тот день царила на этаже.

Да, я помнила. Споткнувшись о забытый кем-то в коридоре реквизит, я прокляла тогда эту мелочную экономию хозяйственников…

- Тень была длинная, скорее мужская - непропорционально длинные руки, длинные ноги… да, ноги в брюках, никакой юбки - это было видно достаточно четко.

Я фыркнула. В тот день все наши дамы были в брюках - еще бы, коварный март на дворе! Кроме меня, конечно - я редко появляюсь на экране в брюках. И еще покойной - она не позволяла себе этого никогда.

Приняв мое фырканье на свой счет, Лена продолжала:

- Да, если бы я разглядела эту тень чуть отчетливее… Тогда бы, конечно, тут же рассказала обо всем следователю. А так - кто мне поверит? Тем более что я молчала с самого начала.

- А почему ты все-таки решила признаться в этом мне?

- Потому что я люблю Олега и не хочу, чтобы он пострадал. Эта стерва уверяла меня, что хранит в укромном месте видеопленки, на которых засняты их с Олегом любовные развлечения - якобы этот фильм ее возбуждает.

Она намекала, что зрелище это весьма необычное… Так что на Олега неминуемо бы пало подозрение, если бы эти пленки нашли. Хотя я не верю, что они с Олегом занимались извращениями - просто она хотела еще раз меня унизить.

Лена любит Олега? Странная это любовь, если она три педели колебалась, что для нее важнее, любимый человек или возможность помелькать на телеэкране. Впрочем, женщина, делающая карьеру, выше любви… Но у меня сложилось впечатление, что она не убивала, несмотря на то что у нее был и мотив, и возможность… Не то чтобы она была не способна на убийство - с ее честолюбием и стремлением к цели она может пройти и по трупам, - по ее рассказ показался мне правдоподобным. Если бы она была причастной к этому, то, скорее всего, придумала бы гораздо более благоприятную для себя версию событий.

Да, интуиция подсказывала мне, что Лена не виновна. Но у нее все еще впереди - не убьет ли она меня, когда узнает, что я вытянула у нее признание обманом и алиби ее Олега непоколебимо?

Глава 7

В следующее воскресенье, на которое был назначен следственный эксперимент, я долго колебалась, брать ли мне с собой Глашу. Никто меня не просил этого делать, но для достоверности, как мне казалось, ее присутствие было необходимо. Правда, после той страшной субботы у всех расстроился животик - то ли от пережитого стресса, то ли, скорее, от огромного количества съеденных конфет.

Мы с Марком вообще не даем ей сладкое, собакам это вредно. В конце концов я не выдержала ее укоризненного взгляда и взяла ее с собой. Как бы я себя ни обманывало, я не могла скрыть от себя самой, что с собакой чувствую себя лучше, особенно в предвкушении той неприятной процедуры, которая мне предстояла. Предстояла всем нам.

Марк в этот день не смог меня сопровождать - у него появились неотложные дела на работе; подозреваю, что их придумал Сергей, дабы он не мешался под ногами его друзей с Петровки, которым и так приходилось туго. Обозленный из-за пропавшего выходного, муж то и дело звонил мне с работы, доводя до белого каления своими саркастическими замечаниями по поводу Глаши - Великого Детектива, так что о конце концов я вынуждена была отключить телефон.

В Останкино царила какая-то напряженная атмосфера. Одна только Глаша пребывала о превосходном настроении, чего нельзя было сказать ни о моих коллегах-телевизионщиках, ни о муровцах. У последних был особенно мрачный вид, и я хорошо понимала, почему: Котов-старший использовал все свое влияние, чтобы ускорить следствие, что конечно же вылилось в жуткое давление на всех уровнях. Более того, великий режиссер повсюду намекал, что его любимую дщерь прикончили вороги чуть ли не по политическим соображениям, и громогласно требовал призвать злодеев к ответу. Эго было смешно, потому что в чем в чем, а в политических играх Котова никогда не участвовала. Однако в качестве главной злодейки вполне могла фигурировать и я, так что мои родичи из «Ксанта» здесь явно были персонами нон грата.

Из сотрудников агентства в Останкино я встретила только Николая, который все время присутствовал, но где-то в стороне, подпирая стенку; он изо всех сил старался казаться невидимым.

На четвертом этаже собрались практически все, кто находился здесь вечером в день убийства. Опера нас собрали в той самой студии, где последний раз в своей жизни появилась перед телекамерами Котова. Были здесь не только сотрудники нашей телекомпании, но и поп-звездочка Настена со своим продюсером, и гример Миша. Визажист почему-то очень нервничал, хотя его-то в тот момент, когда произошло убийство, на этаже точно не было: в тот вечер внизу, у самого входа в телецентр, его ждал бойфренд столь яркой и экзотической внешности, с таким кричащим ярко-алым шарфом и подкрашенными в тон губами, что мент на входе не мог его не запомнить; более того, пораженный его видом чуть ли не до обалдения, он заметил и точное время, когда любящие соединились в нежном объятии - это было в 18.48. В конце концов старший группы капитан Филонов, высокий статный парень с физиономией киношного супермена - резкие крупные черты лица, упрямый, слегка выдающийся вперед подбородок, - отпустил гримера домой - видно, ему надоело наблюдать, как выразительно тот ломал руки с изящными длинными пальцами.

Остальные тоже нервничали, но не так заметно, по крайней мере внешне. Одна Настена, по-видимому, не испытывала тревоги, она вела себя, как избалованный ребенок, и с чисто детским любопытством задавала вопросы следователям, на которые они с важным видом не отвечали. Меня эта процедура тоже не нервировала, зато жутко интриговала.

Я вся превратилась в глаза и уши - наблюдала, запоминала, сопоставляла.

Каждого из нас попросили вспомнить все свои действия начиная с шести часов вечера. Каждый должен был повторить все, что он делал: где сидел, куда пошел, с кем встретился по дороге. Так как главной героини - Жени Котовой - среди нас не было, то я ожидала увидеть в кладовке вместо ее тела манекен или куклу. Но нет, ничего подобного не было, а ее роль поручили сыграть Майку, нашему новому сотруднику, совсем молодому парнишке, которого Тамара взяла на неопределенную должность ассистента, но который, как я думала, на самом деле должен был заменить осветителя Виктора Алексеевича, который. всех нас уже достал. Пока что Майк с энтузиазмом осваивал всякие технические премудрости; долговязый, по-юношески тощий и узкоплечий, он все делал с энтузиазмом и восторженно принял предложение муровцев - даже позаимствованный у кого-то из дам большой павловопосадский платок повязал себе на бедра вместо юбки.

Кстати, выяснилось, что чувство времени - это столь же индивидуальная способность, как, например, и чувство направления. Есть, как известно, люди, великолепно ориентирующиеся в любом месте, и есть страдающие пространственным кретинизмом. Одна моя хорошая знакомая как-то раз приняла участие в соревнованиях по спортивному ориентированию - она прекрасно бегала, и ее попросили поддержать честь института, где она работала. В результате она заблудилась, и все участники состязаний искали ее до поздней ночи.

Так вот, наша Тамара Синякова могла заблудиться во времени точно так же, как невезучая спортсменка в пространстве, - у нее совершенно отсутствовало представление о ходе часов и минут. А я-то еще удивлялась тому, что она умудряется опаздывать даже на встречи с высоким начальством! Если бы я была следователем, я бы тут же заподозрила ее во всех смертных грехах - ну и в главном из них, убийстве в первую очередь. Она совершенно запуталась в своих показаниях, и если бы не помощь тех, кто был рядом с ней в тот вечер, ее бы точно арестовали. Присев с растерянным видом на край скамейки, вся красная, она с недоумением рассматривала свои часы, дамские часики на старомодном золотом браслете, которые она сияла с пухлого запястья и теперь крутила перед самыми глазами, бормоча при этом:

- Не понимаю… Ничего не понимаю… Я ведь в шесть тогда была в студии, Женя как раз закончила съемку…

- Да нет же, тетя! - вспылила Тая, выведенная из себя бестолковостью тетки. - В шесть Женя еще снимала, она закончила съемку где-то в 18.30, и тогда же я проводила трех женщин - участниц ток-шоу до выхода. Ты же сама распорядилась, чтобы наш шофер развез их по домам! А в шесть ты бегала между студией и ближайшей монтажной, где сидела Света и где стоял телефон - ты кому-то пыталась срочно дозвониться.

- Да! Я же должна была договориться об аренде павильона на выставке! И целый день звонила директору - но все безуспешно…

- А когда Женя отпустила своих ученых дам, Толь Толич потребовал, чтобы она повторила вступление к ток-шоу.

Что-то у них там не ладилось, и они переписывали ее монолог три раза, что заняло минут пятнадцать.

Как выяснилось, Тамара так и продолжала бегать между студией и монтажной все это время, вплоть до начала следующей съемки, так что у нее была теоретическая возможность затеряться в коридорах и расправиться с Котовой. У Таи тоже был период, когда ее никто не видел… как, впрочем, почти у всех нас.

Верховцева, вооруженная искусственными косточками, которые моя Глаша обожает, снова взяла на себя роль собачьей няни. Из гардеробной доносилась веселая песенка:

Приходи ко мне, Глафира,

Приноси кусочек сыра…

Оксана продолжала настаивать на своем: они с Глашей практически безвылазно просидели в гардеробной до тех пор, пока за ними не прибежала Таисия, чтобы позвать в студию.

- Мы только пару раз вышли в коридор, чтобы размять ноги, но далеко не отходили, гуляли перед дверью взад-вперед, - при это она преданно глядело капитану Филонову прямо в глаза, хлопая длинными ресницами и всем своим видом изображая полную искренность. В качестве иллюстрации она прошлась по коридору, вызывающе покачивая стройными боярами, и моя собака послушно бежала за ней, даже не натягивая поводок, - она знала, что у этой приятно пахнущей тетки в кармане спрятано лакомство. Я убеждена, что Глаша делит людей не на «плохих» и «хороших», а на «дурно» и «приятно» пахнущих; то, что она сразу отнесла Оксану ко второй категории, сразу возвысило помрежа в моих глазах.

- Постойте, - прервала я ее дефиле. - Тут что-то не так. Свет… В тот вечер было совсем темно; чтобы разглядеть человека, надо было столкнуться с ним нос к носу.

- Да, - охотно поддержала меня Оксана, - почти ничего не было видно. Наверное, ты нас с Глашей просто не заметила, когда пошла в буфет.

Она бросила победительный взгляд на ментов и лучезарно им улыбнулась; это не назовешь фальшивой улыбкой - нет, она улыбнулась так естественно, так беззаботно, как женщина, которой нечего скрывать и которая привыкла нравиться - даже на мрачных физиономиях оперов появился ее отсвет. Ей просто невозможно было не поверить. Я бы тоже ей поверила, если бы не знала совершенно точно, что она врет. Только тому, кто не знаком с собачьим характером, можно внушить, что собака не учует в темноте любимого хозяина - или, того паче, хозяйку - и не подбежит к нему, радуясь новой встрече. Впрочем, менты, очевидно, были мало знакомы с повадками домашних животных - или Оксана просто их очаровала.

Маршрут Толь Толича в тот роковой вечер был очень примитивен - он несколько раз выходил из студии курить, но не продвигался дальше лестничной клетки. Вместе с ним курили в разное время Гарик и Таисия; Тамара, которая дымила беспрерывно, только дважды появилась в отведенном для курения месте - остальное время она нарушала правила противопожарной безопасности, в чем, правда, не призналась.

Зато Лена не лгала и ничего не скрывала; она повторила все свои действия именно так, как мне рассказала. Подчиняясь ее указаниям, Майк картинно прошелся по коридору, о котором по нашим настоятельным просьбам притушили свет, и вошел и дверь кладовки.

Выждав пять минут, Лена открыла дверь женского туалета, провела там минутку и направилась дальше по коридору. Согласно своему сценарию она вошла в кладовку, но дальше начались отклонения от сюжета: вдруг она вскрикнула, и мы все бросились к ней. Нас ждало зрелище не для слабонервных. Майк постарался как можно точнее скопировать позу убитой женщины; вывернув шею под необычным углом, он совершенно неподвижно лежал на полу, раскинув ноги, и это выглядело как непристойная карикатура на реальную сцену убийства. Даже менты это поняли, потому что капитан Филонов слегка подвинул его ботинком и грубовато заявил:

- Ну, вставай, чего разлегся!

Майк вскочил, совершенно живой, более того - здоровый и веселый, по его настроение не передалось зрителям. Оглянувшись, я увидела мрачные лица моих коллег, без тени улыбки. Лена же, и без того бледная, побелела еще больше, она вышла из кладовки в коридор, кусая губы; помаду па них она давно съела, и они приобрели какой-то неестественный фиолетовый оттенок. Впрочем, может быть, это были фокусы освещения. Когда кто-то нашел выключатель и включил полный свет, все облегченно вздохнули.

В общем, процедура оказалась гораздо менее интересной, чем я ожидала, и вроде бы не принесла ничего нового. Несколько человек, режиссеров и операторов, менты вообще отпустили домой до копна следственного эксперимента; Настена со своим продюсером ушли еще раньше. Наконец дошла очередь и до меня - то есть до моего последнего выхода. Правда, перед этим должен был следовать выход Глашеньки, но капитан Филонов с каменной физиономией строго приказал.

- Уберите собаку!

Не люблю людей, которые не любят собак. Нс люблю, когда мною командуют. Поэтому, не обращая внимания на его тон, на глазах у всех я взяла у Оксаны поводок и отстегнула карабин. Радостная Глаша тут же обняла меня передними лапами и облизала, при этом рыкнув на угрюмого капитана, который сделал неосторожно-резкое движение по направлению к ней. Не нравятся моей спаниельке большие громоздкие мужчины вообще, а мужчины в форме - в частности. Правда, Филонов был в штатском, но выправка-то сохранилась.

- Основным действующим лицом в последнем акте драмы была именно собака! - нагло заявила я, выпрямляясь во весь рост и упираясь взглядом в лицо опера.

Чего я выпендриваюсь, промелькнула у меня здравая мысль, не хочу же я из подозреваемой превратиться в обвиняемую! Краем глаза я увидела, как Николай, притулившийся в углу за декорациями, укоризненно покачал головой. Главный мент вспыхнул и уже раскрыл было рот, чтобы поставить меня на место, но тут Глаша снова решила сыграть первую скрипку.

Вдруг она взорвалась визгливым лаем и, чуть не сбив с ног своей изрядной массой самого молодого из oпeративников, светловолосого и субтильного, бросилась в коридор. Мы все, естественно, поспешили за ней, едва не застряв в дверях; я, во всяком случае, оказалась в дверном проеме вместе с суровым капитаном, и он по инерции пропихнул меня в коридор.

В какой-то момент наши тела так близко соприкоснулись, что я непроизвольно вздрогнула, и он тут же отпрянул от меня, как ужаленный. Я оглянулась и посмотрела на него; он еще больше покраснел, цвет его лица напомнил мне любимые пунцовые розы моей мамы. Это зрелище меня просто ошеломило; взрослый, здоровенный мужчина столь мужественной профессии - и вдруг такой румянец, достойный незрелого юнца, впервые случайно ощутившего на себе мягкое тепло женского тела. Удивительно вообще, как в такие моменты замечаются и запоминаются подобные мелочи и незначительные детали - потому что в центре всеобщего внимания в этот миг оказалась Глаша, со злобным лаем бросавшаяся на нашего второго режиссера Кочеткова.

Степан отбивался от нее, как мог, ногами, прикрывая зачем-то руками лицо и грудь. «Идиот, - мелькнуло у меня в голове, когда я бросилась ему на помощь, - неужели он считает, что моя собака - волкодав и доберется до его горла?» Тем временем Глаша успела разорвать ему рукав куртки и вцепилась в перчатку, кожаный клок остался у нее в пасти, когда я набросила ей на голову свой жакет и оттащила злобно визжавшую фурию, в которую превратилась моя ласковая любимица, от ее жертвы.

Глаша изо всех сил вырывалась из моих объятий, и я бы ее не удержала, если бы мне на помощь не пришла Оксана. Вдвоем мы кое-как утихомирили разбушевавшуюся стихию. Когда наконец мне удалось поднять голову и оглядеться, то я поняла, почему наши мужчины не помогли хрупким женщинам справиться с озверевшим животным; они с трудом удерживались на ногах, покачиваясь от хохота.

Не наши мужчины, то есть менты, тоже смеялись, даже капитан Филонов, все еще розовый, впрочем, теперь эту легкую краску в лице можно было приписать его бурной реакции на забавную сцену; Николай, который тоже вышел из студии, но держался поодаль, улыбался, пряча улыбку в усы. Действительно, со стороны это выглядело очень комично: схватка взрослого мужчины, пусть и невеликого роста, с маленьким меховым шариком, из которого пушистый рыжий колобок вышел победителем.

Не смешно было только Кочеткову, как раненый воин, он стоял, высоко над головой подняв укушенную руку, кровь с которой темными каплями стекала на разорванный рукав его светло-бежевой куртки, и злобно, нехорошо ругался. В переводе на более или менее цивилизованный язык это звучало так:

- Уберите эту взбесившуюся тварь, бля! Я сейчас этой мерзопакости размозжу башку! Я убью эту гадину! - И тут он, убедившись, что Оксана привязала поводок к торчавшему из стены огрызку пожарного шланга, подбежал к нам и пнул мою псинку ногой. Глаша жалобно завизжала, потом зарычала, изо всех сил натягивая поводок, но тут я потеряла контроль над собой. Внутри меня как будто распрямилась невидимая пружина, я подскочила и заслонила собой свою собаку. Следующий его пинок пришелся мне по голени; я взвыла и набросилась на обидчика с кулаками, но успела только слегка смазать его по противной роже, потому что нас разняли. Мои плечи сжал, как клешами, своими железными лапами капитан Филонов, Кочеткова же оттащили от меня Олег и Толь Толич.

- Успокойтесь! - прогремел бас капитана Филонова. Интересно, сколько боевиков он посмотрел,чтобы усвоить манеры полицейского-супергероя?

Этакий Нэш Бриджес в отечественном исполнении.

Конечно, никто не успокоился, все продолжали возбужденно переговариваться, а юный Майк прямо-таки согнулся пополам в припадке судорожного неудержимого хохота, перешедшего в икоту. Оксана, обнявшая жалобно поскуливавшую Глашу за шею, другой рукой вытирала выступившие на глазах слезы. Степан же продолжал орать, теперь уже вполне целенаправленно - он обвинял меня во всех грехах втыкал в меня окровавленной конечностью, как рыцарским штандартом:

- Ты специально привела сюда эту гадину! Мало тебе того, что ты разрушила наш коллектив, с… - Далее последовало название собаки женского пола! - Мало того что своими дурацкими идеями ты извратила саму суп» проекта! Я подам на тебя, мразь, в суд, за то, что ты привела в приличное заведение эту бешеную тварь и науськала ее на меня! Ты по гроб жизни не расплатишься! Ты убила Женечку, а теперь ты еще всех нас хочешь извести!

После его последней фразы настала внезапно полная тишина, потом все заговорили разом. Общий ропот перекрыл мощный голос капитана Филонова:

- Заткнитесь, вы!

На Кочеткова это подействовало - он запнулся и начал заикаться:

- Аг…аг…агнесса…

Зато я окончательно взорвалась. Если моя Глаша не успела перегрызть ему горло, то я готова была продолжить ее дело. Вырвавшись из рук капитана Филонова, я сделала шаг вперед и уперла руки в боки.

- За суку ответишь! - возопила я. - И в прямом, и в переносном смысле. - Я понимала, что похожа на базарную торговку, но меня понесло, и я уже не могла остановиться.

Да никто и не смог бы меня остановить, - Ты меня сейчас, не имея никаких доказательств, обвинил в убийстве. Но кто кричит громче всех: «Держи вора!» - если не сам вор? Почему, интересно, моя Глашенька бросилась именно ид тебя? Ведь ты не один был в коридоре, рядом с тобой находились еще двое, Олег и Виталик. Так почему же она выбрала тебя? Не потому ли, что твой запах вызвал у нее неприятные воспоминания? Не тот ли это запах, который она учуяла в кладовке, рядом с трупом?

Кочетков, не ожидавший такого отпора, в изумлении попятился; пострадавшую руку он прижал к груди, будто баюкая.

- Эта твоя хреновая ищейка прокусила мне сухожилие, - уже более мирным, даже несколько жалобным тоном произнес он. - Что я теперь делать буду, ведь это правая рука?

Как ни странно, именно это заявление внесло перелом в настроение всех присутствующих. Тамара, расталкивая крупным телом своиx и чужих подчиненных, пробилась в центр круга, подошла к Степану, бережно взяв под здоровую руку, отвела обратно, в студию, и усадила на стул у самого входа.

- Человек кровью истекает, а они выясняют отношения, - проворчала она. - Таисия, подай мою сумочку!

Синякова удивила меня: она действовала, как фронтовая медсестра. В ее огромном «дамском ридикюле», по размерам сравнимом с небольшим чемоданом, оказалась чуть ли не автомобильная аптечка; йод там, во всяком случае, нашелся. В качестве перевязочного материала сошли салфетки и чей-то носовой платок.

Рана оказалась совсем небольшой - всего лишь две глубокие дырочки от клыков, по они сильно кровоточили. Глаша прокусила Кочеткову мякоть кисти у основания большого пальца; должно быть, ему было очень больно - по себе знаю, она меня не раз за это место тяпала. Во время моей страстной тирады Степан сильно побледнел - скорее всего, не от брошенных ему в лицо обвинений, а от болевого шока.

Впрочем, пострадал не только он, но и мы с Оксаной; если помреж отделалась небольшой царапиной, то у меня из прокушенного пальца текла, то есть скорее капала., кровь. Материальные потери были более значительны: Степан полностью лишился одной хорошей кожаной перчатки, куртку, как и рубашку, можно было выбросить; впрочем, с ней и до Глаши следовало так поступить. В суматохе Глаша добралось и до его штанин, так что второй режиссер представлял собой жалкое зрелище; впрочем, если мне чего-то и было жалко, то своего порванного жакета - хоть и не из дорогого бутика, но все равно приличная была вещь.

Настроение у Степана совсем изменилось; теперь он уже не угрожал, а канючил:

- Справку хоть о том, что она не бешеная, достань…

- Я тебе любую справку достану, - пробормотала я в ответ.

Меня занимал вопрос, почему его поведение так сильно изменилось - то ли он относился к тем мужчинам, кто не выносит вида крови, то ли я попала в точку? Мне он с самого начала казался наиболее подходящим на роль убийцы типом, однако теперь это предположение перешло чуть ли не в уверенность.

Я привыкла полагаться на собачью интуицию, как на свою. Впрочем, далеко не все разделяли мое мнение; первым вслух усомнился Толь Толич:

- Агнесса, при всем уважении к тебе и твоей собаке - а после схватки со Степой неуважать ее нельзя - меня гложут сомнения: уж больно толста она для ищейки!

Я уже приготовилась ответить, по меня опередила Тамара, заканчивавшая перевязку:

- Скажешь тоже! Может, я слишком толста для продюсера?

- Не то что бы это тебе мешало, по ты могла бы быть и поизворотливее, - не смутился тот, и послышались смешки; тут я иступилась за Глашку:

- Между прочим, когда наш президент куда-нибудь приезжает, например, в консерваторию, это место тщательно вынюхивает не кто-нибудь, а именно спаниель. Спаниели - отличные нюхачи, обоняние у них превосходное…

Но тут наконец вставил свое веское слово капитан Филонов;

- Ну побазарили - и хватит. То, что собака вцепилась в режиссера Кочеткова, ничего не значит. Убийство Котовой мог совершить каждый из вас… кроме, конечно, тех, у кого стопроцентное алиби. Пока вне подозрений звукорежиссер, осветитель, оператор Андреев и режиссер Толь То… то есть Крашенинников. Ну и певица тоже. Все остальные, без исключения, - подозреваемые. И останутся таковыми до тех пор, пока мы не найдем убийцу… а его мы обязательно найдем, я вам обещаю! - От его заявления, произнесенного громовым голосом, преступника не иначе должна была схватить кондрашка. - А теперь на сегодня все свободны.

Повинуясь властному кивку капитана, оба опера тут же присоединились к нему и ушли, не прощаясь; самый младший, тоненький блондин, до сих пор был зеленоватого цвета; он-то как раз относился к тем, кто не выносил вида крови - я видела, с каким ужасом он взирал на окровавленного Степана, и была рада за него, что он не упал в обморок. Мы все тоже разошлись, не мешкая, разговаривать никому не хотелось. Я шла по коридору с Глашей и Оксаной, которая конечно же напросилась ко мне в пассажиры. Моя собака послушно шествовала рядом со мной, весело помахивая хвостиком, этакая безобидная лохматая детская игрушка, и облизала попавшуюся нам на встречу уборщицу, которая нагнулась к ней со словами;

- Какая красавица! Ах ты, обаяшка!

Вечером, рассказывая про события этого бурного дня Марку, я с торжеством продемонстрировала ему черный кожаный клок - Глашин трофей. Но муж не поддержал меня в моих скоропалительных выводах, а задумчиво произнес:

- Гм… Черная кожаная перчатка… А не кажется ли тебе, что она очень похожа на одну из тех, которые я надевал, когда учил Глашу уму-разуму?

Когда Глаша к нам попала с помойки, уже совершенно взрослой сложившейся собачьей личностью, к тому же сильно невротизированной, то она клыками и когтями отвоевывала себе место под солнцем. Так, например, она посчитала, что наш диван она может разделить со мной, кого она выбрала себе в качестве любимой хозяйки, но хозяину там не место. За территорию состоялась кровавая схватка, и Глаша было с позором выселена; оказалось, что она дерется, как дикий зверь, и единственным средством зашиты от ее острых зубов были толстые кожаные перчатки.

Через какое-то время все устаканилось, в нашей семье наступил мир, и перчатки в отношениях с ней больше не понадобились. Тем не менее еще долго раздавалось предупреждающее «ры» в тех случаях, когда Марк надевал эти столь ненавистные символы собачьего унижения.

- Может быть, ты и прав, - неуверенно прошептала я, почесывая героиню дня за ушами.

Но на самом деле я осталась при своем мнении и была убеждена, что Котову в припадке патологической ревности убил Степан Кочетков.

Глава 8

В понедельник, в двенадцать, а точнее - почти в час, сотрудники «Прикосновения» собрались в Останкино, в маленькой монтажной, которая была выделена в наше полное распоряжение и которую Синякова использовала вместо офиса с тех пор, как платить за отдельную контору стало накладно, то есть после незабвенного 17 августа. Пришли почти все, кроме Таисии, которая куда-то пропала - злые языки поговаривали, что тетка положила ее в очередной раз на лечение в наркологию, - и монтажера Светланы, подхватившей грипп. Присутствовал и Степан, с картинно перевязанной рукой, он вошел позже меня и, бросив в мою сторону угрюмый взгляд, протиснулся в самый дальний от меня угол. Впрочем, он был не одинок; Олег и Лена, явившиеся вместе, посмотрели на меня так холодно, что я поежилась, и демонстративно повернулись ко мне спиной.

Любовники держались за руки, в первый раз не скрывая на людях свои отношения. Я даже обрадовалась, когда ко мне подсели неразлучные дружки, Георгий Павлович с Виктором Алексеевичем, хотя в любое другое время меня такое соседство раздражало бы. Не привыкла я себя ощущать парией, однако же! А когда самой последней в монтажную влетела Оксана и подмигнула мне, я почувствовала себя почти счастливой.

Синякова, которую я едва ли не в первый раз видела с синяками под глазами, в полном соответствии с фамилией, кратко информировала нас о расписании предстоящих в эти две недели съемок.

Голос ее звучал совсем хрипло, будто она курила всю ночь напролет; впрочем, может, так оно и было. Она выглядела страшно расстроенной и будто потухла - иссяк источник внутренней энергии, который казался мне нескончаемым. Очень сухо она распределила между нами задачи на ближайшее будущее, а когда Виктор Алексеевич попытался, по своему обыкновению, побурчать, жалуясь на перегруженность, она кратко и холодно бросила:

- Тебя, Витя, здесь никто не держит.

Витя застыл с раскрытым ртом и выпученными глазами - так он был изумлен. Я тоже изумилась - до какого состояния должна была дойти Тамара, если она осмелилась наконец поставить на место своего подчиненного-бездельника!

- И вот что еще, - продолжала она, зажигая очередную сигарету. - Чтобы там ни говорила наша доблестная милиция, я не верю, что убийца - среди нас. Я понимаю, что прошу невозможного, обращаясь к вам всем с просьбой вести себя так, как будто ничего не случилось.

Но если мы будем заниматься исключительно тем, что строить догадки, заниматься сыщицкой самодеятельностью и обвинять друг друга безо всяких на то оснований, то от нашего творческого коллектива ничего не останется и фирму можно смело закрывать. Если вам дорога наша совместная работа, то выбросьте из головы последние события и занимайтесь делом.

Ответом на это ее чуть ли не слезное обращение было полное молчание. Когда она встала со стула, давая тем самым понять, что пятиминутка закопчена, никто не стал задавать лишних вопросов - народ как-то сам собой рассосался, и каморка быстро опустела. Лена подошла, положила на стул передо мною папку - будто ей было противно отдавать ее мне в руки, не дай бог, до меня дотронется - и во весь голос заявила, так, чтобы слышали все желающие:

- Это переработанные сценарии двух следующих передач с учетом твоих, Агнесса, пожеланий. Еще один сюжет будет готов через пару дней. Но если ты все-таки решишь в дальнейшем самостоятельно писать сценарии своих программ, как ты когда-то грозилась, то я буду только рада. Мне не слишком приятно с тобой работать, потому что заниматься совместной деятельностью с человеком, который врет тебе в глаза и шантажом вытягивает из тебя информацию - просто противно.

Заметив, что Варзин внимательно слушает, я не смогла удержаться от язвительного ответа.

- Что ж, я тебя понимаю. Только, чтобы не общаться со мной, у тебя есть единственный способ - уйти из «Прикосновения». Но так как для тебя эта работа важнее всего, даже важнее отношений с любимым человеком, то тебе придется поработать на меня.

Кстати, сценарий передачи с писательницей-детективисткой Марией Шуховой надо переделать, потому что мне в голову пришли новые идеи. Вот мои записи. - И я передала ей несколько исписанных листков бумаги, которые она взяла двумя пальчиками так брезгливо, будто по ним ползали какие-то отвратительные гусеницы.

Тем не менее мой удар попал в цель. Горячева побледнела и закусила губу, а Олег посмотрел на нее вопросительно. Когда они останутся вдвоем, ей придется многое ему объяснять, злорадно подумала я про себя. Впрочем, чего я привязалась к бедной девушке, которой и так приходится несладко? К тому же она права - не слишком хорошо я с ней поступила.

- Кто бы мог подумать - Олег и Елена недоступная! - прервал мои угрызения совести голос Оксаны. - А чем, кстати, ты ей насолила?

В ее тоне, в выражении ее эфирного личика было столько детского любопытства, что я просто не могла устоять - и рассказала ей, как я вытянула информацию из Горячевой и что именно она мне поведала. Все равно это недолго останется секретом - на телевидении слухи распространяются с космической скоростью, со скоростью эфира. К тому же у меня была задняя мысль - неужели Оксана не ответит откровенностью за откровенность?

- Да… - протянула Оксана, дослушав меня до конца. - Вот конспираторы! Никто ничего и не подозревал! Но постой, значит, Лена теперь - самая главная подозреваемая! Ведь у нее и возможность была, и мотив, и наврала она следствию изрядно…

- Знаешь, мне кажется, она на убийцу не похожа, - возразила ей. - И потом, слишком многое против нее, а это уже как-то чересчур…

- Может, ты и права, - легко согласилась Оксана. - Для настоящего убийцы у нее не хватает воображения.

Я посмотрела на нее с изумлением, я не считала ее ни слишком умной, ни наблюдательной - а она решила задачку, которая не давала мне покоя в течение нескольких недель, за какое-то мгновение, даже этого не заметив! А я-то ломала себе голову, чего меня не устраивает в сценариях Елены! Оксана была права - у нее не хватало воображения; она вся была приземленной, прагматичной, она подходила к моим программам точно так же, как и к своей карьере, - строила их столь же целеустремленно, как и поднималась по служебной лестнице. Она шла напролом, неотступно и неустанно, - но без полета. Она не понимала тех моих героинь, которые не достигли внешнего успеха, не блистали; эти сценарии мне всегда приходилось за ней переделывать. Романтика, мир тонких чувств был ей недоступен… А знакомы ли ей те бешеные порывы страстей, которые заставляют человека перешагнуть через заповедь «Не убий»? Или, наоборот, настолько ли она прагматична и рациональна, чтобы спланировать заранее и осуществить убийство?

- Как ты думаешь, а где Котова хранила видеокассеты с порнушкой? - Оксана вдруг переключилась на другую интересующую ее тему.

Действительно, где? Я знали совершенно точно, что милиция ничего подобного не нашла - Марк бы обязательно проговорился о столь пикантных подробностях.

- Здесь в Останкино этих записей точно не было, - принялась размышлять я вслух. - Тут просмотрели все. Может быть, она хранила эти кассеты у брата или у сестры? Впрочем, если Котовы их найдут, то немедленно уничтожат. Где еще они могут быть? Не могла же Женя держать их дома, под носом у Глеба?

- Да, это уж вряд ли, - на лице Оксаны блуждала какая-то неопределенная улыбка. - Семейные ценности… Хотя на самом деле Глебу на это было бы с высокой башни наплевать. Может, еще посмеялся бы, любуясь постельными похождениями своей женушки.

- Тебе лучше знать, - я решила идти напролом. - Ходят слухи, что ты была его любовницей.

Она ничего не отрицала, просто весело рассмеялась:

- Любовницей? Нет, никогда! Я с ним трахалась - это да. Почему ты морщишься? Трахаться - это абсолютно литературное слово, уверяю тебя, меня о этом убедил сам Игорь Семенович Кон, наш знаменитый сексолог, а уж он-то знает. Я с ним познакомилась, когда он выступал у нас еще в старой программе «Лицом к спине». Так вот, понимаешь, я с Овечкиным именно трахалась. Не могу сказать, что я не получала от этого удовольствия - я всегда получаю удовольствие от хорошего секса. У Глеба, кстати, прекрасные физические данные - поверь мне, я в этих вещах разбираюсь. Да Котова иначе бы за него замуж не вышла! Не скрою, сознание того, что Глеб со мной в какой-то степени изменяет Жене, моей нелюбимой начальнице, доставляло мне дополнительное наслаждение. В какой-то степени - потому что для Глеба паши отношения были тем же, чем и для меня: хорошим сексом, не более того.

Может, тебя это шокирует, но для меня физическая и духовная сторона отношений между полами не связаны между собой. Не то чтобы я никогда не любила - любила в юности, потом любила своего мужа - недолго, правда. Не думай, что я развратная по натуре… Хотя, может быть, и так. Я согласна с теорией стакана воды. И Глеб - он тоже адепт этой теории. И, хотя мы и спали вместе, нас нельзя назвать любовниками, потому что нас ничего не связывает.

- Ну, постель вас все-таки связывает, - неуверенно возразила я. Граничащая с наглостью дерзость, с которой она призналась в своих плотских отношениях с Овечкиным, меня озадачила и обезоружила.

- Ну, если бы это обязывало, то я оказалась бы связанной слишком со многими! - захохотала она. - А ты? - тут же спросила она с невинным видом, наивно хлопая длинными ресницами.

- Как ты осмеливаешься залапать такой вопрос замужней даме? - парировала я, тоже смеясь и надеясь при этом, что мой смех звучит естественно.

- Эта замужняя дама умудрилась ввести в краску столь доблестного и непробиваемого рыцаря, как сотрудник славного Московского уголовного розыска капитан Филонов, - подмигнула мне наш помреж.

- Ну, он пол жертвой безо всякой заслуги с моей стороны, - не стала отрицать я и тут же переключилась на менее скользкую и гораздо более животрепещущую тему: - Так, значит, семейная жизнь Котовой трещала по швам?

- Да нет, судя по всему. Когда мы с Глебом общались, то, как понимаешь, это общение было плотское, а не духовное, так что нам было не до разговоров.

Но Евгения в качестве жены его устраивала: его брак давал ему нужные связи и положение в обществе, ну и материальные блага тоже. Ведь он явился в Москву почти нищим и абсолютно неизвестным, и, если бы не имя тестя, которое открывает ему все двери, он, скорее всего, так и остался бы одним из подающих надежды, не более того… Сколько таких непризнанных гениев спивается!

В этот момент в нашу маленькую монтажную вошли Толь Толич с Синяковой, чтобы использовать клетушку по ее прямому назначению - они должны были окончательно подготовить к эфиру одну из последних передач, героиня которой потребовала сделать несколько купюр. Мне было обидно, что наш столь интересный разговор с Оксаной прервался, тем более что Синякова надавала ей кучу поручений, и ей надо было бежать. Но когда мы вышли в коридор, Верховцева сама мне предложила:

- Слушай, давай зайдем в студию и проверим, все ли готово для завтрашней съемки. Ты ведь велела заменить фон. А заодно и попьем кофейку.

- Ты же торопишься, - пыталась я возразить, но совершенно неубедительно. Она отмахнулась:

- Ключ у меня! - Она шла впереди, поигрывая связкой на брелке с Эйфелевой башней.

Конечно, фон никто не заменил, и Оксана прекрасно об этом знала. Знала она и то, что ей по этому поводу надо делать: она поймала бежавшего куда-то сломя голову Майка и велела ему идти в костюмерную на пятом этаже, к некой Марине Филипповне, которая должна ему выдать рулон бархата благородного вишневого цвета…

- Я не могу, - взмолился юноша, пытаясь вырваться из ее на первый взгляд хрупких, на самом же деле сильных и цепких рук - Ведь Тамара Петровна велела…

- Тамара Петровна подождет, - не допускающим возражений тоном заявила Верховцева. - А бархат нам с Агнессой нужен сейчас, - и, слегка подтолкнув Майка под пятую точку, отправила его в нужном направлении.

Студия, та самая, в которой мы делали все последние передачи и ключ от которой Тая потеряла окончательно и бесповоротно, так что пришлось делать новый, выглядела абсолютно голой. Только забытый мною накануне, слегка потрепанный Глашей жакет кто-то повесил чуть ли не на самый верх лестницы, уходившей под купол; он торчал из-под черного плюша броским ярко-алым пятном, как флаг. Впрочем, пустота помещения была кажущаяся, потому что Оксана тут же извлекла откуда-то припрятанный электрический чайник, банку с «Нескафе» и две чашки.

- Пока ты готовишь кофе, я слазаю за своим жакетом, - заявила я, направляясь к лестнице. - Интересно, какому идиоту пришло в голову его туда затащить?

- Да брось ты, - отозвалась Оксана. - Майк придет и снимет, ведь ты же в узкой юбке, да еще на каблуках. Кофе уже готов.

Меня не надо было уговаривать - больше всего на свете в данный момент я хотела продолжить наш с ней разговор. Оксана наполнила чашки и, лениво развалясь на стуле, как в удобном кресле, спросила:

- Кстати, у тебя есть сигареты? Для полного кайфа.

Я усмехнулась - она курила много, но своих сигарету нее никогда не было, она вечно стреляла - и вынула пачку «Bora»; она прикурила и с наслаждением затянулась.

В этом вся Оксана: перепоручить свою работу другому, угоститься на халяву - и при этом с таким очаровательным видом, что никто на нее не сердится, наоборот, кажется, что это она вам делает одолжение.

- Так о чем мы говорили? - Она потягивала кофе мелкими глоточками и даже зажмурилась от удовольствия, еще немного - и замурлычит. Да, определенно, Оксана знала толк в радостях жизни.

- О Глебе Овечкине.

- Ах да, о Глебе… Но знаешь, Агнесса, в чем-то ты даже права. Нс в том, что мы связаны друг с другом, а в том, что у нас есть нечто общее. Мы оба приехали в Москву, чтобы добиться чего-то в жизни, мы оба честолюбивы. И быстро поняли, что здесь все решают положение и связи. Никому нет дела до того, что ты представляешь собой на самом деле, если нет человека, который мог бы замолвить за тебя словечко. Но Глебу повезло больше, чем мне, - он встретил Котову. И перед ним зажегся зеленый свет. Если бы мне выпал подобный шанс, у меня давно была бы не то, что собственная программа на телевидении - нет, своя телекомпания. Впрочем, я надеюсь, что все еще впереди.

- А Глеб талантлив? Я не видела ни одной его постановки.

- А черт его знает! - Оксана очень искренне пожала плечами. - Сейчас разве разберешь? Критика его хвалит. Я однажды была на его спектакле - Евгения расщедрилась, пригласила всю группу на премьеру. Какой-то сюр… Я, честно говоря, скучала - ничего не понимаю в современном искусстве. Наверное, зря я тебе в этом призналась: ты можешь подумать, что я провинциальная дурочка.

Нет, кто угодно, только не дурочка! С самого начала против Оксаны говорило два факта: то, что она солгала относительно ее местонахождения в момент «X», и то, что у нее был мотив для убийства, раз она была любовницей мужа жертвы Однако Оксана умудрилась почти всем внушить, что она в тот вечер «никуда не отходила от гардеробной, только прогуливалась по коридору взад-вперед», а признав сам факт отношений с Глебом - наверняка тому были свидетели, и глупо было бы это отрицать, - она постаралась представить их как ничего не значащий пустяк. И в этом она убеждала именно меня, прекрасно зная, что все это будет немедленно передано по назначению.

Нс дожидаясь ответа, Верховцева перевела разговор на другое:

- А ты правда думаешь, что Степан убил Женю - ведь он же ее боготворил?

- Пока мне это кажется самым правдоподобным вариантом, - не кривя душой, ответила я. - Ты же не будешь отрицать, что из всех наших коллег у него самая нестабильная психика. Кроме, может быть, Тайки - но там другой вариант, там наркотики.

- Не просто наркотики, но еще и уголовщина! Ее дружки накануне вчистую ограбили синяковскую квартиру, поэтому Тамара сегодня совсем не в себе… Но ты всерьез считаешь, что Степан - маньяк-убийца? - У Оксаны даже глаза округлились от возбуждения. - Я как-то читала один американский роман про убийство на телевидении, там тоже убили старую телезвезду. И убил ее маньяк-оператор, влюбленный в новую молодую ведущую.

Правда, и свою пассию он потом чуть не прикончил, но ему помешали… - и она оценивающе посмотрела на меня, как будто прикидывала, гожусь ли я на роль следующей жертвы.

- Боюсь, что я не успела еще обзавестись такими фанатами, как тот убийца, - усмехнулась я. - Да и какие фанаты могут быть у ведущей женской передачи? Тем более агрессивные. Разве что разъяренная домохозяйка напишет ругательное письмо. Но к Котовой это но относится - она на телевидении столько лет, что вполне могла обрасти подозрительными поклонниками-психопатами, а вовсе не одним Степаном…

- Кстати, а что говорят наши доблестные детективы из «Ксанта»? Вычислили ли они убийцу? Или, как и ты, считают, что Женю убил Кочетков?

Интересно, движет ли ею любопытство или нечто большее? Растягивая слова, как бы заразившись ее ленивой расслабленностью, я проговорила:

- Не-а. Ничего определенного они не нашли. Правда, мне они ничего не говорят, но, если бы они пришли к какому-то выводу, я бы точно об этом знала.

В данном случае я не отклонялась от истины: мои родичи не ставили меня в известность о своих действиях. Единственное, что мне удалось выведать у Сергея, - это то, что недруги нашей телекомпании Сидоркины, предатели и плагиаторы, автоматически выбыли из списка подозреваемых, потому что о тот вечер безвылазно торчали в студии прямого эфира. Но я не сочла нужным делиться этими новостями с помрежем. Ведь Оксана была и оставалась одной из главных подозреваемых… И все же, и все же… Зачем такой обаятельной девушке убивать, если у нее есть гораздо более легкие пути, чтобы просочиться наверх?

К тому же эта ленивая халявшица, которая чуть ли не гордилась своей сексуальной раскрепощенностью, кокетка и лгунья, при мне в открытую флиртовавшая с моим кровным мужем, - эта дрянная девчонка мне нравилась. И еще нас сближала общая любовь к собакам и кофе.

- Вода кончилась, - сморщила нос Оксана, заглядывая в чайник, - а я еще хочу. Где же этот Майк? Только за смертью его посылать… Ладно, придется самой пойти за водой! - Тяжело вздохнув, она поднялась на ноги, взяла чайник и вышла.

Я, тоже вздохнув, встала и направилась к лестнице. Конечно, я не матрос, чтобы лазить по вантам, но и не настолько еще потеряла физическую форму, чтобы не забраться на какую-то паршивую винтовую лестницу. Но Оксана оказалась права: карабкаться вверх по этому узкому металлическому трапу, который еще и изгибался под самыми неудобными углами, было нелегко. Мне пришлось задрать юбку чуть ли не до талии и полностью сосредоточиться: высокие топкие каблуки моих полусапожек то и дело соскальзывали с перекладин, и я не знала, чего больше мне надо бояться - сорваться или сломать их. Добравшись до середины, я уже подумывала о том, чтобы смирить гордыню и слезть, по меня останавливала мысль о том, что спускаться будет еще труднее, чем подниматься. Но спускаться вниз мне не пришлось. Внезапно погас свет, и я осталась в полной темноте. Хватаясь за тонкие металлические стойки, резавшие мне руки, я старалась не поддаться панике, как вдруг лестница подо мною поехала и начала опрокидываться. Я почувствовала, что падаю вниз, прямо на спину, в отчаянии вцепилась в первое попавшееся под руку, что-то мягкое, и завопила в полный голос.

Потом я почувствовала всем телом удар и вырубилась.

Пришла я в себя, когда прямо в лицо мне уже бил полный свет, надо мной веяло смутно знакомое женское лицо, и совсем знакомый голос воскликнул:

- Я же говорила тебе, не лезь, дождись Майка!

Это была Оксана. Еще кто-то, в очках, склонился надо мной - это, наверное, Майк, решила я. Впрочем, думать не хотелось, мешала тупая боль во всем теле и острая - в правой лодыжке. Я закрыла глаза: то ли от режущего света, то ли от падения меня тошнило. Надо мной зашелестел рой голосов, они меня раздражали, но слов я не различала. Наконец низкий хриплый голос произнес вполне членораздельно:

- Ее нельзя поднимать до приезда «Скорой». Если у нее поврежден позвоночник, то ее можно перевозить только на щите.

Это снова Тамара в роли медсестры, лениво подумала я. И тут внутри меня все встрепенулось: позвоночник? Я заставила себя открыть глаза и пошевелить руками и ногами: все мои члены мне подчинялись, я их чувствовала. Слава богу, позвоночник цел. Но боль в правой ноге вспыхнула с новой силой, в какой-то момент она стала просто невыносимой, и я с облегчением снова потеряла сознание.

Глава 9

Я отделалась легким испугом - у меня даже ничего не было сломано. Падая с трехметровой высоты, я уцепилась за занавес, и он замедлил мое падение. Единственное, что я себе повредила, - это правую лодыжку; сухожилие было порвано, и я целую неделю почти не вставала с постели, валяясь с туго забинтованной ногой.

Синяки, конечно, не в счет, но и лежать на спине было больно - я ведь свалилась как раз на свои филейные части. Врач в «Склифе», отпускал меня домой, сообщил мне, что я родилась в рубашке, впрочем, я и без него это знала. И если бы не Марк, который, убедившись, что я чудесным образом осталась жива и почти здорова, принялся изводить меня язвительными замечаниями, то я была бы довольна жизнью - хотя бы тем, что мне удалось ее сохранить.

Впрочем, и Марк стал ко мне цепляться только тогда, когда я в лучших традициях Павки Корчагина решила поехать на студию, чтобы отснять запланированные заранее передачи, через три дня после несчастного случая. Однако его уговоры и ворчанье на меня в тот раз не подействовали - работа есть работа. Нечего и говорить, что он в тот раз сам вез меня в Останкино, сам помог допрыгать до студии и неотходил от меня ни на шаг даже во время съемки, так что Толь Толич посоветовал мне взять его в свое ток-шоу в качестве идеального мужа - он и так все время залезал в кадр. Я сидела в кресле, положив больную ногу на здоровую, и длинная пышная черная юбка скрывала повязку. Все, не только съемочная группа и героини, по даже аппаратура, как будто прониклись уважением к моим героическим усилиям, и на этот раз съемки прошли как по маслу, без сучка без задоринки. Даже сверху на меня ничего не упало; правда, Марк самолично все проверил - в том числе и треклятую лестницу, которая едва меня не угробила. Она, как оказалось, внизу опиралась на проржавевшие ролики, а верхняя перекладина было привязана к крюку, вбитому в купол, старой веревкой, которая порвалась, но не до конца - верх лестницы удержался под потолком буквально на ниточке.

Вот уж поистине - не родись красивой, а родись счастливой.

Конечно, никто не верил, что лестница опрокинулась сама собой. Когда после падения меня увезли на «Скорой», студию вдоль и поперек прочесали специалисты с Петровки и сотрудники «Ксанта» и пришли к единодушному выводу кто-то должен был хорошенько толкнуть лестницу, чтобы она сдвинулась с места. Но оставался вопрос вопросов - кто именно? Излишне говорить, что никаких отпечатков пальцев, которые могли бы выдать злодея, не нашли - или, вернее, этих отпечатков был переизбыток, потому что пыль с лестницы не вытирали по крайней мере несколько столетий, так что за нес хваталось много поколений телевизионшиков. В том числе, естественно, и все сотрудники «Прикосновения».

Свет в студии, конечно, тоже погас не сам собой. Рядом с дверью в студию в коридоре находился приборный шит, и как раз рубильник, выключавший электричество в этом и нескольких соседних помещениях, оказался девственно чистым - на нем не было ни пыли, ни отпечатков пальцев. Скорее всего, преступник дождался, пока я полезу на лестницу за своим жакетом, которым он надеялся заманить - и заманил! - меня туда, вырубил свет, в темноте добрался до основания лестницы, с силой ее толкнул, тут же выскочил обратно в коридор и снова включил ток, не забыв вытереть рубильник носовым платком Потом он мог либо исчезнуть в боковом ответвлении коридора - а студия очень удобно была расположена на перекрестке трех дорог, - либо снова вернуться в студию, якобы привлеченный моим криком и грохотом падения. Картина преступления была почти восстановлена, неизвестно только, кто его совершил.

Зато стало уже известно, кто не мог на меня покушаться - а в том, что это было именно покушение на убийство, чудом не удавшееся, опять-таки никто не сомневался. Во-первых, отпадала Таисия, которая весь тот день пролежала под капельницей в закрытом отделении - это проверили прежде всего. Совершенно отпала, во-вторых, и монтажер Света - она действительно валялась дома, правда, не с гриппом, а с тяжелой ангиной, и как раз в это время (я вместе с лестницей упала, судя по моим остановившимся во время падения, как в классических детективах часам, в 1438) у нее сидела врач из районной поликлиники. В-третьих, Синякова и Толь Толич, которые не выходили из монтажной все это время и даже не слышали ни моего крика, ни шума - их потом вызвал на место происшествия перепуганный Майк. Ну а наш второй оператор Андреев и осветитель Виктор Алексеевич, у которых было стопроцентное алиби на момент убийства Котовой, битых два часа после совещания сидели в буфете у всех на виду и о чем-то громко спорили. Наконец, звукорежиссера Виталика в это время вообще не было в Останкино - ему позвонила жена, и он срочно вынужден был мчаться домой, чтобы забрать заболевшего ребенка из садика и сидеть с ним. Множество свидетелей видело, как он садился в свой старый «Фольксваген-Пассат»- как раз в тот момент к зданию подъехал фургончик ТВЦ, и выездная бригада дружно приветствовала коллегу.

Майк, который находился рядом со студией в момент происшествия и влетел туда сразу вслед за Оксаной, вполне мог бы быть, кстати, тем самым преступным элементом, если бы не одно «но», ко дню гибели Котовой он еще не имел к телевидению никакого отношения, с задушенной телезвездой знаком не был и в Останкино не бывал.

Так что его можно было смело вычеркивать из списка подозреваемых - если, конечно, допустить, что убивал Женю и покушался на меня один и тот же человек; но вряд ли в такой маленькой компании, как наша, могли завестись несколько убийц сразу. Следуя этой логике, можно было не принимать в расчет и Олега Варзина, который утверждал, что с часу до двух находился вместе с Леной Горячевой в свободном кабинете 1539-а на шестом этаже. Горячева, естественно, подтвердила его слова, но беда в том, что в этом людском муравейнике никто их не видел, а ей особой веры не было. Более того, она была и оставалась одной из главных подозреваемых, а Олег вполне мог быть ее сообщником. Например, они могли разделиться: кто-то из них гасил свет, а кто-то - толкал лестницу…

История с потерянным - или украденным? - ключом тоже была непонятна. Как вы помните, ключ от студии пропал во время съемки ток-шоу с известной писательницей Шарковой. Может быть, кто-то его присвоил именно с этой целью - подготовить сцену, поэкспериментировать с лестницей - орудием убийства, «зарядить» наконец ловушку, то есть повесить наверху мой жакет? С другой стороны, ключ для этого был совершенно не нужен, потому что студия стояла открытая с самого утра, часов с одиннадцати, когда Оксана пришла на работу; дверь не запирали и тогда, когда все ушли на пятиминутку.

Итак, оставалось только три человека, которые не имели алиби одновременно и на время убийство Котовой, и на момент покушения на меня: Лена Горячева, Оксана Верховцева и Степан Кочетков.

У Лены были все основания ненавидеть не только Евгению, но и меня: я, как она считала, перекрывала ей на студии кислород и не давала возможность самостоятельной работы, к тому же я жестоко ее обманула и вынудила таким образом сделать признание пока я лежала дома со вздернутой кверху забинтованной ногой, оно приезжала ко мне с переработанным сценарием. Ей просто некуда было деваться: Тамара Синякова заявила ей, что если она отказывается со мной работать, пусть выметается на все четыре стороны прямо сейчас. - Когда Синякова нервничает, она становится грубой. И вот Лена уселась в кресло рядом с моим диванчиком, где я валялась в обнимку с ноутбуком, и курила одну сигарету за другой, пока я читала ее произведение, а из соседней комнаты в это время раздавался сердитый стук клавиш - это мой муж работал на своем компьютере, устроившись так, чтобы наблюдать через распахнутые двери в зеркале в передней, чем она занимается Излишне говорить, что он не оставлял меня ни на минуту без присмотра и, пользуясь родственными связями, работал дома, что, насколько я знаю, никому другому не разрешалось по соображениям секретности. Когда ему необходимо было на несколько часов отлучиться, он привозил ко мне мою закадычную подружку Катю, чтобы она со мной посидела. Иногда я даже задумывалась, так ли уж мне повезло с мужем - его излишняя опека просто допекала меня. Конечно же, это были грешные, кощунственные мысли, и я гнала их, едва они приходили мне в голову.

Я как раз высказывала Лене свои замечания, когда Марк вошел в комнату с подносом, на котором были две чашки кофе и вазочка с печеньем. Он недовольно поморщился: у нас в квартире курить непринято, курят только на кухне и то изредка, но мне как-то неловко было сказать об этом Лене, слишком неуютно мы обе себя чувствовали.

- Подкрепляйтесь, - бросил он небрежно и почти бросил поднос на журнальный столик.

Лена встала, собрала листочки и, решительно вздернув подбородок, посмотрела ему прямо в глаза:

- Нет, спасибо, мне пора бежать.

Несколько секунд они упирались друг в друга взглядами, как два барана - лбами, потом, как бы устав от этой игры в гляделки, Лена повернулась и вышла в переднюю. Марк пошел за ней, по не предложил подать пальто, да она этого и не ждала - натянула свой плащик самостоятельно и с кратким «до свиданья» исчезла за дверью.

- Ну и штучка, - заметил Марк, попивая со мной кофе. - Правильно сказала твоя писательница: не глаза - ледяной огонь! Знаешь, даже если она никого не убивала, я все равно побоялся бы работать с ной. Или вообще - находиться с ней в одной компании. В любом случае интересно, за что она тебя так ненавидит? И меня заодно?

Мне это тоже было любопытно, как в интересах самосохранения, так и элементарного выживания, До убийства Котовой мы прекрасно с Ясной ладили, сработались, и у нас не было никаких конфликтов. Я вообще-то человек неконфликтный и живу по принципу «меня не трогают - я не трогаю»; это, конечно, не значит, что я дам сесть себе на шею или подставлю вторую щеку.

И все же - возненавидела ли меня Лена за то, что я вынудила ее на признание, или эта ненависть зрела в ней подспудно уже давно и сейчас просто проявилась?

Частично на этот вопрос ответила Оксана, которая тоже приехала меня навестить. Синякова прислала с ней копии контракта для бухгалтерии, которые я должна была подписать, но на самом деле это был просто предлог, под которым Верховцева полдня посвятила своему любимому занятию - безделью и праздной трепотне. Впрочем, она настолько развлекла меня, что я к ней была вовсе без претензии.

Первое, что она сделала, заявившись ко мне домой, - это принялась кокетничать с моим мужем. Так как я была почти прикована к постели, то она предложила помочь по хозяйству и, в частности, приготовить обед. Марк на это охотно согласился, и в течение полутора часов я делала вид, что работаю, на самом же деле прислушивалась к приглушенным взрывам хохота, которые то и дело доносились до меня из кухни. Я уже дошла до точки кипения, когда они наконец явились в спальню, оба в фартуках, распаренные, красные и очень довольные собой и друг другом. Марк катил перед собой уже накрытый на троих сервировочный столик, у Оксаны в руках была большая кастрюля с супом. Обед они действительно приготовили на славу, но я, в общем-то, не ревнивая, сполна прочувствовала, что такое это «зеленоглазое чудовище».

Подавив в себе это нехорошее чувство, я дождалась ухода Верховцевой, дабы выяснить у моего благоверного, почему он прервал свою работу, чтобы помочь на кухне той, которую раньше называл профурсеткой - тем более что он терпеть не может готовить.

- Я не мог оставить ее одну ни на мгновение, - ответил он мне вполне серьезно. - А вдруг бы она подсыпала яд тебе в еду?

После обеда Марк ушел к себе, и мы наконец остались с Оксаной вдвоем. Удобно развалившись в кресле и поглаживая одной рукой Глашу, которая с удовольствием привалилась к ногам «вкусной», не забывающей протянуть ей лишнюю печенюшку тетки, Оксана занялась своим любимым делом - болтовней. Я с удовольствием слушала последние новости: о финансовом состоянии всех основных телеканалов; о скандальном романе ведущей передачи «С бору по сосенке» и известного кинокритика, из-за которого ушел из Останкино ее муж, удачливый продюсер; о том, что у Синяковой возникли серьезные разногласия с руководством канала, и вовсе не из-за того, что после смерти Котовой качество программ изменилось - наоборот, как ни странно, их рейтинг даже подскочил, - а из-за распределения рекламных денег. Когда речь зашла о нашей родной телекомпании, я заранее насторожилась, я, уже зная, что несмотря на кажущуюся беззаботность, Оксана никогда просто так не проговорится, не выдаст лишней информации, но надеялась, что кое-какими важными сведениями она все-таки со мной поделится - добровольно.

- Тамара ходит злая, как десять тысяч чертей, - рассказывала Оксана. - Прямо-таки бросается на людей. Таисия вышла на работу, но на себя не похожа-бледная, прозрачная, почти качается, кажется, дунь и упадет. И при этом задумчивая какая-то, замедленная.

Никому не хамит, но, как всегда, все путает. А с Тамарой они демонстративно не разговаривают. Если бы я не знала, что они обе не могут быть замешаны в убийстве, я бы сказала, что их поведение очень подозрительно.

- Ну, в убийстве они, положим, как раз могли быть замешаны, - заметила я.

- Да брось ты! - махнула она на меня рукой. - Понимают же, что смерть Котовой и твое падение с лестницы связаны между собой. И некоторые члены нашей съемочной группы шарахаются от меня, как от огня. Потому что я кажусь им теперь весьма подозрительной особой, я бы сказала даже - опасной.

- И кто же так переменил к тебе отношение?

- Ну, в первую очередь наши чистоплюи - Жора с Витей. А наш красавчик Олег еле цедит, когда ему надо сказать что-нибудь мне по делу. Тоже мне задавака! Ведь его Лена - кандидат в убийцы номер один, и все это понимают. Да и у него самого рыльце, возможно, тоже в пуху.

- А ты сама считаешь, что убийца - Лена?

- Нс знаю, - пожала она плечами. - Знаю только, что нея. И я рада, что ты считаешь злодеем нашего убогого Степу, потому что мне было бы очень неприятно, если бы и ты от меня отвернулась. Я бы, конечно, это пережила, но все равно, оказывается, очень неприятно - чувствовать себя изгоем.

Оксана была права - какие бы улики против нее ни накопали, я все равно бы не поверила, что она способна на преступление. У нее было ровно столько же оснований избавиться от Котовой, как и у всех нас. И совсем никаких - для покушения на меня. Конечно, может быть, она, как и Горячева, считала, что я ей перебежала дорогу, но она не стала бы из-за этого убивать.

Может быть, моя любовь к животным доводит меня до эксцентричных выводов, но л убеждена, что моя Глашка никогда не стала бы ластиться к убийце, животные чувствуют такие вещи. Они вообще чувствуют человеческое нутро.

К Глаше порою приходит очаровательная девушка-ветеринар, которая позволяет себе с ней непозволительные, с собачьей точки зрения, вольности; моя спаниелька при виде ее опадает в панику, забивается в угол, прячется - но никогда не кусается. Более того, когда собачий врач, сделав свое дело, собирается уходить, Глаша в приливе чувств ее вылизывает, как будто понимает, что та желает ей только добра. А вот однажды летом, когда она задыхалась от жары в своей лохматой шкурке, мы пригласили домой собачьего парикмахера. Он пришел - весь какой-то пришибленный, ущербный, низкорослый: вообще, по-моему, не мужская это профессия - стричь собак. Глаша тут же показала зубы, и мужичонка рассвирепел.

- Вы, хозяева, уйдите, - приказал он. - Я ее сейчас усмирю.

Мы с Марком, конечно, никуда не ушли, опасаясь за свою любимицу, - на лице парикмахера ясно проступала жестокость, и даже с оттенком сладострастия. Он протянул руку, в которую Глаша немедленно вцепилась - реакция у нес что надо, несмотря на толщину, и тогда ее обидчик рассвирепел. С криком: «Я тебе сейчас покусаюсь, паскуда!» он бросился на нее с зонтиком в руке. Но, конечно, дотронуться до псинки не успел: отстранив меня, а я уже была готова заслонить собаку своим телом, Марк перехватил руку психопата-садиста и очень вежливо выпроводил его из квартиры, сунув ему четвертак за беспокойство.

Пришлось Глафире обойтись без модельной стрижки: мы с Марком сами кое-как обкорнали ее с помощью ножниц.

Чем-то Кочетков напомнил мне этого парикмахера-неудачника… Убогостью своей, что ли. Наверное, они и пахли, на собачий взгляд, похоже. И хотя я никогда не видела на физиономии Кочеткова выражения жестокости, вполне вероятно, что у него внутри скрывалась именно эта долго сдерживаемая неистовая агрессивность. Недаром, ох, недаром Глашенька готова была съесть нашего второго режиссера…

Против Верховцевой, как я поняла, свидетельствовало то, что она одна была со мной в тот день в студии и, услыхав мой крик, сразу же, по ее словам, примчалась мне на помощь, бросив чайник в коридоре - до женского туалета, куда она направлялась за водой, она так и не дошла. Или она туда даже и не собиралась?… Сергей, который тоже навестил меня и просидел час у ложа болящей, упомянул, что и сыщикам из «Ксанта», и следователям с Петровки это показалось очень подозрительным. Но я-то помнила, как Оксана уговаривала меня не лазить на лестницу, а дождаться Майка и послать его туда; первое, что она произнесла, когда нашла меня у ее подножия, было:

- Я же говорила тебе, не лезь!

Это прекрасно отпечаталось у меня в памяти, потому что после этих слов последовал провал.

Сергей отмел мои соображения - мол, в ней говорило чувство вины. Но я привыкла верить своей интуиции - она не срабатывает редко. С Оксаной ощущения угрозы у меня не возникало.

Верховцева между тем продолжала жаловаться:

- Даже Синякова, которая, как мне кажется, не думает, что я способна на такое, и та со мной не разговаривает. Впрочем, она со всеми общается, как кошка с паршивыми собаками. По-моему, это нефинансовые неприятности и даже не криминал, а что-то очень личное. Может, она поругалась со своим гением? А может, у нее с Тайкой что-то происходит. Ведь ее отношения с Таисией - для меня загадка. Ну можно ли терпеть столько гадостей от родственников, даже если это твоя племянница! Не родная ведь дочь, в конце концов!

Ни для кого не секрет, что уже много лет Тамара тайно встречалась с одним известным писателем - эссеистом, кумиром высоколобой интеллигенции, который даже однажды был номинирован на премию Букера.

Так как его гениальные произведения не продавались, то на жизнь он зарабатывал как телекритик. Эта связь началась, еще когда Тамара была замужем за своим первым мужем, телеоператором, под коней жизни - тяжко больным человеком, инвалидом, за которым она преданно ухаживала до самой его смерти. Роман, то затухая, то разгораясь с новой силой, продолжался и тогда, когда уже в зрелом возрасте Тамара вышла замуж еще раз. Впрочем, тот брак длился совсем недолго, и от второго супруга Тамара оставила себе на память только фамилию, Ее возлюбленный был прочнейшими узами привязан к семье; жене, детям и внукам - и, судя по всему, позволял своей пассии себя обожать, сохраняя дистанцию; наша руководительница, которая сама себя считала чуть ли но железной леди, на самом деле была настоящей русской бабой и с этим безропотно мирилась.

Но ни продюсер, ни ее племянница меня сейчас не интересовали - ни Тамара, ни даже Таисия, какой бы сволочью она ни была, не имели отношения к покушению на меня и, скорее всего, к убийству Котовой. Я перевела разговор на другое:

- А Степан - что он сейчас делает?

- Да что Степан - ходит бука букой, как всегда… Стал еще чуднее. Даже непонятно, замечает ли он, как на него смотрят окружающие. Запирается в монтажной и просматривает старые кассеты с записями передач своей Женечки. Недавно отловил меня и говорит.

«Посмотри, Ксана, как она тут гениально выглядит».

Я посмотрела: одна из участниц передачи говорит какие-то умные вещи, а на экране - крупным планом лицо Котовой. Потом камера спускается ниже и показывает нам его божественную Женечку во весь рост, но кто из дам в этот момент ведет речь, так и не видно. Я и говорю:

«Стела, дорогой, но это ведь ток-шоу, а ты показываешь мне только ведущую, а не участниц!»

«Зато какая у Жени ножка», - отвечает мне он.

- Когда-то это было смешно, а теперь просто грустно, - прокомментировала я. - Но довольно о Степане; если даже он и убийца, то пи один суд его не осудит, он просто сумасшедший. Скажи мне лучше другое - почему меня так ненавидит Лена Горячева?

- Неужели это для тебя новость? Она не любит тебя давно, как не любит вас всех, москвичей. Как ты думаешь, почему из «Прикосновения» была вынуждена уйти Валентина Черникова? Все считают, что ее выжила Котова, но так ли это? Не Горячева ли подзуживала Тамару - зачем иметь двух редакторов, когда и одного вполне достаточно, тем более что она сама, в отличие от Черниковой, человек без претензий?

Самое смешное при этом, что Валя - не коренная москвичка, она просто училась в Москве и вышла здесь замуж за однокурсника. Так вот, чтобы Горячева тебя невзлюбила, достаточно было того, что ты родилась в Москве и что у тебя здесь квартира. К тому же, как всем известно, твоя мать замужем за американцем и ты могла бы жить и там, но ты предпочитаешь оставаться здесь и отбивать работу у бедных девушек, которым ничего не было дано изначально и которые всего добивались сами. Но этого мало - у тебя еще есть молодой и красивый муж, который о тебе заботится и готов носить тебя на руках. Я могу тебе даже точно назвать момент, когда ее ненависть перелилась через край - это произошло во время съемки передачи с писательницей Шарковой, когда Марк приехал с тобой в Останкино. Наверное, в отличие от тебя, Марк плохо разбирается в психологии, иначе он не стал бы настаивать на том, чтобы присутствовать на съемке - ведь тем самым он просто разворошил осиное гнездо! Вспомни Таю - она при виде его впала в транс и потеряла ключ от студии. Даже на Синякову он произвел сильное впечатление…

- А на тебя, Оксана? - спросила я ее без обиняков.

- Самое положительное, - расхохоталась она. - С ним очень приятно пококетничать, он любит и умеет играть в легкий флирт, - она говорила вполголоса, чтобы Марк в соседней комнате не услышал ее. - Но я никогда не стала бы тратить на него силы - у тебя его не отбить. Он пока что в твоей власти, так как я хорошо к тебе отношусь, то ради твоего блага желаю, чтобы так длилось вечно.

Если бы дело обстояло иначе, я бы, может, и попробовала Но в отличие от Лены я не завистлива - сама не понимаю почему. Наверное, потому, что уверена - я еще найду то, что ищу.

- Наверное, я плохой психолог, Оксана: как-то не замечала, что Лена меня терпеть не может… Или просто не обращала на это внимания. Она мне всегда казалась вещью в себе, по при этом вещью абсолютно благополучной. Один этот ее хахаль но «БМВ» чего стоил… А Олег Варзин - он же красавец и умница! Каюсь, Оксана, но он мне самой всегда нравился…

- Олег твоему Марку и в подметки не годится - пробовала, знаю! Он теленок… он безропотно отдал своей бывшей жене-стерве не только квартиру, но и все вещи, и вернулся к матушке даже без смены нижнего белья. С тех пор он женщин боится - а кто нас боится? Только мужики слабые и внушаемые! От меня он бегал как черт от ладана - будто он мне такой нужен! Не знаю уж, как Лена его приручила, только ей с ним ничего не светит. Она, конечно, могла бы женить его на себе - только на квартиру ей придется зарабатывать самой, а как? Для панели она старовата! Пожалуй, самое ценное в твоем Марке - это то, что он тебя полностью обеспечивает и ты не знаешь материальных забот… В разумных пределах, конечно!

Я расхохоталась - ах, если бы нас слышали феминистки! И какое счастье, что в этой стране остались еще не эмансипированные женщины. Даже такие, как Оксана, от которой пуганые мужчины бегут быстрее лани.

Глава 10

Когда я окончательно вышла на работу, слегка прихрамывая, то обстановка в нашей телекомпании была мрачная, как в семействе какого-нибудь английского лорда, в средневековом замке которого разбушевалось родовое привидение. Синякова была сама на себя непохожа, она ходила по коридорам, никого не замечая; со мной даже не поздоровалась. У Таисии глаза были совершенно безумные, и она бродила по Останкино, слегка пошатываясь, как призрак самой себя. Под стать им были и все остальные. Как им странно, единственными, кто сохранил нормальное настроение, были мы с Оксаной. Ну еще и юный Майк совершенно не вписывался в угрюмую атмосферу, он так и лучился восторженным энтузиазмом; все на телевидении ему было внове, и все ему нравилось, даже убийства из-за угла. Мне показалось даже, что он в меня влюбился: в моем присутствии его свежая мордочка слегка розовела, и в Останкино он ходил за мной по пятам, как приклеенный.

Из-за того что мои коллеги смотрели друг на друга подозрительно и вздрагивали при малейшем шорохе, работать было почти невозможно. Сценарии, которые мне передавала через Оксану Елена, со мной даже не здоровавшаяся, я переделывала сама, но когда сидела на подиуме напротив очередной собеседницы и вела ток-шоу, то просто физически не могла одновременно держать телекамеру и записывать звук. А если Олег смотрел мимо меня куда-то в пространство, и глазок его камеры тоже смотрел мимо, и если Виталик, вместо того чтобы налаживать микрофоны, слушал музыку небесных сфер, то любой самый интересный диалог растворялся в небесном эфире, но в эфир не попадал.

В конце конной мне пришлось наорать на своих рассеянных коллег, после чего они хоть как-то собрались и задвигались немного поактивнее. Не люблю крик, но иногда, увы, в нашей стране без него не обойтись.

У меня появилось чувство, что дни нашей телекомпании сочтены и мы стремительно катимся к закату. Поэтому очень хотелось закончить хотя бы уже начатый цикл передач, и я готова была молиться, лишь бы «Прикосновение» не скончалась раньше, чем я осуществлю то, что задумала. Самым настораживающим признаком было присутствие на съемке представителя канала «1+1» Плавункова. Его внешность интеллигента старой школы не должна была нас обманывать - судя по всему, руководители канала подумывали о том, чтобы досрочно разорвать с нами контракт, и на Павла Васильевича была возложена миссия разведать обстановку. В перерыве я подслушала его разговор с Тамарой, стоя за дверью нашего крошечного офиса, и когда в голосе нашего продюсера появились умоляющие потки, а баритон Плавункова, наоборот, загремел, я ворвалась к ним, не скрывая, где и как я провела несколько последних минут.

- Скажите пожалуйста, дорогой Павел Васильевич, вас не устраивает качество наших последних программ? - спросила я его елейным голоском.

- Нет, Агнесса, что вы! - он всплеснул руками. - Просто наш канал меняет свою политику. Предвыборная ситуация…

- У нас в стране всегда какая-нибудь ситуация, - не дала я ему увести разговор в сторону. - У вас претензии к художественному уровню того, что мы с Синяковой делаем?

- Нет, я же вам объясняю, поймите,…

- Так, значит, вы хотите нас второй раз наказать за то, что какой-то маньяк-убийца избрал нас своей мишенью, за то, что он держит нас в страхе… А ведь, возможно, он связан отнюдь не с «Прикосновением», а с вашим каналом - и тогда вы нас наказываете за свои же грехи! Я-то до сих пор хромаю, но хоть жива осталась, а вот Женя …

Тут у меня перехватило дыхание, и я замолчала. Я хорошо понимала, что делаю, - умею так извратить нормальный ход вещей, что у моих собеседников ум за разум заходит. Наверное, это и есть женская логика. Вот и сейчас Павел Васильевич в замешательстве смотрел на меня, чуть приоткрыв рот - сидеть с разинутым ртом ему не позволяло воспитание, - а Тамара уставилась на меня, будто не узнавая. Переведя дух, я готова была продолжить наступление, но не успела - в монтажную, воспользовавшись тем, что дверь была распахнута настежь, вошел капитан Филонов.

- Простите за вторжение, - вежливо извинился он. - Говорят, незваный гость хуже татарина, пообещаю вам, что очень скоро незваные гости покинут вашу территорию и вы спокойно сможете работать.

- Неужели вы арестовали убийцу? - воскликнула Синякова.

- Нет еще, но мы уже знаем, кто это, и задержание преступника - дело ближайшего будущего. Так что вы все сможете спокойно работать, ничего не опасаясь. Кстати, позвольте мне выразить вам свое восхищение, - несколько старомодно продолжал он, обращаясь уже ко мне.

Вот уж не думала, что нынешние менты читают Булгакова. - Я присутствовал сегодня на съемке. Вы были но высоте. Вы ведете себя так, будто с вамп ничего не случилось - неужели вам не страшно?

- Влезать в банку со скорпионами, наверное, тоже страшно, - пробормотала я в ответ.

Плавунков недовольно поморщился, по не попросил меня уточнить, кого именно я считаю ядовитыми тварями.

- А вас, как руководителей, я настоятельно прошу, чтобы все шло по плану, как было задумано раньше, - обращаясь к начальству, Филонов придал своему голосу начальственные интонации. - Понимаете, нам не хватает нескольких доказательств, чтобы окончательно прижать злоумышленника к стенке и не дать ему отвертеться от наказания. Ведь, как вы знаете, у нас есть только косвенные улики, а суд присяжных, право на который имеет по закону каждый убийца, очень строг в оценке доказательств. Поэтому я прошу вас помочь нам; ни в коем случае нельзя спугнуть преступника.

- Так кто же он? - не выдержала Синякова.

- Надеюсь, это не сотрудник нашего телеканала? - Чувствовалось, что честь фирмы волнует Плавункова гораздо больше, чем личность убийцы.

- К сожалению, не могу вам сейчас ничего больше сказать, - произнес капитан с важным видом. - В ближайшем будущем вы все узнаете. А пока в интересах следствия прошу вас - продолжайте работать!

Капитан Филонов был совсем не похож на реального мента или хотя бы на мента из последних телесериалов, скорее он выглядел как актер, играющий сотрудника доблестной советской милиции щелоковских времен: высокий, с атлетической фигурой, отглаженный и чисто выбритый. Во всем его мужественном облике чувствовалась женская рука - видно было, что дома его холили и лелеяли. Кто?… Жена? Мамочка?

Однако у этого почти супермена было одно слабое место - его отношение ко мне. Оно резко переменилось после следственного эксперимента - после того, как я не подчинилась его приказам и взбунтовалась. Или наше столкновение в дверях, когда мы слишком хорошо телесно ощутили друг друга, так на него подействовало? Не скрою, мне было приятно, что он смотрел на меня почти влюбленными глазами, однако вследствие этой его романтической привязанности я получила и весьма практическую выгоду: мы продолжали съемки. Оказывается, когда он в этот день приехал в Останкино, то от Таисии узнал, что нашу программу сворачивают, и решил действовать.

Хорошо, что я пришла на телевидение, думала я, летя по коридору в свою крошечную комнату отдыха, чтобы переодеться к следующей съемке. Когда ты сидишь целыми днями дома за компьютером, то теряешь ощущение того, что ты женщина и, значит, нравишься мужчинам. Родной муж, разумеется, не в счет. Стоило мне появиться в телевизионном свете, как у меня снова объявились поклонники; правда, меня не встречают у выхода с цветами, но девятнадцатилетний Майк и суровый доблестный капитан вкупе стоят целой толпы обожателей - любая женщина могла бы гордиться такими галантными кавалерами! Особенно если учесть, что мне уже не двадцать и даже, увы, не тридцать (вслух в этом я никогда не признаюсь) и что мне не дано сражать мужчин наповал неотразимой красотой.

Не знаю, как насчет врожденного обаяния, но мне всегда приходилось много трудиться, чтобы мужчин ко мне влекло. Но теперь мне помогает волшебный экран. Телевидение действительно обладает особой магией, и одно из чудес, им совершаемых, заключается в преображении: посредственность оно превращает в совершенство, но возможен и обратный процесс: настоящую красавицу оно сделает уродкой, как это происходит с Оксаной. Мне повезло: я на экране выгляжу не хуже, чем в жизни, даже чуть лучше. Ну и ореол человека, который регулярно появляется в эфире и которого видит вся страна, помогает обрести популярность, и вовсе не только среди представительниц слабого пола, на которую рассчитана наша передача. Если капитану Филонову, судя по всему, правилась именно я сама безо всякой телевизионной ауры, то на Манка действовала, скорее всего, моя эфирная харизма - с таким восторгом он принимал все, что было связано с волшебным миром телевидения. Впрочем, возможно, кто-то из неизвестных мне поклонников смотрит на меня отнюдь не с восхищением, а с жаждой крови…

Витая в облаках и в своих мыслях, за одним из крутых поворотов коридора я налетела на высокого мужчину и чуть не сшибла его с ног; так получилось, что я очутилась у него в объятиях, и его густая борода пощекотала мне лоб. Когда он меня отстранил от себя, выровнял и отпустил, то выяснилось, что это Глеб, муж Котовой. Даже при тусклом свете пыльных плафонов меня еще раз поразила красота его лица, настолько в русском стиле, что казалось, он сошел с картины Глазунова.

Впрочем, я никогда не была поклонницей творчества этого работающего под гения художника - его стиль кажется мне фальшивым и напыщенным. Столь же фальшив, очевидно, был и сам Глеб - даже если отвлечься от моих собственных впечатлений, у меня было на то свидетельство Оксаны. Впрочем, он принадлежал к богеме, а кто ж их разберет? Однако руки, поддержавшие меня, были очень сильны, отнюдь не как у хиляка, с которыми обычно ассоциировалась у меня профессия режиссера, но л, наверное, судила по нашим – не только Кочетков, но и Толь Толич в геркулесы не годился… Такие руки, если бы сжались на горле, легко могли бы задушить, даже без помощи пояса… О чем это я? Ведь доказано, что Овечкин в тот день, как и все предыдущие, пребывал в Питере и был занят на репетиции «Несчастья от много мудрости». Кстати, вот и тема для разговора, чтобы сгладить неловкость…

Я отступила на шаг и надела налицо смущенную улыбку:

- Извините… Нс ожидала увидеть вас здесь, думала, вы в Петербурге. Кстати, позвольте вас поздравить - я слышала, что премьера прошла очень успешно.

На самом деле я читала две заметки про этот последний шедевр Глеба: в одной говорилось о том, что это весьма оригинальное представление в духе постмодернизма и конструктивизма, свидетельствующее о недюжинном таланте режиссера-постановщика, о другой - что это нудный спектакль, в котором несчастные актеры тоскливо изображают черт знает что, но с потугой на заумь. Я, конечно же, больше верила второй рецензия, по держала свое мнение при себе.

- Спасибо. Действительно, успех был, но на что он мне теперь, когда нет Женечки?

Кстати, Агнесса, я рад, что случай столкнул нас, потому что… - тут он сделал паузу, будто не знал, как продолжить разговор на деликатную тему.

- Случай нас столкнул в буквальном смысле, и очень сильно, - пришла я ему на выручку

Он рассмеялся:

- Вы правы, но это было приятно. Я хотел бы сказать вам пару слов, если не возражаете.

- Отнюдь нет, но у меня, к сожалению, очень мало времени - через двадцать минут следующая съемка, а мне нужно еще переодеться и обновить грим.

- Я вас не задержу, - говорил он, приобняв меня за талию - совсем не нагло, а как бы для уверенности, что я больше ни на кого не наткнусь и удержусь на ногах, пока он рядом со мной, и направляя в сторону гардеробной. - Я и сам-то заглянул сюда на пару минут, только для того, чтобы забрать Женины вещи.

Шкафчик Котовой, как и мой, находился в комнате отдыха, и мы вместе туда вошли. Судя потому, как Глеб двигался и говорил, он был человеком насквозь театральным. Встав напротив зеркала в позе безутешного мужа - не сутулясь, лишь слегка опустив мощные плечи и бросив руки вдоль тела - он посмотрел на меня исподлобья, согнав с принявшего скорбное выражение лица даже слабое подобие улыбки, и проникновенным топом произнес:

- Я хочу извиниться перед вамп, Агнесса, за поведение всех членов своей семьи. Наше горе, конечно, не может быть оправданием того, что вас третировали и обращались чуть ли не как с преступницей. Тот факт, что вы с Женей были в известной степени соперницами, не должен был застить нам глаза. Мы не имели никаких оснований и никакого права думать, что вы имеете хоть какое-то отношение к ее смерти.

Еще раз, прошу, примите мои извинения. Теперь, когда все выяснилось, они звучат не столь актуально, но поверьте: они вполне искренни. Я верю, что настоящий преступник еще поплатится за свои злодеяния.

Я стояла, разинув рот, пока он, закончив свою патетическую речь, собирал Женины вещички, вдоль и поперек прощупанные и пронюханные сыщиками, и укладывал их в большую сумку, которую перекинул через плечо. Захлопнув дверцу, он повернулся ко мне и с видом человека, стойко переживающего постигшее его горе, молча поклонился и вышел. Что выяснилось? Почему и капитан Филонов, и этот Глеб говорят загадками?

Опомнившись, я подбежала к двери и выглянуло наружу. Глеб уже был далеко, его высокая фигура вот-вот должна была скрыться за поворотом, когда ему навстречу вышла другая фигура - поменьше, явно женская. Силуэт Глеба склонился и, судя по всему, он что-то ей сказал, после чего немедленно скрылся за поворотом. Женская фигурка обернулась ему вслед и обреченно протянула к нему руки, потом, вся как-то съежившись, продолжала свой путь. Это была Оксана, она пришла за мной. Увидев, в каком я виде - измятом платье и со смазанной тушью под глазами - она не сдержалась и закричала на меня тоненьким сварливым голоском, похожим на лай моей Глаши, когда та находится в стервозном настроении. Я впервые слышала, как Оксана повысила голос; это было некрасиво, и я как-то отвлеченно пожалела ее бывшего мужа - бедняга, наверняка ему подобные звуки часто давили на барабанные перепонки, и теперь он, должно быть, блаженствует в тишине.

У нас у всех сдавали нервы.

Последнюю съемку в тот день я не могу припомнить вообще, как кошмарный сон, который от ужаса начисто забылся, но осталось лишь впечатление чего-то жуткого. Это была моя самая худшая передача, и только совместные усилия Синяковой и Толь Толича что-то из нее слепили - правда, показали ее через несколько месяцев, летом, в мертвый сезон.

Домой я пришла поздно, мучаясь вопросами, которые собиралась задать Марку. Я намеревалась трясти его до тех пор, пока он на них не ответит, но он вернулся позже меня, около часа ночи, и заявил, что смертельно устал и если сейчас не упадет в кровать и не поспит, то просто умрет. Я все-таки не изверг и потому дала ему выспаться, зато сама не могла уснуть часов до трех - была на взводе. Потом я все-таки заставила себя погрузиться в сон, памятуя, что завтра у меня опять съемки и негоже ведущей являться в студию с синяками под глазами от бессонной ночи, которые не скроет никакой грим.

Наутро я была на ногах уже в девять; тихо встав и не разбудив Марка, я одновременно глотала обжигающий горло и бодрящий душу кофе, кормила Глашу и собиралась на работу. Обычная практика телекомпаний - снимать как можно больше передач за тс пару-тройку дней, на которые арендуется студия; чем лучше продуман сценарий, чем лучше подготовлены участники, чем более профессиональны ведущие, тем плотнее график съемок. Кое-что значит и состав аудитории. Бывает такая вялая публика, что даже на нормальные аплодисменты зрителей надо раскачивать минут двадцать, не меньше.

От чего это зависит - не знаю, но мне иногда кажется, что больше всего от погоды. Бывают дни, когда одна за другой выходят из строя то камеры, то юпитеры, то звукозаписывающая аппаратура. Упрекая себя в том, что вчера на последней съемке сломалось не что-нибудь, а я сама, я решила постараться сегодня быть в своей лучшей форме, а для этого оставить мужа в покое и отложить допрос с пристрастием до лучших времен. К тому же была суббота, и надо же дать человеку выспаться в его законный выходной!

Но мои благие намерения не осуществились: как раз когда я заливала поджаренный черный хлеб и сыр яйцом, на кухне появился Марк в одних трусах.

- Куда ты так торопишься? - спросил он, - Позвонила Синякова и сказала, что начало перенесли на два часа.

Я внимательно на него посмотрела. Вид у него был, конечно, заспанный, по не только… Он прятал от меня глаза Марк прекрасно умеет лгать, но только не мне.

- Признавайся, в чем дело, - взяла я быка за рога. - Если бы звонила Синякова, то позвала бы меня к телефону. Вы все что-то скрываете! Говори сейчас же, а то останешься без завтрака!

Но моя шутка оказалась совершенно не к месту. Все так же стараясь не встречаться со мной взглядом, Марк повторил:

- Нс спеши. Сегодня начало съемки задержится, если вообще состоится. Ребята с Петровки планируют задержать ее прямо в Останкино.

- Кого? И почему именно в Останкино?

- Оксану Верховцеву.

- Не может быть!

- Я знаю, что ты ей симпатизируешь, поэтому не хочу, чтобы ты при этом присутствовала. Но муровцы убеждены, что Котову убила именно она, она же и тебя столкнула с лестницы. И Сергей тоже в этом уверен.

Я заметила, что он мудро оставил свое мнение при себе.

- И все равно я этому не верю, - повторяла я, как автомат. Факты, конечно, упрямая вещь, но я еще упрямее. - А почему они собираются взять ее в телецентре?

- По очень простой причине: как ты знаешь, она живет сейчас в Пушкине, а местные менты МУРу не подчиняются, с ними все надо согласовывать. Гораздо проще арестовать ее на московской территории. Тем более что, по агентурным данным, она часто ночует в Москве у разных своих подружек и знакомых.

Тут я почувствовала запах горелого: это дымилась моя фирменная яичница, которая целиком досталась радостной Глашке. Судорожно покидав в сумку туфли, косметичку, папку со сценариями и все прочее, что могло мне сегодня понадобиться, я кинулась в переднюю.

- Куда ты? - Марк все еще был неодет, не умыт и небрит.

- В Останкино! Как я могу оставаться дома, когда там такое происходит?!

Я не могу объяснить, почему мне казалось, что мое место именно там - то ли я хотела морально поддержать Оксану, то ли даже ее предупредить, то ли во мне говорило любопытство творческого человека, который потом все свои впечатления переводит в нечто осязаемое. Я только знала, что должна быть там.

Марк еле уговорил меня его дождаться, но я была рада, что дождалась: поздний апрельский снег падал крупными хлопьями с разверзшихся небес и превратил дорогу в скользкое месиво; я вряд ли бы справилась с управлением в том состоянии, в каком я тогда находилась.

По дороге он все мне рассказал. Оказывается, Оксана попала в поле зрения детективов как страшно подозрительная персона не сразу; они не очень-то среагировали на ложь относительно ее действий в тот роковой вечер - многие сотрудники «Прикосновения» врали, под любым предлогом уклоняясь от истины. Самос пристальное внимание обратили на нее позже, после того, как она почти проговорилась Марку, что у нее были близкие отношения с мужем жертвы. Впрочем, вряд ли это было тайной за семью печатями: рано или поздно этот факт все равно бы выплыл. То есть мотивов для убийства Котовой у Оксаны было предостаточно: не только ненависть, которую питали к Котовой практически все ее сотрудники и подчиненные, но и желание убрать соперницу, к тому же законную жену своего возлюбленного. За ней стали наблюдать, сыщики из «Ксанта» добрались до ее подноготной, чуть ли не родословной. Выяснилось, что кроме Глеба, у нее были и другие любовники, в том числе и из нашей компании, чему я, конечно, не удивилась. Удивило меня другое: кроме Олега, она переспала и с Толь Толичем, который считался примерным семьянином; впрочем, тот клялся и божился, что это случилось «только один раз». Звукорежиссер Виталик утверждал, что и на него Оксана вела форменную охоту примерно год назад, но он устоял - ой ли?

Впрочем, учитывая ее излюбленную теорию стакана воды, в этом изобилии любовников, каждый из которых утверждал, что между ними был всего лишь секс, не было ничего особенного.

Перелом в расследовании наступил, когда к капитану Филонову явился Глеб Овечкин, очень смущенный, и заявил, что Оксана его шантажирует, чтобы заставить жениться на себе. В доказательство сего он предъявил собственноручную записку Оксаны; вот ее дословный текст, который Марк без труда запомнил:

«Глеб, нам надо встретиться и поговорить. Я знаю, что в момент убийства Жени ты находился совсем не там, где утверждаешь. Делай выводы.

Я люблю тебя. Оксана».

Естественно, Глеба тут же спросили, где он находился в момент убийства, в ответ на что он сильно покраснел и признался, что в тот день в театре репетиция кончилась рано, и остаток для он провел в своем номере, но не один, а с подругой. Когда на него надавили, он, для приличия поломавшись, дал координаты этой «подруги», которая оказалась молодой актрисой Натальей Бобрик, женой главного режиссера Нового театра на Фонтанке Василия Большакова - человека, который пригласил его в свой театр. Ситуация, конечно, складывалась пикантная… Откуда об этом узнала Оксана, он не имеет представления. Надо ли говорить, что Глеб слезно умолял скрыть правду о его похождениях от публики вообще и от Котова-старшего в частности. В тот же день один из подчиненных Филонова вылетел в Питер и взял в оборот актрису; та все подтвердила, заверила следователя, что они с Глебом провели в его номере всю вторую половину дня, весь вечер и всю ночь, воспользовавшись тем, что ее Большаков уехал в Гатчину, где живет его престарелая мать и которая в тот день плохо себя почувствовала. Конечно же, эта Наташа на коленях просила следователя ничего не говорить мужу.

- Разве этого достаточно, чтобы обвинить Оксану в убийстве? - Я по-прежнему отказывалась верить в ее виновность.

Оказывается, Глеб утверждал на допросе, что, когда они встретились, Оксана вела себя более чем стройно, говорила намеками. Он заподозрил, что именно она убила его возлюбленную супругу, которой он если порой и изменял, то лишь телом, но не душой. Он был уверен, что сумеет вывести Оксану на чистую воду, и даже предложил записать их разговор на магнитофон. Но магнитофон непонадобился - утром Глеб обнаружил в своем почтовом ящике записку, в которой чертям по белому было сказано, «что мы оба знаем, кто убил твою жену», причем почерк был несомненно Оксанин. Он тут же передал ее на Петровку, и капитан Филонов счел, что этого вполне достаточно, чтобы ее задержать. Впрочем, судя по всему, у него есть какая-то дополнительная информация, которой он несчел нужным с нами поделиться.

- Но ведь Оксана нигде не говорит, что она убила Котову?

- Нет, по намек достаточно ясный. Мне тоже кажется, что это она. Хотя, если бы не стопроцентное алиби, я подозревал бы все-таки Овечкина - в последнее время он себя вел так, что у его «возлюбленной супруги» в любой момент могло кончиться терпение, и если бы она его выгнала, то он оказался бы буквально в полном дерь…

- Не выражайся, - машинально поправила его я. - Хотя насчет Глеба я с тобой согласна. Он весь какой-то искусственный. Если у него у самого алиби, то, может быть, он нанял кого-нибудь, чтобы разделаться с мешавшей ему женой?

- Наемные убийцы очень дорого стоят, дорогая моя Аньес, Овечкин же на полной мели. Не так давно он спустил крупную сумму в казино «Подкова», по поводу чего покойница устроила ему дикий скандал, и потребовалось вмешательство Котова-старшего, чтобы их примирить. К тому же киллеры не душат заказанную жертву пояском от ее собственного костюма».

- В таком случае надо искать не наемного убийцу, а сообщника!

- На роль которого идеально подходит Верховцева.

- Что-то здесь не сходится». Однако если Оксана и убила Котову, то зачем ей убивать меня?

- Не знаю. Может быть, для того, чтобы стать примой в телекомпании и занять твое место. Бывает, что человек начинает убивать, а потом никак не может остановиться. В любом случае мы это скоро узнаем. Оксана не из тех, кто будет молчать на допросе, она быстро расколется.

Я промолчала. У меня по этому поводу было свое мнение, но я решила держать его при себе.

Весенняя пурга свирепствовала. Марк ехал еле-еле, я пыталась его подгонять, но это было бесполезно: мы тащились с такой же черепашьей скоростью, как и все вокруг, за исключением какого-то шального «Мерседеса», который попытался нас обогнать; его развернуло поперек мостовой и бросило нам навстречу, но Марк, великолепный водитель, каким-то невероятным маневром успел от него увернуться.

Мы заехали на тротуар и оба закурили, хотя Марк не курит вообще; ему надо было успокоиться - у него тряслись руки.

- Ты понимаешь, что мы чудом остались целы и невредимы? - спросил он.

- Да. Какой скверный день.

Но это, оказывается, было только начало. Когда мы добрались наконец до Останкино, часы показывали без четверти двенадцать; съемка назначена на половину первого, значит, сотрудники должны прийти по крайней мере в половине двенадцатого. Скорее всего, менты ждали Оксану у проходной, и я не надеялась уже застать се.

Но опера опоздали. Как выяснилось впоследствии» Тамара, ни о чем не ведавшая, накануне поздно вечером обзвонила практически всех своих подчиненных и попросила их прийти пораньше - у нее появилась одна какая-то идея, и она хотела над ней поработать. Меня она об этом предупреждать не стала, потому что боялась, что после вчерашнего кошмара я не успею восстановиться и к началу съемки. Поэтому с самого утра, можно сказать, с утренней зари по телевизионному времени - часов с десяти, работа кипела вовсю. Не только Майк, обязанный делать это по должности, но и другие наши мужчины, даже кряхтевший и скрипевший, как несмазанная телега, Виктор Алексеевич, таскали тяжелые конструкции под неусыпным оком Оксаны, сверявшейся с записями в своей черной тетрадке и какими-то чертежами; она дирижировала ими, как несыгранным оркестром. Общее руководство осуществляла Синякова, которая за неимением денег на дизайнера сама им стала.

Лена и Таисия работали на подхвате.

Действительно, талантливые люди обычно талантливы во всем. Студия преобразилась. К тому времени, как мы с Марком наконец добрались до четвертого этажа, почти все уже было готово, и на пороге у меня захватило дух - интерьер был именно таков, о каком я мечтала. Я даже на секунду забыла о том, что когда мы выходили из лифта, то видели оперов на лестничной площадке, и через минуту-другую они ворвутся сюда и уведут Оксану…

А между тем она, казалось, ни о чем не подозревала. Ее лицо светилось - так ей нравилось то, что получилось в результате двухчасовых усилий коллектива. Перебивая друг друга, они с Тамарой интересовались моим мнением, но мне в голову почему-то пришло странное определение, почти из арсенала словаря Эллочки-людоедки:

- Шикарно!…

Действительно, студия выглядела современно, броско и - дорого. Даже я, с моим весьма ограниченным опытом работы на телевидении, видела, что декорации, несмотря на смелые линии и контрастные цвета, не будут подавлять меня и моих собеседниц, а служить лишь фоном. И как Синяковой удалось соорудил» это чудо сценографии из подручных средств, используя древний реквизит и всего лишь переставляя старые конструкции? А центром всей композиции служила та самая винтовая лестница, которая чуть меня не угробила - ее вытащили из-за кулис, подкатили на роликах вперед и подложили под них тормозные башмаки, как под колеса железнодорожных составов на долгой стоянке. Теперь это сооружение возвышалось посреди студии как памятник эпохи конструктивизма, очень напоминающий знаменитую башню Татлина, только повыше.

Кстати, как все гениальное, она была устроена очень просто: каждая перекладина держалась на двух болтах, который мог открутить и закрутить даже ребенок. Впрочем, это выяснилось только сейчас, после того как Майк отчистил эту махину от ржавчины и на всякий случай закрепил как следует каждую перекладину.

Но у меня не было времени как следует оценить новый интерьер в студию вошла Света, монтажер и, бледнея лицом, сообщила:

- Там пришли эти, с Петровки… Они просят всех нас собраться в офисе.

Я дернулась было в направлении Оксаны, по Марк крепко схватил меня за руку:

- Не смей. Пошли отсюда.

Мы всей гурьбой высыпали наружу; все были взбудоражены - даже те, кто не знал ничего конкретного, понимали, что сейчас что-то произойдет. Там, в коридоре, нас встречали капитан Филонов и его молодцы. Но произошло совсем не то, что ожидалось, что планировали муровцы и о чем предупреждал меня муж. Оксана, выходившая из студии одной из последних, внезапно остановилась и со словами:

- Ой, я же забыла сбою тетрадку! - юркнула обратно.

Я инстинктивно остановилась; капитан кивнул одному из подчиненных, и тот пошел за ней следом. Но не успел он дойти до двери, как оттуда раздался отчаянный женский крик и звук падения тела.

Мы с Марком ворвались в студию почти первыми.

Оксана неподвижно лежала у подножия проклятой лестницы, как разбитая кукла Барби; ее ноги в аккуратных черных брючках были придавлены тяжелой металлической секцией, которая упала на нее с самого верха; изо рта тоненькой струйкой текла кровь, очень яркая на фоне посиневших губ; глаза были, по счастью, прикрыты веками, но все равно смотреть на нее - или на то, что от нее осталось, - было страшно.

Если бы я умела падать в обморок, я бы это сделала в тот момент, тем более что рядом был Марк, который меня бы подхватил. Наверное, мне было бы легче. Но я не падаю в обмороки, а потому осталась стоять на ногах.

Глава 11

Стоять на ногах - это фигурально выражаясь. На самом деле я опустилась рядом с Оксаной на колени и взяла ее безжизненную руку, чтобы нащупать пульс. Как ни странно, я его нашла - слабый, неровный, нитевидный, как его называют профессионалы, но он был.

- Врача! - закричала я. - Она еще жива!

Потом вокруг нас засуетились люди, среди них я узнала медсестру из медпункта. Я пыталась что-то сделать, сознавая, что все бесполезно, пока Марк не оттащил меня в сторону. «Скорая» приехала удивительно быстро - оказывается, Марк вызвал ее через Службу спасения, что значительно ускорило дело. Оксану вынесли на жестких носилках, но белобрысый молодой подручный капитана Филонова не разрешил никому из нас ехать с ней - вернее, с ее телом, в котором жизнь еще держалась на тоненькой ниточке.

- Вам позвонят, - заявил он, уезжая вместе с каретой «Скорой помощи».

Мы все сидели и ждали в нашей монтажной, пока что-нибудь станет известно. Все молчали. Опера в это время уже делали какие-то замеры в этой чертовой студии, даже коридор возле ее двери перегородили, так что это место надо было обходить по другому этажу. Через полтора часа зазвонил мобильник Марка. Сергей Крутиков сообщил брату: только что получил сообщение из «Склифа» - Оксана Верховцева умерла. При падении она получила травмы, несовместимые с жизнью. И тут со мной случилось то, что абсолютно не в моем характере: прижавшись к мужу, я громко зарыдала. Это была почти истерика; перед глазами все время стояла недавняя картина: женщина в безжизненной позе у подножия лестницы, кровь… Только уже невозможно сказать, кто эта женщина: я или Оксана. Это вполне могла быть и я…

Рыдания вскоре перешли в смех, а смех - в мучительную икоту. Мне вспомнился рассказ Сомерсета Моэма о заколдованном знахаркой плантаторе, который умер от икоты, и я заикала еще сильнее. Впрочем, когда с разрешения капитана Филонова Марк увез меня домой, все прошло. Только я никак не могла согреться; это был настоящий шок. Отпаивавший меня горячим чаем, Марк тоже выглядел не слишком блестяще, пребывая в совершеннейшей растерянности. Неожиданная смерть Оксаны, казалось, выбила почву из-под ног у него. Под вечер приехал брат Сергей вместе с Николаем, который считался в «Ксанте» лучшим детективом - впрочем, он и был таковым. Тот был чуть ли не в отчаянии и все время хватался за голову:

- Мы были убеждены, что убийца Оксана, - все повторял к повторял он. - Кажется, и вели мы себя, как идиоты. Мне остается после этого только следить за неверными мужьями и женами.

Сергей Крутиков сокрушенно молчал, и по нему было видно, что он согласен с сыщиком, но вовсе не мечтает зарабатывать на жизнь, поставляя материал для бракоразводных процессов на скулах его играли желваки, а рот был так плотно сжат, что, казалось, ему и говорить трудно.

- Филонов был так убежден, что убийца - Верховцева, что убедил в этом всех нас. Он считал, что у него в руках неопровержимые улики, - произнес он, едва шевеля губами.

- Это письмо, что ли? - фыркнула я презрительно.

- Нет. Нечто гораздо более весомое. Под ногтями правой руки у Котовой были найдены частички синей шерстяной материи, идентичные той, из которой сшита юбка Оксаны, которая была на ней в тот день. Муровцы хранили эти сведения в секрете.

- И что же, вы решили, что Котова, борясь за свою жизнь, хватала убийцу - то есть Оксану - за юбку? - От возмущения я даже вскочила и забегала по комнате. - Конспираторы хреновы! Детективы сопливые! А кого-нибудь спросить, откуда у нее эти синие нити, нельзя было? Меня, например? Когда Котова занималась своими учеными женщинами, то в какой-то момент прервала съемку, потому что поняла, что костюмы большинства дам сливаются с фоном Она потребовала, чтобы заднее полотнище темно-синего цвета было заменено на чуть более светлое. Я как раз в это время стояла в кулисах, мне не было ее слышно - микрофон она отключила - но по жестикуляции я все поняла.

Тем более что она подозвала к себе Оксану и, приподняв полотнище ее широкой, как вы правильно заметили, шерстяной и ярко-сиисй юбки, показала, что именно ей нужно,

Сергей и Николай переглянулись, а Марк выразительно хмыкнул. Наконец сыщик, пожав плечами, стал неубедительно оправдываться:

- Я сам вместе с Филоновым просмотрел все материалы, отснятые в тот день, и там такого эпизода не было…

- Тоже мне криминалисты! Лучше бы провели дактилоскопическую экспертизу - чьи пальчики были на моем конспекте, который Котова зажала в руке?

- Там было все затерто, - совсем смутился Николай.

Они заставили меня еще раз рассказать обо всем, что происходило в Останкино; закрыв глаза и включив свою фотографическую память, я как бы прокрутила этот день, как кинопленку, назад и добросовестно перечислила свои действия и действия всех, кто меня окружал, а также кто, где и когда находился. Увы, мы с Марком приехали на телецентр самые последние, и потому я мало чего могла сообщить. Они внимательно меня выслушали, но, судя по всему, ничего нового для себя не открыли.

Гибель Верховцевой спутала все карты и муровцам. Она, как-никак, была их главной подозреваемой… Наверняка на Петровке в тот день царил траур, а капитан Филонов получил крупный нагоняй. Болес идиотскую смерть трудно было себе представить - перед самым носом у нашей доблестной милиции! Если бы опера чуть поторопились, если бы они задержали ее раньше, то девушка осталась бы жива.

Двадцать восемь лет - это так мало! Это мало, даже если бы Оксана оказалась злодейкой, но я теперь уже вовсе отказывалась в это верить. Скорее мне приходило в голову, что за нами, за всеми женщинами, связанными с телекомпанией «Прикосновение», охотится маньяк-убийца. Тем более что кандидатура на эту роль была под боком - тот же самый Степан Кочетков.

Вообще-то смерть Оксаны оказалась загадочной во всех отношениях. Что ее понесло туда - на эту треклятую, будто заколдованную лестницу? Мне приходило в голову, что ее кто-то туда заманил - как заманили меня жакетом от моего костюма. Я предложила версию о приманке следователям, но они отнеслись к ней без энтузиазма, по крайней мере, явного. Сергей же снизошел до объяснения: настоящий преступник никогда не будет повторять свои действия, как попка, как это утверждается в детективных романах; на это способны, мол, только дегенерировавшие наркоманы в поисках денег и «колес».

Мне сразу же по ассоциации пришла на ум кандидатура Таисии, но смерть Оксаны никак не могла помочь ей раздобыть наркотики. По моим агентурным сведениям, почерпнутым из того же, ныне иссякшего источника, то есть от Оксаны, не так-давно Таисия привела домой к своей тетке целую кодлу наркоманов, которые ограбили ее квартиру; в милицию Синякова не заявляла, но после бурного разговора с племянницей запихнула ее в больницу, откуда та совсем недавно вышла. Так как я слабо верю, что наркомана можно вообще вылечить, особенно если лечить против воли, то у нес наверняка возникли проблемы еще более серьезные, чем прежде.

Впрочем, когда я сказала об этом Сергею, он с важным видом заявил, что версию Никифоровой они тоже «разрабатывают» и что мне совершенно не о чем беспокоиться. Это означало - нам нужна от тебя только информация, свои умозаключения можешь оставить при себе.

Но я не могла успокоиться, не в моем это характере, поэтому продолжала размышлять. Что послужило приманкой в случае с Оксаной? Возможно, это была черная тетрадка, с которой она практически не расставалась, - обычная школьная тетрадь старого образца, 96 листов. Оксана обычно записывала туда указания Синяковой, свои замечания, иногда дополнения, которые мы с ней вносили в сценарий в самый последний момент. Но я знала, что в эту же тетрадь она заносила и собственные мысли, не имевшие никакого отношения к работе. Как-то раз я застала ее за занятием, которого она явно стеснялась: крупным красивым почерком она вписывала туда неровные столбцы слов. Это были стихи, но чьи? Ее ли собственные или просто поправившиеся ей, которые она помнила наизусть - я так и не узнала: она туг же, как только заметила направление моего взгляда, зарделась, захлопала ресницами и закрыла тетрадку. Я допускала, что там же Оксана вела и дневниковые записи - не потому ли тетрадь бесследно исчезла? Ее так и не нашли, хотя сыщики перерыли все. Всех, кто покидал наш этаж, обыскивали - специально для этого откуда-то пригласили лахудру в милицейской форме с погонами сержанта, с поджатыми губами: она обшаривала женщин, в том числе и меня. Но все бесполезно - тетради как не бывало, и если это был ключ, то ключ пропавший. Все помнили, как все утро Оксана держала ее в руках, но когда и куда потом положила, никто не обратил внимания.

Совершенно таинственное исчезновение!

Непонятно было не только, зачем Оксана полезла на вышку, но и то, каким образом так удачно - или, скорее, неудачно для девушки - сломалась, сбросив ее вниз. На первый взгляд это падение выглядело как несчастный случай: когда Оксана забралась почти на самый верх лестницы, то незакрепленная предпоследняя секция упала на пол, вместе с ней полетела вниз и Оксана, так что она грохнулась с высоты не трех метров, как я, а целых шести. Но в несчастный случай, конечно, и теперь никто не верил: не бывает таких совпадений, тем более что с утра на самый верх лазил Майк, которому было поручено привязать эластичной веревкой последнюю секцию к одному из крюков в потолке, и он утверждал, что тогда все было закреплено намертво. Никаких следов злоумышленник не оставил: лестница не была подпилена, следов преступных манипуляций не осталось. Только три больших болта, выпавшие из гнезд, валялись на полу.

В первую очередь трясли всех, кто устанавливал реквизит. Эта идея - выдвинуть лестницу на первый план - пришла в голову Тамаре. Правда, Тамара утверждала, что Оксана тут же подхватила ее и была ее самым большим энтузиастом; именно под ее началом наши мужчины дружно выкатили вышку на середину. Однако, когда допрашивали Горячеву, та заявила, что Оксана лишь выполняла указания начальства, не более того, и никакой самостоятельности не проявляла.

Степан же Кочетков страшно возмутился: обстановку переменили, не то что не считаясь с его мнением как режиссера - даже его не спрашивая.

Он немного запоздал и вошел в студию как раз тогда, когда перестановка мебели была в самом разгаре; круто развернувшись, он направился в наш крошечный офис - монтажную, расположенную двумя дверями ближе к лифтам - там Тамара звонила по телефону. Вскоре оттуда раздались громкие голоса, и через несколько минут Тамара и Кочетков вместе вошли в студию; Степан почти визжал:

- Это безобразие! Нарушается сама концепция передачи! Как можно было менять фон! И зачем вы тащите сюда эту лестницу?

- Потому что так распорядилась Тамара, - ответила Оксана, не прерывая своего занятия.

- Потому что не ты тут распоряжаешься, - ответил Толь Толич; между режиссерами не было особой симпатии.

- Если не со мной, то хотя бы с дизайнером посоветовались бы! - продолжал брызгать слюной Кочетков.

- У меня нет средств на дизайнера, мне приходится кормить стольких дармоедов! - вопила Тамара.

- Но ты ведь, Степа, не дизайнер, - сказал свое веское слово Толь Толич.

После чего Степан заткнулся и стал бормотать что-то себе под нос. Анатолий Анатольевич Крашенинников, несмотря на истинно русские имя, отчество и фамилию и вполне европейскую, без каких-либо особо выраженных семитских черт, внешность, был евреем. Степан Кочетков, как и многие закомплексованные люди, являлся если не ярым юдофобом, то закоренелым русофилом. Думаю, что его антипатия ко мне частично объяснялась и тем, что во мне перемешалось много разных кровей.

Ну а то, что наш продюсер ценила Толь Толича гораздо выше его, Кочетков объяснял «жидовскими происками» - он как-то раз выкрикнул это в запале и потом извинялся.

Про эпизод с дизайнером, которому я, разумеется, не была свидетельницей, мне потом рассказал слово в слово сам Толь Толич. Но почему Кочетков был против того, чтобы двигать лестницу: просто из принципа или он уже тогда знал, что одна из секций держится на честном слове?

В тот день Синякова буквально вытащила Майка из постели, чтобы он привел в порядок вышку, и он возился с ней целый час до того, как на работу пришли остальные сотрудники: стирал ржавчину и, как он утверждал, намертво закрутил каждый болт и каждую гайку. Тащили лестницу все вместе: Толь Толич, Олег, Виталик, Майк, даже Виктор Алексеевич. Георгий Павлович в это время вышел покурить - физическая работа была не по его части - Степан Кочетков неодобрительно смотрел на это со стороны. Потом на вышку взобрался Майк, как самый молодой и ловкий, и привязал верхнюю перекладину к крюку в потолке. Лестница под ним даже не пошатнулась. Естественно, Майка тут же взяли в оборот опера с Петровки; его увезли и допрашивали несколько часов, но ничего от него не добились. На следующий день он снова появился на работе, бледный, напуганный, но не сломленный. Однако большинство сотрудников «Прикосновения» его все-таки сторонилось.

Так что вопрос был не снят: выпали ли винты сами по себе, что было крайне маловероятно, или их выкрутил злоумышленник?

Если так, то когда ему это удалось? Ведь в студии все время крутились люди. Однако один момент, когда это можно было сделать, все-таки был: закончив основную работу по переоборудованию студии, Тамара пригласила всех в нашу монтажную-офис - она не могла отходить далеко от телефона. По нему она давала своим подчиненным последние инструкции. Однако были ли в тесной комнатушке все сотрудники «Прикосновения», а главное, в какой последовательности люди входили и не выходили, никто вспомнить не смог. Это мини-совещание состоялось примерно за двадцать минут до того, как мы с Марком добрались до Останкино, и продолжалось примерно четверть часа. Потом все, кроме Тамары и монтажницы Светы, снова вернулись в студию; Степан тоже поплелся вслед за всеми, ворча что-то себе под нос. Тут как раз появились и мы с Марком, а через несколько минут - и оперативники из МУРа.

Так что произвести манипуляции с лестницей могли многие, тем более, как я уже упоминала, она была устроена практически как детский конструктор, и частично разобрать ее было совсем несложно. Кроме не выходившей из монтажной Светланы, которую и так уже давно исключили из списка подозреваемых, и Тамары: мало того, что она все время была на виду, из-за своей тучности она просто не смогла бы подняться по крутой узкой лестнице, да и старая железная арматура не выдержала бы ее веса. На лестнице остались отпечатки пальцев всех, кто ее перетаскивал и принимал участие в переоборудовании, то есть всех мужчин, кроме второго оператора и второго режиссера, а также Таисии и самой Оксаны. Таким образом, пальчиков тех, кто числился в моем личном списке подозреваемых под номером 1 и 2, Степана Кочеткова и Лены Горячевой, на орудии преступления обнаружено не было!

Хотя преступник мог действовать и в перчатках…

Версия с потерянным и найденным ключом от студии тоже отпадала. Если бы злодей открутил секцию заранее, она упала бы либо при переносе вышки, либо тогда, когда на нее взбирался Майк.

Детективы были сбиты с толку. Основная версия следствия пошла прахом, да и не основные тоже. Оксана оказалась не преступницей, а жертвой. Мотивы преступления - вернее, преступлений - оставались в глубоком тумане, который все более и более сгущался. Одно было ясно: надо было все начинать с самого начала!

Но как это сделать, если в съемочной группе царила самая настоящая паника! В такой обстановке проверяется, что для человека важнее: жизнь или работа, - и большинство, повинуясь инстинкту самосохранения, выбрало, естественно, жизнь. Когда после гибели Оксаны капитан Филонов наконец отпустил всех домой, то первым оповестил о своем дезертирстве осветитель Виктор Алексеевич.

- Все, ребята, я сюда ни ногой, пока убийца не будет сидеть за решеткой, - заявил он громогласно, ничуть не стесняясь. - Мне дорога моя жизнь, к тому же у меня долг перед семьей - он жил вместе со своей престарелой мамочкой.

Остальные бежали с поля боя поодиночке, немного стесняясь своей трусости, и даже не осведомились для приличия о том, когда и где будут хоронить Оксану. Впрочем, погребение было отложено на неопределенный срок из-за того, что криминалисты не желали расставаться с трупом, надеясь провести какие-то дополнительные исследования, к тому же бывший муж, поставленный в известность о трагедии, никак не мог разыскать родителей Оксаны, которые давно разошлись и пребывали теперь в разных городах и весях, чтобы сообщить им печальную весть.

Итак, почти все мои коллеги разлетелись кто куда. Монтажница Светлана попросту взяла бюллетень по поводу «нервного истощения». Георгий Павлович сообщил, что его пригласила на заработки другая компания, и отбыл на три недели в Сочи, где шла полным ходом подготовка к «Кинотавру». Виталик взял две недели отпуска, в котором Синякова не смела ему отказать, и уехал с детьми в подмосковный дом отдыха. Таисии после рокового падения Оксаны никто не видел; впрочем, от капитана Филонова мне стало известно, что эта девица ушла в наркотический кайф к так там и находится. Наконец, Степан Кочетков просто исчез, без всяких объяснений. Муровцы со скрежетом зубовным наблюдали, как подозреваемые и свидетели расползаются по разным углам, но ничего поделать с этим не могли у них не было никаких зацепок.

Остались в строю, кроме меня, только Толь Толич - из уважения к Синяковой, Лена Горячева, деваться которой было просто некуда, Олег Варзин - наверное, просто из солидарности. Впрочем, может быть, так проявлялась их отвага, которую я бы назвала безрассудной, если бы не отчаянное положение нашей телекомпании. Впрочем, остался и юный Майк - уж он-то точно из чувства юношеской бесшабашности, влюбленности в телевидение и любви к риску.

Тамара Синякова была на грани депрессии, но еще барахталась, вернее, пыталась барахтаться. Она не была моей подругой, у меня, конечно, появлялись к ней претензии и творческого, и вполне материального плана, но бросить ее в такой ситуации я не могла. Ведь на последнем совещании с руководством телеканала «1+1» было решено, что мы отснимем как минимум еще восемь передач, в противном случае заплатим крупную неустойку. Синякова согласилась на такие кабальные условия только потому, что «Прикосновение» оказалось на грани банкротства. Более того, Тамара призналась мне, что в качестве гарантии ей пришлось заложить свою пятикомнатную квартиру в престижном районе, в самом конце Ленинского проспекта, так что в любой момент ее могли выбросить на улицу. Так что уйти сейчас было бы предательством.

Когда прошел первый шок, я сказала о своем решении Марку и его брату. Сергей до сих пор жил холостяком - первая и единственная его жена оставила по себе такую память, что он испытывал чуть ли не панический ужас перед повторным браком - и нередко забегал к нам вечером домой, чтобы погреться у чужого, но родственного огонька. Особенно часто в у, последнее время, когда начались трагические события в телекомпании. Я думала, что братья начнут в унисон отговаривать меня, но этого не произошло. Они молча переглянулись, будто обменивались какой-то важной информацией, потом Марк нежно взял меня за руку, а Сергей заговорил ласковым тоном, каким беседуют с тяжелобольными:

- Агнесса, боюсь, ты права и тебе надо продолжать свою работу, хотя, честно говоря, я бы на твоем месте бросил Синякову на произвол судьбы.

Наши бухгалтеры выяснили, что при всех денежных неурядицах, когда она задерживала гонорары своим людям, в том числе и тебе, про свой собственный карман она не забывала. Так что оставим в стороне высокие побуждения. Но ты права в одном: если это маньяк-убийца, то он, скорее всего, охотится за всеми сотрудницами «Прикосновения», независимо от того, появляются они на экране или нет. Так что следующими его жертвами могут, скорее всего, стать либо ты, с которой он не довел дело до конца, либо Горячева.

Я заметила, что он упустил из виду Синякову с племянницей - видимо, ни ту ни другую он не считал достойными внимания гипотетического маньяка.

- Так вот, если это действует серийный убийца, ему уже неважно, снимаешься ты на телевидении или нет: он все равно тебя когда-нибудь попытается достать, даже если ты будешь сидеть дома за крепкими запорами, но ведь тебя невозможно посадить под замок. Пока убийца на свободе… Пока мы не знаем, кто это, нельзя успокаиваться. Поэтому давай сделаем так: ты продолжаешь работу, но под самым пристальным наблюдением.

- Интересно, как это вы представляете себе: приставите охранника, который будет сопровождать меня даже в туалет?

- В таком случае, боюсь, тебе придется ходить под охраной до конца жизни. Нет, внешнее наблюдение будет почти незаметным. Тебя это устраивает?

- В таком случае - устраивает.

- Ты не бойся, мы примем все меры. Мы и ребята с Петровки разделили обязанности, за всеми подозрительными персонами установлена слежка.

- Так кого же вы теперь подозреваете?

Сергей снова переглянулся с Марком и тяжело вздохнул:

- Всех… Теперь надо все начинать сначала.

Глава 12

Тамара Синякова готова была молиться на меня и на тех, кто оставался ей верен, несмотря нм на что. Работу надо было продолжать. Но как? В тот день, когда погибла Оксана, съемки, естественно, были отменены, но и в последующие двое суток, на которые «Прикосновение» арендовало студию, мы не могли бы работать при всем желании - помещение было оккупировано милицией. Денег на аренду у Синяковой больше не оставалось, во всяком случае - пока, но надо было выкручиваться. Мы и крутились.

Одна из участниц несостоявшихся ток-шоу должна была появиться на экране обязательно, и притом в ближайшее время. Речь шла о Коринне Ремезовой, известной феминистке, которая баллотировалась в Думу по одномандатному округу, освободившемуся из-за того, что предыдущий депутат перешел в правительство. Хотя, как правило, мы не участвовали в политических играх, Синякова, однако, была чем-то обязана Коринне, а долг, как известно, платежом красен. В чем состоял долг, я не стола выяснять, знала только, что он был морального, а не материального порядка. И мы решили пойти протоптанным путем - снимать наши программы в домашней обстановке. Во всяком случае, хотя бы эту, с которой надо было спешить.

К Коринне мы поехали втроем: я, Олег и Майк. Наружного наблюдения что-то не было видно. Феминистка жила на южной окраине Москвы, у самого кольца. Она предупредила меня по телефону, что у нее не самая подходящая обстановка для съемки, но я как-то не придала ее словам значения. Поэтому, когда дверь в ее квартиру распахнулась, меня охватило состояние легкого шока: с потолка прямо в передней текла вода; паркет утопал в лужах, а какая-то пожилая женщина с засученными рукавами, наверное, мать хозяйки дома, возилась с ведром и тряпкой. Сама феминистка, одетая в нарядный черный костюм с блестками, стояла перед дверью, нервно поддергивая вверх подол юбки; в глазах ее стояли слезы.

- Протечка, - только и вымолвила она.

Впрочем, все и так было понятно. За моей спиной нерешительно топтались мужчины с аппаратурой. Благослови, боже, человека, придумавшего сотовые телефоны! Отступив на шаг, потому что вода уже подбиралась к носкам моих новых полусапожек, я вытащила трубку из сумочки и набрала номер Тамары. Проблема решилась быстро: Синякова пригласила всех нас к себе.

Я не раз бывала у Тамары, в ее когда-то роскошной, а ныне сильно запущенной квартире. Обои в передней были ободраны - ее кот Дорофей упорно не признавал когтедралку; на покосившуюся вешалку страшно было что-нибудь повесить - казалось, она только и ждет этого, чтобы упасть. Однако большая гостиная, куда провела нас хозяйка, еще сохраняла какой-то старомодный шарм: красный, красивый, хоть и потертый ковер во всю стену, резная горка черного дерева, стулья с гнутыми спинками, но с засаленной и кое-где порванной обивкой.

Тем не менее высокие, за три метра, потолки создавали впечатление свободного пространства. У стены с ковром стоял диван, выглядевший вполне прилично, хотя ему было никак не меньше десяти лет, и мы с Олегом одновременно решили, это идеальное место для моей беседы с героиней.

Тамара предложила нам кофе; синие круги под глазами теперь оставались у нес постоянно и стали неотъемлемой чертой ее внешности. Феминистка постепенно адаптировалась к незнакомой обстановке; минут двадцать мы с ней приводили себя в порядок. Наштукатурив физиономии, мы выяснили, что в спешке, спасаясь от потопа, забыли туфли героини. Тамарины туфли оказались на два размера больше, но это все-таки лучше, чем сапоги, и она их надела, недовольно бормоча что-то себе под нос и посматривая на нас с подозрением. Коринна была на телевидении далеко не новичком и считала, что на экране из-за злой воли шовинистов-операторов выглядит на двадцать килограммов тяжелее и на десять лет старше. Это, конечно, иллюзия, но Олегу и Майку пришлось здорово потрудиться, устанавливая свет, чтобы ее ублаготворить.

Готовила я передачу сама, не полагаясь на Лену: то, это она писала для меня после нашего конфликта, меня совершенно не устраивало. Впрочем, это было не слишком трудно; я знала Ремезову по ее статьям и выступлениям, а недавно вышла ее книга «Мой женский век», которую я прочла как раз накануне от корки до корки. Это была художественная автобиография, и читала я ее как психолог, натасканный на психоанализе. Коринна описывала себя как умную, яркую, красивую особу, успешно преодолевшую детские комплексы, справившуюся со всеми препятствиями, которые ставила перед ней жизнь, и «социально успешную».

Но со страниц книги проглядывало существо жутко закомплексованное, поминутно самоутверждающееся за счет своих близких и не слишком близких, и страшно озлобленное. Недолюбленная в детстве, она возненавидела своих родителей и заодно советский строй, да так и не научилась любить, хотя, судя по всему, свою единственную дочь она обожала. Но мужчин Коринна презирала принципиально, хотя одновременно жить без них не могла. В постели. Себя она представляла как необычайно сексапильную и сексуальную особу, но истинного тепла и чувственности в ней не ощущалось, а сквозило лишь холодное самоутверждение за счет мужчин-партнеров. При этом она описывала бесчисленное множество своих любовников и возводила банальный адюльтер в доблесть. О, как она любовалась собой! Как стервозно и талантливо поливала грязью своих недругов, каковыми являлись чуть ли не все окружающие ее люди!

И это чувство горькой обиды на жизнь постепенно преобразовалось в тайниках ее психики в борьбу за права женщин. Все свои неудачи, крупные и мелкие, она приписывала проискам захвативших господствующие позиции мужчин и боролась за освобождение женщин, и от посудохозяйственного рабства, и от дискриминации во всех сферах жизни. Когда я присматривалась к вей, раздумывая, с чего начать программу, мне вдруг стало ее жаль: вблизи она не казалась ни красивой, ни самоуверенной - просто передо мной сидела рано постаревшая, уставшая от постоянной борьбы баба со всё еще хорошей фигурой, которую она подчеркивала обтягивающим топом с большим декольте, так что грудь ее выглядела не по возрасту провоцирующе.

Понятно, почему она то и дело на страницах своей книги представляла себя жертвой сексуальных домогательств, подумала я про себя; если бы и я подавала себя, как перезревший фрукт на блюде, то не смогла бы и шагу ступить, чтобы не оказаться в чьих-нибудь жадных до плоти лапах. Нм она сама, ни ее взгляды мне не нравились, но я должна была отрешиться от своего личного отношения и подойти к делу профессионально. Мне надо было представить ее публике так, чтобы она стала ей симпатична и чтобы эта передача прибавила ей голосов на выборах.

В последнее время я все реже придерживалась жесткого сценарного плана и все чаще давала волю импровизации. Я начала с радостной ноты - с книги; в слегка выспренных, но доброжелательных выражениях я поздравила ее с выходом в свет этого капитального труда - и дала знак оператору, чтобы он показал «Женский век» крупным планом. Реклама никогда не бывает лишней. Коринна тут же стала рассказывать, сколько нервов и сил ей стоило пробить свое произведение в печать. Я прервала ее, сознавая, что издательские сложности зрителям малоинтересны:

- Так кто же все-таки вам мешал в данном случае больше, мужчины или женщины?

Коринна была умна: она не попалась на удочку, и ответ ее прозвучал совершенно нейтрально. Я не сдавалась и предложила ей кратко рассказать о своих взглядах, изложенных в книге, нашим зрительницам. Но Коринна предпочла наступление:

- Агнесса, вот вы - молодая, образованная, интересная женщина. Неужели же вы никогда не страдали от того, что мужчины, намного ниже вас по уровню интеллекта, подставляли вам ножку?

Я поблагодарила ее за комплимент, но решила отвечать честно:

- Нет, ни разу. Зато много раз это делали женщины, из ревности или зависти, уж не знаю. Уверена, что и вы, Коринна, с вашими-то внешними данными и вашим умом, от этого страдали.

Если бы она это отрицала, то призналась бы в том, что другие женщины не видят в ней соперницу! Боже мой, что я делаю, я опускаюсь до уровня нелюбимых мною интервьюеров-провокаторов, подумала я про себя. Но Коринна успешно избежала ловушки, развивая тезис «какие у нас мужчины - такие и женщины».

- Эти женщины действовали под влиянием господствовавших в обществе мужских взглядов. Уставшие от домашнего кухонного рабства, они в такой извращенной форме пытаются взобраться по социальной лестнице. Они как куры: клюют друг друга, чтобы добиться внимания петуха, не понимая, что такое мужское внимание - отнюдь не самоцель, а просто унижение…

- Вас послушать - так и яиц не станет. Но вы ведь сами, Коринна, описываете в своей книге методы манипуляции как мужчинами, так и женщинами, которыми вы, очевидно, блестяще владеете. Более того, вы признаетесь, что не жалели своих товарок - конечно, я имею в виду женщин, а не кур, - отнимая у них самцов…

- Отнять можно только то, что само лезет в руки, - пожала плечами моя героиня. - Как видите, феминистки совсем не так страшны, как нас малюют, феминистка - отнюдь не синоним лесбиянки.

Мы вовсе не ненавидим мужчин, мы их любим - как партнеров, и притом равных. Я была замужем четыре раза и этого никогда не скрывала. Первые мои три мужа, какими бы разными по характеру они ни были, все время пытались самоутвердиться за мой счет, для них я была существом низшей расы. И только мой нынешний супруг уважает во мне человека; он - истинным феминист. Кстати, на просвещенном Западе мужчины не стесняются признаться в том, что они феминисты, в отличие от наших мужиков.

- Наверное, все дело в терминах, - подхватила я. - Одно заблуждение относительно феминизма вы уже развеяли: отнюдь не все феминистки - лесбиянки, большинство из них - женщины с нормальной половой ориентацией…

- Как вы можете так говорить? - вдруг набросилась она на меня. - Если вы считаете гетеросексуальные отношения между людьми нормой, то что же, по-вашему, гомосексуализм - это извращение? Вы лишаете гомосексуальные меньшинства права на существование?

Я взглянула на нее: симпатичная, в общем, женщина в это мгновение выглядела как мегера. Зубы хищно обнажены, ноздри раздуваются, подбородок подергивается, прямо как у моей Глаши, когда та собирается на кого-нибудь наброситься… Она мне вдруг напомнила очень продвинутую феминистку с нетрадиционной половой ориентацией, которая однажды чуть не вцепилась мне в волосы безо всякой провокации с моей стороны, и мне надоело играть роль овечки.

- Наверное, я допустила некорректное высказывание, и за это приношу извинение, - решила я сама перейти в наступление. - Но оставим в покое проблемы голубых и розовых. Основное, в чем обвиняют феминисток, - это все-таки чрезмерная агрессивность. Феминистки чрезвычайно агрессивно борются за свои права и за все, что им кажется справедливым. Однако известно, что биологически высокий уровень агрессии обычно присущ мужчинам и определяется концентрацией в крови мужских половых гормонов. Поэтому многие боятся, что общество эмансипированных женщин напомнит общество воинственных амазонок, в котором мужчины будут находиться в подчиненном положении. Как в стаях гиен, например, где царит матриархат, где самая последняя самка занимает в иерархии место выше главного самца и может им помыкать, где особи женского рода нередко просто загрызают более слабых женоподобных самцов…

Ой, как не понравилось Коринне сравнение с гиенами. Она поморщилась и отвечала, не глядя мне в глаза, потупив взгляд, чтобы скрыть затаенную в нем злость:

- Ничего подобного! Нельзя сводить социальные отношения между людьми к их аналогам в животном мире. Феминистки не более агрессивны, чем, например, затюканная жизнью домашняя хозяйка, которая постоянно пилит своего мужа. Мы просто за равенство не на словах, а на деле, равенство в семье…

- Кстати, насчет равенства, - перебила я се. - Многие понимают это феминистское равенство как свободу адюльтера, когда женщина имеет точно такие же права на измену мужу, как и он жене.

Очевидно, это еще одно заблуждение, и я попросила бы вас пояснить нашим зрителям ваше отношение к этому.

Я рассчитывала на спокойное объяснение, но Коринна неожиданно взвилась и чуть ли не взвизгнула:

- Это двойной стандарт! Почему вы считаете, что муж имеет право изменять жене, а женщина должна это молча терпеть? Мужчине позволено все, а женщине - ничего?

«Вырежу это место», - твердо решила я про себя и примирительным тоном сказала вслух:

- Я так не считаю. Это личное дело каждого - изменять или не изменять. Другое дело, что для себя я измены не приемлю - ни собственной, ни мужней, но это мое мнение, и только мое, я его никому не навязываю. Наверное, я просто старомодна.

Ремезова прикусила губу - тут я задела ее за живое. Дело в том, что в своей автобиографии Коринна красочно и в подробностях описывала свои измены - и не только предыдущим трем мужьям, но и четвертому, любимому феминисту. Однако она решила не вступать в дальнейшую дискуссию, а, успокоившись, продолжала:

- Еще немного, и нам, феминисткам, припишут авторство теории свободной любви. Но это не так. На самом деле мы за брак - особенно в наш век, век СПИДа. А как воспитывать детей, как не в семье? Но мы за такой брак, и котором оба супруга не ощущают себя несвободными, униженными, опушенными…

- Подождите, - прервала ее я. - В вашей книге говорится, что вы никогда не опускались до того, чтобы стирать и гладить мужу рубашки. Неужели вас это действительно унижает?

- А вас - нет? - переспросила она с ужасом в голосе и посмотрела на меня с жалостью.

- Нет, никогда, - настал мой черед пожать плечами. Увы, надо признаться, что я никогда не стеснялась заниматься рубашками не только мужа, но и отца, пока тот был жив, да и других близких мне мужчин - в то время, конечно, когда мы с Марком были не женаты. - Но зато я уверена, что мой муж не считает для себя унизительным прибить мне каблук. Я уверена, что со стиркой у меня получается лучше, чем у него, зато молоток у него в руках держится крепче.

- Вы говорите о разделении ролей в семье. Но никогда в наших домах мужчина не несет равный с женщиной груз домашних хлопот! Если он зарабатывает деньги, то считает, что, как кормилец, доджей дома почивать на лаврах. Однако в нашей нынешней ситуации все чаше бывает так, что женщина и работает, и зарабатывает больше, и домом занимается, и детей воспитывает. Поэтому, пока женщины не возмутятся, не поставят мужчин на место, ничего не изменится и они не будут счастливы. Кстати, и в материальном плане нас ущемляют…

- Позвольте, Коринна, но ведь есть же данные, что в Калифорнии, самом продвинутом в отношении женской эмансипации штате Америки, женщины живут относительно беднее, нежели в других сорока девяти штатах…

Очевидно, Ремезова была знакома со статистикой, но удивленно приподняла брови: мол, я то откуда знаю? Она не стала спорить, а просто рассмеялась:

- Нам бы так бедно жить! Но лучше быть бедной и независимой, чем богатой, но втиснутой в узкие рамки!

- Коринна, а вы себя чувствуете абсолютно раскрепощенной? Вам это приносит радость?

- Да! Да! - Она действительно сейчас выглядела всем довольной, а глаза ее блестели. - Я совершенно свободна, и я счастлива!

Мне в какой-то момент вдруг стало нравиться вести с ней диалог, она меня больше не раздражала. Меня озарило: я поняла, откуда в ней эта эпатажная раскованность, которая людям старой закалки могла бы показаться распущенностью. Она не просто компенсировала свои комплексы - она преодолела их с перехлестом, с избытком. Она полностью освободилась от пут, накладываемых на нас обществом и воспитанием, но стала ли она от этого действительно счастливой? Я в это не верила, потому что счастливая женщина не будет ежедневно менять любовников, как трусики, в поисках какого-то недостижимого идеала. А все остальное - наносное: ну не сложились у нее отношения с кухней, и все! В каком-то аспекте я даже ее понимала: я сама люблю чистоту и порядок в доме, но терпеть не могу их наводить!

Мы довели передачу до конца, старательно избегая острых углов, и, кажется, остались довольны друг другом. Коринна мне не припомнила, что я - «мужняя жена», а я не поднимала больше вопроса о её личной жизни. Во всех своих выступлениях и в «Женском веке» она хвасталась тем, что за ней пойдет любой мужчина, которого она выбрала, будь он хоть четырежды женат. Мне казалось, что нашу основную аудиторию, домохозяек, чьи мужья большую часть дня оставались вне их поля зрения, это насторожит и не добавит ей сторонниц, а ведь на голоса мужчин ей рассчитывать было нечего

И еще я ей не дала похвалиться тем, как ловко она избавилась от надоевшего ей второго мужа - якобы она его чуть ли не насильно выпихнула из дома к «разлучнице» и была рада-радешенька, что сбыла ненужного супруга с рук. Она сама в это поверила, а на самом деле все случилось совсем по-другому. Лет десять назад она вместо с ним ходила на курсы то ли уфологии, то ли какой-то мистической мифологии; там они и познакомились со смазливой девицей, которая произвела на ее супруга неотразимое впечатление. Коринна переживала и ревновала, она вела себя на глазах посторонних наблюдателей вовсе не как твердокаменная феминистка, а как нормальная армяно-русская баба, у которой уводят мужика. Одним из этих посторонних наблюдателей была моя хорошая знакомая с факультета психологий, которая не замедлила поделиться со мной пикантными подробностями личной жизни знаменитой эмансипе. После третьего занятия их ноги на курсах не было, хоть деньги и были уплачены вперед, но было уже поздно. А может, тот эпизод был всего лишь одним из многих, и Коринна, уставшая от увлечений мужа, тоже стала развлекаться на стороне и подвела под это теоретический базис…

Счастливо избежав всех подводных камней, мы закончили съемку и закурили, чтобы отдышаться, и тут же Тамара принесла нам кофе. Вслед за ней шла неизвестно откуда материализовавшаяся Елена Горячева с сахаром и печеньем в руках.

- Прекрасно, - восхищалась Тамара, заряжая нас энтузиазмом, которого до этого я вовсе не испытывала. - После монтажа это будет блеск! Агнесса, ты гениальна! А ты, Коринночка, просто изумительна - я давно не видела тебя такой! Какой сексуальный блеск в глазах!

Откуда-то появились фужеры и охлажденная водка. По знаку Тамары Майк сбросил со стоявшего в углу журнального столика наваленное на него барахло и подтащил его к дивану. Пока Олег разливал водку, а Майк не сводил со знаменитости очарованного взгляда, я вскользь заметила:

- Сексуальный блеск надо бы убрать. Я согласна, мне это тоже нравится, но это не для нашей аудитории.

Ремезова было вскинулась, но тут Олег на правах единственного взрослого мужчины поднял бокал и провозгласил тост:

- За самых обаятельных эмансипированных женщин в мире!

Коринне бы возмутиться, что мужчина узурпировал право первого тоста, как право первой ночи, но нет: она улыбнулась ему и, игнорируя всех остальных, спросила:

- А вы тоже считаете, что это надо вырезать?

Олег, не смущаясь, поддержал разговор на профессиональную тему, но в его тоне, как и в ее, не было ничего профессионального. Однако я не следила за остроумными репликами, которыми они перебрасывались, как опытные бойцы на поле флирта, я была занята наблюдением за лицом Елены. Оно было внешне, как всегда, неподвижно и бесстрастно, но когда мы с ней встретились глазами, она тот час, же опустила свои: казалось, в них сконцентрировалась страсть такой дикой силы, что еще немного - и она сможет двигать взглядом предметы. Ледяное пламя, вспомнила я слова писательницы. Если достаточно невинный флирт, который ведет с малознакомой дамой ее возлюбленный, вызывает у нее такую реакцию, то какая буря ненависти должна была вспыхивать в ней при виде его бывшей любовницы?

Именно в этот момент я поверила, что Лена может убить, и меня всю передернуло, по счастью, никто этого не заметил.

Олег уже напивал по второй. После этого Коринна вскочила и побежала - она уже опаздывала, ее ждали в редакции какого-то женского журнала, и Синякова отдала ей студийную машину - с условием, что шофер вскоре возвратится за нами. Майка послали в магазин, он вернулся не только с хлебом и колбасой, но и с еще одной бутылкой Я хотела было отказаться от дополнительной порции спиртного, но решила не отрываться от коллектива. Вскоре мне стало легко, хорошо, л расслабилась так, словно в самом деле была феминисткой, отринувшей цепи общества. Майк мне показался необычайно милым, Олег - просто настоящим мужественным красавцем. Тамара, и так расплывшаяся, расплывалась в моих потерявших фокусировку глазах еще больше и казалась симпатичной толстой тетенькой, чем-то средним между материнской фигурой и старшей подругой. Алкоголь - выпитый то ли мною, то ли самой Еленой, - притушил опасный блеск в ее глазах; суетившаяся с бутербродами, она была уже совсем не похожа на убийцу.

Когда и вторая бутылка опустела и мы хорошенько помянули Оксану, в комнату вдруг заявилось привидение; мне пришлось поморгать, чтобы убедить себя, что я вижу не духа, а человека хотя бы частично состоявшего из плоти и крови. Это была Тайка, но Тайка, отощавшая буквально до костей; она была в какой-то светло-бежевой, почти белой хламиде до колен, возможно, ночной рубашке, что придавило ей еще большее сходство с призраком.

Если раньше ее взгляд можно было назвать безумным фигурально, то теперь он уже был безумным в истинном смысле этого слова, она смотрела прямо перед собой, на нас, но нас она не видела, будто малюсенькие точки, в которые превратились ее зрачки, уже не пропускали свет Тамара, мгновенно протрезвевшая, вскочила и подошла к ней, чтобы увести. Но Таисия, передвигавшаяся замедленно и механично, как сомнамбула, каким-то чудом ускользнули от нее и подошла ко мне почти вплотную, упершись в меня вытянутой вперед рукой; прикосновение ее тонких полупрозрачных пальцев было мне отвратительно, несмотря на то что нас разделяло несколько слоев ткани. Она попыталась сфокусировать на мне взгляд, непонятно было, узнала она меня или нет, потому что произнесла при этом странные слова;

- А ты разве не упала с лестницы? Как ты летела - дух захватывало!

Тут Тамара подхватила пошатнувшуюся племянницу и быстро-быстро увела ее - вернее, просто утащила. Выйдя вслед за ними в переднюю, мы с Олегом и Еленой переглянулись, после долгого молчания я сказала, чтобы хоть что-нибудь сказать.

- Боюсь, что это уже последняя стадия, долго она не протянет.

Они молча кивнули, и снова настала мучительная пауза. Наконец Олег взял Лену за руку и, преодолевая неловкость, сказал:

- Агнесса, я давно хотел с тобой поговорить. Приношу извинение за свое безобразное поведение. После смерти Котовой мы все были не в себе… А тут еще Тамара отдала тебе новый проект, который Котова обещала Лене.

Честно признаться, я никогда не верил, что ты имеешь хоть какое-то отношение к ее смерти, во мне говорила раздражительность и злость, Мы с Леной перед тобой виноваты, и мы просим у тебя прощения.

Что отвечают в таких случаях? Какую-то незначительную ерунду типа: «Ах, это все в прошлом» я все понимаю, мы действительно все были не в себе». Я что-то в этом роде и произнесла. Но смотрела я при этом на Елену и поняла, что хоть та и пробормотала нечто извинительно-невнятное, по ничего не забыла и не простила. Я отвела глаза, и случайно в поле моего зрения попала галошница, на которой вместе со стоптанными тапочками и одной красной босоножкой валялись шарфы и шапочки; мое внимание привлек клочок бумаги, выглядывавший из-под одинокой кожаной перчатки. Что-то в этом смятом листочке было смутно знакомое, и я незаметно подобрала его и зажала в кулаке.

Тамара вернулась, лицо у нее было очень расстроенное. По счастью, как раз в этот момент возвратился наш шофер, и мы торопливо распрощались.

Елена осталась у Синяковой, а меня ребята, которые должны были отвезти оборудование в Останкино, предложили подкинуть до дома, благо отсюда было недалеко. Но я отказалась. Во время интервью с феминисткой меня посетила одна мысль, которую я усиленно обдумывала, и мне необходимо было ею поделиться, поэтому я схватила машину и поехала в штаб-квартиру «Ксанта», которая находилась на «Маяковке», рядом с «Пекином». Впрочем, по дороге мысль эта превратилась в целых две.

Глава 13

По счастью, в «Ксант» меня всегда пропускают без вопросов и пропусков - все охранники меня хорошо знают. Но Сергей был занят, у него в кабинете заседали какие-то важные клиенты, и потому мне, хоть я и подпрыгивала от нетерпения, пришлось ждать в небольшом офисном помещении, где обычно работает Марк. Решив отомстить ему за пренебрежение к моим умственным способностям, я ничего не стала ему рассказывать до тех пор, пока Сергей наконец не освободился. Только когда секретарша пригласила нас в его кабинет, где уже сидел детектив Николай, я выдвинула свою версию:

- Сережа, ты предупреждал меня, что если в нашей телекомпании завелся серийный маньяк-убийца, то его следующей жертвой может стать либо Горячева, либо я, «не достреленная». То есть вы исходили из того, что этот убийца повернут на сексуальной почве: у него зуб на женщин ярких, интересных, броских - словом, не просто сексуально привлекательных, но тех, кто, на его взгляд, ведет себя просто провоцирующе и вызывающе…

- Кто тебе это сказал?

- Ты сам - ты же мне это и сказал! Ты ведь не включил в потенциальные жертвы ни Таисию, которая хоть и молода, но уродливо некрасива, ни Тамару, которая по возрасту вышла из этой категории, ни монтажера Свету, которая никак не тянет ни на яркую, ни даже просто на симпатичную личность. Словом, этот маньяк скорее из разряда тех, кто угрожает популярным телеведущим, например, Елене Ханге…

В последнее время я все чаще вспоминала слова.

Верховцевой насчет маньяка, который влюблен в теледиву. Удивительно - при жизни Оксана меня часто раздражала, зато после ее смерти я почувствовала, как мне ее не хватает, причем именно в человеческом плане, а не в качестве помрежа. Да, она была лентяйкой и кокеткой, но почему бы хорошенькой женщине не быть и тем и другим? Зато она никогда не унывала, ее бодрый вид всем поднимал настроение, а симпатичная мордашка заставляла забывать, что за ее гладким, без единой складочки, лбом таились очень неплохие мозги. Я довольно долго не принимала ее всерьез, и только перед самым концом оценила ее острый ум и наблюдательность.

- Но ты ведь не ведешь сексуальное шоу, которое привлекает внимание разных извращенцев, ты не скандально популярна… - отвлек меня от грустных мыслей Марк.

- Давай говорить правду: я вообще не слишком популярна. Да, меня иногда узнают на улицах, но в основном женщины. Однако я регулярно появляюсь на телеэкране, и этого достаточно, чтобы заинтересовать всяких придурков Я выясняла - почти у каждой ведущей, даже у дикторш утренних новостных программ на дециметровых каналах, есть свои поклонники-фанаты.

- Эти дикторши обычно очень хороши собой, - со знанием дела произнес Николай и тут же замялся, сообразив, что он ляпнул это в моем присутствии.

Сергей проигнорировал его замечание, Марк фыркнул и подмигнул мне, но я продолжала, как бы не услышав:

- Эти фаны - в основном безвредные чудаки. Они пишут бесконечные письма своим кумирам, то есть кумиршам, они узнают номера домашних телефонов и страстно дышат в трубку.

Николай правильно заметил - эти теледивы обычно красивы, и, вполне возможно, они - или их образ на экране - заменяют собой для некоторых из них реальный сексуальный объект…

- То есть это как секс по телефону, - пояснил Марк, обращаясь к Николаю, который смотрел на меня, как баран на новые ворота.

- Скорее, по телевизору. Это все безвредно, пока эти телеизвращенцы держатся на расстоянии. Но кто гарантирует, что одному из них не придет в голову сократить дистанцию? Однако Оксана не появлялась на экране, она вообще никому не была известна за пределами телецентра, популярность ее не коснулась, в отличие от меня, не говоря уже о Котовой, которую знала не только вся Россия, но и весь бывший Союз. Если же предположить, что маньяк входит в съемочную группу, то понятно, почему напали не только на Котову и меня, но и на Оксану. На роль такого маньяка идеально подходит Степан Кочетков - не понимаю, кстати, почему менты его оставили на свободе…

- За ним наблюдают, Агнесса, но против него пет никаких улик, - пояснил Сергей.

- Но капитан Филонов, который, кстати, в отличие от моих родных и близких охотно со мной общается, уверяет меня, что почерк убийцы не похож на почерк сексуального маньяка…

- И я тоже тебе об этом говорил, - раздраженно бросил Сергей. - Вечно ты, Агнесса, лезешь не в свое дело...

- Так вот если убийца все же маньяк, то у него может быть мотни, практически не связанный с сексом.

Мне это сегодня пришло в голову, пока мы снимали ток-шоу с феминисткой Ремезовой. Она мне рассказала, между прочим, что после выхода ее книги ей звонили разъяренные экземпляры мужского пола и угрожали убить. Что объединяет нас троих, жертв неизвестного преступника, кроме того, что мы все работали в одной телекомпании? Мы все трое - самостоятельные, независимые женщины, своими силами пробивающие себе дорогу в жизни. Так сказать, «self-made women».

- Про Котову так сказать нельзя: она дочь своего отца, - заметил Сергей.

- Неважно, он дал ей только импульс, всего остального она добилась сама. Причем мы строили свою карьеру практически без помощи мужчин или иногда их используя, как это без зазрения совести делала и же Женя, не говоря уже об Оксане. О присутствующих говорить не будем, они не в счет. - Я скромно опустила глаза и заодно под столом не больно пнула Марка каленом, чтобы тот не заводился - Котова всю свою жизнь создавала на экране образ очаровательной, но при этом умной и эмансипированной дамы. Пусть официально она не провозглашала себя феминисткой - это могло бы нанести серьезный удар по ее имиджу, феминисток у нас, в общем-то, не любят, - но многие ее именно так и воспринимали. Я, конечно, к феминисткам не примазываюсь, более того, они мне в массе своей неприятны…

- Почему? - одновременно спросили Сережа и детектив.

Я замолчала, предоставив Марку возможность красочно, во всех деталях рассказать историю о том, как меня чуть не растерзала чрезмерно эмапсипированная лесбиянка.

Он очень любит ее повторять, каждый раз расцвечивая новыми яркими подробностями, так что от правды там почти ничего не осталось. На самом же деле все обстояло так: во время одного популярного ток-шоу на другом телеканале, куда меня пригласили просто как гостью, со мною рядом посадили некую Анну Презент, известную журналистку, низкорослую приземистую особу лет сорока, плохо причесанную, но в очень модных и дорогих очках; кроме очков, ничего другого в ее внешнем облике в глаза не бросалось. Было очень тесно и душно, как, впрочем, почти всегда в наших телестудиях, и я почувствовала, что ее бедро притиснуто к моему. Решив, что это случайность, я отодвинулась, но это, как оказалось, явилось отнюдь не случайностью. Она снова прилепилась ко мне и смотрела на меня жадно, как сексуально озабоченный жеребец, тем взглядом, который называется похотливым, если мужик тебе не нравится, и призывно-страстным, если ты готова умереть в его объятиях. Но она была женщиной, и мне стало противно: почему-то мне это показалось противоестественным, несмотря на то, что в теории я все понимаю и принимаю. Я воспользовалась перерывом и пересела. Во время дискуссии я имела неосторожность высказать здравую, на мой взгляд, мысль о том, что гомосексуалисты в нашем все еще традиционном обществе чаще бывают несчастны, чем счастливы, - это, кстати, абсолютная правда, подкрепленная статистикой самоубийств. И вдруг Анна, словно крылатая гарпия, а проще говоря, как фурия, слетела со своего стула и бросилась ко мне распростертыми руками, брызжа слюной. Впечатление было такое, что она вот-вот выцарапает мне глаза, и я откинулась назад, попав в объятия соседа, известного певца вполне традиционной ориентации, по какой-то ошибке природы закончившего философский факультет.

Он с трудом сдерживал смех, с важным видом выслушивая злые инвективы Анны, из которых я вообще ничего не могла понять.

- О чем это она? - шепотом спросила я своего спасителя.

- В переводе на цивилизованный язык это значит, ты допустило некорректное высказывание, - также вполголоса ответил он, проглотив смешок.

Естественно, при монтаже этот эпизод вырезали, но у меня сохранилось недоброе чувство к чересчур продвинутым «розовым» феминисткам…

Пока Марк владел вниманием заинтересованной аудитории, я размышляла над тем, как заставить их отнестись к моим теориям всерьез. Вот ведь парадокс: при всех моих антифеминистских взглядах меня бесила их убежденность в том, что место женщины может быть где угодно, но только не в детективном агентстве… Удивительно еще, что у Сергея Крутикова секретарь-референт - представительница слабого пола, хотя в юбке я ее никогда не видела, исключительно в брючных костюмах. Как счастлива была бы Коринна, если бы видела, как меня третируют…, да что там говорить - просто дискриминируют собственный муж и его брат!

- А теперь выслушайте меня! - заявила я, когда они отсмеялись, - Я хочу сказать, что, возможно, убийца затаил злобу против женщин, которых считает чересчур эмансипированными Этакий борец за права мужчин… В таком случае опасность угрожает не только мне и Лене Горячевой, но и Тамаре Синяковой.

Потому что тут убийца имеет другой критерий: он убивает не ярких сексуально привлекательных женщин, а женщин, сделавших карьеру, добившихся успеха на мужском поприще. Может, какой-нибудь голос приказывает ему это делать. А Синякова - одна из редких в нашей стране продюсеров-женщин, и притом вполне преуспевает - на поверхностный взгляд, конечно.

- И это все, что тебе пришло в голову? - снисходительно спросил Марк, и они все трое переглянулись и слегка пожали плечами: мол, чего еще ждать от женщины?

- Нет, не все. Если бы это было все, то я бы так вам представила эту гипотезу, что вы тотчас же побежали бы ловить «мужскую шовинистскую свинью», как выражаются на западе истинные феминистки, но когда сегодняшняя съемка у Тамары уже закончилась, то произошло нечто такое, что еще раз изменило направление моих мыслей. - И я описала им явление Таисии-призрака и ее странные слова, брошенные мне.

Сергей задумчиво повторил вслед за мной:

- «А ты разве не упала с лестницы? Как ты летела - дух захватывает!» Ты точно запомнила?

Я пожала плечами:

- Ты же знаешь, я на память пока не жалуюсь. А эти слова меня поразили. Потому что никто не мог видеть, как я упала с лестницы, я падала в абсолютной темноте! Только Оксана проделала свой крестный путь вниз при свете, и лицезреть это мог только один человек - ее убийца!

- Ты уверена, что Таисия тебя узнала? Или она приняла тебя за Оксану?

- Я ни в чем не уверена, кроме того, что ей недолго осталось жить на этом свете - наркомания в финальной стадии. Полное истощение организма, руки как палки, когда она подошла ко мне, рукав ее балахона задрался, и я увидела, что вены все исколоты. Она выглядела как сомнамбула; то, что она мне сказала, вполне могло бы быть и бредом. Но, может, в этом все-таки что-то есть? Так называемое рациональное зерно?

Тут они задумались и посерьезнели. Я видела, что у них уже появились какие-то свои соображения и они ждут не дождутся, когда я уйду, чтобы обсудить их между собой. Николай встал и заходил по кабинету взад-вперед, Сергей в задумчивости постукивал ручкой по столу.

- Не спешите выгонять меня, мальчики, это еще не все. - Я наслаждалась моментом; они смотрели на меня выжидательно, но я не торопилась, налила себе свежего кофе, глотнула… Я с удовольствием бы и закурила, но не хотелось по пустякам раздражать Марка.

- Когда я уже выходила из квартиры Синяковой, то на галошнице нашла вот это. - Я поставила на стол свою сумочку и медленно, почти торжественно вытащила оттуда исписанный крупным красивым почерком измятый листок бумаги. - Как видите, тут стихи. Сами по себе они ничего не значат, но почерк - Оксанин. Судя по всему, это листок из той самой ее черной тетрадки, которая пропала. Видите, какая плохо пропечатавшаяся клеточка. Я сама была свидетельницей тому, как она записывала в тетрадь черной гелиевой ручкой какие-то стихи.

- Эти стихи? - Николай вытащил откуда-то лупу и внимательно стал рассматривать ровные буковки.

- Эти, эти, - уверенно подтвердила я.

На самом деле я не видела, что тогда писала Оксана, тем более что она, уловив мой взгляд, прикрыла страницу рукой, но была уверена, что права. Стихи были корявые, явно «самостийные», то есть свободные от чересчур жесткого соблюдения ритма:

Не отворачивайся.

Я все равно здесь.

Пора расплачиваться,

И разных чувств смесь

Терзает мне грудь.

Знаю, что подлец,

Да хоть убийцей будь.

Но пустота сердец

Не даст мне заснуть.

Где твоя жена?

Куда ведет твой путь?

Как ненавистна мне она -

Ведь у нее есть все права

На то, что мне не принадлежит…

- Я ничего не понимаю в стихах, - почесал в затылке Сергей, - но, по-моему, они не того…

- Совершенно непрофессиональные, - согласилась я. - Подобные стихи пишут женщины в состоянии любовной депрессии. Я сталкивалась с такими горе-поэтессами, когда проходила практику в отделении неврозов. Обычно, когда от любви исцеляются, то и страсть к стихосложению проходит. Кстати, это называется терапией творчеством - помогает при депрессиях вообще, даже при шизофрении.

- Чтобы Оксана писала стихи?! - удивился Марк, - По-моему, это было не в ее характере. Может быть, она их откуда-то переписала?

- Она записывала их по памяти, о у Оксаны достаточно развитый вкус… то есть я хотела сказать - был хороший вкус… чтобы не учить наизусть чужие плохие стихи.

Нет, готова поклясться, что это ее собственные, и связаны они с ее личными переживаниями.

- Какими переживаниями? - не понял Сергей, - Абракадабра какая-то...

- Не совсем. Здесь речь идет о подлеце... Для многих одиноких женщин чуть ли не все мужчины - подлецы, но не для Оксаны. Уж кто-кто, а она любила мужчин, Значит, речь идет о ком-то конкретном, Упоминание об убийце - случайно ли оно, просто ли это поэтический образ, или чем-то навеян? Может быть, она подозревала, что ее неверный возлюбленный - убийца?

- Слушай, а ты не можешь вспомнить точнее, когда это было - ну, то есть когда она писала эти строчки? - перебил меня Марк.

- Последние полчаса я только и делаю, что пытаюсь это вспомнить, но ничего конкретного в голову не приходит… Не знаю, было ли это до убийства Кротовой или уже после него. В одном я уверена твердо - это случилось еще до того, как я упала с лестницы. Ну давайте вернемся к стихам. Предположим, что все, о чем в них идет речь, - правда. То есть она любит женатого человека, притом подлеца, любит безнадежно, несмотря на то что он по своим моральным качествам вполне годится на роль убийцы…

- Или она подозревает, что он действительно убийца, - прервал меня Сергей.

- Или это просто гипербола, - неожиданно вставил слово Николай.

Я посмотрела на него с удивлением: ишь ты, простой следователь с Петровки, переквалифицировавшийся в частные детективы, а знает, что такое гипербола!

Того и гляди, заговорит метафорами…

- Постарайтесь меня не прерывать, - строго сказала я вслух, - Все комментарии потом. Итак, Оксана любила женатого человека, который, очевидно, относился к ней плохо и вообще был способен на любую гадость и подлость, вплоть до убийства». Кто это может быть? Мне кажется, этот человек так или иначе связан с телевидением - ведь в последние месяцы у нас было очень много роботы, и найти кого-то из другого круга ей просто было бы трудно».

- Или это старый роман, - несмотря на мою просьбу, снова прервал меня Марк. - Хотя, Честное слово, поверить в то, что Оксана могла кого-то любить, мне так же трудно, как и в то, что она писала стихи.

Я знаю Марка: он вынес Оксане диагноз - профурсетка - и на этом поставил точку, Она для него больше не существовала! Защищая покойную, я возразила:

- Почему ты считаешь, что она не способна была испытывать настоящее чувство? Пусть она провозглашала право на свободную любовь, то есть на свободный секс, это все декларации, но она была женщиной, а у каждой нормальной женщины в глубине души кроется потребность любить и быть любимой…

- Давайте оставим в стороне теоретические споры, - вмешался Крутиков-старший. - Есть факты: стихи, написанные Оксаной, по-видимому, искренние; из них следует, что она любила женатого человека и ненавидела его жену.

Попробуем догадаться, кто был этим возлюбленным. Из достоверных источников нам известно, что ее любовником был Глеб Овечкин, муж первой жертвы. Она этого не отрицала, и в милиции лежит заявление Глеба о том, что она его шантажировала, и ее собственноручная записка. Если бы Оксану не убили, стихи эти свидетельствовали бы против нее.

- Предположим на миг, что у Овечкина нет алиби, - не удержалась я от того, чтобы не высказать мысль, неожиданно пришедшую мне в голову. - Ведь Оксана говорит здесь о том, что ее возлюбленный - подлец и способен на убийство. Оксана была очень проницательной и наблюдательной женщиной - я не раз имела случай в этом убедиться. В записке, которую нашли в почтовом ящике Овечкина, говорится, что она знает, кто убийца… А может, это все-таки Глеб? Ведь не постеснялся же он настучать на свою бывшую любовницу, что свидетельствует о подлости…

- Ой ли? - в голосе Марка звучал скепсис.

- Да, о подлости, именно о ней! - убежденно повторила я. - Вы здесь все мужчины, и у вас двойные стандарты. Доведете меня до того, что я сама стану феминисткой и пойду избираться в Думу от партии раскрепощенных амазонок. Так вот, может, Глебу пришла в голову мысль избавиться одновременно и от жены, которая была намного старше его, отличалась отвратительным характером и, наверное, ему надоела, и от чересчур прилипчивой любовницы? Тем более что в Питере у него завелась новая пассия…

- Не могу не признать, я невысокого мнения об Овечкине, - ответил Сергей, отмахиваясь от презрительно фыркавшего Марка и Николая, всем своим видом выражавшего молчаливое неодобрение.

- Но есть еще одно «но»: как бы он ее убил, если в это время находился в Санкт-Петербурге и его алиби неопровержимо? И в тот момент, когда погибла Оксана, он тоже, как тебе известно, был там: в театре его видела уйма народу…

- Чужими руками, - безапелляционно ответила я. - Например, если бы удалось доказать связь Глеба и Таисии, то у вас было бы готовое обвинение… Ведь не случайно же я нашла страничку, вырванную из Оксаниной тетради, в квартире, где Тайка живет постоянно!

На самом деле я так до последней минуты не думала: это только что пришло в голову, но меня окончательно взбесила та снисходительность, с которой все трое меня слушали.

- Это один из вариантов, но вариантов очень маловероятных, - скучным тоном возразил Марк. - И в этот вариант ты, то есть покушение на тебя, никак не вписывается. Тем более если бы стихи были о Глебе, то Оксана могла их написать только до смерти Котовой - ведь жена ее возлюбленного жива и владеет им. Значит, об убийстве - реальном убийстве - в то время не могло быть и речи. Но как известно. Оксана была девушкой без комплексов - прошу прощения, Агнесса, но у нее было любовников не меньше, чем дней в году, и ты сама знаешь об этом не хуже меня. Давайте переключимся на других возможных героев ее романа. С кем из вашей съемочной группы она переспала? Со всеми?

Хоть он и говорил чистую правду, его слова не могли меня не покоробить, и, поморщившись, я ответила:

- Вам лучше знать. Но для Оксаны секс и душевная близость были вещами абсолютно разными.

- Итак, она спала с режиссером Крашенинниковым, - продолжал Марк, не обращая внимания на мои слова. - Он, как известно, человек женатый. Звукорежиссер Попов, тоже женатый, утверждает, что он отстоял свою добродетель, но это еще надо проверить. Олег Варзин, оператор, тоже был в числе ее любовников; он разведен, по его отношения с Горячевой можно рассматривать как гражданский брак…

- Ты можешь утверждать, что тебе заблагорассудится, Марк, - возразила я, - Однако никого из них Оксана не любила, иначе это бы чувствовалось: в воздухе ничего не витало, никаких флюидов. Так, трах-перетрах, как это любит называть Синякова.

- Синякова… - задумчиво произнес Сергей, - Да, вроде бы все сходится… Многое указывает на нее. Возможно, капитан Филонов все-таки прав. А ты, Агнесса, молодец, что нашла этот листочек в ее квартире.

Мне показалось, что кто-то сошел с ума - или он, или я. Я посмотрела на лица мужчин: они были совершенно серьезны, только Марк лукаво мне подмигнул: как, мол, уели? Нс будешь строить из себя великого детектива! Я машинально вытащила из сумки пачку сигарет, закурила и, затянувшись, наконец произнесла:

- Судя по всему, вы решили преподнести мне сюрприз. Я поражена до глубины души - надеюсь, вас это радует? Мне совершенно непонятно, при чем тут Тамара, разве только потому, что она закрывает глаза на все Тайкины грехи. Но она просто чересчур снисходительная тетушка.

Так что свидетельства против нее должны быть очень серьезны, иначе, простите, никто не поверит. Вы однажды уже сели в лужу - с Оксаной, так что, надеюсь, сейчас найдете что-то более убедительное. А теперь рассказывайте.

Мужчины переглянулись, поморщились - кто ж любит, когда его тычут носом в собственные грехи?! Но промолчали; потом, после паузы, вместо того чтобы рассказывать, Сергей Крутиков задал еще один вопрос, причем совсем из другой области:

- Агнесса, скажи, а когда ты снимала ток-шоу с певицей Настеной, ты ничего не заметила? Ну, никаких там флюидов?

- Между кем и кем?

- Между Оксаной и менеджером Оксаны, Гариком. По-настоящему его зовут Гарий Улитин, у него отец кореец, а мать русская, и он взял ее фамилию. Ну, так как же?

- Нет, ничего такого я не уловила! По-моему, мы нее его видели в первый раз - кроме Синяковой, разумеется. Она всем говорила, что это спонсор. Но уж сели говорить о каких-то флюидах, то скорее они пробегали между ним и этой дурочкой Настеной. И как раз Оксана сообщила мне о нем последние сплетни. Оказывается, ходили слухи о том, что он гомик и что он чуть ли не был в связи с бывшим мужем Настены. Она любила посплетничать.

- Ну и как ты считаешь, был он гомосексуалистом? - поинтересовался Марк - Ты ведь гордишься тем, что за версту их определяешь.

- Не знаю, - я пожала плечами. - Не думаю. В крайнем случае, он мог бы быть бисексуалом, но что он женским полом интересуется, это точно.

- Жаль, что ты не заметила никаких флюидов между покойной Верховцевой и этим самым Гариком, - продолжал Крутиков-старший. - Впрочем, мы это еще уточним. Так вот, если моя догадка верна, то все становится на свои места. Дело в том, что Гарик - это непросто агент, раскручивающий бездарную поп-звездочку. Он - один из воротил шоу-бизнеса, но всегда до самой последней минуты предпочитал держаться в тени. Однако изредка появлялся на разных тусовках, и Оксана вполне могла с ним познакомиться раньше. Может, их познакомила сама Котова. Впрочем, были ли они знакомы и какие между ними сложились отношения - это дело второстепенное, полагаю, все это скоро выяснится. Но уверен, что связь у них была. Суть в том, что тот таинственный спонсор Котовой, о котором никто ничего не знал и деньги которого она без зазрения совести присваивала, был как раз Гарик. Евгения Котова считала его членом семейства, почти родственником, потому что он был возлюбленным и покровителем ее младшей сестры Майи.

- По-моему, Майя замужем, хотя на похоронах была одна, - вспомнила я. - Совсем одна, без спутника. И Гарика на похоронах тоже не было.

- Майя Котова-Енакиева развелась с мужем, Кириллом Енакиевым, как и она, актером, несколько месяцев назад, - сообщил Николай таким скучным, монотонным голосом, как будто читал досье. - А вот Гарий Улитин женат, у него трое детей. В восьмидесятых годах он приехал в Москву из Узбекистана как рок-музыкант. Его карьера музыканта не задалась, зато проявились другие способности, деловые. Он стал менеджером своей рок-группы и организовал удачные зарубежные гастроли; после этого ушел из нее и стал заниматься исключительно шоу-бизнесом, но к славе был равнодушен, предпочитая нигде не светиться.

Таким образом, держась в тени, он избежал и скандальной известности, и налоговой полиции, и навязчивого покровительства криминальных структур. Он не миллиардер, но далеко небеден, и то, что он сам продюсирует новую поп-звездочку - исключительно его прихоть, хобби, но отнюдь не необходимость. Его семья живет на подмосковной даче в Орешкине, дорогом коттеджном поселке, и его дача больше напоминает дворец, нежели халупу. Сам Гарий обитает в московской квартире, бывает в Орешкине нечасто, не более трех-четырех раз в месяц. Судя по всему, между ним и его женой достигнуто взаимопонимание. Они не живут вместе, но остались друзьями, он ее обеспечивает; к тому же нежно любит детей и не жалеет на них денег. Старший мальчик учится в Англии. Официально они с женой не разведены, хотя то, что он женат, Гарик не афиширует, об этом знают только его близкие друзья. Последние два года он часто появляется в обществе Майи Котовой. Полгода назад Улитин подарил ей машину, «Сааб» предпоследней модели. По нашим сведениям, Улитин вкладывал деньги, в основном черный нал, то есть прибыли от своих предприятий, спрятанные от налогообложения, в программы телекомпании «Прикосновение».

- А что он с этого имел? - поинтересовалась я.

- Мы это выясняем. Отчасти Котова расплачивалась с ним рекламой, иногда она приглашала в свои ток-шоу тех исполнителей, в которых он был заинтересован, вроде той же Настены.

- Но ведь это мизер!

- Конечно, мизер, Агнесса, - согласился Сергей, сделавший Николаю знак помолчать. - Насколько я понимаю, у Гария Улитина далеко идущие планы, У него есть мечта, своего рода идея фикс - устроить свой грандиозный театрально-концертный центр, не дворец спорта, а именно дворец искусств. Такой, чтобы в нем можно было проводить и рок-концерты, и концерты симфонической музыки, и грандиозные театральные представления. В этом есть что-то от гигантомании, впрочем, он долгое время жил в Москве, и ему есть от кого ею заразиться. Под такой проект нужны огромные средства, московская мэрия на подобные затраты не пойдет. А найти инвесторов можно только под чье-то громкое имя… Имя народного артиста и бывшего члена президентского совета Павла Котова вполне для этого подходит.

- Ты хочешь сказать, что Гарик два года окучивал сестер Котовых, а с одной из них даже спал все это только ради того, чтобы заручиться поддержкой их отца?

- Ну, может быть, эта мысль пришла ему в голову уже после того, как он сошелся с Майей.,, Но со старшей сестрой у пего в последнее время возникли трения. Евгения не желала допускать в свои высокоинтеллектуальные передачи таких дурочек, как его молоденькие поп-певички, и этим ловко воспользовалась Синякова. Она смогла убедить Гарика работать с ней напрямую Евгения, конечно же, узнала об этом и устроила дикую сцену…

Тут уже не выдержал Марк:

- Сережа, остановись на мгновение. Объясни, есть ли у тебя факты или это только твои фантазии?

На лице Сергея, в отличие от младшего брата почти никогда не улыбавшегося, появилась преувеличенно серьезная мина, он нахмурился, но в глазах его так и играли чертики.

- Ты знаешь меня столько лет и неужели еще не понял, что с воображением у меня дело обстоит совсем плохо? Нет, это не фантазии, как у Агнессы, факты мне известны, я только связываю их между собой. Гарика Улитина много раз допрашивали наши коллеги из МУРа, разве только что нес пристрастием. Он признался, что в последнее время между ним и Евгенией Котовой пробежала черная кошка и у них состоялось несколько крупных разговоров. Более того, капитан Филонов припер его к стенке - взял на пушку, если честно сказать, - и Гарик признался, что и в тот роковой день они обменялись парой не слишком ласковых эпитетов. Это случилось сразу после того, как у Котовой закончилась съемка. Улитки утверждает, что встретил ее в коридоре, когда направлялся в буфет. Якобы он молчал об этом, опасаясь, что его обвинят в убийстве, и, естественно, категорически утверждает, что к этому не причастен.

- А ты что думаешь? - от нетерпения я даже подпрыгнула на стуле.

- Я думаю, это он убил Котову, - тем же спокойным тоном отвечал Сергей. - Я тебе говорил, Агнесса, это убивают по большей части ради денег. Так вот, как оказалось, Евгения Котова присваивала себе деньги Улитина. После очередной перепалки обманутый меценат задушил теледиву в припадке праведного гнева…

- Подожди-ка, дорогой! Ты же мне всего несколько дней назад доказывал, что в аффекте так не убивают! - прервала его я.

- Могу и ошибаться, но я же говорил тебе, что это преступление из корысти!

- А как же тогда записки Оксаны, адресованные Овечкину?

Сергей пожал плечами:

- По-моему, она просто широко расставила свои сети, чтобы завлечь туда добычу - какая попадется. Вероятнее всего, она брала Глеба на пушку.

Марк забавлялся, глядя на нас, но Николай, деликатно покашляв, прервал нашу перепалку.

- Я сегодня говорил с Филоновым, - сообщил он. - Он добивается ордера на арест Улитина, но в связи с последней перетряской в прокуратуре у него возникли какие-то трудности.

- Черт с ним, с Гариком, - не выдержала я. - Но не вижу, каким образом в эту версию вписываются Оксана и Синякова?

- Оксана, как нам известно, не отличалась чрезмерной разборчивостью, - терпеливо принялся за объяснение Сергей. - Ты сама как-то мне сказала, что предел ее мечтаний - найти мужа, который избавил бы ее от материальных забот, а уж развлечься она сможет и сама. Так вот, хоть Улитин и утверждает, что с Оксаной у него знакомство шапочное, вполне возможно, что она и его присоединила к своей коллекции. Впрочем, вовсе и не требовалось, чтобы между ними были чересчур близкие отношения, довольно простого знакомства. Но если стихи о таинственном возлюбленном, прочно женатом, относились к Гарику, то все становится намного понятнее. Ведь, судя по ситуации с Глебом Овечкиным, мы можем утверждать, что Оксана не чуждалась шантажа. Что, если она видела, как Гарик с Котовой уединились в тот вечер в кладовке, откуда Евгения Павловна уже не вышла?

Она решила шантажировать Гарика - и тем самым подписала себе смертный приговор…

- Но ведь Улитина не было в день смерти Оксаны на телевидении! - воскликнула я. - И когда на меня напали, его тоже не было в Останкино! Как же он мог до нее добраться?

- Ты же сама мне сказала - чужими руками! И только что, когда ты мне рассказала о странных словах Таисин, у меня в голове все стало на свои места…

- Значит, это Тайка?

- Скорее всего, она.

- А при чем тогда Синякова? То, что Таисия способна на все, я верю, она наркоманка и вообще бессовестная девка, но Тамара - лицо скорее страдательное. Пока вы мне не представите неопровержимых доказательств ее вины, я ни за что не поверю, что она в чем-то замешана.

- Слушай, Агнесса, я расскажу тебе об этом позже, а сейчас надо торопиться. - Было видно, что Сергей принял какое-то решение, и ему теперь не до меня. - На самом деле у Тамары был мотив, да еще какой! Капитан Филонов, например, убежден, что убийца - именно она; впрочем, его здорово накрутили Котовы, у которых против нее зуб. Я же готов держать пари, что те, кого мы ищем, - это Улитин и Таисия. Николай, позвони капитану. Надо срочно ехать к Синяковой.

И тут они продемонстрировали мне, что такое мужское братство. Они вдруг все одновременно поднялись, как по чьей-то незримой команде. Они были командой, а я вдруг оказалась чужой.

- Так как ты без машины, тебя довезет домой одни из наших охранников, - небрежно бросил мне Марк.

- Если вы думаете, что я останусь в стороне, то вы очень ошибаетесь! К тому же без меня вы просто не найдете Синякову! Ее дом стоит в глубине квартала, и я в первый раз искала его битый час!

Они быстро поняли, что гораздо проще взять меня с собой, чем от меня отделаться, и через несколько минут мы уже мчались по вечерней Москве, отчаянно нарушая правила движения.

Глава 14

Как выяснилось, торопились мы совершенно зря. Тамары дома не оказалось, и очевидно вообще никого не было, потому, что нам никто не открыл. Правда, я была уверена, что Тая, скорее всего, лежит там под кайфом, но ей все до лампочки.

Мы стояли под дверью на лестничной клетке, и я обзванивала по своему мобильнику все места, где могла бы сейчас оказаться Синякова, а Николай в это время пытался вызвонить Филонова, куда-то не вовремя запропастившегося. Так прошло около часа; наконец появились менты во главе с доблестным, но мрачным капитаном Сергей отвел его в сторону, пока опера вместе с Николаем тщательно обнюхивали дверь.

- Там какое-то шевеление, - доложил юный и белобрысый.

- Это кот Дорофей, редкостный подлюга, - пояснила я.

Капитан Филонов, при всем его пиетете передо мною, на этот раз предпочел меня не услышать.

- Действительно, какое-то движение там есть…

Они переглянулись с Николаем, как бы не замечая всех остальных, и было попятно, что опер опера всегда поймет, даже если один из этих оперов - бывший. Дальше все происходило, как в голливудских фильмах или в наших современных сериалах. Очевидно, для моих ушей была предназначена сакраментальная фраза:

- Возможно, кто-то за дверью нуждается в нашей помощи и не в состоянии отпереть замок. - Мне показалось даже, что капитан Филонов при этом подмигнул мне, произнося эти слова.

Двое его подчиненных налегли на дверь, но особых усилий и не потребовалось - она распахнулась сразу, и они по инерции влетели в прихожую. Тамара так и не поставила железную дверь, потому что, когда она наконец собралась это сделать, красть из квартиры было практически нечего - дружки ее племянницы в несколько приемов вынесли все цепное. Когда она в последний раз была в командировке, хлипкую дверь просто взломали, а те замки, которые она поставила взамен, не оправдали своего назначения.

Я вошла последней, но зато первая нашла выключатель и зажгла свет сразу же после того, как Дорофей со злобным шипением умчался на кухню, налетев по дороге на худосочного мента с такой силой, что тот пошатнулся. Кот явно не нуждался в нашей помощи. Нуждалась ли в помощи другая живая, вернее, полуживая душа, которую мы обнаружили в квартире - Таисия, - еще было неясно. Мы нашли ее на полу в ее комнате. Она лежала на ковре, свернувшись калачиком; у психиатров это называется утробной позой.

Рядом валялся шприц. Это была явная передозировка, и я не удивилась, что разбудить ее не удалось, хоть пульс и прощупывался. Я ощущала себя абсолютно беспомощной и молила бога, чтобы она не скончалась до приезда «Скорой». По счастью, медики приехали быстро и увезли Таю в реанимацию, пока она еще дышала.

Филонов всех нас выгнал на кухню, где я нашла у Тамары в шкафу банку какого-то скверного растворимого кофе и приготовила бурду, у которой было единственное достоинство - она была горячей. При синяковских заработках кофе мог быть и получше! В квартире уже вовсю распоряжались криминалисты: снимали отпечатки пальцев, фотографировали, - а хозяйка все не появлялась. Наконец пробило двенадцать, когда она явилась, нарядная и по-восточному пряно-приторно благоухающая, в сопровождении седовласого, ухоженного и немного пузатого джентльмена. Оказывается, в кои-то веки она выкроила время для занятий личной жизнью - и как это оказалось некстати! Джентльмена, ее давнего поклонника Арсения Петровича, гения и телекритика, она быстренько сплавила, а сама туг же села в милицейскую машину и отправилась в больницу.

Дальнейшие события разворачивались уже на следующий день, так что мне удалось хорошенько выспаться. Может быть, я должна была сопровождать своего продюсера и провести вместе с ней в больнице тяжкие часы ожидания, но на это у меня уже не хватило сил, да и Марк бы меня не отпустил. Мы вернулись домой, к своему очагу и своей собаке, как обыкновенные граждане, не замешанные пи в какие детективные истории, которые все-таки чаще встречаются в книгах, нежели в жизни.

Ну почему у меня все наоборот? Я размышляла над этим все утро, пока выясняла, как обстоят дела и что мне теперь делать-даже на мой авантюрный вкус таинственных и трагических происшествий вокруг было с перебором.

Тамара всю ночь провела в клинике, на лестничной площадке перед входом в реанимацию, куда не пускали и где лежала Таисия, все еще между жизнью и смертью. Я подъехала туда к десяти, чувствуя себя обязанной морально поддержать Синякову. Та, в своем вечернем сверкающем платье, с размазанными по лицу остатками вчерашнего грима, выглядела ужасно еще и потому, что ее помято-праздничный наряд совершенно не сочетался с казенными, зелеными в потеках стенами и специфическим больничным запахом, Мне показалось, что она всю ночь так и провела, стоя у окна рядом с переполненной окурками пепельницей; чуть поодаль дежурил совсем молоденький тощий милиционер в форме, но по чью душу он тут находился, по ее ли, по Таину, или еще кого-то третьего - было непонятно.

Мне не удалось уговорить Тамару передохнуть, и я просидела рядом с ней почти целый день; она курила, а я читала какой-то дурацкий сценарий, доставшийся мне по наследству из бумаг Котовой. Уже смеркалось, когда дверь реанимации открылась как-то по особому торжественно и медленно, оттуда вышел молодой врач с серьезно-постным лицом и направился прямо к нам. Тамара все поняла и, не дожидаясь его слов, завыла в голос, как деревенская баба. Просто удивительно, куда подевался ее светский лоск!

Так что с вестником смерти пришлось говорить мне, он же сделал безутешной тетке какой-то укол, который, впрочем, на нее не подействовал.

На мою долю выпало увезти Синякову домой. Я попыталась немного успокоить ее. Успокоить - это сильно сказано; на самом деле я ей скормила целую горсть транквилизаторов, которые всегда таскаю в сумочке на всякий случай - не для себя, конечно. Тамара не заснула, но впала в состояние, похожее на ступор, и я оставила ее, предварительно уложив в постель. Домой приехала уже за полночь, выжатая, как лимон, - нет, как два лимона.

На следующий день и снова поехала к Синяковой - исключительно из чувства долга. За мной заехал Сергей, сказавший, что у него деловая встреча на квартире у Синяковой, но, против обыкновения, я ни о чем его не стала расспрашивать. Тамара выглядела не лучше, чем накануне. И если это возможно, то еще хуже. В ее квартире, как у себя дома, хозяйничали менты, но она, казалось, не обращала на них внимания. Чисто механически отвечая на мой вопросы, она и меня не видела; вся была в себе и своих переживаниях. Не слишком ли много слез по поводу этой никудышной девчонки, от которой никто не видел ничего хорошего, подумала я про себя.

Наконец появился капитан Филонов - с красными глазами, как будто он тоже не спал всю ночь. Вслед за ним, как тень, в дверь проскочил сыщик Николай; от Сергея Крутикова я уже знала, что они с Филоновым - хорошие приятели и вместе работали в органах около пятнадцати лет. Филонов сразу же взял быка за рога. Он сухо сообщил Тамаре, что вынужден допросить ее, и предложил проехать вместе с ним «куда надо» Синякова что-то замычала в ответ; казалось, она не соображала, чего от нее требуют.

- Впрочем, может быть, Тамара Петровна не откажется побеседовать с нами здесь, у нее дома? - деликатно предложил Сергей. - Мы ведь все понимаем, какое у нее горе, и с уважением относимся к ней.

При этом он неожиданно подмигнул мне, так что я чуть не захихикала, несмотря на мрачную обстановку. Из частых бесед с деверем на профессиональные темы я знала, что он - приверженец неформальных допросов, ибо считает, что человек в привычной окружающей его обстановке возводит вокруг меньше защитных барьеров, нежели в казенных стенах.

- Хорошо, - тоном умирающей согласилась Тамара. - Только пусть Агнесса будет со мной! - Она вцепилась в меня, как в спасительный якорь.

И мы пошли в маленькую комнатку, которую Тамара называла своим кабинетом; мужчины остановились в недоумении, не понимая, куда они попали.

- Простите, а где здесь можно присесть? - в замешательстве спросил Филонов и тут же покраснел, настолько этот дурацкий вопрос не соответствовал той роли, в которой он выступал. Он мне положительно нравился - даже несмотря на весь трагизм нынешней ситуации!

Действительно, клетушка была так загромождена всяким хламом, что непонятно было, как тут можно работать – не то что сесть, встать было некуда. Хозяйка немного пришла в себя, прогнала Дорофея с облюбованного им кресла - тот удалился с диким обиженным мявом, - сбросила со скособоченного стула пустую бутылку из-под минералки, одним движением руки смахнула бумаги и засохший бутерброд с сыром со стола прямо на пол и почти нормальным голосом пригласила нас усаживаться.

Сама же тяжело опустилась на банкетку с гнутыми ножками, явно знававшую лучшие времена; я пристроилась рядом и чуть сзади, стараясь быть как можно более незаметной, чтобы обо мне забыли. Капитан Филонов расположился за столом, перед ним каким-то чудом появился диктофон, в котором я узнала мой любимый «Сони», подарок Марка на мой последний день рожденья. Вот и царапина на верхней панели - не так давно Глаша, пробираясь ко мне на диван, по пути смахнула его с журнального столика, но маленький приборчик не разбился, только получил небольшую бытовую травму и работает прекрасно. Какал же бедная у нас милиция, что вынуждена брать взаймы даже такие необходимые вещи!

Размышляя о том, каким образом мой диктофон оказался у Филонова, я пропустила чисто формальное начало допроса. И встрепенулась лишь тогда, когда в руках у капитана вдруг оказалась тетрадка в клеенчатом переплете.

- Тамара Петровна, вам знакома эта тетрадка? - спросил он.

- Нс знаю, может быть, - она равнодушно пожала плечами.

- А вам, Агнесса?

- Очень похожа на ту, которую всегда носила при себе Оксана Верховцева. Можно посмотреть поближе? - я уже доставала из сумочки очки.

Капитан Филонов протянул мне тетрадку; я раскрыла ее на первом попавшемся месте: сомнений больше не оставалось - это был почерк Верховцевой.

- Да, несомненно, это та самая тетрадь.

Но большая часть страниц из нее вырвана! Когда я в последний раз видела ее в руках Оксаны, по-моему, она была целой.

- Когда это было? И каким образом вы узнали, что она целая? - переключился на меня Филонов.

- Потому что тогда тетрадка не выглядела столь похудевшей, такой, как сейчас, видите? - Я продемонстрировала это, захлопнув ее и положив себе на ладонь. Действительно, казалось, что в ней не 96 листов, как должно было быть, а по крайней мере в два раза меньше. - В последний раз я видела ее в тот самый роковой день, когда Оксана руководила переоборудованием студии. Она тогда все время заглядывала в тетрадку, сверялась с какими-то своими записями. Наверное вот с этим планом, - и я показала одну из страничек в самом конце, всю исчерканную какими-то странными значками, квадратиками и кружками.

- Да, это схема той самой перестановки. - Тамара заглянула через мое плечо в тетрадку и указательным пальцем ткнула в расплывшееся чернильное пятно, напоминающее кляксу. - Вот эта жирная точка - мое произведение; я ей показывала, куда надо переставить напольную вазу с цветами.

- Итак, нам известно, что эту тетрадку видели в руках убитой перед самой ее смертью, - резюмировал капитан Филонов. - После ее гибели тетрадка исчезла. Мы имеем основания считать, что покойная оставила в этой тетради какие-то записи, которые могли бы вывести нас на след убийцы. Вы не можете сказать, Тамара Петровна, каким образом эта тетрадка оказалась в вашей квартире?

Тамара наконец отыскала в старой сумочке, валявшейся среди подушечек на банкетке, сигареты и закурила.

Руки у нее дрожали, хотя она изо всех сил старалась держаться.

- Не имею нм малейшего представления, - ответила она наконец, предварительно выпустив изрядный клубок дыма. - Я ее не брала и в дом не приносила.

- Так кто же ее принес?

- Это мог сделать кто угодно, хоть та же Таисия, например. Или Лена Горячева - она часто работает у меня дома. Даже Агнесса могла ее принести - я ни на что не намекаю, просто говорю о возможности. Также, как и Олег Варзин - он приезжал с Агнессой, когда делали передачу с Коринной Ремезовой. И режиссер Крашенинников, Толь Толич, тоже как-то ко мне заскакивал…

- А Кочетков после смерти Верховцевой у вас был? - это уже спросил Сергей Крутиков.

- Кочетков? - тут Синякова задумалась. - Ах да!… Он вдруг заявился ко мне на прошлой неделе. Без приглашения и вроде бы совсем без дела. Он был какой-то странный… Говорил бессвязно, все на одну и ту же тему - что его недооценивают, притесняют, не дают творческой свободы, не считаются с его мнением. Рассуждал о том, что мы все безбожники, но господь нас накажет. У меня такое впечатление, что после смерти Котовой он совсем свихнулся, И религиозности особой я в нем раньше вроде не замечала… Мне надоело все это слушать, и я его выгнала под предлогом, что тороплюсь на встречу с дирекцией канала.

- Так вы, Тамара Петровна, утверждаете, что вам неизвестно, каким образом в ваш дом попала эта тетрадка и кто выдрал из нее листы? - В тоне капитана Филонова мне послышались угрожающие нотки.

- Я уже вам сказала: не имею ни малейшего представления.

- Что ж, а теперь разрешите вам рассказать, что я думаю по этому поводу. А думаю я следующее: тетрадь Верховцевой попала в ваш дом совершенно не случайно, ее принесли либо вы, либо Таисия, но с вашего ведома.

- В чем вы меня обвиняете? - вдруг встрепенулась Тамара; она наконец выбралась из своего полусомнамбулического состояния.

- В том, что вы сами или руками Таисии убили Евгению Котову и, покрывая это преступление, вынуждены были убить также и Оксану Верховцеву.

Если Филонов ожидал, что Синякова тут же расколется и выдаст чистосердечное признание, то его ждало разочарование: Синякова удивленно захлопала ресницами, и на лицо ее отразилось самое искреннее изумление.

- Ничего более фантастического я в жизни не слыхало, - она выразительно развела руками. - Зачем бы я стала это делать? Для меня убивать Котову - все равно это резать курицу, несущую золотую яйца.

- Потому что вы боялись Котову, которая вас шантажировала.

- Чем же, интересно? И как она меня шантажировали - требовала денег, что ли?

- Нет, она пыталась диктовать вам творческую политику, что для вас было важнее всех денежных дел. А держала она вас в руках тем, что знала все о Таисии. И о том, что она - ваша дочь, и о том, что она законченная наркоманка, и Котова согласна была покрывать ее только до тех пор, пока вы выполняли ее требования.

Это заявление капитан произнес совершенно будничным тоном, и, очевидно, опера и сотрудники «Ксанта» были знакомы с этим фактом, потому что они на него никак не прореагировали. Зато на меня слова капитана произвели впечатление разорвавшейся бомбы, на Синякову - тоже: она на мгновение замерла и потом громко, с завываниями, заплакала в голос. Минут десять ушло на то, чтобы она отрицалась и успокоилась до такого состояния, в котором могла говорить.

- Да, Таисия моя дочь, и Котова знала об этом, - сказала она, сжимая в одной руке мокрый платочек, а в другой - стакан с водой, уже третий. - Она действительно пыталась меня этим шантажировать, но я ей не поддавалась. Однако никакого отношения ни к ее смерти, ни к смерти Верховцевой я не имею, это полная чушь.

И, не дожидаясь вопросов, Тамара, захлебывала словами и всхлипывая, принялась рассказывать историю появления на свет Таисии и ее воспитания. В то время, двадцать лет назад, Тамара была замужем за телеоператором Константином Серовым, и когда его отправили в командировку в вожделенную Америку, она поехала вместе с ним. Там они познакомились с молодой супружеской четой, принадлежавшей к сливкам местного советского общества - Женей Котовой и ее супругом, журналистом-международником Маратом Александровым. Не то что бы они дружили семьями, нет, но довольно тесно общались, принадлежа к одному и тому же кругу. Тамара долго выдержать не смогла - мало того, что ее отношения с мужем к тому времени находились на точке замерзания, сама атмосфера замкнутого элитарного мирка на чужой далекой земле давила на нее.

Однако уехать обратно в Союз, не испортив супругу карьеру, было невозможно, и она долго ждала благовидного предлога, чтобы вернуться. Нс было бы счастья, да несчастье помогло - ее мать в Оренбурге серьезно заболела, и Тамара поехала туда, чтобы за ней ухаживать. О том, что же случилось дальше, понять из сбивчивого рассказа Синяковой было очень трудно. Мать действительно была тяжело больна и вскоре умерла, несмотря на нежные заботы дочери, но каким образом Тамара вскоре после ее смерти оказалась беременной, было непонятно. В устах Синяковой это прозвучало так, будто случилось непорочное зачатие. Об отце ребенка она вообще не сказала ни слова, а на прямой вопрос, заданный кем-то из сыщиков, ответила: «Это неважно, он дальше нигде не фигурирует, и я его больше не видела», из чего я сделала вывод, что она, возможно, даже не знала его имени - настолько это была случайная связь. Занятая устройством похорон, а потом приведением в порядок оставшихся после матери дел, Тамара не обратила внимания на свое состояние, а когда обнаружила, что ждет ребенка, идти на аборт было уже поздно. Что ей оставалось делать? Ставить в известность мужа? Разводиться с ним? Находясь в состоянии глубочайшей депрессии, Тамара так ничего и не предприняла.

Осталась жить в Оренбурге, в той половине старого родительского дома, которую отписала ей мать. В Москве никто не знал о ее беременности. Однако ей страшно не повезло: на гастроли на Урал приехал театр, возглавляемый Павлом Анатольевичем Котовым, и надо же было такому случиться, что к нему в гости приехала вернувшаяся из Америки дочь!

Тамара столкнулась с Женей прямо в центральном универмаге своего родного города. Котова была весьма удивлена, увидав ее выдающийся вперед живот, очевидно, произвела в уме кое-какие подсчеты, но сделала вид, что ничего не замечает, и не задала ни единого вопроса: впрочем, женщины никогда не были особенно близки.

Тамара родила преждевременно; слабенькую девочку она назвала Таисией, в честь умершей матери. После этого решила наконец поставить в известность об этом неприятном факте своего мужа, который так и сидел все это время в Нью-Йорке и с которым она вяло перезванивалась. Но тут вмешалась ее младшая сестра Ирина.

Ирина была полной противоположностью энергичной и пробивной Тамаре, которая в семнадцать лет уехала в Москву учиться и делать карьеру и с тех пор лишь изредка приезжала домой. Ира же от природы отличалась медлительностью и некоторой пассивностью; училась средне, закончила школу почти на одни «тройки» и с трудом поступила в техникум, где получила специальность счетовода. Так она и работала счетоводом в какой-то местной конторе, а в свободное от работы время развлекалась тем, что искала себе мужа. Как я поняла из сбивчивого рассказа Тамары, более неподходящих для жизни мужиков, чем те, кого ее младшая сестра приводила домой, найти было трудно: они все, как один, пили и гуляли, но тот, за кого она в конце концов вышла замуж, был хуже остальных - он еще и бил ее. В конце концов он однажды так сильно поколотил Ирину, беременную на шестом месяце, что у нее случился выкидыш, и врачи сказали, что ей уже никогда не суждено стать матерью.

После этого случая совместными усилиями тогда еще живой матери и старшей сестры, срочно вызванной по этому поводу из Москвы, хулиганствующего супруга выселили из дома, и Ирину чуть ли не насильно с ним развели. Потеряв ребенка, та вроде бы остепенилась, перестала приводить домой пьяники очень быстро по-женски увяла; когда ей исполнилось тридцать, она выглядела гораздо хуже, чем старшая сестра.

Когда после рождения ребенка Тамара собиралась слухом, чтобы сообщить об этом мужу, Ирина предложила ей не разрушать свой брак, а отдать девочку на воспитание ей; она со слезами на глазах клялась, что вырастит ее, как родную дочь, и умоляла не лишать окончательно радости материнства, тем более что у Тамары вполне могут еще появиться дети.

Скрепя сердце Тамара зарегистрировала дочку на свою девичью фамилию - Никифорова (в первом браке она не меняла фамилию, Синяковой она стала позже), поставив в графе «отец» прочерк - паспортистка оказалась знакомой. Оставив маленькую Таю на попечение сестры, сама вернулась к мужу. Тамара никогда не жалела о том, что не рассказала ему о своей измене, потому что вскоре после их воссоединения Константин тяжело заболел, и, как истинно русская женщина, она позабыла обо всем плохом, что их разделяло, и преданно ухаживала за ним до самого конца. Конец, надо, сказать, наступил не скоро, и Тамара в течение десяти лет одна тянула тяжкий воз - не только заботилась об инвалиде, по и обеспечивала материальную сторону жизни, в том числе фактически содержала сестру с ее «дочкой». Нечего и говорить, что своих детей у них с Константином уже не народилось.

После смерти мужа Тамара, при малейшей возможности навещавшая «племяшку», захотела взять девочку к себе Москву, но Ирина воспротивилась - пусть, мол, Тая в Оренбурге закончит школу, а лотом уже переезжает в столицу, Тамара не слишком сопротивлялась: в это время перед ней, тележурналистом, открылись новые возможности. Похоронив мужа, она расправила крылья, и вешать на себя новый груз - брать в дом десятилетнюю девочку - ей не захотелось. Тем более что она была тогда уже влюблена в Синякова, и намечалась новая свадьба… Сейчас она горько в этом каялась:

- Если бы только я знала, если бы могла предположить! - Она раскачивалась в кресле взад-вперед, и по лицу ее катились слезы. - Но она была такая тихоня, такая скромница…, Я боялась, что в Москве, в новой школе, ей, провинциальной девчонке, будет тяжело. На самом деле мне было страшно, что ее появление нарушит привычный ритм моей жизни, сильно мне помешает… Господи, если бы я знала! Я, только я одна виновата в ее смерти!

- Вы хотите сказать, что это вы вкололи ей роковую дозу героина? - Вопрос капитана Филонова, на мой взгляд, прозвучал просто издевательски; впрочем, может быть, просто он так мрачно шутил.

Тамара сначала не поняла, лотом от возмущения задохнулась:

- Как… Как вы смели предположить такое? Как вам в голову могло прийти, что мать… Да, я ответственна за ее смерть, но только морально.

- Ясно. Когда вы узнали, что Таисия употребляет наркотики?

- Я заметила первые подозрительные признаки примерно полтора года назад.

Не знаю, когда Таисия к этому пристрастилась, здесь или еще в Оренбурге. Мне кажется, что уже здесь. Когда она приехала в Москву два года назад, сразу после окончания школы, было решено, что она попробует поступить в институт - мы выбрали педагогический, где конкурс поменьше. Но она завалила первый же экзамен - и напилась, да так, что валялась как мертвая. Наутро я с ней крупно поговорила, и такое больше не повторялось. Я ее взяла на работу, и все вроде было в порядке. А потом как-то поздно пришла домой и обнаружила ее в компании трех ребят подозрительного вида, в татуировках и кольцах. Попыталась с ними заговорить, но они смотрели куда-то сквозь меня… Я их выгнала, и у нас с Таей был по этому поводу крупный разговор. Она клялась и божилась, что они курили только травку. Я ей не поверила и оказалась права: очень скоро обнаружила, что она колется. Последний год превратился просто в ад: она выносила из дома все, что могла, чтобы добыть денег на свой героин, а я делала все, чтобы заставить ее лечиться, но все было бесполезно… - Тамара замолчала, уставившись куда-то вдаль.

- И вы ни разу не обращались в милицию, даже когда ее дружки вас ограбили? - прервал затянувшуюся паузу капитан Филонов.

- Нет. А что бы я сказала? Что моя племянница меня ограбила? Так зачем держать дома такую племянницу, проще всего ее отправить восвояси! Не могла же я заявить, что под видом племянницы у меня живет родная дочь?

- Кстати, а сама Тая знала, что она ваша дочь? - задал отнюдь нелишний вопрос Сергей.

- Знала, хотя моя сестра клялась и божилась, что наша общая дочка осталась в полном неведении относительно того, кому она родная. Когда у нас с ней случился самый первый скандал по поводу выпивки, она орала на меня, что я не имею права голоса, потому что родила ее и бросила. В спокойном состоянии мы никогда на эту тему не говорили, но стоило возникнуть конфликту, как она тут же мне напоминала, что я недостойная мать и потому ничего не смею от нее требовать.

- А как вела себя Евгения Котова? - продолжил допрос Филонов.

- Она быстро догадалась, что к чему. Узнала, что Таисия родилась в Оренбурге, сопоставила некоторые даты, увидела, как я к ней отношусь, и сделало правильные выводы. Первый роз она намекнула на наши отношения, когда я с ней поспорила относительно концепции новой программы. А потом, копи у нас был крупный разговор на денежную тему, Женя пригрозила рассказать всему миру, кто такая Таисия, и с позором выгнать ее на улицу.

Тут не выдержала я:

- Я не понимаю, Тамара, как это могло отразиться на тебе сейчас, когда твой муж уже много лет как в могиле? Если уж генеральный прокурор страны может сниматься с проститутками в роли импотента в порнофильме, появиться в непристойном виде на телеэкранах и при этом стать кандидатом в президенты, то как раскрытие этой маленькой тайны могло повлиять на твое положение в обществе и компании?

- И это говоришь ты, Агнесса? Будто не знаешь, что наша компания вот-вот должна получить грант от международного фонда «Семейные узы»?

Хороша я буду, если мадам Дюпре узнает, что я, ратуя за крепкую семью и тесные связи между родителями и детьми, родила при живом муже внебрачного ребенка и бросила его?

Ласковая телка двух маток сосет, и Тамара пыталось выжать все, что можно, из своего положения продюсера женских телепрограмм: не так давно она получила приличные деньги от международной феминистской организации «Союз освобожденных женщин» и очень надеялась поживиться за счет этих самых «Семейных уз». Председательница фонда, мадам Дюпре, высохшая, но еще элегантная старушка с русскими корнями, бабушка пяти внуков, отличалась строгостью взглядов и была чуть ли не пуританкой, что француженкам в общем-то не свойственно. Впрочем, во Франции, единственной из стран Европы, не прижился и феминизм. Как в старые добрые времена, женщины там по-прежнему любят мужчин, а мужчины - женщин. Но какие-то вредные влияния просачиваются и в эту благословенную страну, потому что иначе откуда бы у мадам Дюпре взялась эта ненависть, едва ли не патологическая, к феминисткам, «этим развратным женщинам». Я подозревала, что в этом есть что-то личное, и предприняла кое-какое расследование. Так оно и оказалось: у ее супруга, газетного магната, была постоянная любовница - известная журналистка и активистка феминистского движения, много писавшая об изжившем себя институте брака. Когда мадам в последний раз была в Москве, мы с Тамарой провели с ней практически безотлучно целую неделю, пытаясь втолковать ей, какие мы стойкие борцы за нравственность и семейные устои. Мы даже устроили ей съемку в интерьере моей программы; битый час она учила молодежь жить, прямо как на давно забытых партийных собраниях, а я, глупо улыбаясь, переводила и поддакивала ей.

Нечего и говорить, что мы эту запись стерли в ту самую минуту, как наш шофер отвез ее в Шереметьево, Но теперь, после трагических событий в нашей телекомпании, нечего было и надеяться на этот грант.

- Когда вы узнали, что Евгения Котова обманывает вас со спонсорскими деньгами? - продолжал допрос капитан.

- Я подозревала это давно, но получила доказательство в самое последнее время, когда ближе познакомилась с Гарием Улитиным.

- Кто предложил работать с ним без посредника, то есть Котовой, вы или он сам?

- По-моему, он. Он - человек восточный и просто взбеленился, когда Женя заявила ему, что его последнюю протеже Настену надо показывать не в ее интеллектуальной программе, а в передаче о жизни животных.

- Котова знала об этом вашем договоре?

- Узнала, и был страшный скандал. Впрочем, с ней всегда так было, и я уже к этому привыкла.

- Итак, у вас с Евгенией Котовой был конфликт на почве денег, и к тому же она вас шантажировало. Поэтому вы решили ее убить? - капитан Филонов не спрашивал, он уже утверждал.

- Как вы смеете! - На секунду Тамара, забыв о своей беде, взвилась - буквально взвилась в воздух, подпрыгнув на жалобно скрипнувшей пружинами банкетке. - Ничего подобного! То есть я никого не убивала, да никто меня по-настоящему и не шантажировал… А ругались мы с ней постоянно.

Я не собираюсь тут оправдываться, потому что ни в чем не виновата, кроме того, о чем я только что рассказала, но это не повод для беспочвенных обвинений…

- У вас был мотив, Тамара Петровна, и были возможности, - гнул свою линию капитан. - Вы убили Котову. Но Оксана Верховцева оказалась свидетельницей преступления и стала вас шантажировать, а потому вы убрали и ее. Вы знали, что она что-то написала об этом в своем дневнике, поэтому вам пришлось взять ее тетрадку и уничтожить компрометирующие вас страницы.

Капитан Филонов наглядно демонстрировал то, что называется психологическим давлением следователя на подозреваемого. Однако это самое давление подействовало на Синякову исключительно положительно; она как бы очнулась от летаргии, в которую ее повергла смерть Таисии, воспряла духом и готова была защищаться всеми доступными способами. Я обрадовалась, увидев перед собой прежнюю Тамару, конечно же я не верила, что она стоит за всеми этими убийствами. Скорее на убийцу по складу личности была похожа Таисия. Тамара тем временем бросилась в наступление:

- Значит, по-вашему, я убила двух человек и при этом оставила у себя дома такую улику, как тетрадь с выдранными листами? Неужели вы считаете меня такой дурой? А может быть, эту тетрадку мне просто подбросили?

- Обыск проводился в присутствии понятых, - скучным топом возразил ей Филонов. - Вы сами видели протокол, ими подписанный, ваша подпись там тоже стоит. - Может, и запас героина, который нашли в комнате покойной, вам тоже подбросили?

Возможно, Тамара была в курсе того, что Тайка хранила наркотики под подушками в спинке дивана, поэтому и предпочла уйти от скользкой темы, продолжая наступление и с каждым словом всё повышая голос:

- Вы пришли ко мне, когда тело дочери еще не остыло. Вы обвиняете меня в убийстве, хотя никто мне не сказал, почему и отчего умерла моя Тая. Что значит передозировка? Кто подсунул ей смертельную дозу, кто ее ей вколол? Я уверена, это было убийство, но, кажется, убийство вы не намерены расследовать! Еще бы, убрали всего лишь какую-то не известную никому Никифорову, а не знаменитую Котову! А может быть, вы думаете, что это я убила собственную дочь?

- Нет, мы так надумаем, Тамара Петровна, - устало ответил капитан. Он хотел добавить что-то еще, но тут зазвонил мобильник Сергея, и тот, сказав в трубку пару слов, передал ее Филонову. Тот слушал молча, на глазах меняясь в лице. Потом отдал телефон хозяину и, встав, тут же стал складывать бумаги в свой кейс.

- Так что же, вы меня арестуете? - спросила Тамара, и в голосе ее, несмотря на притворное безразличие, прозвучала тревога.

- Нет, Тамара Петровна, арестовывать мы вас пока не собираемся. Но вы понимаете, что не стоит искушать судьбу и пытаться скрыться - вам это все равно неудастся. Просьба к вам заехать завтра в управление, подписать протокол допроса, - ответил он, уже направляясь к выходу. За ним молча двинулись его подчиненные, один из них не забыл прихватить со стола мой диктофон.

- Скажите хотя бы, когда я смогу похоронить мою дочь? - обратилась она к его широкой спине.

- Скоро, - односложно бросил Филонов через плечо.

Когда за ментами захлопнулась дверь, Сергей Крутиков, до этого почти все время молчавший, вдруг произнес:

- Только это не ваша дочь, Тамара Петровна.

Глава 15

За его репликой последовало неловкое молчание, потом Синякова переспросила:

- Простите, не поняла. Повторите, пожалуйста.

- Таисия Никифорова, которая умерла вчера от передозировки героина, не ваша дочь.

- Тогда кто же она?

Тамара смотрела на Сергея в полном недоумении, глаза ее под опухшими веками, только что казавшиеся щелочками, заметно округлились. Сказать, что я была изумлена, - значит ничего не сказать. Услышав часом раньше, что Таисия - родная дочь Тамары, я решила, что меня вообще уже ничто не может удивить, но заявление Сергея превзошло все мои ожидания.

- Ваша племянница. Та девушка, которую вы знали под именем Таисии Никифоровой, действительно Таисия Никифорова, но она не ваша дочь, а дочь вашей сестры Ирины Петровны Никифоровой.

- О чем вы говорите? У Иры никогда не было детей!

- У нее был один ребенок - Таисия.

- Так… Если Таисия - дочь Иры, то где же тогда моя девочка?

- Увы, Тамара Петровна, я снова вынужден вас огорчить. Ваша дочь умерла почти девятнадцать лет назад.

Тамара была не огорчена, а просто огорошена. Она опять закурила - с сегодняшнего утра это, наверное, была двадцатая сигарета - и растерянно повторяла:

- Я ничего не понимаю. Ничего не понимаю…

Сергей встал со своего места - во время допроса он приткнулся на стуле где-то в дальнем углу - налил из стоявшей на окне бутылки в давно не мытый стакан поддельного боржоми и подал Тамаре. Потом расположился за столом, там, где только что сидел капитан Филонов, и положил перед собой толстую папку с бумагами.

- Вот это метрика вашей дочери, Таисии Петровны Никифоровой. - Он достал из палки ксерокопию документа, напечатанного на гербовой бумаге, и показал нам. - Место рождения - город Оренбург, дата - 11 апреля 1979 года, мать - Никифорова Тамара Петровна, в графе отец - прочерк. А вот свидетельство о рождении другой Таисии Петровны Никифоровой: дата рождения - 17 июня 1980 года, мать - Ирина Петровна Никифорова, отца тоже нет. А теперь еще одна бумага, более важная. Это, увы, свидетельство о смерти: Таисия Петровна Никифорова умерла 25 декабря 1980 года в возрасте 7 месяцев от роду, причина смерти - острая недостаточность надпочечников. То есть когда родилась вторая Таисия, вашей дочери уже не было в живых.

Тамара перебирала бумаги, словно слепая. Обычно она обходилась без очков, считая, что это лишнее, но теперь она рассматривала листы на расстоянии вытянутой руки, сильно щурясь, так что мне пришлось отыскать ее очки в царившем хаосе.

Надев их, она просмотрела документы, руки ее бессильно опустились, и она снова зарыдала - в который раз за эти сутки! Плакала она уже без слез. Сквозь всхлипывание я разобрала обрывки фраз:

- Это наказание божье… Моя кровиночка умерла без меня… Она звала маму, а меня не было…

Потом вдруг ее осенила пронзительная мысль, и она вскинулась и затворила вполне отчетливо:

- Моя дочь тяжело заболела и умерла, а моя сестра даже не удосужилась сообщить мне об этом! Я этого не заслужила! Она всегда мне завидовала, но я не думала, что Ирка - такая стерва!

Сергей заговорил мягким, почти гипнотически завораживающим тоном:

- Успокойтесь, Тамара Петровна, прошу вас. Понимаю, какое у вас горе, но, может, вам будет легче, если вы узнаете, что ваша дочь не мучилась. Она фактически и не болела - синдром острой недостаточности надпочечников на почве стафилококковой инфекции, - он прочитал диагноз по бумажке, не надеясь на память, - возникает внезапно, мы консультировались со специалистами. Ваша дочь с утра была здорова, а когда Ирина заподозрила неладное и вызвала врача, было уже поздно. Девочка умерла совершенно неожиданно на руках своей приемной матери и в присутствии врача из детской поликлиники.

- Это вам сообщила Ирка? Она расскажет!… - Казалось, горе Тамары внезапно превратилось в агрессию; колотило, руки непроизвольно сжимались в кулаки, и, появись сейчас перед ней сестра, ей бы явно не поздоровилось.

- Если Тамара никого до этого не убивала, то сейчас в ее глазах поселилась такая убийственная ненависть, что даже я машинально от нее отодвинулась.

- Рассказ Ирины подтвержден свидетелями. Мы были бы плохими сыщиками, Тамара Петровна, если бы пользовались сведениями только из одного источника, тем более столь предвзятого, как ваша сестра Николай, - он кивнул на своего лучшего детектива, скромно ютившегося на сломанной табуретке возле двери, - за время пребывания в Оренбурге опросил практически всех, кто имел хоть малейшее отношение к вашим родным. В частности, он встретился с педиатром, некоей Гороховой, которая присутствовала при смерти вашей дочери. Это пожилая дама, она сейчас на пенсии. Она подтвердила, что ничего сделать было нельзя, и даже врачи «Скорой», которую она вызвала и которая приехала буквально через полчаса, смогли только констатировать смерть. Она хорошо запомнила тот случай, несмотря на то, что все произошло двадцать лет назад потому, что подобное встречается крайне редко. Предотвратить летальный исход было невозможно. Горохова подтвердила, что девочка выглядела ухоженной, а Ирина, которую она приняла за мать, делала все, что было в ее силах, а потом ну, после она впала в отчаяние.

- Мерзавка! - только и прокомментировала Синякова.

- Не думаю, что тогда, после смерти маленькой Таисии, у нее были какие-то планы. - продолжал Сергей. - Но вы с мужем были в Америке, и она никак не могла собраться с духом, чтобы сообщить вам о трагедии.

Как вы знаете, после выкидыша, когда врачи вынесли Ирине приговор - она, мол, никогда не сможет родить, - она была одержима мыслью о материнстве. Когда Тая - ваша Тая! - умерла, Ирина неожиданно забеременела. И постепенно у нас созрела мысль - заменить Таю своим ребенком, если родится девочка. И действительно, родилась девочка; Ирина назвала ее тоже Таисией, что не вызвало пи у кого никаких вопросов. Вряд ли бы Ирина осуществила свой обман, если бы ей не благоприятствовали обстоятельства: сначала вы, Тамара Петровна, жили за границей, а потом были буквально прикованы к постели больного мужа. Только когда заболевание Константина перешло в хроническую форму, вы смогли вырваться в Оренбург. Вашей Тае к тому времени исполнилось бы четыре года, а дочери Ирины не стукнуло еще и трех, но сестра уверила вас, будто девочка немного отстает в развитии …

- Да, она еще добавила, что врачи не видят в этом ничего страшного… - отстраненно, как будто речь шла о ком-то постороннем, заметила Тамара.

- Когда Николай припер Ирину Петровну к стенке неопровержимыми фактами, - тут Сергей бросил взгляд на сыщика, и тот согласно кивнул, - так вот, когда Николай припер ее к стенке, она заявила, что ничего плохого она в виду не имела и что лучше, когда у человека две матери, чем ни одной. Совесть, судя по всему, ее не мучила до тех пор, пока Таисии не пришла пора получать паспорт. В школу Ирина оформила дочку по метрике ее покойной двоюродной сестры, но вряд ли с паспортом все вышло бы так же гладко, если бы не изменилось административное деление города. Правда, Ирине пришлось «потерять» свой собственный паспорт, куда был вписан ребенок, но это было единственным осложнением.

Тут Сергей перевел дух и замолчал, и, воспользовавшись паузой, Тамара спросила:

- А сама Таисия - знала ли она эту историю?

- Знала. Ирина воспитывала ее как свою дочь, как вы и договорились, тем более что она действительно была ее родной дочерью. Но когда девочке исполнилось шестнадцать лет - то есть когда вашей дочке должно было исполниться столько же - и началась эпопея с паспортам, Ирине пришлось во всем признаться.

- Сволочи!… Какие сволочи!… - Тамара обхватила голову руками и опять стала раскачиваться взад-вперед на кушетке.

Так прошло минут десять; мы все молчали. Да и что можно сказать при таких обстоятельствах, хотя мыслей у меня на этот счет появилось множества Эти два ошеломительных открытия - то, что Таисия была дочерью Тамары, и то, что она ею не была, - бросали новый свет на ее возможное участие в преступлениях. Девица, с самых юных лет привыкшая лгать, под чужим именем занимавшая чужое место, - какие представления о морали могли выработаться у такого человека? Понятно теперь, почему такое удовольствие доставляло ей делать людям гадости. Могла ли она убить, если бы кто-то проник в ее тайну и угрожал раскрыть се? Несомненно, могла бы! Я была уверена в этом.

Как бы отвечая на мои размышления, Тамара отняла руки от лица и тихо произнесла:

- Теперь я понимаю, отчего она меня ненавидела… Раньше я считала, что это оттого, что я ее не признала и оставила воспитываться в провинции у тетки.

На самом деле она невзлюбила меня потому, что была мне всего лишь племянницей, а не дочерью и не имела права жить в этой московской квартире, роскошествовать на мои деньги. Я всегда ее содержала, она знала это и именно за это еще больше ненавидела. Так же точно меня с детства терпеть не могла Ирина - за то, что я была удачливее, потому что меня любили мужчины, потому что у меня все в жизни получалось, в конце концов, потому, что у меня были деньги… Зависть - страшное чувство! - Тамара опять замолчала, опустив голову, потом спросила хриплым голосом:

- А где… где похоронили мою девочку?

Тут впервые за все время заговорил молчаливый Николай. Он встал, подошел к нам и протянул Тамаре фотографии, которые достал из кармана кожаной куртки:

- Я сделал для вас снимки - я ведь понимал, что вы захотите увидеть ее могилу. Она совсем рядом с тем местом, где погребена ваша мать, только с другой стороны часовни.

На одной из фотографий была запечатлена крошечная каменная плита с высеченным на ней крестом - без имени и фамилии, без даты рождения и смерти, зато с портретом. Второй цветной снимок был запечатлен крупным планом - пухленькое розовощекое младенческое личико с ангельским выражением голубых, несоразмерно огромных глаз, устремленных куда-то вверх, в обрамлении светлых кудряшек… Я не сентиментальна, но почувствовала, как у меня защипало в носу; Синякова же будто окаменела.

Опять повисла неловкая пауза - и затянулась; наконец ее прервала Тамара, заявившая, что благодарит нас за сочувствие, но хотела бы теперь остаться одна. Мы тут же все встали и попрощались, причем уходили гораздо быстрее, чем допускали правила приличия, - казалось, ноги сами несли нас прочь из этого проклятого дома.

Тамару конечно же не задержали, и, как я поняла, никто всерьез ее не подозревал - кроме, может быть, капитана Филонова, которому позарез нужен был обвиняемый: на него давили со всех сторон. Мало было одного начальства, так еще Павел Анатольевич Котов и Глеб Овчинников то и дело звонили ему на работу, чтобы осведомиться, как идут дела и пойман ли уже убийца. Да, капитану было трудно позавидовать, но это еще не повод, чтобы обходиться с немолодой и несчастной женщиной так, как он обошелся с Тамарой. Я ему это высказала, когда мы в очередной раз столкнулись в коридорах телецентра, и после этой беседы он, и до того имевший, несмотря на всю импозантность, вид побитого пса, пусть крупного и породистого, но все равно побитого, стал выглядеть еще более жалко. Как я узнала от Марка, у него прибавился еще один повод для мрачных размышлений: Гарий Улитин, который теперь, после смерти Таисии, числился подозреваемым номер один, благоразумно не стал дожидаться, пока его арестуют, и уехал в Швейцарию - якобы кататься на горных лыжах. Теперь его надо было доставать через Интерпол, а дело это долгое, хлопотное и почти безнадежное…

Впрочем, мне было плевать на проблемы доблестного капитана.

У меня и своих свалилось выше крыши, и главными из них были, во-первых, вопрос о том, охотится ли все еще неизвестный убийца за мною и когда я смогу почувствовать себя в безопасности; и, во-вторых, моя работа - то есть существует ли еще телекомпания «Прикосновение» или она уже приказала долго жить? А пока, по просьбе Тамары, я обзвонила всех наших сотрудников, кто еще не дезертировал, с просьбой считать себя в краткосрочном отпуске - по крайней мере, до похорон Таисии.

Хоронили ее через два дня. То есть не хоронили, а отпевали, после чего в закрытом гробу отправили на родину. Я молилась, чтобы на меня напал хоть какой-нибудь вирус, позволивший бы мне остаться дома, но, как назло, лучше, чисто в физическом плане, я себя не чувствовала уже давно. Пришлось идти.

Жалкое это было зрелище; провожающих было мало. В промозглой темной церкви у гроба стояли две женщины в черном: Тамара и ее сестра Ирина, страшно на нес похожая, только поменьше, потоньше и поморщинистее. Просто удивительно, как можно стоять совсем рядом и быть так далеко друг от друга! У Тамары лицо напоминало застывшую маску, она не плакала, в отличие от Ирины, которая тихо подвывала во время церемонии, так что молодой поп недовольно на нее поглядывал. Кроме сестер, родственников почти не было - только не очень молодая и не очень красивая женщина в сильных очках и чрезмерно яркой, не подходящей к случаю оранжевой куртке, вызывающий цвет которой резал глаз в этих обстоятельствах, - как выяснилось, родственница покойного первого мужа Тамары, - и мужчина лет сорока, смахивающий на алкаша - ее толи двоюродный, то ли троюродный брат с Урала. Из наших были только я и Олег с Еленой.

Своих мужчин не хватило даже на то, чтобы нести гроб, помогали менты в штатском и мой спутник - как и на похоронах Котовой, со мной был Сергей Крутиков. Впрочем, детективы, которые пришли провожать Тамарину дочь-племянницу о последний путь, просчитались: никто из ее дружков-наркоманов или просто приятелей не пришел ни в больничный морг, ни в церковь, да и глупо было на это надеяться.

Когда мы уже шли вслед за гробом по церковному дворику, я услыхала наконец, как сестры разговаривают между собой. Впрочем, дружеской беседой это назвать можно было с натяжкой: Тамара прокурорским топом допытывалась, кто был отцом только что умершей в больнице Таисии. Ирина вполголоса переругивалась с сестрой; я уловила краем уха знаменательную фразу:

- Ты ведь так мне и не сказала тогда, кто был твоим полюбовником, так почему же л должна говорить тебе?

- Отец моей дочери, по крайней мере, не был ни алкоголиком, ни сумасшедшим! Хотела бы я знать, от кого передались твоему отродью эти гнилые гены: от тебя или ее родителя? Уж не с истопником ли ты из нашей старой школы согрешила, Васей-малахольным?

- Мои гены точно такие же, как у тебя! Зато ты была никудышной мамашей! Довела ее до наркоты… - Голос Ирины, высокий и сварливый, ничуть не был похож на голос старшей сестры, он поднялся до визга, так что на них стали оглядываться. Родственница мужа подошла к Тамаре и увела ее в сторону, в то время как кузен-работяга крепко взял за руку Ирину, которая опять принялась рыдать в голос да еще с причитаниями.

Совсем зрелище тягостное, и я была рада-радешенька, когда все это закончилось. Никаких поминок не было. Тамара не поехала с гробом на родину - более того, она не сочла нужным проводить тело Таисии даже до вокзала. Сергей любезно предложил подвезти Синякову до дома; может быть, он надеялся вытянуть из нее еще какую-нибудь информацию, но Тамара, сосредоточенная на своих мыслях, молчала и просто его не слышала, так, что Сергей прекратил попытки разговорить её.

Боюсь, что никто, кроме Синяковой и ее сестры, не жалел о смерти Таисии. Несмотря на молодость, девица успела многим насолить - как, скажем, мне. Уже после того как она умерла, я получила подтверждение того, о чем подозревала - она и в самом деле шпионила за сотрудниками «Прикосновения» и докладывала обо всем Котовой - то есть была просто-напросто стукачкой. В бумагах Котовой, которые попали в руки ментов, было несколько записочек, написанных крупным детским почерком Таисии. В одной из них она перечисляла опоздавших на съемку моей передачи; в другой были тезисы, то есть наброски тезисов, нового проекта, над которым мы вдвоем с Тамарой работали втайне от всех… То есть благодаря ей Евгения была в курсе всего, что творилось в компании - даже относительно постельных дел сотрудников Тая не оставляла ее в неведении.

В отличие от записочек Таисии, в дневнике Верховцевой, то есть в той ее части, что от него осталось, не было ничего мало-мальски компрометирующего. Это были наброски планов, комментарии к программам, заметки на злобу дня из жизни съемочной группы; к моему удивлению, оказалось, что Оксана прекрасно владеет… то есть владела словом: ее замечания были весьма неординарны и полны скрытой иронии.

Это был еще один дар, который раскрылся уже после ее смерти. Несомненно, она стала бы гораздо лучшим редактором, нежели Горячева, но так и осталось загадкой, почему скрывала, что умеет писать, и писать неплохо. Очевидно, вырванные страницы хранили еще и другие тайны, но, боюсь, что они были потеряны для следствия навсегда.

Впрочем, довольно об Оксане. Выяснилось, что Никифорова умерла не просто от передозировки. Героин, который нашли у нее в тайнике в диване и остатки которого обнаружили в использованном шприце, был чистой - то есть грязной - отравой. Но что это - случайность или убийство? Оперативники с ног сбились, выслеживая дилеров, через которых Таисия добывала наркотики. Это была адская работа, и, судя по всему, сыщики из «Ксанта» были рады-радешеньки, что она досталась детективам официальным. Опера с Петровки вместе с местными ментами провели облаву, однако в их сети попала только мелкая сошка. Задачу затрудняло и то, что неподалеку от дома Синяковой находилась общага Университета дружбы народов, рассадника наркоты. Как известно, чуть ли не основные поставщики героина в Москве - нигерийцы, а всех их не посадишь.

Тем не менее, кое-какие результаты все-таки были, но они лишь поставили новые вопросы. Так, внедренные агенты раскопали, что Никифорову видели вместе с Олегом Сосиным, давно известным милиции торговцем. Его задержали - у оперов давно на него был зуб, и на этот раз они собирались упрятать его за решетку всерьез и надолго.

Он не отрицал, что раньше имел дело с Тайкой; более того, признался, что бывал у нее на квартире в отсутствие ее тетки. Однако утверждал, что с тех пор, как Таисия в последний раз вышла из больницы, он ее не видал и где она добывала героин, не имеет ни малейшего представления. Сосину поверили, так как его поймали с поличным, и сделали анализ того героина, который оказался при нем в момент задержания. Нельзя сказать, чтобы он был чистым, как слеза ребенка - так говорил сам Олег, - но это была вовсе не та отрава, которая свела в могилу Тамарину племянницу.

Значит, Таисия нашла какой-то новый источник наркотиков. Где она могла его раздобыть? Несомненно, в больнице. Это была самая обычная наркологическая лечебница, государственная, а вовсе не продвинутая современная и очень дорогая клиника, как можно было бы ожидать. Почему Тамара запихнула девушку, которую считала дочерью, в это отнюдь не лучшее заведение?

- Я была в бешенстве, когда обнаружила, что моя квартира в очередной раз превратилась в вертеп, - объяснила она, когда ее спросили об этом. - И давно уже была готова к тому, чтобы предпринять что-нибудь радикальное. Ее лечащий доктор, Владимир Моисеевич, давно предлагал отправить Таисию на операцию. Знаете, это когда вымораживают какую-то извилину, где находится этот самый центр наркотического кайфа. Однако сама Тайка была категорически против, вопила, билась в истерике, кричала, что я хочу ее зарезать. И тогда Владимир Моисеевич предложил ее сначала положить в эту больницу - мол, у него там работает хороший приятель, и режим там такой, что она волей-неволей хоть на время отвыкнет от героина, а потом уже уговорить ее лечь в хирургию.

Это был уже не формальный допрос; просто на следующий день после похорон Сергей с Николаем попросили у Тамары разрешения уточнить некоторые детали, а я присутствовала при этом - опять же по просьбе Крутикова-старшего, который боялся, что она замкнется в себе, после того как капитан Филонов налетел на нее коршуном.

- А что это за доктор, этот Владимир Моисеевич? - поинтересовался Николай. - Как давно он пользовал Таисию?

- Ну, наверное, уже с полгода… Она долго отказывалась лечиться, но после первой кражи из квартиры, когда у меня пропали золотые серьги и кулон, подаренные еще покойным Константином, ей пришлось согласиться на лечение - иначе я обещала отправить ее обратно в Оренбург. Тем более Женя Котова предупредила меня, что примет меры, если Таисия еще раз придет на телецентр под кайфом…

- А кто вам порекомендовал этого врача?

- Котова же и рекомендовала. Он имел какое-то отношение к ее семье, правда, никого из их родственников не лечил - Женя мне об этом сообщила, чтобы я не подумала, что среди них есть наркоманы или алкоголики.

Больше ничего мало-мальски цепного Тамара сообщить не могла, и ее оставили в покое. Зато бедного Владимира Моисеевича потрясли изрядно - настолько, что на следующий день Павел Анатольевич Котов позвонил милицейскому начальству с жалобой на его подчиненных - якобы они, вместо того чтобы искать истинных преступников, тратят свои силы на то, чтобы пытать преданных и верных друзей Евгении Павловны.

Он сравнил несчастного, ни в чем не повинного нарколога с покойным питерским мэром Собчаком, а допрашивавшего его садиста - с бывшим прокурором Скуратовым. Владимир Моисеевич оказался сыном лучшего друга великого режиссера, и Павел Анатольевич, который знал его еще с пеленок, чуть ли ни на коленках его качал. Так что несчастным в результате всего оказался опять-таки капитан Филонов.

После этой взбучки, естественно, менты опасались как следует шерстить пятое отделение 173-й горбольницы, где лежало Таисия незадолго до смерти. Так как с частными детективами там общаться вообще отказались, то пришлось туда отправиться одному из оперов, Ничего особенно интересного ему там выяснить не удалось; он вынес оттуда впечатление, что и заведующий отделением, тот самый приятель Владимира Моисеевича, и лечащий врач Таисии абсолютно затраханы жизнью и своими больными. Недавно лежавшую у них девицу они вспомнили с трудом и вовсе не удивились, узнав о ее смерти: с их пациентами это случается часто, гораздо чаще, чем выздоровление. Встрече с милиционером они вовсе не удивились: менты у них были частыми, хоть и нежеланными гостями. Правда, в последний раз их пришлось вызывать: беспокойные пациенты пятого отделения так разбуянились, что дежурная медсестра перепугалась и позвонила в ближайшее отделение милиции, - они с единственным санитаром, мужиком уже в возрасте и отнюдь не силачом, опасались, что разборка кончится смертоубийством. Это, кстати, произошло во время пребывания Таисии в стационаре.

После того как зачинщики успокоились, их в срочном порядке выписали, а Таисию отпустили заодно с ними, ее тоже уличили в употреблении наркотиков; к тому же она заявляла во всеуслышание, что лечиться ей не от чего и тетка запихнула ее сюда из ревности. Поэтому Таисия так быстро вышла из больницы - помню, увидев ее тогда, я еще удивилась, как ее выписали в таком состоянии.

Единственное, что принес подручный Филонова из больницы, - это список пациентов, которые лежали в отделении вместе с Таей. Крутиков-старший принес его мне, чтобы я взглянула, нет ли там знакомых фамилий. Я быстро проглядела, и одно имя привлекло мое внимание из-за его необычности: Кристина Орликова. Не Орбакайте, конечно, но необычное сочетание…

- Я знаю одну Кристину, ей года двадцать два - двадцать три, у нее волосы покрашены перышками с преобладанием серебристого цвета, полудлинные, лицо круглое, она среднего роста, нормального телосложения…

- Я всегда говорил, что из тебя выйдет прекрасный свидетель, Агнесса, - рассмеялся Сергей, и в голосе его прозвучало что-то похожее на восхищение. - Но беда в том, что мы не знаем, как выглядит данная конкретная Кристина, Она не живет по тому адресу, который записан в истории болезни, и ее мать клянется и божится, что не видела ее уже два года - с тех пор, как она сбежала из дома с каким-то азиатом. Теперь мы ее усиленно разыскиваем.

- Почему именно се? Насколько я понимаю, гораздо более подозрительны те парни, которые находились в больнице одновременно с Таисией - ведь, по мнению заведующего отделением, это именно юноши, а не девушки проносили наркотики за решетку.

- Ты, как всегда, права, и мы тщательно проверяем всех бывших пациентов пятого отделения. Но Кристина - это особый случай; мы интересуемся ею потому, что она замужем за неким Владимиром Чоном. Или Ченом… В общем, за племянником нашего Гария Улитина.

Глава 16

Я с трудом дождалась, пока Сергей ушел, уже не сомневаясь, что знакомая мне Кристина - это именно та Кристина, которую они ищут. Закрыв за Сережей дверь, я тут же оделась и вместе с Глашенькой вышла во двор. Туда, куда я направлялась, вход с собаками был разрешен. Моя соседка Кристина, обитавшая во втором подъезде нашего большого дома, была хозяйкой очаровательного американского спаниеля Лаки, с которым моя Глашка была в превосходных отношениях, тем более что они оба были почти одного цвета, золотисто-рыжего. Собаки нас и познакомили. Кроме самой хозяйки, с ее песиком иногда гулял молодой парень восточного вида, узкоглазый, но довольно симпатичный; он ездил на дорогой американской машине и, судя по всему, зарабатывал хорошие деньги. Мы с Кристиной, естественно, говорили в основном на собачьи темы, но иногда и просто болтали, поэтому я знала, что они с мужем, которого я, честно говоря, считала ее любовником, живут не в собственной квартире, а снимают ее у какого-то близкого родственника.

Сама Кристина, очевидно, нигде не работала; иногда она гуляла со своим Лаки с таким видом, как будто витала где-то в облаках - вполне возможно, что в это время она была под кайфом.

Кристина была дома и немедленно мне открыла; ее и так пухленькое личико припухло еще больше, а отяжелевшие веки так низко нависали над глазами, что те казались не шире, чем у ее корейца-мужа. Только человек совершенно ненаблюдательный мог не заметить, что она недавно плакала, причем плакала долго, и настроение у нее до сих пор было не из лучших. Судя по затрапезному халату, стоптанным тапочкам на босу ногу, нечесаной гриве давно не крашенных волос и опущенным уголкам рта, она пребывала в депрессии. Тем не менее со мной она говорила почти любезно и пригласила зайти в квартиру; ее прибранность резко контрастировала с внешним видом хозяйки.

- Спасибо, Кристина, я ненадолго, - не слишком церемонясь, я прошла на кухню, где Глаша уже обследовала миску Лаки - увы, пустую: все кокеры отличаются слишком хорошим аппетитом. - Я, собственно говоря, с просьбой. Но от чая не откажусь, тем более что я кое-что с собой захватила - Я положила на стол коробку хороших шоколадных конфет.

Внимательно наблюдая за Кристиной, я видела, как на ее лице отражаются признаки нерешительности: с одной стороны, ей очень хотелось выгнать меня к чертовой, матери, а с другой - воспитание не позволяло сделать этого. Победили хорошие манеры, и она молча включила чайник. Тут же, усевшись на кухонный диванчик, и усевшись очень прочно, я начала говорить, надеясь, что кривая вывезет меня именно туда, куда было надо.

Заранее пришлось придумать только предлог, объясняющий мое вторжение в незнакомый дом.

- Кристина, я хотела просить вас об одолжении. Меня неожиданно вызвали на телецентр, там срочная работа, причем я буду занята до поздней ночи, а муж уезжает в командировку. Не могли бы вы погулять с моей Глашенькой?

Она не успела мне ничего ответить, потому что неожиданно у нас под ногами раздался страшный рык: это моя собака, убежденная старая дева, отгоняла от своего священного зада чересчур галантного кавалера. Так как Лаки не отставал, то она решила, что самое лучшее в ее положении - это забраться к хозяйке на колени, и через минуту она yжe отбрыкивалась от поклонника сверху, ощущая себя в полной безопасности.

- Глаша, не морщи нос, - сказала я ей (собаки морщат нос обычно тогда, когда злятся и вот-вот укусят). - Тебе это не идет, твой длинный аристократический английский носик тогда сразу становится похожим на курносый американский, почти как у Лаки.

Неожиданно Кристина тоже поморщилась и заметила:

- Длинный нос или короткий, узкие глаза или круглые - разве это так важно?

- Не скажите, Кристина, - с улыбкой ответила я. - Я счастлива, что не унаследовала от своих еврейских предков типично еврейский рубильник, огромный, горбатый и с раздувающимися, как у лошади, ноздрями. Конечно, у моих дворянских прародителей, по отцу, носы были тоньше и изящнее, чем мой, но меня лично и он вполне устраивает.

По крайней мере, он не глядит в небо, как у одной из моих бабушек.

- Так, значит, вы не русская? - Кристина смотрела на меня очень внимательно.

- По паспорту - русская, но и в самом деле во мне намешано множество самых разных кровей. Однако больше всего, наверное, все-таки еврейской. А почему вас это интересует?

- Так, значит, вас не должно ужасать то, что у моего Володи типично монголоидная внешность?

Кристина явно повторяла чужие слова - выражение «типично монголоидная внешность» как-то совершенно не вписывалось в ее лексикон. Я пожала плечами:

- Вы бы меня еще спросили, не раздражает ли меня эпикантус.

- Что-что?

- Это складка на верхнем веке, которая придает глазам людей азиатской расы типично монголоидный вид. Нет, не раздражает. Более того, ваш муж высок ростом, хорошо сложен и хоть и не классически красив, но восточные черты придают его лицу особую пикантность. Думаю, многие русские бабы должны вам завидовать.

И тут ее вдруг прорвало - всхлипывая, сморкаясь и то и дело спотыкаясь, она рассказала мне свою историю. Я вообще располагаю людей к откровенности, это мне дано от рождения - своеобразный дар, так сказать. Одна из моих ипостасей - это человек-плечо, по выражению. О’Генри, плечо, на котором можно выплакаться и оставить все свои горести. Оказалось, что родители Кристины - ярые русские националисты и выбор дочери явился для них страшным ударом…

- Постой, - прервала я ее, - Кристина - это ведь совсем не русское имя…

- Кристиной звали одну мою пра-пра-пра-бабушку, которая приехала в Россию вместе с Екатериной Великой и была ее фрейлиной. Ею все мои родственники очень гордятся, и меня назвали в честь нее.

«И слава богу, - подумала я, - Кристин в Москве не так уж много, поэтому я и разыскала нужную».

- Когда я стала встречаться с Володей, то долго скрывала это от родных. Но как-то мы с ним лицом к лицу столкнулись с моей мамой прямо на улице. Когда я пришла домой, меня ожидало настоящее судилище. В общем, что об этом рассказывать - я кричала, что Володю люблю, и пусть родители радуются, что я выбрала не негра, а всего лишь корейца. Мать закалывалась в истерике, а закончилось все тем, что отец меня избил, отхлестал ремнем. На следующий день я собрала в чемоданчик самое необходимое и сбежала. Володя очень удивился, когда увидел меня на пороге, но повел себя так, будто только этого и ждал, и мы давно договорились пожениться, хотя о свадьбе у нас никаких разговоров еще не шло. Да только за одно это в него можно было влюбиться по уши! В общем, мы подали заявление в ЗАГС, а с жильем нам помог Володин дядя - я его зову дядя Гарик. Я позвонила матери на работу, но она заявила мне, что я больше ей не дочь, раз связалась с желто… ну, вы понимаете… В общем, со своими родными я не виделась около двух лет. А тут совсем недавно иду по улице, такая счастливая - я только что узнала, что у нас будет ребенок, - и встретила маму; она очень постарела. Казалось, она обрадовалась; мы обнялись, расцеловались, я поделилась с ней своим секретом…

Мы договорились, что на следующий день я приду к ней в гости - мол, отца в рабочее время не будет дома, и мы всласть наговоримся. И я действительно пришла, только поговорили мы совсем недолго. Когда мы пили чай, в дверь позвонили, и в квартиру ворвались люди в белых халатах. Я ничего не подозревала до того самого момента, как они меня схватили, один из мужчин сделал мне какой-то укол, и мне сразу стало плохо. Будто сквозь сон я слышала и видела, как мол мама кричит, что я наркоманка, что пыталась ее убить, требуя деньги на героин; и еще она демонстрировала бригаде «Скорой» какие-то шприцы. Меня куда-то тащили, больно заломив руки, куда-то везли. Я пришла в себя только наутро, и мне показалось, что я сошла с ума, - настолько нереально было мое окружение. Я лежала на узкой железной койке в помещении, где стояло множество таких же коек, и было полно очень странных девиц, а на окнах - решетки. Мне и сейчас страшно все это вспоминать… А какой ужас я испытала, когда пришла здоровенная баба в медицинском халате, чтобы сделать мне какой-то укол в вену! Я кричала и сопротивлялась, но все оказалось бесполезным. Когда наконец появился врач и я попыталась объяснить, какую страшную ошибку они допустили, поместив меня сюда, то он только посмеялся и заявил мне, что я общественно опасная наркоманка, а насчет моей беременности - это все бред и галлюцинации.

- Как, кстати, фамилия этого доктора? - поинтересовалась я якобы между прочим.

- Феоктистов Игорь Валентинович… На всю жизнь запомню!

«Ага, - подумала я, - знакомые все люди - он же лечил и Таисию». Кристина между тем продолжала:

- До заведующего отделением я так и не добралась. Я провела в этом бедламе целых два дня и пришла в полное отчаяние…

- Вас в конце концов разыскал муж?

- Нет, весь ужас был в том, что Володя как раз в это время был в отъезде! Меня никто не хватился, кроме соседки Нины, которая услышала, как воет Лаки, и забрала его к себе - у нас были ключи. Я могла бы еще простить маму, если бы то, что она сделала, касалась только меня. Но Лаки - ведь он, же чуть не погиб! А ребенок - мой ребенок! - умер. Пришлось сделать аборт, ведь меня закололи черт знает чем! Мне кажется, мама организовала это все именно для того, чтобы я не рожала «ублюдка» - так она кричала, когда меня выволакивали из квартиры. «Наркоман не имеет права плодить ублюдков» - вот се точные слова.

Меня пронзила острая жалость к этой молоденькой женщине, оказавшейся жертвой чудовищного предрассудка и чудовищной жестокости. Чтобы хоть как-нибудь ее отвлечь, я спросила:

- А ты когда-нибудь действительно употребляла наркотики? Почему твоя мать решила отправить тебя именно в наркологию? - Я и не заметила, как перешла с Кристиной на «ты».

Я думала, она все будет отрицать, но меня обезоружила ее откровенность:

- Да, я пробовала, даже увлекалась немного. И травку курила, и героином баловалась. Мать однажды обнаружила у меня порошок и шприцы». Меня отец тогда так отстегал, что я неделю не могла сидеть. Но я не наркоманка, честное слово, потому что после того, как сбежала от родителей, я больше к наркоте не притронулась, и мне совсем не хотелось.

И никакой ломки не было.

Иногда стоит верить в прописные истины, например, в старый, но замечательный лозунг «Доверяй, но проверяй!» Я взяла Кристину за левую руку; она не сопротивлялась и не отдернула ее, когда я засучила рукав и осмотрела внутреннюю поверхность плеча и предплечья. Она не врала: на нежной коже остались мелкие точки, следы давних уколов И совсем новые, не успевшие еще рассосаться кровоподтеки - слеш пребывания я больнице; на сгибе расплылся уродливый синяк - как будто кто-то совсем недавно пытался попасть ей в вену тупой иглой. Отпустив ее руку, которая тут же безвольно упала, я спросила:

- Так как же ты выбралась из этого ада? Из больницы, я имею в виду?

- Мне повезло - у одного из отпетых, тех, кто получал с воли наркотики и распространял их среди пациентов, был с собой сотовый телефон. Он его прятал под носом у дежурной сестры - а может быть, и с ее согласия. Он сжалился надо мной и разрешил позвонить; я связалась с дядей Гариком, и через часом уже был в больнице. Я уверена, что он перевернул бы там все вверх тормашками, но как раз в это время в отделении случилась драка - одуревшие ребята избили санитара, прибыла милиция, и меня просто отпустили - даже чуть не вытолкали взашей. Когда Володя приехал из командировки и узнал обо всем, я за него испугалась: он собрался идти всех убивать. С трудом удалось доказать ему, что так горю не поможешь, тем более что первой следовало бы убить мою мать. Теперь Володя грозится всех их засадить. Но как это сделать, если все они будут заодно против меня, включая родителей?

А потом - мне все равно. Ребенка ведь не вернешь. Мне вообще все равно. Иногда я лежу, и мне кажется, что мне вообще ничего не нужно. И никто не нужен. В том числе и Володя. И даже Лаки…

- Кристина, а ты заявляла о случившемся в милицию?

- Нет. Дядя Гарик сказал, что все бесполезно, да к тому же у меня нет сил. Я выхожу из дома только ради Лаки. А все остальное время плачу.

Какие найти слова, чтобы заставить несчастное существо забыть о своем горе? Как уговорить человека, испытавшего неимоверные страдания, снова захотеть жить? Мне в этот день, кажется, это удалось. В конце концов, у меня были хорошие учителя, и это моя профессия, то есть одна из моих профессий - помогать человеку пережить горе. Я провела с Кристиной часа два, и ей стало легче. А потом, в конце нашего разговора, я решила раскрыть карты; вкратце рассказав ей историю Таисии, я пообещала, что на кого-кого, а на врача-садиста Феоктистова мы управу найдем. Если, конечно, сама Кристина нам в этом поможет.

И она помогла. Таисию она помнила, хотя и смутно, но, главное, она знала, кто именно в отделении распространял наркотики. Всем распоряжались два парня постарше, лет двадцати пяти - тридцати (точнее она сказать не могла, и я ее понимала: у наркомана со стажем нет возраста). Один из них, Ваня Зубов, показался ей вполне приличным молодым человеком - во всяком случае, к ней он отнесся по-человечески и спас, дав воспользоваться своим телефоном. Фамилии второго она не знала, только описала его: среднего роста, сухощавый, скорее даже тощий, с очень неприятным выражением узкогубого лица; кликуха у него была Серый, но по цвету ли его физиономии или потому, что имя его было Сергей, Кристина не имела понятия.

Ваню Зубова нашли через несколько дней в известном притоне; он еще дышал, но даже наши героические реаниматоры не сумели его спасти. Он умер не от передозировки, а из-за того, что героин, который нашли у него в крови, оказался с примесями, как и тот, что послужил причиной смерти Таисии.

Серого действительно звали Сергеем - Сергеем Олифариным. Милиции он был хорошо известен, его как раз собирались посадить, но родные вовремя подсуетились - и засунули его в больницу. Дело было темное, и, очевидно, без взятки тут не обошлось. Во всяком случае, капитан Филонов рвал, метал и грозил служебным расследованием местным ментам, которые упустили Серого - так мне рассказывал потом Крутиков-старший. К Олифарину домой уже пришли, чтобы его отвезти в кутузку, когда он симулировал наркотическую кому и за ним приехала «Скорая». А может, и не симулировал… В любом случае милиция должна была установить пост возле его палаты или, в крайнем случае, подле надежно запертой двери отделения. Но, понадеявшись на охрану больницы и персонал, который должен был предупредить о выписке заранее, дежурство так и не организовали - и упустили подозреваемого напрочь; его отпустили после случившейся в отделении заварушки, даже не известив об этом отделение милиции. Ни дома, ни у своей близкой подруги, ни и хорошо знакомых операм притопах он с тех пор не появлялся - будто просто растворился в густом московском смоге.

Нечего и говорить, что Кристину в покое не оставили, но, подчиняясь моей полупросьбе-полуугрозе. капитан Филонов говорил с ней необычайно ласково - я была тому свидетельницей, потому что выговорила себе право присутствовать на допросе. Я к этому времени нагнала на доблестного капитана такого страху, что он поверил в мой блеф - если, мал, девушка, которая находится в состоянии посттравматического шока, покончит после допроса с собой, то ее муж возбудит дело о доведении до самоубийства, а я выступлю свидетельницей. Впрочем, Кристина не сказала ничего нового, и от нее отступились.

Ясно было, что в этой наркологии творятся какие-то странные дела. В одном и том же отделении находились совершенно здоровая девушка, которую привезли сюда против воли, и злостная наркоманка, которая выходит из больницы в худшем состоянии, чем была, и тут же умирает от передозировки - или ее убивают, подсунув отравленный наркотик. Здесь же лежат мелкие торговцы, которые распространяют героин прямо в отделении. Наконец, в отделении возникает бунт, больные избивают санитара, а администрация отказывается заводить уголовное дело, а просто берет и выписывает зачинщиков, заодно выпуская на волю преступника, находящегося под арестом… Все это было более чем подозрительно,

Конечно же, не я одна пришла к таким выводам, и милиция снова посетила эту самую злосчастную наркологическую больницу, но ничего сверх того, о чем рассказала Кристина, операм узнать не удалось. Не смогли они обнаружить и те каналы, через которые в пятое отделение поступали наркотики. Для людей, незнакомых с этими заведениями - а таких наверняка среди моих читателей большинство, - я скажу, что режим в них сильно напоминает тюремный. Но как за тюремную решетку проникает обычно много запрете иных вещей, так и сюда широким потоком просачиваются наркотики, хотя решетки на окнах в учреждениях подобного профиля - анахронизм, обычно их заменяет толстое небьющееся стекло. Впрочем, это к пятой наркологии как раз не относилось - она располагалась в старинном кирпичном двухэтажном корпусе, и маленькие окошки, похожие скорее на амбразуры, были забраны решетками, так поразившими Кристину. То, что эти решетки были витыми к претендовали даже на некоторую художественность, дела не меняло: наркологическая лечебница - это все равно тюремный замок в миниатюре.

Благодарности за то, что я мгновенно отыскала Кристину Орликову, я, как и ожидала, от «ксантовцев» не дождалась - Сергей Крутиков буркнул нечто вроде: «да, нюх у тебя есть», что означало похвалу, а Марк, который по горло был загружен работой, не имевшей никакого отношения к таинственным смертям на телевидении, подозрительно на меня посматривал, будто ожидал от меня какой-нибудь гораздо более опасной выходки, чем визит к соседке-собачнице. Он даже предупредил меня - поздно ночью, когда мои защитные барьеры полностью растаяли, я готова была замурлыкать и меньше всего хотела обсуждать то, что находилось за пределами нашей спальни.

- Аньес, только не вздумай сделать какую-нибудь глупость, - ласково произнес он, целуя меня в нос - Мне кажется, ты что-то затеваешь…

- Нет, что ты, дорогой, - и повинно закатила глаза, надеясь, что в полутьме он не заметит, как они заблестели. - Я оставляю глупости вам, сильным, умным мужчинам.

Впрочем, если я что-то и затеваю, то исключительно такое, в чем участвуют двое…

И я немедленно стала отвлекать его от подозрительных мыслей - и от любых мыслей вообще. Он, не мешкая, включился в игру, и настал его черед мурлыкать; однако, перед тем как забыть обо всем на свете, что не имело отношения к «здесь и сейчас», он все же пробормотал мне на ухо:

- Никакой самодеятельности, ладно?

- Никакой самодеятельности, Марк, договорились!

Я вовсе не собиралась нарушать свое обещание. Самодеятельностью заниматься я и не думала - потому что нельзя так назвать действия, согласованные с высоким начальством, в роли которого выступал капитан Филонов с Петровки - единственный человек, связанный с расследованием, выразивший мне признательность за то, что я нашла Кристину. Казалось, он был со мной искренен; я наслаждалась тем, как он краснел, когда я ему улыбалась и слегка строила глазки. Потупясь, он не только пел мне хвалу, но и посетовал на то, что расследование в больнице ни к чему не привело.

- У меня есть идея! - тут же воскликнула я.

- Что ж, выкладывайте…

Глава 17

На самом деле, я всегда полна идей, но Филонов был чуть ли не единственным, кто ими заинтересовался. Так вышло, что в один из первых теплых весенних дней я оказалась на пустынной окраине Москвы, в небольшом лесочке, окружавшем территорию 173-й городской наркологической больницы, и задумчиво взирала на высокий бетонный забор, поверх которого было натянуто три ряда колючей проволоки.

Надо сказать, зрелище это меня даже в какой-то степени вдохновило: если здесь так много колючек - почему-то не было сомнений, что и верх бетонной стены усыпан битым стеклом, - то, скорее всего, нет телекамер.

Я подготовилась к этому визиту весьма основательно. Никто бы не узнал в неуклюжей, некрасивой девице с небрежно заплетенной косой популярную телеведущую. На мне было надето два свитера, теплые старомодные рейтузы, а на ногах - поношенные сапоги без каблуков, в которых я обычно гуляю с Глашей; через плечо перекинута матерчатая котомка. Конечно, было бы естественно обойтись без грима, но я, напротив, хорошенько поработала над своим лицом. Вспомнила, как в юности мучилась от прыщей, и «нарисовала» себе кожу, покрытую угрями. Словом, стала не только неузнаваема, но и незаметна.

Больницу эту я посетила однажды много лет назад, и то по случаю - доставляла какой-то пакет главному врачу из богоугодного заведения, именуемого научно-исследовательским институтом, где тогда работала. Но местность вокруг почти не изменилась, разве что деревья стали выше, а вдоль стены шла широкая просека, так что перебраться через забор, используя ветви ближайших деревьев, как это делали во времена моей юности пациенты, теперь было невозможно: в конце концов, в охране тоже не дураки работают. Вернувшись к своему «опельку», который оставила тут же, на опушке, я взяла из него небольшую железную лестницу, которая с незапамятных времен - с тех самых, как сосед вытащил ее из помойки, - валялась у нас на площадке черного хода, и резиновый коврик.

Пока я подтаскивала свое воровское оборудование к забору, я вся взмокла и перепачкалась - тропинку развезло. Но в этом была и своя выгодная сторона: сейчас в лесочке наступило липуче-грязное время, так что здесь не гуляли ни мамаши с чадами, ни даже собаки с хозяевами. Впрочем, погода и не располагала к такому времяпрепровождению: несмотря на тепло, было пасмурно и хмуро, казалось, с неба вот-вот закапает. Так что никто не видел, как я приставила лестницу к бетонной стенке, забралась на нее, накрыла проволоку ковриком и, заглянув с нее внутрь двора, убедилась, что в поле зрения нет ни одного человека, и перемахнула через забор, как заправская гимнастка. Никогда не знаешь, когда тебе пригодится хорошая спортивная форма!

Забор был высотой метра два с половиной, и, конечно, прыгать вниз было страшновато - вдруг напорешься на какую-нибудь железяку? Но мне повезло: я приземлилась на мягкую раскисшую землю, да к тому же от основной территории больницы меня отгораживало какое-то полуразвалившееся строение. Поднявшись на ноги, я стала считать с себя грязь тряпкой, которую извлекла из котомки. Приведя себя в относительный порядок, надела ветхий белый халат, который остался у меня от практики в психбольнице. Теперь я стала похожа то ли на провинциальную стажерку, то ли на санитарку - еще не определилась, какую роль буду исполнять, и решила действовать по обстоятельствам. Впрочем, такой вид позволял мне действительно быть незаметной: врачи обычно мало обращают внимания на младший медицинский персонал, а санитары вполне могли меня принять за какую-нибудь студентку-недотепу.

Словом, я действовала по заветам классика детективного жанра Гилберта Честертона, в одном из рассказов которого строгай черный фрак делал вора невидимкой, потому что джентльмены принимали его за официанта, а официанты - за джентльмена.

Остальные необходимые мне вещи - мобильный телефон, психиатрический ключ-гранку, две пачки сигарет и зажигалку - я распихала по карманам халата. Успех предприятия во многом зависел оттого, насколько достоверно л изображу сотрудницу больницы, которая по какому-то делу переходит из одного корпуса в другой, а потому ничего не должно вызывать подозрений - ни верхняя одежда, которой я специально пренебрегла, ни сумка, которую я выбросила. Взяв в руки последний извлеченный оттуда предмет - картонную папку-скоросшиватель, которая должна была изображать историю болезни, я уверенным шагом двинулась к нужному мне третьему корпусу; у меня в голове чуть ли не фотографически был запечатлен план территории больницы, который по моей просьбе нарисовал один из оперов.

Было около двух пополудни; я специально выбрала это время, потому что к этому часу врачи в основном завершают обход и сидят в ординаторских, заполняя истории болезни, а подсобные рабочие развозят по корпусам обеды. В таких заведениях надежный нестандартный замок обычно запирает парадный вход и дверь в каждое отделение, в отличие от старых времен, когда повсюду можно было пройти при помощи одного универсального психиатрического ключа.

Однако еду обычно доставляют с черного хода, и я надеялась, что там порядки окажутся менее строгими. Так оно и случилось я подошла к третьему корпусу как раз в тот момент, когда туда вносили котлы с едой и дверь была распахнута настежь, никто не обратил на меня внимания. Я быстро вошла и поднялась на второй этаж с видом человека, которому тут все знакомо; собственно говоря, мне все тут и казалось знакомым - я долго и подробно расспрашивала Кристину не только о распорядке дня в отделении, но и о том, где что расположено. Ну а сильнейший запах дезинфекции и мочи, столь характерный для наших больниц, хоть и шибанул мне в нос, но не удивил - знаем, бывали. Поэтому, не останавливаясь, я прошла мимо столовой; тут мне очень пригодилась гранка - и направилась по коридору к площадке запасной лестницы, где находилась курилка для больных. Все наркоманы много курят.

Там как раз сейчас дымили три человека, мрачные, как само отделение, темно-серые стены которого буквально на меня давили.

- Ребята, не скажете, где доктор Феоктистов? - обратилась я к ним. - Мне ему надо историю передать.

- Здесь он, в ординаторской, где же ему еще быть, - угрюмо буркнул один из курильщиков; ему явно было очень скверно, он ежился и держался правой рукой за живот: ломка, не иначе.

- Нету его там! Ну ладно, потом найду, а пока с вами покурю! - И я, вытащив сигареты широким жестом, угостила собравшихся.

К наркоманам в клинике не пропускают посетителей, чтобы те не проносили наркотики, по этой же причине все посылки тщательно проверяются. Хотя официально сигареты передавать не запрещено, но обычно они исчезают - под предлогом проверки на марихуану. То есть их просто воруют, и табак здесь дефицит.

В тот день я накурилась до одурения, пытаясь осторожно выяснить у сменявших друг друга курильщиков, как можно здесь достать героин. Несколько раз мимо проходили медсестры, но смотрели мимо меня, лишь однажды я чуть не попалась. Стервозная крупная баба в зеленом, нежного цвета морской волны халате, чуть ли не с кружевами, наорала на меня, что я бездельничаю вместе с больными и кручу с ними шуры-муры - и вообще, кто я такая? Это была старшая сестра, и я спаслась бегством на первый этаж, пробормотав что-то невнятное себе под нос; она, очевидно, приняла меня за санитарку из другого корпуса, но выяснять, почему я тут оказалась, на мое счастье, не стала. В другой раз, когда в дальнем конце коридора появилось трое мужчин явно медперсоналовского вида, мне пришлось экстренно скрыться в туалете, однако на сей раз соединив необходимое с желаемым. Мельком, кстати, удалось увидеть и доктора Феоктистова, мне его показал один из наркоманов: так, ничего особенного, молодой, скорее моложавый, человек совершенно непримечательной наружности, вихрастый и слегка рыжеватый.

Я впитывала в себя болтовню пациентов, как губка, изредка задавая наводящие вопросы. Однако на волнующую меня тему никто говорить не хотел: кто-то не знал, кто-то смотрел на меня с подозрением, хотя мой вид не должен был их настораживать, кто-то просто не хотел говорить.

Я изо всех сил старалась, чтобы они приняли меля за свою, по мой белый халат все-таки служил непреодолимой преградой - я находилась по другую от них сторону барьера. Наконец, когда я уже смирилась с тем, что все мои суперменские подвиги в духе героев боевиков пропадут зря и ничего, кроме обрывков сплетен, здесь не добыть, удача мне улыбнулась. Совсем юная девчушка с веснушчатым лицом указала мне на санитара, который, прихрамывая, вез тележку с пустыми бачками к лифту. Этот квадратный детина невысокого роста, казалось, был больше о ширину, нежели высоту; звали его, по словам девчушки, Петром.

То, что произошло потом, увы, продемонстрировало, что для настоящего частного детектива мне не хватает очень важного качества - терпения. Мне бы удовлетвориться полученной информацией и тихо исчезнуть, так нет же, я тут же спустилась и, когда приехал лифт, была уже внизу и придержала двери, пока Петр вывозил тележку на улицу. Я засеменила рядом с ним, приноравливаясь к его неровному шагу,

- Тебе чего, дивчина? - спросил он.

Теперь я рассмотрела его лицо вблизи в ярком солнечном свете. Оно показалось мне отталкивающим - оплывшее, в красных прожилках; впрочем, кто идет в санитары психиатрички? Дело тут отнюдь не в призвании; это люди без профессии, пьющие и агрессивные, которые не в состоянии заработать на жизнь более приятным и безопасным способом. Тем не менее, могу сказать честно - никакого дурного предчувствия у меня не возникло, и я спокойно завела с Петром разговор. Мне показалось, что он заинтересовался; во всяком случае, не послал меня сразу на три буквы, а попросил подождать его у третьего корпуса.

Вскоре он вернулся уже без тележки и открыл передо мною какую-то низенькую дверцу в цокольном этаже своим ключом. Мы очутились в кладовке, где были сложены, рамы и панцирные сетки от коек, матрасы, порванные одеяла и старые телогрейки. В каморке не было окон, ее освещала лампочка без абажура, висевшая под потолком. Тут было очень душно, к обычной больничной вони примешивался и запах плесени, Я очень чувствительна к ним, и мне стало нехорошо: закружилась голова, к горлу подступил комок. Впрочем, может, это случилось со мной не от спертого воздуха, а от чувства тревоги, которая вдруг овладела мною? Я двинулась было к двери, чтобы глотнуть свежего воздуха, но тут в кладовке появилась еще одна фигура: высокий кряжистый мужчина в грязном халате и ватнике.

- Куда? - схватил он меня за рукав и с силой швырнул в угол; я не удержалась на ногах и плюхнулась на груду старых одеял.

- Ну что, Петро, выяснил, кто она такая? - обратился длинный к широкому санитару.

- Пока еще не поговорили, - отвечал тот.

Он схватил меня за шиворот и хорошенько встряхнул, словно куклу; из кармана моего халата выскользнул телефон и, как назло, ударившись о железную раму кровати, треснул. Впрочем, мне было уже не до мобильника. До меня дошло наконец, в какую скверную историю я попала, и лихорадочно пыталась сообразить, как из нее выбраться.

Санитары воззрились на разбитую трубку, потом одновременно подняв глаза, уставились на меня такими тяжелыми взглядами, что я бы немедленно отступила, если бы было куда отступать.

Я вжалась в угол, но длинный подошел ко мне вплотную и схватил за горло.

- На кого работаешь, сука? - громовым голосом заорал он, сжимая мои пальцы. Очевидно, вопрос был чисто риторический, потому что при всем желании ответить ему я не могла.

Но и желания такого у меня не было - я задыхалась, и все вокруг вдруг померкло. Длинный брезгливо бросил меня на пол, и, пока я пыталась отдышаться, мужчины говорили между собой, обращая на меня не больше внимания, чем на рухлядь вокруг. Сквозь гул в ушах, силясь собрать остатки ускользавшего сознания, я прислушивалась к их разговору, но передать его на бумаге, если бы потребовалось, я не смогла при всем желании, потому что, переводя сказанное на язык цивилизованный, от него осталось бы всего несколько междометий. Я поняла только, что они обсуждают, как поступить со мной: свернуть ли мне шею сейчас или подождать, пока мою судьбу решит некий Маргулис.

Наконец, длинный снова нагнулся надо мной: на меня пахнуло перегаром, но я не отшатнулась, а смиренно опустила глаза долу.

- Признавайся, тебя старшая, бл… заслала? Или на ментов шпионишь?

- Ни на кого я не шпионю, просто без наркоты жить не могу и сюда специально работать устроилась, - тихим голосом отвечала я, сверля глазами пол у его ног. Там валялась металлическая ножка от кровати, и это вселило в меня некоторую надежду.

- Да полно тебе дурочку-то валять! В таком-то наряде и с телефоном в кармане? Ты что нас, бл…, за идиотов принимаешь?

Я поняла, что притворяться бесполезно, и решила переменить тактику. Продолжая тупо смотреть в пол, я схватила ножку, мгновенно выпрямилась во весь рост, чуть не задев головой лампочку, и перешла в наступление:

- Вы действительно идиоты, если думаете, что меня не хватятся! Через пять минут сюда прибудет опергруппа. А ну-ка, дайте пройти!

От неожиданности длинный подался назад, но, увы, я переиграла Может быть, меня бы и отпустили, но я пошла на них, угрожающе помахивая металлической ножкой. Долговязый сделал какое-то движение, и я замахнулась на него, но ударить не успела, потому что одномоментно произошло непредвиденное и неприятное: меня подвела поврежденная щиколотка, и, сделав неудачный шаг вперед, я покачнулась чуть не упав; а пока пыталась сохранить равновесие, меня настиг кулак квадратного санитара. Получив удар по скуле, я отлетела в противоположный угол и пребольно обо что-то стукнулась головой; в ушах раздался звон, перед глазами мелькнула яркая вспышка - и наступил провал.

Пришла в себя я, как мне казалось, довольно быстро - может быть, от сильного неприятного запаха, который шибал в нос не хуже, чем нашатырь. Что это? Он вызывал в памяти какие-то смутные образы… Впрочем, в тот момент мне было не до того. Дико ломило голову, боль пульсировала толчками, которые, казалось, пронзали меня насквозь. К тому же меня сильно тошнило. В довершение всего я задыхалась; вскоре осознала, что на лице у меня лежит какая-то вонючая плотная тряпка, не давая мне вздохнуть.

Лежать - а лежала я плашмя на спине - было неудобно и жестко, и мне страшно захотелось сбросить с себя тряпку, встать, глотнуть воздуха, но руки и ноги мне не подчинялись. Когда же наконец я собралась с силами и пошевелилась, то услышала голоса и замерла на месте: я вспомнила, что повергло меня в такое плачевное состояние.

- Слушай, по-моему, она откинула копыта, - откуда-то издалека донесся до меня приглушенный мужской голос; я с трудом сообразила, что на самом деле люди был и близко - просто через укутывавшую меня толстую ткань звуки проходили с трудом.

- Не паникуй, браток! Если нам повезло, то ничего с ней не случилось - ведьмы живучи, как кошки. Ну а если сдохла - туда ей и дорога. Придет Маргулис, разберется.

Я застыла, стараясь не подавать никаких признаков жизни. Прошло некоторое время, но голосов больше не было. «Уж не слуховые ли это галлюцинации, - проскользнула шальная мысль. - А, да ладно, будь что будет! Все лучше неизвестности!» Сбросив наконец душившую меня тряпку - а это оказалась рваная телогрейка, - я села. Огляделась. Небольшое, почти пустое помещение, пол и стены которого из потрескавшегося белого кафеля; подо мной - больничная каталка, на которой, скорее всего, меня сюда и привезли.

Я попыталась спуститься с нее на пол, но это оказалось очень сложным делом: меня шатнуло и кинуло в сторону. Пульсировал левый висок, и, когда я поднесла руку к больному месту, мои пальцы погрузились в какую-то тягуче-вязкую жидкость. Поняв, что это моя собственная кровь, я опять чуть было не потеряла сознание, но волна тошноты вскоре прошла.

Ныла и правая скула, но это было вполне терпимо и уже совершенно неважно. Собрав силы, я сползла с каталки и встала на четвереньки; кое-как добравшись до стены, поднялась на ноги, опираясь на нее. Где я? Свет попадал в помещение через маленькое очень грязное окошко, но в конце концов я разглядела в этом полумраке дверь. Уж не знаю, сколько прошло минут, прежде чем я до нее добрела, и, к моему величайшему удивлению - оказалось, что я еще в состоянии удивляться! - была лишь прикрыта. Отворив ее, я ступила в плохо освещенный коридор, вымощенный все той же плиткой… Но тут послышался звук шагов.

Во мне заговорил инстинкт раненого животного: не размышляя, я потянула на себя ближайшую дверь, которая легко поддалась, и, проскользнув внутрь, очутилась в крошечной санитарной комнатке с раковиной без крана, почти все пространство которой занимали ведра, тазы и швабры. По счастью, дверь оказалась с задвижкой, оставшейся, видно, от бывшего когда-то здесь туалета, и, запершись изнутри, я очутилась в полной темноте, без сил опустилась на пол.

Между тем тяжелые мужские шаги приближались и остановились где-то совсем рядом. Пришедших, судя по всему, было несколько; они вошли в ту самую комнату, из которой я только что выбралась. Потом наступила пауза, и незнакомый голос раздался будто над самым моим ухом:

- Ну и где же она?

- Черт ее знает… Только что была здесь, - это говорил Петро, квадратный санитар.

- Утекла! Ожила, значит, - воскликнул третий, это был длинный, у меня хорошая память на голоса.

В ответ на это первый, незнакомый голос произнес нечто такое, отчего у меня мурашки поползли по телу

- Даже шлепнуть не могли как следует, сволота! Ни на что вы не годитесь!

- Мы же не хотели, Маргулис… - канючил Петро.

- А чего вы хотели? Да чего от вас можно ждать, если вы думаете задним местом! И где нам теперь ее искать?

- Мы все обыщем, далеко уйти она не могла! - В голосе длинного слышалось подобострастие.

- Ищи-свищи ветра в поле! Вы понимаете, что она всех нас посадит! - Послышались трехэтажные матерные ругательства, произнесенные на три голоса.

После этого до меня донеслась негромкая россыпь удаляющихся шагов - очевидно,, все трое ринулись на поиски. Кто-то дернул за ручку дверь моей каморки, и у меня остановилось сердце; однако запор выдержал.

- Нету ее нигде! - раздался раздраженный голос Петро. - Может, поискать во дворе?

- Наверняка ее и след простыл, - это уже был длинный санитар.

Страшный Маргулис стал грозить всевозможными карами, а потом уже более спокойно, почти тихо сказал:

- Ну все. Мы погорели

- Из-за этой сучки? - неуверенно произнес Петро.

- Нет, не из-за нее, а из-за вас! Это все вы… Если уж так по-дурацки себя раскрыли, то хоть замочили бы по-умному!

Это было сказано спокойным равнодушным тоном, и, наверное, поэтому слова эти произвели на меня ошеломляющее впечатление.

- Не говоря уже о том, что я сидела в сортире, хоть и бывшем, я вдруг ощутила, что по телу у меня заструился холодный пот. Вспоминая позже это мгновение, я поняла, как человек может умереть просто от ужаса. Но, по счастью, что-то спугнуло моих потенциальных убийц, и отдать концы я не успела: послышался какой-то отдаленный шум, и в голосе длинного зазвенел страх, когда он почти закричал:

- Все, уходим, быстро!

На этот раз шаги удалялись дробной рысцой - судя по всему, они уносили ноги. Но выходить из своего убежища я не спешила; в изнеможении привалившись к стенке, я закрыла глаза. Впрочем, могла бы и не закрывать - все равно ничего не видела в окутывавшем меня мраке. Казалось, непосредственная опасность миновала, и я расслабилась. Не знаю, что на мейл нашло - наверное, слишком сильным оказался удар по голове или, может, просто схлынуло напряжение - но я вдруг заснула. Заснула, нежно обняв половую щетку.

Уж и не знаю, сколько так проспала - или это было забытье? Пробуждение оказалось более чем неприятным; вернувшись в мир реальности, л первым делом почувствовала, что от неудобной позы раскалывается поясница, ноги заледенели, а от нервной дрожи зуб на зуб не попадает. Не говоря уже о том, что голова гудела, как чугунная. Увы, дальше стало еще хуже, потому что, осознав физические неудобства своего положения, я вспомнила о том, что послужило тому причиной. Дотронувшись до виска - боль еще оставалась, но жить с ней было можно, - я медленно и осторожно поднялась на ноги; казалось, ноет каждая косточка, но пора было действовать. Вернее, давно было пора…

Я осторожно открыла дверь и выглянула в коридор - там было так же темно и пусто. Я не видела, что там никого нет, но чувствовала нутром эту пустоту. Когда я спасалась от санитаров, коридор освещала мутная лампочка под потолком, и теперь я долго и упорно шарила по стене, медленно продвигаясь вдоль нее, пока не обнаружила выключатель. При свете мне стало как-то спокойнее, и я, прислонившись к стене, стала соображать, что мне делать дальше.

Первым делом я взглянула на часы, которые на этот раз не пострадали - те, которые я разбила при падении с вышки, пришлось выбросить, на мне теперь были дешевые китайские - они показывали без пяти девять. Хорошо же я поспала! Наверное, Марк уже поднял тревогу. Официально рабочий день в «Ксанта» кончается в шесть, и он обычно в это время звонит мне, чтобы сообщить, что собирается делать - едет ли домой или задерживается. Я не из тех жен, которые бесконечно беспокоят мужей на службе, потому что и сама терпеть не могу, когда меня отрывают от дела, но и я иногда позваниваю Марку, особенно когда у меня нет возможности днем погулять с Глашей. Итак, не обнаружив меня дома и убедившись, что мой мобильник не отвечает, Марк неизбежно должен встревожиться и начать поиски. Но где? О моих планах относительно 173-й больницы был осведомлен только капитан Филонов, но как раз сегодня с утра его послали на какую-то операцию, и я рассчитывала дозвониться ему позже… Увы! Надо было немедленно добраться до телефона - и, кстати, попутно выяснить, где же я все-таки нахожусь.

Судя по всему, это было какое-то служебное здание, где не было больных, потому что ниоткуда до меня не долетало ни звука.

Набравшись решимости, я пошла по коридору, ломясь во все попадавшиеся по пути двери, но все они без исключения были заперты. Наконец коридор кончился - но не тупиком, а еще одной дверью, двустворчатой, которая отворилась чуть ли не сама собой. Специфический запах, меня преследовавший, усилился стократно; я наугад пошла вправо, стараясь нащупать выключатель, и ударилась боком обо что-то железное и холодное. Так как на ногах я держалась весьма шатко, то тут же потеряла равновесие и, вытянув перед собой руки, старалась задержать падение, однако мои пальцы коснулись чего-то липкого, холодного и омерзительного на ощупь, Я закричала от ужаса и все-таки упала, но не на пол, а на высокий стол… и на то, что на нем лежало. А лежал на нем труп - я это поняла, когда, лихорадочно размахивая руками, попыталась подняться и случайно дотронулась до застывшего в смертной маске лица.

Конечно, я не встала на ноги, а просто скатилась на ледяной каменный пол и долго так и лежала, вознося небесам хвалу за то, что мертвое тело не свалилось со стола вместе со мной. Постепенно я перестала хватать воздух ртом, сердце чуточку успокоилось. И тут я поняла, что попала в морг. Вот откуда этот знакомый запах, запах формалина с примесью сладковатого душка тления! В студенческие годы нас водили на занятия в судебно-медицинский морг, и этот залах тогда въелся не только в мою одежду, но и навсегда - в мою память.

Итак, я в морге- В отличие от большинства других психиатрических или наркологических больниц, в 173-й было патологоанатомическое отделение.

Когда я потеряла сознание, квадратный и длинный санитары на каталке привезли меня в морг. Но для чего? Если они решили, что я уже мертва, то совершенно логично было бы спрятать меня среди трупов, если же они подумали, что я просто сильно разбилась, то где же еще сподручнее превратить меня в хладный труп, какие в этом мрачном месте? Во всяком случае, слова человека, которого санитары называли Маргулисом и который, скорее всего, был у них главарем, не оставляли во мне сомнений.

В конце концов, пусть я в морге, зато живая! Я уже вышла из того возраста, когда боятся мертвецов, а ужастики с ожившими зомби на меня не производят впечатления. Правда, не люблю фильмы подобного жанра и старалась их не смотреть. Стиснув зубы, я встала и вслепую, медленно отступила назад, к дверям; при этом умудрилась больше ни на кого и ни на что не наткнуться. Мне повезло: выключатель нашелся на этот раз мгновенно, и большое холодное помещение залил такой же холодный свет ртутных ламп. Стараясь не смотреть на столы, которые стояли рядами, и, главное, на то, что было на них, я скользнула взглядом по стенам и нашла выход в противоположном конце зала. Не останавливаясь и не оглядываясь, я прошла по неширокому проходу между рядами столов и толкнула дверь, которая сразу же открылась - наконец-то мне повезло!

Я оказалась в небольшой комнатке, очевидно, прозекторской; в углу стоял шкаф с инструментами, рядом, на вешалке, висели халаты. Возле окна простой канцелярский стол, заваленный бумагами, и на кем - о счастье! - был старенький, с диском, телефонный аппарат.

Я бросилась к нему, но выяснилось, что я не в состоянии набрать номер - так дрожали у меня руки. Вспомнив, что в кармане халата осталось полпачки сигарет и зажигалка, я закурила и, сделав несколько глубоких затяжек, позвонила домой - на этот раз руки мне повиновались. Как я и ожидала, там никого не было; зато когда я набрала номер мобильного Марка, он тут же ответил, будто только и ждал моего звонка:

- Где ты, черт побери?

- В морге 173-й больницы, - моим голосом говорила сама невинность. - Меня тут случайно заперли, так что, если ты меня сейчас не вытащишь, мне прядется куковать здесь до самого утра.

- Ты живая?

- Как слышишь.

- Жди и ничего не предпринимай, я сейчас буду, - сказал он и дал отбой.

Хорошо, что он ни о чем меня не расспрашивал, хотя даже по телефонному проводу мне передалось его внутреннее кипение. Зная Марка, я понимала, что его сейчас разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, он страшно за меня тревожился и счастлив, что я наконец нашлась, с другой - готов меня убить. Я рада была, что позвонила именно ему, а не Сергею и не капитану Филонову, хотя те могли вызволить меня быстрее. Впрочем, во мне говорил инстинкт, который властно диктовал в любом затруднительном положении обращаться к самому близкому существу.

Я не успела докурить вторую сигарету, как в конце здания, противоположном тому, из которого я пришла, послышался шум, а еще через минуту маленькую комнатку заполнила целая толпа.

Как рада я была наконец увидеть живых людей! Кроме Марка, тут оказались и капитан Филонов с помощником, и Сергей, и еще какой-то заспанный парень в камуфляже с ключами в руках - как выяснилось, больничный охранник. С радостным воплем я кинулась им навстречу, но они все, как один, остолбенели - только через несколько мгновений до меня дошло, что их напугал мой вид. Потом Марк схватил меня в объятия, но обнимал он меня не как любовник, а скорее как хирург, бережно, но тщательно ощупывая меня всю; а убедившись, что я цела, слегка коснулся запекшейся крови на виске:

- Больно?

- Нет, теперь уже нет!

Всю дорогу - а мы в сопровождении Сергея и Филонова сначала поехали в травмопункт, чтобы убедиться, что со мной ничего страшного не произошло, а потом домой - Марк молчал. Его выразительное молчание давило мне на нервы, пока я во всех подробностях рассказывала про свои приключения. Только когда я, наконец, иссякла и капитан Филонов спросил, не нужно ли мне чего, мой муж наконец заговорил:

- Да, только не ей, а мне. Дайте мне наручники, я прикую ее к постели.

Глава 18

Все хорошо, что хорошо кончается. Откинувшись на подушки, я полулежала на диване в положении больной - сотрясение мозга я все-таки получила, хоть и несильное - и не могла не наслаждаться ситуацией.

Я гордилась собой: шутка ли, благодаря мне раскрыли целую сеть распространителей наркотиков! Это стоило пары царапин и шишек. Конечно, выглядела я не слишком стильно - синяк на скуле проступал сквозь грим, а волосы вымыть было невозможно из-за раны на виске. Но я соорудила на голове тюрбан из цветастой косынки, а так как к тому же на мне было вышитое египетское платье-балахон, то я стала похожа на «побитую мужем цыганку», как заметил Марк.

- Это твое сокровенное желание, по Фрейду, - побить меня? - спросила я, пытаясь наложить на щеки еще один слой пудры перед приходом гостей.

- Может, мне бы этого и хотелось, но тогда я тоже ходил бы с синяками, - вздохнул он. - Так что мне остается только посадить тебя под домашний арест.

Но тут пропел дверной звонок, и этот разговор заглох сам собой.

Теперь наша гостиная была заполнена людьми, и собрались они здесь ради меня или благодаря мне. Рядом со мной на диване возлежала Глаша в позе маленького сфинкса, она меня охраняла, то есть никого не подпускала близко, кроме Марка, который на положении хозяина все-таки имел право сесть рядом, хоть и на самый краешек, Сергею Крутикову она повиляла хвостиком - родственник все-таки, Майка, который тоже оказался у пас в доме - привез мне от Тамары очередной сценарий, - моя верная собачка встретила приветливо, но когда тот наклонился, чтобы поднять упавшие на пол листы и подать их мне, то она вдруг решила, что он подошел ко мне непозволительно близко, набросилась на него с лаем и умудрилась-таки его цапнуть; бедный парень просто оторопел.

- Я к тебе со всей душой, косточку принес, а ты… - ошарашенно произнес он, отскочив и поднося укушенный палец ко рту.

Марк хмуро молчал, но я видела, что его губы кривятся в улыбке, которую он не смог скрыть. Надо же - он был доволен! Почему-то Марк невзлюбил нашего нового осветителя и в разговорах наедине безжалостно издевался над моим юным поклонником. Вот и сейчас, когда Майк робко отступил в дальний угол, он вслух произнес:

- Правильно, Глаша, молодец! Вот как надо охранять Агнессу!

Майк принял эти слова на свой счет и начал оправдываться:

- Я бы обязательно поехал вместе с Агнессой в больницу, если бы только знал про ее планы! Тогда с нею ничего бы не случилось… Но ведь она мне сказала, что у нее много работы и она целый день проведет дома!

Я удивилась - никто, кроме сотрудников «Ксанта» и оперов, не был осведомлен о моих позавчерашних приключениях; Тамаре я сказала, что я просто поскользнулась и неудачно упала. Откуда же Майк узнал про больницу? Но не успела я, не обращая внимания на свирепое выражение морды лица мужа, задать ему этот вопрос, как в дверь позвонили: пришел новый посетитель.

Смущенно потоптавшись у двери, в комнату вошел капитан Филонов с тремя слегка помятыми сиреневыми гиацинтами в руках. Был ли это просто визит вежливости, или он пришел за какой-то новой информацией, было неясно, но у Глаши сложилось свое мнение по этому поводу, и она на пего зарычала, когда тот посмел ко мне приблизиться.

Марк не реагировал - наверняка он уже предвкушал, как завопит бравый капитан, укушенный нашей плюшевой игрушкой; он считал Филонова фанфароном - именно так он и назвал его, когда мы накануне наконец остались вдвоем. Больше всего его разозлило, что капитан втянул меня в эту авантюру с наркологической больницей - «заговор идиотов» - вот его точные слова. Я тогда промолчала: мне было удобно переложить часть вины на мента, хотя идея была целиком моя.

Однако Филонов обманул ожидания Марка - у него оказалась отменная реакция, как и положено сотруднику МУРа. Он вовремя отскочил и, переминаясь с ноги на ногу, остался стоять, теребя в руках букетик. Я сжалилась над ним и, главное, над ни в чем не повинными цветочками и капризным тоном, войдя в роль болящей, обратилась к мужу:

- Марк, поставь, пожалуйста, гиацинты в воду… Нет, не в эту вазу, она слишком длинная - в ту, хрустальную…

Теперь все были в сборе; совершенно естественно, что разговор зашел о последних событиях и о дальнейшем их развитии. Рассказывал в основном Филонов. Разумеется, злодеев-санитаров по моему описанию тут же вычислили и задержали; квадратный Петро, по фамилии Левчук, оказался в штате того самого пятого отделения, а длинный, Виталий Караваев, работал в морге. Они ничего не знали о моей судьбе, и когда им объявили, что они обвиняются в покушении на убийство - якобы я нахожусь между жизнью и смертью и близка к последней, - оба струхнули и тут же раскололись.

- Они действительно хотели меня убить! - воскликнула я; несколько раз в жизни я была на волосок от смерти, но последние переживания оставили особенно неприятный след.

Филонов оставил без внимания мою реплику, но в разговор вмешался Сергей.

- Ничего подобного, - возразил он мне. - Они только хотели тебя как следует припугнуть, и когда ты упала, ударилась о раму и потеряла сознание, перетрусили и растерялись. Они - всего лишь мелкие торговцы наркотой, а не убийцы.

Меня это возмутило:

- Может, для тебя они мелкие торговцы, но не тебя, Сережа, они отвезли в морг, и не ты был свидетелем их разговора насчет «замочить»!

Тут на мою защиту неожиданно встал капитан Филонов:

- Я понимаю Агнессу - ее жизнь действительно была в опасности, и даже такие шибздики, как эти санитары, способны на убийство - от отчаяния. Но они этого не хотели… А в морг, где работал Караваев, они ее повезли, потому что смертельно боялись старшую сестру пятого отделения Лидию Сергеевну, которая в любой момент могла заглянуть в кладовку. Она подозревала, что Левчук проносит в отделение наркотики, и санитары даже подумали, что это она вас к ним заслала. Бдительная, надо сказать, дама - та самая особа, которая чуть было вас не вычислила.

- А, это та, что в халатике в оборочку?… Хорошо, предположим, санитары - безвредные агнцы и мухи не обидят. - При этих словах я выразительным жестом поднесла руку к правому виску.

- Однако так называемый Маргулис? Он тоже не хотел моей смерти? Мне лично показалось, что он - весьма кровожадная персона. Правда, его я только слышала, но не видела… Кстати, кто он такой? Главный врач?

- Ну почему же обязательно главный? - удивился капитан.

- А как же: и тогда главврач Маргулис телевизор запретил…

- А… Нет, это не по Высоцкому!

- Значит, тогда это доктор Феоктистов? - загорелась я.

Наверное, в голосе моем прозвучала такая искренняя надежда, что мужчины засмеялись - все, кроме Майка, который пристроился в дальнем углу за пианино и притворился предметом неодушевленным, дабы его не выгнали.

- Нет, дорогая сестричка, - все еще смеясь, отвечал мне Сергей, - должен тебя разочаровать. Маргулисом они прозвали фельдшера из приемного отделения, который был у них главным. Он проносил на территорию больницы героин, а несколько человек из младшего персонала - не только те типы, с которыми ты так неудачно свела знакомство, но и другие весьма малосимпатичные личности - распространяли его по отделениям.

- К сожалению, Агнесса, я должен разочаровать вас еще больше, - вступил в разговор Филонов, стараясь не встречаться со мной взглядом. - Мы задержали Маргулиса и произвели обыск у него дома. Кое-что нашли. Но порошок, который у него обнаружен, совсем другой не тот, из-за которого погибли Никифорова и Зубов. Нам уже удалось выяснить, что этот героин прямиком поступал к Маргулису от некоего африканского наркокурьера.

Санитар Левчук утверждает, что не снабжал этим зельем ни Зубова, ни Серого, Кстати, Серого - Сергея Олифарина - объявили в федеральный розыск, но, полагаю, искать его можно долго…

- Так что же, это совсем другая сеть?

- Увы… - Сергей, отвечая мне, имел деликатность не улыбнуться, в то время как Марк уже откровенно смеялся. - Но ты не огорчайся. Ты здорово помогла нашим правоохранительным органам, - и тут Сергей подмигнул капитану Филонову.

- Ваня, тебе не кажется, что твое начальство должно отмстить нашу Агнессу? Наградить ее командирскими часами, что ли?

Я, конечно, знала, что Филонова зовут Иваном, но Сергей назвал его Ваней? Это ему совершенно не шло. Ваня, Ванечка… Ванечка густо покраснел, однако не успел ничего на это ответить, потому что Марк закатился в хохоте, и Глаша кинулась его утешать - она не отличает смеха от плача и принимается одинаково рьяно вылизывать и рыдающего, и хохочущего. На этот раз ее порыв оказался очень кстати.

После того как Глашу отвлекли от Марка кусочком печенья и все успокоились, мы вернулись к нашим баранам. За это время я взяла себя в руки и, по крайней мере внешне, постаралась не показывать и виду, как я раздосадована. Подумать только, я рисковала жизнью, чтобы накрыть какую-то мелкую шушеру! Сделала за милицию ее работу - и ни на йоту не продвинулась в собственном расследовании! Кстати…

- Кстати, а что насчет доктора Феоктистова? Неужели на этого садиста ничего нет?

Мужчины оживились и переглянулись. Наконец, зная, что от меня просто так не отделаешься, Сергей нехотя отозвался:

- С этим доктором далеко не все так чисто… Оказывается, он из города Омска.

- Ну и что?

- В этом, конечно, ничего криминального нет. Но родом из города Омска и небезызвестный тебе Глеб Овечкин. Более того, нарколог и муж покойной Котовой учились в одном классе. Феоктистов давно живет в Москве, он еще студентом мединститута женился на москвичке. Когда Овечкин переехал в Москву, они стали довольно часто встречаться. Не семьями, нет - Евгения Павловна была о себе слишком высокого мнения, чтобы общаться с каким-то провинциальным докторишкой.

- А кто его устроил работать в 173-ю больницу?

- Должен тебя опять разочаровать: он работает на этом месте уже около десяти лет. Хотя совпадений, надо признаться, чересчур много.

Ниточка, которая тянулась к Глебу Овечкину, снова обрывалась. Или не обрывалась?,. Был ли Глеб связан с Таисией, выполняла ли она грязную работу по его приказу? Попросил ли он, потом друга избавить его от нежелательной особы? Впрочем, все это стоит денег, а откуда они у него, он же гол как сокол, чуть ли не исподнее оставил в «Подкове»… Но после смерти Котовой у него должны были появиться средства!

Пока я размышляла, Сергей заговорил снова, и мне показалось, что он просто читал мои мысли:

- Знаешь ли, Овечкин, этот режиссер с призванием жиголо, мне тоже очень не правится. И если многим Евгения Котова встало поперек дороги, то самую ощутимую выгоду после ее смерти получает он.

Однако, уверяю тебя, что его алиби непоколебимо: мы его тщательнейшим образом проверили. Он действительно заперся в номере гостиницы с мадам Большаковой в тот день, начиная с двух часов пополудни, и не выходил оттуда до пяти утра, когда спустился вниз и сел на такси, которое отвезло его в Пулково. Сотовый телефон у него не работал из-за неуплаты, а телефон в номере он отключил, что выглядело совершенно естественно в свете того, чем они там занимались, и включил на всякий случай около полуночи - в это время ему и дозвонился Анатолий Котов, сообщивший о гибели Евгении. Тем не менее, мы на всякий случай навели справки в аэропорту; никто в день убийства не видел там человека, похожего на Овечкина, и в списках пассажиров его тоже нет. Так что должен тебя огорчить - Овечкин тут ни при чем. Кроме всего прочего, клан Котовых, куда он теперь полноправно вошел как безутешный вдовец, нас просто достал…

- Это меня они достали, - в сердцах прервал его Филонов. - Чувствую, до конца жизни я в театр ни ногой, как бы ни настаивала жена!

Ага, значит, Ваня женат! Ну-ну!

- Эти Котовы вставляют нам всем палки в колеса, - продолжал Сергей, - а Овечкин еще и производит весьма странное впечатление. Согласен с тобой, Агнесса, что он с поразительной охотой тогда заложил нам свою пассию, Оксану. Однако, если он боялся разоблачения, зачем было нам ее сдавать? Согласись, тут уж одно из двух - либо убиваешь шантажистку, либо ты выводишь ее на чистую воду. И зачем было ему «заказывать» тебя?

- Вот это совершенно непонятно! - согласилась я. - У меня такое чувство, что меня вообще решили убрать по ошибке. То есть я имею в виду - в телецентре, а не в больнице. Покушение на меня, как мне кажется, имело бы какой-то смысл только в одном случае - если бы мое падение с лестницы подстроил Степан Кочетков, решивший отомстить за свою Женечку. Таисия, конечно, могла бы напасть на меня просто так, оттого лишь, что она патологически меня ненавидела - она вообще весь свет ненавидела. Но я не верю, что она убийца по призванию. Далеко не всякий человек, даже асоциальный психопат, может переступить эту грань. Однако наркоман за деньги или наркоту способен на все, даже на убийство. Предположим, Таисия убивает Котову, потому что ей за это заплатили. Потом убивает Оксану, потому что та что-то видела и становится опасным свидетелем. Если о деле об убийстве Котовой у нас ничего нет, то, по-моему, у нас больше чем достаточно доказательств того, что Оксану убила именно Таисия - ее собственные слова. Оксанина черная тетрадь. А потом с самой убийцей тихо разделывается заказчик-она ведь тоже слишком много знает!

- Мне нравится ход твоих рассуждений, Агнесса, - прокомментировал Крутиков-старший, а капитан Филонов согласно кивнул. - Предположим, что ты оказалась среди жертв случайно, по ошибке, или вообще на тебя напал совсем другой преступник, какой-то маньяк. Тогда возникает вопрос: кто же заказчик?

- Глеб Овечкин, - не колеблясь, ответила я.

- Тамара Синякова, - одновременно со мной произнес капитан Филонов.

Марк хмыкнул - он, как и я, не верил, что Тамара могла быть убийцей, - а Сергей поморщился:

- Далась тебе эта дама-продюсер!

- Зря вы так скептически настроены, - начал развивать свою мысль мент. - О том, что Котова шантажировала Синякову, знают теперь все. Однако в тот роковой для телеведущей вечер отношения между ними накалились до предела. Встретив в коридоре телецентра Улитина и узнав, что Синякова теперь работает с ним напрямик, Котова пришла в бешенство и заявила, что она разрывает с ней все отношения и ищет другого продюсера и другую телекомпанию. Доведенная до отчаяния, Синякова ее убивает. Однако Оксана Верховцева что-то пронюхивает, может, она что-то видела, а может, решила пошантажировать всех подряд и случайно попала в точку. Тамара в панике: Оксану надо убрать, по как? Она немолода, просто не справится с Верховцевой, к тому же у той есть теперь все основания ее опасаться. И тогда Синякова вовлекает в заговор ту, которую считает своей дочерью, - они повязаны одной ниточкой. Таисия убивает Верховцеву и крадет ее дневник, где есть записи, компрометирующие Синякову. Но теперь Таисия тоже становится опасной, и Синякова находит единственный выход, чтобы заткнуть ей рот: она сама достает для нес наркотики. Я, конечно, не могу утверждать, что она дошла до того, чтобы убить родную дочь - возможно, этот грязный героин попал к ней случайно. Это моя версия, я в нее верю, но доказательств у меня нет.

- И не будет, - неожиданно заговорил Марк. - Я понимаю, вы хотели ее расколоть и получить от нее признание, применяя свои методы. - При этих словах он сделал гримасу, которая ясно продемонстрировала его отношение к этим «милицейским методам».

- Но она не расколется, потому что признаваться ей не в чем: она невиновна. Я, как и Агнесса, считаю, что Синякова не способна на убийство. А вот Таисия - та действительно способна. Очевидно, теперь никто уже не сомневается, что именно она убила Оксану. Все считают, что у нее нет мотива для убийства Котовой, но это не так. Котова ей угрожала, она обещала ее выставить на улицу и - может быть, кто знает? - даже посадить. Таисия была не просто наркоманкой, но еще и психопаткой, у нее было полно комплексов. Теперь, когда открылась правда о ее происхождении, понятно, откуда появилось такое чувство неполноценности. Если Оксана пыталась и ее шантажировать, то это был более чем достаточный повод для того, чтобы убрать и ее. Но, по-моему, Таисия сделала бы это с удовольствием и безо всякого повода. Мы все знаем, что она была скверной девчонкой: наушничала, шпионила и не было для нее большей радости, чем сделать человеку гадость. Однако при этом все знали - далеко не глупа. Она понимала, что рано или поздно подозрение падет и на нее. Решив отделаться и от Агнессы, которую ненавидела всей душой, она постаралась сделать это чужими руками. Для этого ей не надо было никого нанимать; в телекомпании был человек с нестабильной психикой, который горел желанием отомстить за убиенную телезвезду - Степан Кочетков. Мы помним, что в первые дни после смерти Котовой некоторые сотрудники «Прикосновения» чуть ли не в глаза обвиняли Агнессу в смерти Котовой, и Кочетков был в их числе. Достаточно было нашептать ему на ухо несколько слов, чтобы сомнения перешли в уверенность, и вот он уже готов действовать.

Причем Таисии очень повезло: покушение на Агнессу произошло именно в тот момент, когда сама она оказалась в больнице, да еще и под капельницей! Она осталась вне подозрений и потому могла безнаказанно избавляться от соперниц и дальше. Мы искали маньяка, а нашли маньячку, психопатку с сильнейшим комплексом неполноценности, которая убирает со своего пути одну за другой красивых, любимых мужчинами, успешных женщин.

- Кстати, она могла бы и сама, своими руками подстроить падение Агнессы. Я не слишком верю в ее алиби - уж очень странные дела творятся в этой наркологической больнице, - раздался вдруг мужской голос от двери.

Мы все вздрогнули, а Глаша, прозевавшая вторжение на нашу территорию еще одного чужака, не слезая с дивана, залилась раскатистым лаем. Тоже мне сторожилка!

- Дверь, между прочим, была не заперта, - продолжал Николай входя. - Вам повезло, что это всего лишь я, а не злодей, пришедший убить Агнессу.

Среди мужчин произошло некоторое замешательство, потом все взгляды обратились на Майка, который сжался в комочек.

- Это ты, Майк, впустил в квартиру капитана Филонова и не закрыл за ним дверь, - прокурорским тоном обратился к нему Сергей.

Майк что-то залепетал в ответ, и мне стало его жаль.

- Отстаньте от юноши, - попросила я, - он не обязан играть в ваши шпионские игры, в конце концов, он творческая личность. Николай, вы давно тут стоите?

- Достаточно давно, чтобы понять, что у каждого из вас есть своя версия событий, ио у всех одна и та же беда - нет никаких доказательств, только сложные умозаключения. Дедукция, одним словом, - слово «дедукция» прозвучало в его устах, как ругательство.

- Может, у тебя есть что-нибудь, кроме дедукции? - обиделся Марк.

- Увы, - Николай удрученно развел руками, усаживаясь верхом на стул. - После того как мы все готовы были поклясться, что убийца - Верховцева, а она оказалась очередной жертвой, мне ничего путного не приходит в голову. Кроме того, что доказательства иной раз свидетельствуют совсем не о том, что очевидно на первый взгляд. Скажем, когда мы считали виновной Оксану, то опирались прежде всего на ее собственноручную записку Овечкину. А теперь мы готовы признать непреложным фактом то, что черную тетрадь Верховцевой взяла Таисия, раз ее нашли в квартире Синяковой. Но ведь и тетрадь, и вырванный из нее так кстати листок со стихами - тот самый, что привлек внимание Агнессы - могли и подбросить.

- Кому это нужно? - не выдержала я.

- Например, Елене Горячевой… Не забывайте, она - это единственный человек, у которого вообще нет алиби; физически она имела возможность совершить все эти преступления. Она была на телецентре в тот момент, когда была убита Котова, и скрывала это. Она вполне могла устроить покушение на Агнессу. Она опять-таки присутствовала при смерти Верховцевой.

Ей ничего не стоило взять черную тетрадку, вырвать оттуда и уничтожить листы, которые ее компрометировали, и подбросить страничку со стихами прямо Агнессе под нос, а оставшуюся часть - в комнату Таисии. Возможно, она ее и снабдила этим ядовитым снадобьем…

- А мотивы? - спросил его Сергей; по его тону я поняла, что доводы Лучшего Сыщика его не убедили. - Она слишком умна, чтобы пойти на убийство без крайней необходимости.

- С мотивами сложнее… Возможно, она расчищала себе дорогу. Убрав Котову и Агнессу, она открывала себе прямой путь на экран - или, во всяком случае, она так считала. Попробую изложить все подробнее, с психологическими тонкостями, которые так любит Агнесса. Итак, Котова поставила Горячеву в безвыходное положение: или ее возлюбленный Олег, или карьера на телевидении, третьего, как говорится, не дано. Но Горячева нашла иной выход: она избавилась от Котовой. Теперь у нее было все: и ее Олег, и любимая работа. Но тут у нее на пути встала Агнесса, к которой наша героиня никогда не пылала особой любовью. Агнесса заставила ее признаться, что она была о момент убийства на телецентре, и посеяла зерно сомнения в Олеге. К тому же новый проект, на который она так рассчитывала, достался не ей, а Агнессе. Горячева сделала свои выводы и постаралась убрать Агнессу, но ей не удалось довести дело до конца. Оксана Верховцева ей не мешала, но она что-то заподозрила, тогда Горячева избавилась и от нее. Таисия, очевидно, что-то видела, но в последнее время она все время была под кайфом, поэтому в ее головке все путалось. Тем не менее она была опасна, а потому Горячева постаралась, чтобы девушка побыстрее сошла со сцены.

Возникла долгая пауза, пока все переваривали услышанное; наконец Филонов сказал:

- Впечатляет. Но только у тебя точно так же, как и у нас, нет никаких доказательств. И к тому же Горячева, на мой непросвещенный взгляд, непохожа на убийцу.

- Почему? Она неглупа, хладнокровна и расчетлива. Умеет держать свои эмоции в узде. Доказала, что для нее карьера важнее личной жизни. Я, кстати, покопался в ее недавнем прошлом. Ее хахаль с «БМВ», тот, с которым она порвала около полугода назад, - очень состоятельный человек. Это крупный предприниматель. Однако с ним у нее не было будущего, потому что он женат, и женат прочно. Просто любовницей Горячева стать не захотела. Вот она и решила, что этот вариант ее не устраивает, все просчитала и бросила его сама.

Меня его логика не устроила, и я возразила:

- Мне как раз кажется, что этот факт свидетельствует не против нее, а в ее пользу. При желании Горячева могла бы стать очень богатой женщиной, но не захотела же! Богатству она предпочла свободу. И тяжелую работу. К тому же покойная Оксана как-то заметила, что у нее не хватает воображения, чтобы придумать и осуществить настоящее убийство, и я с этим совершенно согласна.

- Может быть, Агнесса и права, - ответил Лучший Сыщик. - Но это не отменяет того, что у Горячевой были возможности совершить все три преступления - или даже четыре, если считать, что Никифорова умерла не своей смертью, и мотивы.

Мне, кажется, надо копать именно здесь! - При этом он так выразительно посмотрел на Филонова, что тот покраснел - он вообще легко краснел - и ушел в глухую защиту:

- Ну, ты потише, сам знаешь, какие у нас возможности. Я прекрасно понимаю, что надо было установить за ней слежку, но кадров нет. И хотя работать в этом направлении, безусловно, стоит, моя интуиция подсказывает, что это глухой конец. А ты что думаешь, Сергей?

Сережа задумчиво жевал зубочистку; он откликнулся не сразу:

- Конечно, у Николая отменные аргументы. Почти неоспоримые. Но я все-таки убежден, что Горячева тут, ни при чем, а тот, кого мы ищем, - это Гарий Улитин. В ту субботу он встретил Котову в коридоре в перерыве между съемками, они поссорились, и в припадке ярости он ее задушил. Однако его видела Оксана, которая до этого была его любовницей; именно ему, а вовсе не Глебу Овечкину, были посвящены ее любовные стихи.

- Не верю! - воскликнула я в лучших традициях Станиславского.

- Чему? Тому, что у нее была связь с Гарием Улитиным?

- Да. Вы, мужчины, считаете Верховцеву женщиной легкого поведения и приписываете ей чуть ли не все пороки. Я, в отличие от вас, знаю, то есть знала Оксану. Она никогда не стала бы рассказывать о своем любовнике, говорить, что он - гомосексуалист, сочла бы это унизительным. А о Настенином продюсере она распространяла весьма пикантные подробности на эту тему.

- Мне кажется, Агнесса, иногда твои психологические изыскания заводят тебя совершенно не туда… - отмахнулся от меня Сергей. - Но в последнее время мы получили сведения, которые я расцениваю как доказательства вины именно Гария Улитина. Примем за аксиому, что смерть Таи прямо или косвенно связана с ее пребыванием в наркологической лечебнице. Тебе, Агнесса, хочется связать ее гибель с лечащим врачом, который оказался к тому же другом мужа первой жертвы? Но откуда ты узнала, что доктор Феоктистов - садист и мерзавец? От племянницы главного подозреваемого, которая одновременно с Таисией оказалась в отделении. А может быть, это Улитин намеренно отправил ее туда, чтобы она подсунула его сообщнице ядовитое зелье? Он придумал красивую историю, заплатил матери Кристины - или женщине, сыгравшей эту роль, подкупил врача «Скорой»… После того как Кристина выполнила свою задачу, ее тут же выписали. Ей остается только ждать, пока ты к ней придешь; если бы ты не вычислила ее так быстро и задержалась, то она подкараулила бы тебя на улице и во время прогулки поведала бы свою печальную историю… Ну как?

Все смотрели на меня и ждали, что я скажу. Я специально тянула с ответом и наконец произнесла, растягивая слова:

- А еще говорил, что неспособен фантазировать! Ты придумал прекрасную детективную историю, но она не имеет ничего общего с действительностью. Во-первых, совершенно проигнорирован тот факт, что Кристина ждала ребенка…

- Я выяснял - она в свою женскую консультацию не обращалась.

- Чудак-человек! Чувствуется, что ты холостяк. Да кто же ходит в такие заведения? Тем более что живет она в одном месте, а прописана в другом. Если учесть, что ее муж - племянник капиталиста и к тому же сам не лыком шит, надо искать ее частного врача.

- Может, ты и права, и в таком случае ничего не стоит этого врача подкупить… Но все равно, надо проверить.

- Это твое дело, но, полагаю, не стоит терять времени зря. Когда я пришла к Кристине, она была в самой настоящей депрессии, такую сыграть, вернее, сымитировать, может только самый гениальный артист, а Кристина довольно простенькая девушка. Сухость кожи, опушенные уголки губ… И глаза заплаканные - она же не знала, что я к ней именно в эту минуту приду, заранее подготовиться она не могла! Нет, ты меня в этом не убедишь! Тем более что люди в ранге этого «дяди Гарика» сами не убивают, тем паче руками племянниц, а нанимают киллеров - профессиональных киллеров, но не наркоманок, в которых еле душа держится.

Сергей наконец выкинул свою зубочистку.

- В чем-то, может, ты и права, но я все равно остаюсь при своем мнении, - сказал он, вынимая следующую зубочистку и принимаясь ее обкусывать; почему-то сегодня меня это очень раздражало. - Просто ты, Агнесса, не хочешь признать, что стала объектом манипуляции и тебя облапошили. А ты как думаешь, Ваня? Ты ведь держишься за свою версию насчет Синяковой только потому, что до Улитина тебе не дотянуться, не так ли? Где он сейчас, кстати, - все еще в Швейцарии?

Капитан хмыкнул:

- Где-то в горах, недалеко от Давоса. Я с ним разговаривал, причем только что.

Все были поражены, и он, наслаждаясь произведенным эффектом, продолжал:

- Так как Орликова живет в вашем доме, то я зашел к ней, чтобы она подписала протокол, прежде чем идти сюда. Ну и кое-какие детали мне хотелось уточнить. А тут как раз дядя Гарик и позвонил. Поняв, с кем Кристина разговаривает, я попросил у нее трубку. Мы с ним очень мило побеседовали. Я спросил Улитина, когда он рассчитывает вернуться в Россию, и он мне ответил, что надеется, это будет очень скоро - как только паши доблестные правоохранительные органы в моем лице найдут того, кто убил Евгению Котову.

Мы дружно посмеялись, и мент смеялся вместе с нами - совершенно искренне.

- Это становится даже интересно, - резюмировал Марк. - У каждого из нас есть своя версия событий, причем все убеждены в своей правоте. Я, как и Гарий Улитин, надеюсь, что мы скоро узнаем, кто же преступник - в конце концов, я тоже заинтересованная сторона, мне моя жена нужна живой и желательно невредимой. - И он дотронулся пальцем до синяка на моей щеке; это было не столько ласковое поглаживание, сколько жест собственника, который говорил: «Не трогать, мое!» - Предлагаю сыграть в тотализатор. Я ставлю десять рублей на то, что убийца - Таисия Никифорова, и она действовала сама, по своей воле, безо всякого наущения на то со стороны.

- Это несерьезно! - возмущенно произнес Крутиков-старший.

- Слушай, в последнее время произошло столько серьезного, даже трагического, что развлечься нам всем не помешает, - пожал плечами Марк, обращаясь к старшему брату. - Нельзя же все время быть таким серьезным!

Сергей наконец улыбнулся:

- Ты не понял. Десять рублей - это не серьезно, ты бы сказал еще - десять копеек! Ставлю сотню на то, что тот, кого мы ищем, - Гарий Улитин! - С этими словами он торжественно вытащил из внутреннего кармана пиджака красивое кожаное портмоне, оттуда новенькую сотенную бумажку - правда, родную, деревянную - и положил на журнальный столик

- Идет, - подхватил его затею Николай и полез в карман. - Ставлю сто рублей на то, что убийца - редактор Горячева

Марк встал с дивана и направился к своему кейсу, сиротливо брошенному в углу; пока он доставал бумажник, я попросила его:

- И за меня поставь. Моя ставка - на Глеба Овечкина.

Собрав деньги, Сергей обратился к капитану Филонову:

- А ты, Ваня? Боишься проиграть? Поставь на Улитина - не пожалеешь.

Мент со вздохом вытащил смятую бумажку:

- Нет уж, я поставлю на Синякову. Хочу сорвать банк.

Сергей спрятал деньги в пустое отделение своего портмоне и заявил:

- Как только вернусь в свой кабинет, спрячу наши ставки в сейф. Ну все, братцы, потрепались - и пора за работу.

Но прежде чем они встали, я их задержала:

- Подождите! Может, Майк тоже хочет сделать ставку?

Майк, который все это время молчал и слушал, вдруг оживился:

- Да, хочу. Только у меня нет денег.

- Пиши долговую расписку, - предложила я. - Так на кого же ты ставишь?

- Присоединяйся ко мне, Майк, - добродушно обратился к нему Николай. - Не прогадаешь.

- Нет, я хочу поставить на Степана Кочеткова.

Все удивленно воззрились на молодого человека. Майк покраснел и пояснил:

- Я в последнее время несколько раз с ним сталкивался в Останкино. Он очень странно себя ведет. То возбужденно машет руками и разговаривает сам с собой, то весь какой-то подавленный, идет тебе навстречу и тебя не видит. Ты ведь знаешь, Агнесса, что он теперь у нас не работает, перешел на российское телевидение? Наплачутся они с ним. Тут вдруг он отловил меня как-то в буфете и завел разговор о том, что женщины - зло, порождение дьявола, недаром в христианстве со времен Евы они считаются сосудом греха. - Ворот рубашки у него был распахнут, на шее золотой крест, и глаза при этом как-то странно сверкают. Он долго и бессвязно в чем-то меня убеждал, а в чем - по-моему, толком понятия не имел. Но сидел и вешал с таким видом, будто он - важная шишка; намеками дал мне понять, что через него говорят какие-то высшие силы,

- Как говорят? - поинтересовалась я.

- Он не уточнил - сказал только, что их слышит, - отвечал наш осветитель.

- Бред! - отреагировал капитан Филонов.

- Мания величия, - заметил Марк.

- На профессиональном языке это называется идеями переоценки собственной ценности, - менторским тоном произнесла я. - И, наверное, у него еще и синдром Кандинского - Клерамбо, раз он голоса слышит.

- Как бы там это ни называлось, он слетел с катушек, свихнулся то есть, - продолжал Майк. - Раз он сумасшедший - значит, первый кандидат в маньяки. Возможности у него были, а логики в его действиях не мшите - если он сбрендил, то какая уж тут логика?

В этом что-то было, и во взгляде Сергея промелькнуло даже уважение. Он положил накорябанную Майком на вырванном из записной книжки листочке расписку в то же отделение портмоне, что и наши ставки, и обратился ко мне:

- Раньше, Агнесса, ты сама настаивала на том, что убийца - Кочетков, так что же заставило тебя отказаться от этой версии?

- Потому что преступник-маньяк - это слишком просто. При чем тут тогда Оксанин дневник, странное поведение Таисии? У маньяка к тому же вряд ли могут быть сообщники.

- К тому же не стоит забывать, - подал вдруг голос Николай, который за сегодняшний день произнес больше слов, чем я слышала за все время нашего знакомства, - что Кочетков выглядит и действует странно, если не сказать - подозрительно, а маньяки чаше всего в обыденной жизни ведут себя как самые обычные, ординарные граждане, поэтому их так трудно распознать.

После этого повисла пауза, и Марк вдруг произнес:

- Мент родился!

Все расхохотались, вроде бы немудреная, очень старая и в какой-то степени интернациональная шутка разрядила атмосферу; громче всех смеялся капитан Филонов, ничуть не обидевшийся.

Мужчины встали, и Сергей скомандовал:

- А теперь пошли. Пора и честь знать, у Агнессы наверняка от нас голова разболелась.

Но голова у меня всерьез разболелась только к вечеру, причем не от усталости, а от обуревавших мыслей. Перед глазами крутились какие-то смутные образы, а я никак не могла ухватить то, что мне нужно, за хвост. И, пока я пялилась на экран телевизора, где в новостях показывали пленных чеченских бандитов, выглядевших совсем жалкими, я ощущала какое-то внутреннее беспокойство совершенно не связанное с войной. Мне казалось, я вот-вот пойму, что меня мучает, но озарения все не приходило.

Глава 19

Получилось так, что пари выиграл Майк - или почти выиграл.

На следующий день весь телецентр в Останкино был в шоке: режиссер Степан Кочетков вышел из окна своей квартиры на одиннадцатом этаже и разбился насмерть. От всех немногих оставшихся в живых сотрудников нашей телекомпании шарахались, как от зачумленных; какая-то дама-экстрасенес одного из дециметровых каналов нашла Тамару в монтажной, все еще числившейся за «Прикосновением», и предложила очистить ее карму. Синякова, может быть, и согласилась бы, но экстрасенсиха заломила сумму какую-то несусветную, и они не сошлись в цене. Звукорежиссера Виталия Попова, который на следующий день после гибели Кочеткова должен был подписывать договор со студией научно-популярных программ, попросту турнули - причем с выражением ужаса на начальственных лицах, так что он волей-неволей должен был вернуться в нашу «проклятую» телекомпанию.

Впрочем, строго говоря, к моменту гибели Степан уже не имел к «Прикосновению» никакого отношения - он официально разорвал трудовой контракт и теперь числился на втором канале; кто-то из его однокашников по ВГИКу пригласил его в новую утреннюю программу для детей. Юн вроде бы с радостью включился в работу, хотя и производил немного странное впечатление, но среди людей творческих чудаков много, и никого этим не удивишь. Однако о глубине душевного кризиса, заставившего его шагнуть с подоконника, там и не подозревали - так, во всяком случае, утверждал потрясенный продюсер с российского канала в беседе со все тем же капитаном Филоновым.

Менту с Петровки трудно было позавидовать: еще один труп и так в запутанном деле! К тому же в последнее время за капитаном ходил некий тип с очень наглым носом, в очках и с диктофоном в руке, представившийся корреспондентом «Московского комсомольца», который якобы готовил статью о героических сотрудниках уголовного розыска. На самом деле, конечно же, у него ноздри раздувались при мысли о том, какую сенсацию произведет его статья, посвященная таинственным смертям на телевидении, куда он еще добавит и несколько жареных фактов.

Капитана трясло от одного его вида, но прогнать прочь репортера он не осмеливался - при ласковом обращении был хотя бы один шанс из ста, что их опергруппу не выставят в неприглядном свете; однако мстительный характер желтой прессы ему был хорошо известен. «МК» и клан Котовых - это было для него уже слишком! Я ему сочувствовала. И то ли откликаясь на это сочувствие, то ли потому, что я стала для муровцев почти своя, то ли просто из симпатии Филонов разрешил мне присутствовать на следственном эксперименте в квартире Кочеткова.

Степан шагнул с подоконника вниз сам, никто его не толкал. Об этом свидетельствовали, в частности, и его стоптанные тапочки, одна из которых сиротливо так и осталась на подоконнике, а другая сползла на батарею. Ах, эти тапочки! Почему-то самоубийцы аккуратно снимают их, прежде чем сделать шаг в неизвестность, будто в бездну, куда они летят, полагается входить без обуви. Странно, но факт. Так что одного этого было достаточно, чтобы сделать вывод о причине смерти, однако опера к тому же еще выбрасывали и манекены из окна, на радость окрестной детворе, - только для того, чтобы доказать очевидное: никто Степану не помог отправиться в дальний путь, откуда не возвращаются.

Однокомнатная квартира режиссера была маленькая и пыльная, загроможденная какой-то сложной аппаратурой непонятного предназначения, с многочисленными дисплеями и колонками. Казалось, это не жилое помещение, а какая-то диспетчерская или техническая лаборатория; темные, изрядно потемневшие от времени обои па стенах придавали комнате мрачный вид, отчего она казалась совсем крошечной.

Один-единственный признак свидетельствовал о том, что ее недавний обитатель был личностью творческой - это черно-белые контрастные фотографии на стенах, в которых чувствовалась рука мастера. Напротив окна висел большой портрет Евгении Котовой - в полупрофиль. Глядя на него, я удивилась: никогда при жизни Котова не выглядела столь привлекательно, как на этом любовно сделанном снимке! Это была та самая грань личности покойного режиссера, о которой я не имела никакого представления; хотя профессионал наверняка и нашел бы в его фотоработах какие-то недостатки, мне они казались настоящими произведениями искусства.

Степан разбился в тот самый день, когда я отлеживалась после приключения в больнице и мы заключили пари. Это произошло в пять часов дня, и человеком, который сообщил о случившемся в милицию, вызвав «Скорую помощь», был не кто иной, как Глеб Овечкин. Впрочем, «Скорая» несчастному помочь уже ничем не могла, зато врач еле откачал старушку, которая сидела на лавочке перед подъездом и была свидетельницей того, как режиссер разбился об асфальт - у нее случился сердечный приступ.

Как заявил милиции Глеб, в последнее время он несколько раз встречался с Кочетковым, потому что у того были уникальные материалы, касавшиеся его умершей жены, и он сам предложил поделиться ими с оплакивавшим супругу безутешным вдовцом. Степан передал ему несколько кассет с записями особо удачных, по его мнению, программ Евгении Павловны и несколько ее фотографий. В тот день Овечкин пришел за большим портретом жены - Кочетков специально для него сделал копию той большой фотографии, что привлекла мое внимание.

Как он утверждал, Степан выглядел и рассуждал не более странно, чем обычно, то есть, конечно, он говорил полунамеками, упоминал что-то про голоса, но все к этому уже привыкли. Так что Глеб не придал особого значения его мрачным пророчествам «о приходе дьявола», то есть вообще к ним не прислушивался - все уже знали, что Кочетков помешался на религиозной почве; он просто получил фотографию жены и отправился домой. Но выйдя из подъезда, не успел завернуть за угол, где оставил машину, как услышал звук падения тела, шум и крики…

Неужели то, что Овечкин был последним человеком, видевшим Кочеткова в живых, явилось всего лишь еще одним совпадением? Уж слишком много странных совпадений встречалось во всей этой истории… Впрочем, сыщики с Петровки меня не посвящали в свои мысли по этому поводу. Хотя, как мне показалось, они предпочитали над этим не слишком задумываться, потому что прежде чем уйти, Степан оставил предсмертную записку, прочитав которую при желании можно было истолковать как признание в самоубийстве.

Вот эта записка:

«Господь призывает меня на небеса, дабы я не слышал больше голоса Диавола, шепчущего мне соблазнительное. Там я встречусь с моею любовью, очищенной от всего земного и грешного. Невозможно соблюсти небесную чистоту в земном существовании, даже лучшие из женщин подвержены соблазнам, ибо Диавол не дремлет. Господь объяснил мне, что это Диавол мне внушал, что надо наказывать распутных иезавелей; это Диавол велел мне толкнуть лестницу. Но наказание грешников и в этой земной жизни, и там, куда я сейчас с Благословения Господня направляюсь, в его власти, а не в ведении его созданий.

Только что мне был голос, велевший написать, что это я взял по ошибке его миссию на себя. Я повинуюсь Ему и пишу; я не знал, что это внушение Диавола, и очищаю свою душу, признаваясь в этом. Господь знает, что я раскаиваюсь в содеянном. Голос небесный зовет меня, и я иду».

Записка была написана торопливой рукой, буквы набегали друг на друга и сбивались в кучу, так что конец было совсем трудно разобрать, а смазанная разлетевшаяся подпись была по типу точно такая же, как в ведомости на зарплату, которую все мы номинально - о цифрах лучше и не говорить, даже налоговая инспекция посмеялась бы - получали на канале. Один раз я видела собственноручное произведение Кочеткова - это была кляуза на меня, адресованная Тамаре, - и узнала его неровный и нервный почерк, который лихорадочная тревога еще больше изуродовала. Не сомневаюсь, что опытный эксперт-графолог счел бы, что записку писал душевнобольной.

При всей загадочности текста из него следовало, что по крайней Мерс в одном преступлении - покушении на меня - Кочетков был повинен. Кстати, потерянный Таисией ключ от студии 41-С был найден в ящике письменного стола в его квартире среди всяческого хлама. Впрочем, я была уверена, что он действовал под влиянием голосов, то есть я чуть не стала жертвой сумасшедшего, не отвечавшего за свои действия. Но кто же отправил на тот свет его возлюбленную, агнца чистейшего Женечку, объект его патологической, чисто шизофренической любви? Капитан Филонов был уверен, что ее убил Кочетков, однако сотрудников «Ксанта» терзали сомнения, в чем они мне, правда, не признавались, но я-то прекрасно все чувствовала.

Что же касается Оксаны, то о её «наказании» в записке не было пи слова, однако девушку вполне можно было отнести к категории «распутных иезавелей» - с полным на то основанием, как ехидно заметил Марк.

- Вы, Агнесса, были правы с самого начала, когда утверждали, что убийца - маньяк, и на его роль идеально подходит Степан Кочетков, - говорил мне капитан Филонов, провожая меня до машины после ’'следственного эксперимента. - Вы всегда обращали наше внимание на то, что ваш второй режиссер уже перешел грань нормы. Кстати, вчера всю ночь я читал учебник психиатрии. Вероятно, Кочетков, до которого дошли разные нехорошие сплетни насчет Котовой, засомневался в «небесной чистоте» своей возлюбленной и потому убил ее. Вас, Агнесса, он решил наказать за то, что вы были соперницей его кумира и причинили ей, на его взгляд, много зла. С Верховцевой - тут все понятно, она не скрывала своих похождений, и наверняка ваши коллеги мужского пола обсуждали ее между собой, - тут Ванечка Филонов покраснел. - Знаете, типично мужские разговоры…

Мне захотелось посмотреть на его жену - скорее всего, она - святая невинность, раз доблестный капитан считает, что взрослые женщины не имеют представления, о чем говорят мужики в мужской компании. Знал бы он, о чем рассуждают в аналогичных ситуациях прекрасные дамы! Вслух я сказала:

- Конечно, понимаю. Я ведь, в конце концов, психолог.

- Так вот, дьявол велел ему наказать Верховцеву, и он снова повторил этот трюк с лестницей, слегка его видоизменив - на этот раз у него вышло удачнее. Я считаю, что и гибель Таисии Никифоровой на его совести. Никифорову при всем желании нельзя было назвать образцом нравственности. Однако связь между действиями Кочеткова и ее смертью, боюсь, доказать будет очень сложно. Впрочем, полагаю, дело можно закрывать…

Я была с ним не согласна, но на этот раз промолчала. Было приятно, что капитан не включил меня в число «распутных иезавелей» - в отличие, очевидно, от самого покойного автора этого термина. Но Филонову надо было закрыть дело - и он закрыл его, почти ко всеобщему удовлетворению. Котовы попритихли; а «Московский комсомолец» опубликовал статью о маньяке-убийце на телевидении и доблестном капитане уголовного розыска. Все вроде были довольны, и можно было снова начинать жить и работать как обычно.

Но мне как-то не верилось, что все закончилось. Слишком много концов не сходилось с концами, слишком загадочна была последняя записка Кочеткова. У маньяков тоже есть своя логика, и что-то в его объяснении меня не устраивало. Да, он слышал голоса… Причем попеременно с ним говорили сам господь бог и дьявол, но голос господний вел себя как-то странно. Я должна была бы успокоиться, но тем не менее на душе у меня было тревожно. Может быть, оттого что Марк не мог скрыть от меня свое внутреннее напряжение. А может, интуиция мне подсказывала, что опасность еще не миновала.

Во всяком случае, никто не торопился выплатить Майку его выигрыш. Но если кто и был целиком, на все сто процентов, прав, то это моя любимая рыжая собачка - она вычислила моего обидчика и достойно его покарала. И я совершенно непедагогично устроила для Глашеньки пир: зажарила для нес половинку цыпленка, правда, тощего, почти диетического.

Телекомпанию «Прикосновение» после всех этих трагических событий спасло чудо - если можно назвать чудом очередные перетряски в верхах телеканала «1+1». Кое-кто из начальства слетел, кто-то ушел на другие каналы вместе с командой, а с трудом удержавшийся на своем посту Плавунков оказался перед лицом зияющих дыр в сетке. Волей-неволей ему пришлось обратиться к Синяковой, и мы снова начали снимать не только мои женские ток-шоу, но запустили и еще один новый проект. Более того, Плавунков оказался в таком отчаянном положении, что даже не брал с нас денег за аренду студии. Впрочем, эта студия, 41-С, не пользовалась особой популярностью среди телевизионщиков - нечего и говорить, что это была та самая, с лестницей, которую Степан Кочетков использовал в качестве орудия убийства. Кстати, это сооружение, внушавшее суеверный ужас, никто не хотел убирать, до него боялись даже дотрагиваться. Но мы были не в том положении, чтобы отказываться от сомнительного дара, и хотя неприятные воспоминания, связанные с уходящей под купол вышкой, на меня и давили, но заикаться от этого я не стала, наконец-то почувствовав себя на телевидении профессионалом, а девиз телевизионщиков - «Шоу должно продолжаться, даже если мир рушится!»

Тамара, получив предложение Плавункова, воспряла духом.

После смерти Таисии она сидела дома, погруженная в глухую депрессию, и горе заливала вином, вернее, водкой, потому что пила исключительно «Смирновскую», изредка делая исключение для виски. Ее можно было понять, в единый миг ее жизнь была разрушена - и личная, и профессиональная. Она потеряла девочку, которую считала дочерью, и испытала жесточайшее разочарование в близких людях. Банкротство фирмы должно было поставить ее на грань нищеты, а Тамара, вырвавшись из родительского дома, не испытывала во взрослой жизни недостатка в средствах и не привыкла ни в чем себе отказывать. К тому же тень подозрений, несмотря на предсмертное признание второго режиссера, все еще витала над каждым из нас. Но как только у нее опять появились дела на телевидении, она ожила и, казалось, снова обрела присущую ей энергию. Она похудела на несколько килограммов, что очень ей не шло и старило; под глазами все так же темнели круги, однако у нес снова появилось желание работать, которое посредством каких-то невидимых миру и незнакомых современной физике флюидов передавалось се подчиненным.

Наши поредевшие ряды тесно сомкнулись; правда, я была с одного краю, а Лена Горячева замыкала строй с другого. Внешне наши отношения казались нормально-рабочими, но, общаясь с ней, я чувствовала себя стесненно - мне почему-то неудобно было глядеть ей в глаза. Она тоже, очевидно, испытывала некоторую неловкость в моем присутствии, а потому мы обе обрадовались, когда в «Прикосновение» вернулась Валя Черникова. На самом деле Валентине это было ненужно, но она не могла бросить в беде старую подругу, как бы та с нею ни обошлась.

Теперь она работала со мной над сценариями моих программ, старого ток-шоу и нового, с подростками и для подростков, а Лена вместе с Тамарой готовили пилотный номер совершенно нового проекта, которому «нет аналогов на мировом телевидении», как утверждала Синякова; правда, я нечто похожее видела на малом экране, когда гостила у мамы в Америке, но дипломатично об этом умолчала.

Жизнь постепенно налаживалась и входила в рабочую колею. В один из съемочных дней в перерыве я поднялась в свою крошечную комнату отдыха; это теперь была исключительно моя территория. Ну, разумеется, только тогда, когда мы снимали. Однако после известных событий не было охотников не только на студию 41-С, но и на маленькую гардеробную; другие ведущие пользовались ею только в тех случаях, когда иного выхода не было. Но меня призраки не мучили, и я была рада, что у меня в этом здании появилось наконец что-то свое. Тем более что в этой гардеробной, в отличие от общей, шкафчики запирались, и я развесила здесь свои костюмы.

В этот день мы снимали ударными темпами - нам надо было многое наверстать. К пяти часам, а если учесть, что первая съемка началась в десять утра, я уже здорово устала. Но героиня моей последней передачи задерживалась, и у меня выдалось несколько минут для отдыха. Съемочная группа в полном составе осталась в студии; Толь Толичу не понравилось освещение, Олег с ним согласился, и они решили кое-что подправить. Так как людей в телекомпании осталось совсем мало - оператор Георгий Павлович с осветителем Виктором Алексеевичем к нам так и не вернулись, - то практически все, даже сама Синякова, им помогали.

Я была этому рада, потому что мне хотелось расслабиться в одиночестве - на телевидении так редки моменты, когда к тебе никто не пристает!

Но прежде чем устроиться в своем любимом кресле, мне надо было позвонить, и я отправилась в пустующую общую гардеробную, где на столе дежурной, которая сегодня отсутствовала, стоял телефон. Увы, у меня теперь не было мобильника, и Марк по этому поводу злорадствовал. Сделав необходимый сугубо деловой звонок, я положила трубку, и в этот момент в комнате отдыха раздались какие-то негромкие звуки. Удивленная - обычно туда без меня никто не входил - я поспешила обратно и обнаружила там Глеба Овечкина.

Он рылся в шкафчике своей покойной супруги и не сразу заметил, как я вошла; обернулся он только тогда, когда я с ним поздоровалась, и приветливо мне ответил:

- А, это вы, Агнесса! Я недавно видел вас на экране. Впечатляет. Хотя, конечно, мне трудно смотреть передачи вашей телекомпании, слишком многое мне это напоминает…

Он продолжал говорить, это был легкий светский треп, но я его не слушала. Мое внимание целиком сосредоточилось на том, что он держал в руках. Это были листочки в клеточку, исписанные изящным, таким знакомым мне почерком Оксаны. Однако неожиданно одна его фраза меня зацепила и проникла в сознание:

- Особенно мне понравилось интервью с простой женщиной, которая пела испанские романсы. Какой чудный голос - и сколько души…

Я похолодела - он говорил о ток-шоу, героиней которого была Ирина Васильевна. Видеозапись этой программы была безнадежно испорчена, и никто не мог слышать ее пение… кроме тех, кто был в этот день на телецентре. Причем не обязательно во время самой съемки - потому что Толь Толичу так понравились эти самые испанские романсы, что в то время, пока в студии вместе с Евгенией Павловной работал Степан Кочетков, наш основной режиссер переписывал их для себя в монтажной, причем пустил запись на полную громкость. Я даже потом обращалась к нему за помощью, но оказалось, что он записал на аудиокассету только музыкальную часть шоу.

Но Глеб в этот роковой вечер должен был быть в Питере, а вовсе нев Останкино! Как это может быть? Не мог же он. раздвоиться? Что мне теперь делать? Только не выдать свои сомнения, сделать вид, что все в порядке. Не встретиться с ним глазами. Я продолжала смотреть на его руки; он проследил направление моего взгляда и как бы невзначай заметил:

- Вот пришел забрать оставшиеся от Женечки некоторые вещи, в прошлый раз не все взял… Кстати, вы не знаете, что это за записи? Клянусь, в прошлый раз их тут не было!

Еще бы - сразу после смерти Котовой менты туг переворошили все! Кто же положил эти вырванные странички в котовский шкафчик?

- Да, я знаю, что это такое! - и протянула руку, чтобы их взять, но Глеб отдернул свою, и моя повисла в воздухе. Я наконец отважилась посмотреть ему в лицо.

Глеб был, как и всегда, мужественно красив; его голубые глаза смотрели прямо, не мигая, тень от длинных светлых ресниц падала на щеки.

Светло-русые волосы, чересчур длинные, зачесаны назад, но одна непокорная прядь картинно падала на лоб; губы его прятались за пшеничными усами, очертания подбородка не были видны из-под окладистой бороды. Борода эта… Я отвела взгляд от его лица, и в поле моего зрения опять попали Оксанины листочки. Мое внимание привлекла дата слева на полях - 4 апреля… Уже после смерти Жени и за несколько дней до гибели самой Верховцевой. Значит, она действительно вела дневник… Но вместо того чтобы промолчать, я вдруг затараторила:

- Глеб, если бы эти записи нашлись раньше, может быть, некоторые люди остались бы живы. Это страницы из пропавшей черной тетради Оксаны. - Я наконец прикусила язык, но было уже поздно.

- Кто же, интересно, их положил в Женин шкафчик?

- Наверное, Степан Кочетков. Или, может быть, Таисия… - размышляла я на ходу. - Хоть и поздно, все равно надо передать листочки капитану Филонову - может быть, там что-то важное.

- Хорошо, я передам. - И Глеб, небрежно их смяв, стал заталкивать бумажки в карман своего пиджака.

И тут меня будто что-то стукнуло. Даже если он убийца и я иду по лезвию бритвы - все равно, я не дам ему уничтожить эти доказательства!

- Подождите! - мне казалось, что я говорю совершенно спокойно. - Дайте их мне - я сегодня встречаюсь с капитаном, он обещал мне передать кое-какие материалы по работе, найденные у Кочеткова.

Глеб отступил от меня на полшага, и в голосе его послышались стальные нотки:

- Вот как? А по-моему, Агнесса, вы стали чересчур любопытны.

- А что плохого в том, что я прочитаю дневник Оксаны? Или вы боитесь, что эти записи вас скомпрометируют?

- А если и так - вы что, будете меня за это осуждать? Ведь дело уже закрыто.

Мне очень не понравилось выражение его лица, когда он на меня опять посмотрел тяжелым-тяжелым взглядом. И вообще его лицо… Что-то тут было не так!…

Я сделала резкое движение вперед и выхватила листочки у него из кармана. Он этого не ожидал, но быстро оправился и сразу же сжал мое запястье железной хваткой.

- Сейчас же отдайте!

Я дернулась, но он меня не отпускал; потеряв равновесие, я почти упала в его объятия, как когда-то в коридоре - и, как тогда, его борода коснулась моего лица. И тут меня осенило второй раз за какую-то минуту! Будто разрозненные кирпичики в моей голове встали на свои места, и я прозрела. Теперь мне стало ясно, почему вид террориста Радуева на телеэкране, жалкого и с голым лицом, так меня взбудоражил. Про него говорили, будто борода после ранения у него была накладная. Так вот, борода у Глеба тоже была какая-то… неживая! Неужели театральный реквизит?! Но зачем ему это нужно?

Я почувствовала, как дрожь пробежала у меня по телу и на верхней губе выступил холодный пот, противно размывая грим. Наконец я отчетливо поняла, что меня держит за руку человек, который не раз убивал и которому ничего не стоит прикончить и меня!

Надо спасаться, и я отстранилась, со смешком произнеся:

- Вы правы, незачем мне это читать. Дико извиняюсь, но на телевидении у меня появилась привычка лезть в чужую жизнь, даже когда меня это не касается.

Наверное, мой смех прозвучал фальшиво, но ничего с этим поделать я не могла – не так-то просто перебороть страх. Нет, даже не страх, а охвативший меня смертельный ужас. Овечкин это наверняка почувствовал: свободной рукой он грубо взял меня за подбородок и заставил поднять голову. Наши глаза встретились, и то, что он прочел в моих, заставило его криво усмехнуться:

- Вы, Агнесса, действительно слишком любопытны. Не совали бы нос не в свое дело - продолжали бы свою блестящую карьеру. А так, увы, мне придется заставить вас замолчать…

Я уже не вырывалась, а только пролепетала упавшим голосом:

- Я не понимаю, о чем вы говорите! Сейчас же отпустите меня! Я закричу!

Он выпустил мое запястье, но в тот же миг я почувствовала обе его руки на своем горле, и вместо крика у меня вырвался жалкий писк. Он был силен, как настоящий атлет, но не стал душить меня сразу, а решил растянуть удовольствие. Наверное, убийца действительно входит во вкус - так, во всяком случае, утверждает Агата Кристи.

Когда он слегка ослабил живую удавку, я обрела голос:

- Хватит шутить! У меня через пять минут съемка, сейчас же отпустите меня!

- Я не шучу. Как вы догадались, что это я убил Женю?

Я обреченно молчала. Несмотря на весь кошмар положения - или благодаря ему, - голова моя лихорадочно работала: я искала выход, но не находила его. Между тем Овечкин медлил, и я не понимала, отчего: ведь в любую минуту в комнату мог кто-то войти.

- Отвечайте же! - он слегка сжал пальцы, и у меня снова перехватило дыхание.

Отвечать? Но говорить я была не в состоянии, не сводя взгляда с его лица, и он правильно его истолковал:

- Ага, значит, это борода и усы… Странно, но никто не заметил, что они наклеены, кроме вас. Никто даже не заподозрил, что я успел слетать из Питера в Москву и обратно и в промежутке избавиться от жены! А как давно вы это поняли?

Так вот почему он не задушил меня сразу! Он хотел убедиться, что никто, кроме меня, не догадывается о его превращениях. И сразу же я обрела голос:

- Давно. В тот день, когда мы с вами столкнулись в коридоре. Только я долго думала-гадала, зачем вам это надо. И если вы считаете, что вам это сойдет с рук, то очень ошибаетесь.

- Вот как? А вы, часом, не вели дневник, как эта дурочка Оксана?

Это был мой шанс, и я за него схватилась:

- Дневник - пет, но свои мысли по поводу вашей персоны, я записала. И поделилась ими с капитаном Филоновым. Так что если вы меня сейчас задушите, все равно ничего не добьетесь.

И, кстати, на кого вы спишете мой труп? Таисия ведь мертва, Кочетков тоже. Ведь это вы их убили?

- Ну зачем же так? Кочетков сам шагнул в окно, я только помог ему правильно истолковать голоса, которые все время ему что-то нашептывали, - ответил Глеб, хотя я не ждала ответа. Убийца хотел лишний раз похвастаться своей гениальностью хотя бы передо мной, своей очередной жертвой! Лицо его приняло такое выражение, с каким режиссеры выходят на поклон после удачной премьеры. Как он собой восхищался! Поигрывая пальцами на моем горле - то слегка отпуская, то нажимая сильнее, - он продолжал: - Мне повезло, что Степан тогда придумал это покушение на вас, с лестницей, хотя ему и не удалось довести задуманное до конца - что ж, он был вечным неудачником. Таисии, этой дурочке, оставалось только повторить мизансцену. А что касается ее самой, то никогда я не видел человека, который стремился бы на тот свет с такой скоростью. Ей всегда были нужны наркотики или хотя бы деньги на них. После того как она помогла мне избавиться от Оксаны, она больше не была мне нужна. Кто ж знал, что ей придет в голову припрятать компромат на меня? Кстати, насчет меня вы не беспокойтесь. Вашего убийцу искать не будут, потому что вы умрете естественной смертью. Упадете с лестницы - совершенно случайно, конечно, - и сломаете себе шею. Знаете, тут направо по коридору буквально в десяти шагах есть лестница? Там совершенно темно, я сам только что по ней поднимался. А вот умрете вы легко или будете мучиться - это вам выбирать. Скажите мне только, где ваши записи?

Для пущей убедительности он нажал пальцами на мою сонную артерию. То есть тогда я этого не знала, но догадалась уже впоследствии, когда у меня появилось время подумать; а в тот момент все поплыло перед глазами, и сама я тоже поплыла куда-то.

Было даже довольно приятное ощущение - не думать, не сознавать, что ты сейчас умрешь, но тем страшнее оказалось возвращение к действительности.

Теперь он тряс меня за плечи:

- Ну, где же записи? Отвечай, мерзавка!

Он перешел на «ты» - значит, скоро убьет, промелькнула у меня абсолютно нелогичная мысль. Мое единственное спасение - потянуть время. Он не разделается со мной до тех пор, пока не выяснит, где я записала свои подозрения, или не убедится в том, что я блефую. Господи, ну пусть хоть кто-нибудь сюда зайдет! Пусть! Я, как назло, велела себя не беспокоить, но все равно велика вероятность, что кому-нибудь я понадоблюсь… Выиграть время, любыми путями - выиграть время! Я пошатнулась, будто теряя сознание, схватилась за горло и просипела:

- Воды… воды…

На этот раз он не стал меня трясти, просто схватил за руку и вывернул ее в локте. Это был болевой прием; от дикой боли я закричала, но он придушил мой вопль в самом начале, прикрыв рот ладонью. Подождав немного, он совершенно спокойно спросил:

- Ну как, это лучше, чем вода? Пришла в себя? Теперь говори, а то будет хуже.

Куда уж хуже? Он был спокоен; по-видимому, он не наслаждался моими муками - просто заметал за собой следы. Он согласен был отправить меня на тот свет легко и без терзаний, ему вовсе не правилось меня пытать, просто я мешала ему нормально жить.

Нет, он побыл убийцей по призванию, он почти против воли вынужден был убирать тех, кто стоял у него на пути.

- Информация… на дискете… - прошептала я.

- Какой дискете?

- Она у меня внизу, в папке со сценариями.

- Как я ее найду?

- На ней написано: мое ток-шоу.

- А ты не врешь, стерва?

- И еще… и еще на винте компьютера…

- Какого еще компьютера? - терпение его явно подходило к концу.

- У меня дома… мой ноутбук… - пролепетала я голосом умирающей.

Его глаза сузились, и я поняла, что наступает решающий момент. Я опередила его на какую-то сотую долю секунды; собрав все свои силы, я одновременно лягнула его в причинное место коленкой и укусила за руку, тянувшуюся к моей шее. Он вскрикнул от неожиданности и согнулся пополам; в это мгновение я вывернулась и бросилась к двери. Но он оправился слишком быстро, подставил мне ногу, и я упала. Однако в лежачем положении я оставалась недолго - Овечкин пребольно схватил меня за плечи, поднял и не нашел ничего лучшего, как быть меня головой об стенку. При этом он изрыгал такие инвективы, которых мне слышать еще не доводилось; впрочем, его ругань доходила до меня сквозь какую-то глухую пелену.

Я уже была вне этого всего, и боль тоже существовала отдельно, она была вне меня. Я проиграла и понимала, что сейчас умру. О чем думают люди перед смертью?

О боге? Или, как утверждают некоторые, у них вся жизнь проходит в единый миг перед глазами? Ничего подобного со мною не было. Промелькнула какая-то обрывочная мысль о том, что жаль умирать так рано, жаль оставлять Марка и Глашу - это было скорее даже чувство, невнятный образ… И очень глупо, что последнее, что я слышу в жизни, - это гадостная похабщина, безобразный мат…

Его руки сомкнулись у меня на горле… И вдруг он отшвырнул меня в сторону и резко обернулся. Я отлетела к стене и, падая, ударилась виском об угол своего собственного шкафчика, на этот раз уже левым. Однако сознания не потеряла, хотя картина, которая предстала у меня перед глазами, показалась мне галлюцинацией: на пороге комнаты отдыха стоял Майк, наш юный осветитель, и в руке у него был пистолет - большой, а отнюдь не игрушечный - и направлен был прямо на Овечкина.

Но это оказалось не галлюцинацией. Или, если галлюцинация, то не только зрительная, но и слуховая. Потому что Майк срывающимся, мальчишеским голосом приказывал:

- Оставь ее, паскуда!… Мордой к стене, руки за голову, ноги расставить!… Шевелись, а то вышибу мозги!

Глава 20

- Каким образом Майк оказался в нужном месте и в нужное время? - пытала я Сергея на следующий день.

Мы с ним сидели на Петровке, в холодном неуютном коридоре, где ждали капитана Филонова.

Мне нужно было подписать протокол и ответить еще на какие-то вопросы, но доблестного капитана куда-то вызвали. Я давно отвыкла от казенных обитых дерматаном стульев, сидеть на которых было страшно неудобно. Долгое ожидание скрашивал лишь наш разговор, который был гораздо интереснее для меня, нежели для моего спутника.

- Как ты можешь так говорить про этого охламона? - возмутился Крутиков-старший и передразнил меня: - «В нужном месте, в нужное время!» Майк чуть не опоздал, еще немного - за Овечкиным числился бы еще один труп, и это был бы труп моей любимой невестки! Он должен был повсюду следовать за тобой по пятам и тебя охранять, а он уже однажды тебя проворонил - я говорю про твое приключение в больнице - и в данном случае тоже не слишком торопился. Я его уволю, мне такие недотепы не нужны.

Я уже знала, что Майк работал в детективном агентстве и был специально приставлен ко мне; никто в «Прикосновении» не имел понятия, что основную зарплату он получает совсем в ином месте. А я-то думала, что он ходит за мной, как хвост за собакой, потому что в меня влюблен! Какой удар по моему самолюбию!

- Ну хорошо, насчет Майка - все ясно. Но каким образом сразу вслед за ним в моей гардеробной появились все вы?

Действительно, когда я еще лежала на полу в состоянии грогги и не могла понять, в галлюцинациях ли явился мне Майк, размахивающий пистолетом, или он реален, в дверь гардеробной ворвались почти одновременно менты во главе с капитаном Филоновым, а еще через некоторое время, когда Овечкина уже уводили, и Сергей с Николаем.

Их появление я уж никак не могла считать порождением воспаленного мозга и поняла, что еще раз чудом осталась в живых. Надо сказать, что менты обращались со мной очень нежно, с Глебом же дело обстояло совсем иначе. Меня подняли, усадили в мое любимое кожаное кресло и, убедившись, что если я хоть и несовсем еще в норме, то по крайней мере не собираюсь немедленно отправляться на тот свет, слегка повредили физиономию задержанному - не слишком, правда, заметно. Тут уж сам капитан Филонов постарался, заехал ему пару раз. Милый Ванечка, неужели сейчас Сергей мне и на него откроет глаза - может, и он притворялся околдованным мною только по долгу службы?

Однако Сережа не стал меня в этом разочаровывать, зато прямо-таки ошарашил:

- Мы никогда не вычеркивали Овечкина из списка подозреваемых, но только вчера узнали совершенно точно, что преступник - он… - Тут Сергей замялся, и я в нетерпении воскликнула:

- Каким образом?

- Нам сказала Оксана Верховцева! - И, взглянув на мое недоумевающее лицо, он заговорил быстро-быстро: - Понимаешь, она не умерла - она была в коме, но мы скрыли этот факт в интересах следствия и еще потому, что у милиции не было лишних людей, чтобы ставить пост у дверей ее палаты.

- Как вы с Марком могли держать такое в тайне от меня? Мы с Оксаной были почти подругами! - возмутилась я, но от неожиданности не столь сильно, как позже, тем же вечером, когда моя ярость вылилась на мужа и я почти расцарапала ему физиономию.

Сергей поежился; ему было неловко, и, недолго думая, он совсем не по-братски переложил вину на младшего брата:

- Это была идея Марка. Понимаешь, Верховцева все это время находилась в критическом состоянии, и большинство врачей не верило в ее выздоровление. И сейчас еще никто не гарантирует, что она выживет. У нее повреждены два шейных позвонка и куча других травм, было внутреннее кровотечение. Но она живуча, как кошка, и вчера утром пришла в сознание, о чем ее лечащий доктор тут же доложил на Петровку. Верховцева заявила, что в день убийства Котовой она прогуливалась по коридору с собакой и видела сзади мужчину, в котором узнала, как ей показалось, своего любовника Овечкина. Но полной уверенности в этом у нее не было, так как лица его она не видела и решила поговорить с ним. Она утверждает, что в ее записке не было и намека на шантаж - якобы она просто хотела убедиться, что все точки над расставлены.

- Но она же не видела и не сказала ничего определенного - ничего, что бы могло послужить серьезным доказательством его участия в преступлении! К тому же он сам сдал Оксану ментам!

- Тут вступает в дело временной фактор - ее должны были убить до того, как до нее доберутся власти. Вышла маленькая не увязочка: Таисия, которой Овечкин заплатил за это убийство, едва не опоздала.

- И все равно не понимаю, каким образом Глеб смог оказаться в Москве в то время, как все были уверены, что он в Питере трахается с чужой женой?

- Вот эта-то чужая жена и дала нам в руки ключ! И еще ты. Ты была так уверена в виновности Овечкина, что после нашего пари я решил еще раз проверить алиби котовского зятя. В который раз изучил списки всех пассажиров, вылетающих в тот день из Питера. И нашел в них фамилию некого Ахметшина. Дело в том, что Наталья Бобрик - гражданская жена главрежа Большакова, но еще не разведена с мужем, Тахиром Ахметшиным. Собственно говоря, Большаков пригласил Ахметшина, очень хорошего артиста, из Алма-Аты, где тот прозябал, в свои театр, а Бобрик ему пришлось взять в качестве бесплатного приложения. Ахметшин и сейчас играет на Фонтанке. Я проверил - в день убийства Котовой некий Тахир Азатович Ахметшин летел дневным рейсом, 13.45, из Питера в Москву, и в тот же день рейсом 22.15 он вернулся обратно. Это показалось мне подозрительным - тем более что никто из стюардесс и бортпроводников этих рейсов не узнал в актере своего пассажира. Но на следующий день после этой проверки произошло самоубийство Степана Кочеткова…

- То есть убийство, - поправила я его.

- Возможно, и убийство. И вроде бы дело было закрыто, по меня грызли сомнения… Очевидно, и капитана Филонова - тоже. Потому что он среагировал мгновенно, как только твоя Оксана заговорила. Почти одновременно с арестом Овечкина в Санкт-Петербурге была задержана Наталья Бобрик - и она начала сдаваться сразу же, как только поняла, что ее могут обвинить в соучастии в убийстве.

- А что говорит сам Овечкин? - Я хотела узнать как можно больше до того, как вернется Филонов - тогда у Сергея, скорее всего, уже не будет времени отвечать на мои вопросы.

- Пока молчит, требует адвоката, но заговорит, как миленький. Но, полагаю, достаточно и того, что ты нам пересказала с его слов. Наталья Бобрик, естественно, все стала валить на своего любовника. Якобы он похитил у нее паспорт мужа, который лежал в дамской сумочке, приготовленный для похода в ЗАГС. На самом деле она, конечно, ему активно помогала. В день убийства Котовой, 23 марта, они с Овечкиным ушли с репетиции около часа, и в его номере, в «Пулковской», за закрытыми дверями стали готовиться к другому спектаклю. Все было продумано до мелочей. Глеб сбрил бороду и усы, после чего немного подгримировался под Ахметшина: он наклеил широкие брови дугой, и только; на внутренних линиях практически никто не всматривается в лица пассажиров и не сличает их с фотографиями в паспорте. Прибыв в Шереметьево, Овечкин тут же, не торгуясь, нанял машину и отправился в Останкино. Как он проник в здание телецентра, мы пока еще незнаем…

- Зато знаю я, - перебила его я. - Он прошел через семнадцатые ворота - до меня это дошло только сегодня ночью. В тот день снималась программа «Про это», и они набирали людей на последнюю съемку. Редакторы «Про это» мучаются от того, что на съемки приходит одна и та же сексуально озабоченная публика, и они все время ищут свежие лица. Кто-то из участников, чьи фамилии были в списке, наверняка не пришел, и пригласили первых попавшихся прохожих. Обычно у них проверяют документы и записывают, но в спешке и нашем обычном бардаке об этом вполне могли забыть.

Лица Овечкина никто не успел запомнить, так что отсутствия одного зрителя в студии никто не заметил.

Мне показалось, что Сергей посмотрел на меня даже с некоторым уважением и продолжал, демонстрируя свою великолепную профессиональную память:

- Значит, прошел через семнадцатые ворота… Что ж, по данным с Петровки, последнюю партию участников «Про это» в студию 2-16 пропускали в 18.30, так что все сходится. По крайней мере, по времени.

- И наверняка, задушив жену, он подождал где-нибудь в укромном месте, пока съемка на втором этаже не завершится, чтобы смешаться с этими чудиками и выйти в общей толпе - и его опять никто не заметил!

Сергей в очередной раз бросил нетерпеливый взгляд на часы и продолжал:

- Овечкина все равно бы никто не узнал - настолько он без бороды и усов не похож сам на себя. Только любовница могла догадаться, что это он, по его силуэту… И так, попав в здание телецентра, он поднялся на четвертый этаж, подождал в коридоре возле туалета Евгению Павловну и пригласил поговорить с ним по душам. Крайне удивленная внезапным появлением мужа и его необычным видом, Котова послушно пошла за ним; он завел ее в ту самую кладовку, откуда она уже не вышла. Очевидно, это пустое помещение он присмотрел заранее, да и орудие убийства у него тоже было приготовлено, но удобнее ему показалось воспользоваться ее собственным поясом - это как бы свидетельствовало об отсутствии продуманного замысла. Сделав свое черное дело, он вышел вместе с участниками секс-шоу и отправился в аэропорт.

В гостиницу, очевидно, попал через черный вход, и было чуть за полночь, когда он сиял телефонную трубку в своем номере: Анатолий Котов, брат Евгении Павловны, сообщил ему о трагической смерти жены. На следующее утро, наклеив накладную бороду и усы, он первым рейсом прилетел в Москву. Кстати, а как ты, Агнесса, догадалась, что борода у него фальшивая? Когда вчера, встав на четвереньки, ты показывала на него рукой и шептала «борода, борода!», я подумал было, что ты свихнулась!

- На ощупь. Живые волосы щекочут по-иному.

У меня были бородатые поклонники - до твоего брата, разумеется. А шептала - потому что и сейчас еще у меня горло побаливает, а вчера я думала, что вообще без голоса останусь. Вот, посмотри! - И я резким движением сорвала с шеи легкий газовый шарфик Сергей сразу же изменился в лице, разглядывая безобразные синяки у меня на шее, и наконец произнес:

- Н-да… Выгоню все-таки Майка к чертовой матери!

Я заступилась было за мальчишку, к которому успела привязаться, но Крутиков, вице-президент «Ксанта», был непреклонен и зол, и я решила отступить. - Временно, конечно. К тому же оставалось еще много неясного; у меня на языке вертелся один вопрос, который особенно меня мучил, и я незаметно для себя произнесла его вслух:

- Зачем?

- Что - зачем? - повторил Сергей, по-прежнему хмуря брови и вытаскивая из кармана свой миниатюрный мобильник, похожий на детскую игрушку.

- Зачем было Овечкину убивать жену? Неужели у него были такие громадные долги? Ведь даже если бы Женя выставила его вон, на улице он бы не остался. Он стал бы очень модным режиссером, и даже если бы Котов-старший перекрыл ему кислород я Москве, до Питера он вряд ли дотянулся бы. К тому же, в крайнем случае, Глеб мог уехать за границу - я слышала, что ему предложили ставить Чехова в Болгарии.

- Долги у Овечкина были, но не столь уж крупные, - ответил Сергей, на время забыв про телефон. - Он занимал деньги у приличных людей, и никто на счетчик его не ставил. К тому же в основном он с кредиторами расплатился, но откуда взял на это средства, мы пока незнаем. Дело не в долгах. Помнишь, Агнесса, наш разговор в самом начале, когда я тебя уверял, что большинство убийств совершается из корысти? Так вот, я не ошибся - Котова тоже была убита по корыстным мотивам. Но не из-за денег, а из-за квартиры, роскошной квартиры в районе Добрынинской площади. Супруги Овечкины находились на грани развода, и Евгения Павловна готова была в любой момент выставить неверного мужа вон. В этом случае Глеб не оказался бы на улице, как ты правильно заметила. Нет, его тесть уже имел с ним приватный разговор - Наталья Бобрик об этом проболталась - и предложил ему переселиться в однокомнатную квартиру в районе Чертанова, если, конечно, тот уйдет от его дочери без лишнего шума. Ну а сколько может стоить такая квартира в рабочем районе?… В случае же смерти Котовой ее четырехкомнатные апартаменты в элитном доме, приватизированные на ее имя, перешли бы по наследству мужу, который, кстати, был там прописан.

Так что Овечкин пошел на преступление из-за своей алчности.

- Квартира и человеческая жизнь… Несопоставимо!

- Это еще что, - отозвался Сергей, снова бросая взгляд на часы и одновременно нажимая на кнопочки телефона. - Помню вот один случай еще из советских времен: муж убил жену и родную дочь - ей, кажется, было лет десять - ради квартиры. Пригласил их за город на прогулку, завел в лес, зарубил топором, закопал и заявил в милицию, что они пропали. Их, несчастных, через пару недель нашли. А убил он, чтобы не делить двухкомнатную распашонку в хрущевской пятиэтажке - он хотел поселиться там со своей новой пассией.

Сосредоточенно нахмурив лоб, Сергей все пытался куда-то дозвониться, но так и не смог, и я воспользовалась этим, чтобы задать следующий вопрос:

- Ну а эта Бобрик все знала и собиралась с Овечкиным жить?

- А черт ее знает!… Между прочим, твоя Оксана тоже, судя по всему, готова была выйти замуж за убийцу! - Номер опять не ответил, и Сергей с досадой сунул трубку обратно в карман. - Интересно, где это черт носит Филонова со всей его бригадой?

«Подольше бы его черт носил», - подумала я и продолжала рассуждать вслух:

- Котову он убрал сам, но чтобы убрать свидетельницу - Оксану, - ему потребовалась сообщница. Трюк с лестницей, воспользовавшись «ноу-хау» Кочеткова, он наверняка придумал сам, Таисия до этого бы не додумалась. Однако Тайка непросто избавила его от Оксаны, но и сама в свою очередь стала его шантажировать.

Интересно, почему он не сразу ее убрал, а положился на наркотики?

- Да потому, что теперь почти невозможно связать с ним смерть наркоманки в результате передозировки. Чистый героин, грязный - какая разница? Наркоманы рано пли поздно все равно умирают такой смертью.

- Овечкин почти признался мне в том, что ускорил ее смерть! Я уверена, что неспроста ее лечащим врачом был его старый приятель!

- Наверняка неспроста, но доказательств нет и не будет, - раздался с порога голос Филонова; он чуть ли не рысцой вбежал в коридор, где мы с Сергеем провели почти два часа, а вслед за ним вошли его опера, которые молча, но приветливо нам кивнули. - Простите, ребята, что задержался, но у меня выдались на редкость плодотворные сутки. Овечкин заговорил!

- Как же вам это удалось? - мой вопрос прозвучал, наверное, очень глупо и наивно.

Капитан весь так и светился. Проведя нас в свой кабинет, крошечную клетушку, отгороженную шкафом от основного помещения, где располагались его подчиненные, и с трудом там всех усадив, он с энтузиазмом, которого никак не проявлял Сергей, мне ответил:

- С вашей помощью, Агнесса. Ведь его застукали в момент покушения на вас! Следователь, которого мне навязала городская прокуратура, уговорил его сделать чистосердечное признание, пообещав, что это ему зачтется и он не получит пожизненного. Он действительно признался в убийстве жены, понимая, что так или иначе мы это докажем, хотя и не читал страницы из дневника Верховцевой и не мог знать, что ничего особо его компрометирующего там нет.

Впрочем, с другой стороны, ему неизвестно, что Оксана осталась в живых. Не знает он и о том, что ток-шоу с самодеятельной певицей-«испанкой» так и не вышло в эфир. Так что если он задумает на суде отказаться от своих показаний - якобы их из него выбивали, - у нас есть способ его прижать. Относительно эпизода с Агнессой он утверждает, что вовсе не хотел причинить ей вреда, просто разозлился и решил немного ее припугнуть. Насчет Оксаны и Таисии он все, конечно, отрицает, но тут есть, за что зацепиться адвокатам, и эти преступления, скорее всего, недоказуемы, - закончил он с сомнением.

- Он мне фактически признался в убийстве обеих! - воскликнула я

- Жаль, что у тебя не было при себе микрофона с радиопередатчиком или хотя бы диктофона, как в американских боевиках, - ядовито подпустил Крутиков.

- Кстати, относительно микрофонов… - подхватил его мысль бравый мент. - Я не пропустил мимо ушей то, что Овечкин якобы помог Кочеткову правильно истолковать его голоса. Сегодня с утра я привел в квартиру Кочеткова эксперта из нашей научно-технической лаборатории, и он обнаружил в колонках его музыкального центра крошечный приемник. Судя по всему, Кочетков рассказал Овечкину о своих голосах, и тот решил сыграть роль одного из них. Через обычную автомобильную рацию он приказал несчастному режиссеру прыгнуть в окно - и тот прыгнул. Возможно, он же через громкоговоритель велел Степану написать признание в покушении на жизнь Агнессы, которое можно было истолковать по-разному - и так и этак.

- Наверное, и это тоже недоказуемо, - произнесла я тихо, как бы про себя, но Филонов услышал и обреченно произнес:

- Увы, скорее всего, Агнесса права…

- Ну, против Овечкина у нас и так всего достаточно, - возразил Сергей. - В любом случае он сядет прочно и надолго. А его сообщница Таисия и так уже поплатилась за свое преступление жизнью.

- Остался безнаказанным доктор Феоктистов, - вздохнула я.

- Может, он ни в чем и не виновен, - заметил капитан.

- Я уверена, что он помогал своему дружку и каким-то образом добился того, чтобы Никифоровой достался ядовитый героин!

- Это все домыслы, - сухо прокомментировал Сергей.

- Все равно, стоит покопаться в этой истории с племянницей Улитина, - неожиданно встал на мою сторону Филонов. - Возможно, что-то в этом есть. Я понимаю, Сергей, тебе трудно признать, что твоя версия оказалась такой же неверной, как и моя…

- Проще говоря, мы оба попали пальцем в небо, - со вздохом признал мой родственник.

- Так вот, мы оба попали пальцем в небо, и эпизод с Кристиной Орликовой, скорее всего, никак не связал с убийствами на телевидении. Но я это так не оставлю - судя по всему, она действительно стала жертвой заговора. Во всяком случае, ее папочка был в свое время функционером общества «Память». Честное слово, я в этом разберусь!

- Надеюсь, и этот доктор Феоктистов свое получит! - злорадно произнесла я. - И, кстати, вы мне напомнили о нашем пари. Выигрыш забираю я - пи у кого нет возражений?

Ни у кого возражений не было, по как же неприятно профессионалам сознавать, что они проиграли дилетанту - и притом женщине. Впрочем, капитан Филонов, в отличие от Сергея, нашел в себе мужество меня поздравить.

- Я восхищаюсь вами, Агнесса, - добавил он. - И очень рад, что познакомился с вами - правда, благодаря весьма печальным обстоятельствам. Предпочел бы, чтобы жизнь свела нас по-иному, но тут уж ничего не попишешь…

Милый Ванечка! Он так покраснел, когда произносил эти вежливые слова, которые прозвучали чуть ли не как признание в любви. Нет, я действительно ему нравлюсь! Господи, хоть в нем я не ошиблась…

Наверное, в моих глазах он прочитал нечто большее, чем простая благодарность, потому что в приливе чувств взял меня за руку. Нс могу сказать, что мне это было неприятно, и руки я не отдернула.

Тут раздалось легкое покашливание, прервавшее наш краткий тет-а-тет. Сергей смотрел на нас с изумлением, и глаза его улыбались - редчайший случай!

Я чуть не засмеялась сама - румянец сполз с щек бравого мента и добрался yжe до воротничка рубашки, отнюдь неитальянской, но зато свежей и отглаженной. Сергей спас положение, предложив:

- Давайте все-таки разберемся с бумагами, в конце концов, мы именно для этого сюда приехали. У меня, между прочим, через один час восемнадцать минут намечена деловая встреча.

Пока мы занимались протоколом, я решила, что на выигранные деньги куплю для моей Глашеньки много-много вкусных витаминных палочек, которые она обожает. Моя собачка никогда меня не предавала, не обманывала и ничего от меня не скрывала. В отличие от мужа.

Эпилог

В этот день нашей телекомпании досталась студия на всю вторую половину дня, и я, как и полтора месяца назад, ехала в Останкино вместе со своей собакой. Глаша нужна была мне для того, чтобы переснять ток-шоу с поп-певицей Настеной. Собственно говоря, сегодня у меня был день пересъемок - намечалось повторное интервью с еще одной моей героиней, исполнительницей испанских романсов.

Погода наконец установилась; в воздухе веяло настоящей весной, теплой, душистой и аллергичной. Я обычно не реагирую на это всеобщее распускание и цветение и держусь стойко, когда все вокруг чихают и заливаются слезами и соплями, но на этот раз в носу у меня щипало и веки чесались. Может быть, именно поэтому у меня было скверное настроение. Вернее, не скверное, а какое-то смурное. А может быть, мое внутреннее смятение объяснялось сегодняшним визитом в больницу к Оксане.

Это было уже не первое мое посещение. В первый раз я попала в ее больничную палату вскоре после того, как она пришла в сознание. Тогда она производила еще жалкое впечатление, и я даже испытывала чувство вины за то, что здорова, крепко держусь на ногах, даже не хромаю, а Оксана беспомощно распростерта на постели и головы поднять не может.

Впрочем, она ни на что не жаловалась, и около нее беспрерывно хлопотала сиделка, нанятая Тамарой, которую тоже, судя по всему, мучило чувство вины, причем гораздо более обоснованное, нежели у меня.

Но сегодня… Сегодня Оксана выглядела совсем по-другому. Ее белокурые от природы тонкие волосы были вымыты и обрамляли исхудавшее лицо ореолом кудряшек, что придавало ей неземной, прямо-таки ангельский вид. Однако глаза ее сверкали отнюдь не небесным огнем - в нем играли озорные бесенята! Она поправлялась не по дням, а по часам, и мне бы радоваться за нее, по вместо этого в глубине души я испытывала тревогу'. Когда я с Марком, букетом цветов и коробкой конфет вошла в ее палату, то там оказался Крутиков-старший, который сидел гораздо ближе к больной, чем предполагают больничные правила. Собственно говоря, он расположился на ее кровати, как у себя дома, держал ее за обе руки, и если судить по тому, как у Оксаны набухли губки, а Сергей пытался не встретиться со мной взглядом, они только что целовались. Впрочем, я посмотрела на него строго, и он с видом провинившегося мальчишки выпустил ее руки, но - не отсел.

- Мы обсуждали, чем займется Оксана, пока будет выздоравливать, - быстро заговорил он, не дожидаясь наших вопросов. - Врачи склонны думать, что пройдет не менее года, прежде чем ее здоровье полностью восстановится. Так вот, Оксана хочет попробовать писать. Ты же знаешь, Агнесса, у нее это хорошо получается!

Завтра же принесу ей с работы, старый ноутбук, который мы как раз собирались списывать.

- Кстати, Оксана, почему ты не хотела работать редактором? - из чувства долга я поддержала разговор. - Судя по твоей черной тетради, у тебя это получилось бы неплохо. Ты обладаешь даром слова.

- Работать на чужого дядю или, вернее, на чужую тетю? - Оксана еле заметно дернула правым плечом, что, очевидно, должно было обозначать ее любимый жест. - Никогда! Писать можно только для себя.

После этого мы обменялись еще несколькими замечаниями, и я иссякла. Сергей любовался прелестями больной молча, а Марк молчал из принципа. Оксана же щебетала, как весенний воробышек, не переставая. Она совершенно не смутилась - она вообще неумела смущаться, наша Оксана! Просто удивительно, как умело она поддерживала разговор, хотя говорила почти исключительно одна: рассказывала про больничные порядки, про то, как ей здесь надоело, про то, как она обманывает медсестер, - и все это весело, с не иссякаемым оптимизмом! Врачи обещали, что она скоро поднимется на ноги, что у нее все будет хорошо - и она им верила. Я не слишком прислушивалась к ее болтовне, но тоже верила, что Оксана скоро встанет на ноги - казалось, внутри этого хрупкого тела била ключом такая жизненная энергия, что она способна поднять ее даже из могилы.

Марк сидел чуть поодаль, все еще держа в руках букет официальных гвоздик, и саркастически улыбался. Я, слегка оторопев и не сводя глаз с Сергея, изредка хмыкала и даже подавала кое-какие реплики. Сергей же был будто околдован! Казалось, в данный момент для него никого и ничего не существовало, кроме Оксаны.

Я не узнавала любимого брата своего мужа, почти моего брата: куда девалась его застенчивость, его хмурость, его скованность в присутствии прекрасных дам - особенно тех, кто ему нравился? Он откровенно любовался Оксаной и улыбался - я не видела, чтобы он столько улыбался разве, что почти вечность назад, со дня развода, когда мы праздновали то печально-радостное событие в ресторане!

Наконец в палату вошла медсестричка со шприцем на лоточке, и нас выгнали в коридор. Мы с Сергеем отправились курить на лестничную площадку; некурящий Марк последовал за нами. Сергей, не дожидаясь, пока я выйду из состояния легкого обалдения, сам первый пошел в атаку:

- Я должен перед тобой повиниться, Окса… то есть Агнесса… Ты была права. Оксана действительно во всей этой истории оказалась жертвой, и она безвинно пострадала больше всех.

Больше всех, подумалось мне, пострадала Женя, которая теперь лежит под крестом на ближнем пригородном кладбище, но про первую и главную жертву Сергей как-то предпочел забыть.

- Она подозревала, что Глеб убил свою жену, и решила проверить, насколько обоснованны ее подозрения, но недооценила опасность, - продолжал Сергей.

- Н-да? - скептически протянул Марк. - Это она так рассказала? А не кажется ли тебе, что она слегка приукрашивает свою роль в этом деле? Зачем ей, рискуя жизнью, нужно было делать работу за милицию?

- Она не могла поверить, что близкий человек может быть убийцей! - Сергей готов был защищать Оксану с пеной у рта. - А потом, в ней есть авантюрная жилка, как и у твоей жены, например. Недаром они подруги!

«Когда это мы с Верховцевой стали подругами», - удивилась я про себя, но вслух говорить ничего не стала, да Сергей бы и не услышал. Он продолжал петь дифирамбы своей новой пассии:

- А с каким мужеством она держится! В таком положении, как она, люди теряют надежду и сдаются, а она полна веры в себя! Убежден, она скоро поднимется!

- Конечно, поднимется, - сухо заметил Марк. - Она всегда питалась энергией окружающих мужчин, а сейчас эта маленькая вампирша присосалась к очень мощному источнику.

Я никогда до этого не была свидетельницей драки между братьями, но все когда-нибудь случается в первый глаз. Сергей уже занес было руку для удара, но я отреагировала мгновенно, выступила вперед и заслонила собою Марка.

- Сережа, успокойся, пожалуйста, - произнесла я самым своим гипнотически-обволакивающим голосом.

Сережа опустил руку и очень холодно заметил:

- Это нечестно с твоей стороны, Марк. Если тебе повезло в жизни и ты нашел свою женщину, то почему лишаешь права выбора меня?

Марк оторопел, по тут же ощетинился:

- Потому что эта женщина мне не нравится! Я думал, у тебя вкус получше!

Я снова встала между ними, не дожидаясь, пока старший брат ответит:

- Марк, это дело Сережи, а не твое. Он разберется сам! - С этими словами я увела мужа.

- Ну вот, от тебя одни убытки! - шипел Марк по дороге домой. - Бросай к черту это телевидение! Нс дай бог, Сергей еще женится на этой профурсетке!

Он был прав: вся эта история принесла фирме «Ксант» одни убытки, убытки материальные - не считая, конечно, морального удовлетворения. Котовы, узнав, что на Овечкина следствие вывела я, отказались выплачивать обещанное вознаграждение. Собственно говоря, виноват в этом был Филонов, который честно заявил Павлу Анатольевичу, лауреату и т. п., что он должен разделить награду не только со своими операми, но и со мной, и с сотрудниками «Ксанта». Пришлось через Гария Улитина, который сразу же после ареста Овечкина вернулся из своего длительного альпийского отпуска, намекнуть старшему Котову, что это может стать достоянием широкой публики, после чего ребята с Петровки получили наконец свои заслуженные баксы. Тамара Синякова, в отличие от Котова, готова была платить детективам за работу, но денег у нее не было, и она обещала сделать «Ксанту» бесплатную рекламу, но пока не слишком торопилась. И вот теперь убытки могут стать и моральными - если мы потеряем Сережу, попавшегося в Оксанины сети!

- Не горюй, Марк, - пыталась я утешить мужа. - Оксана пролежит в больнице еще долго, а за это время либо он в ней разочаруется, либо она найдет себе более подходящий объект.

- Ты еще скажи, что она от перенесенного потрясения внутренне переродится и станет Сергею идеальной подругой, - печально усмехнулся в ответ Марк.

Увы, я не верю в чудеса… Да, я сегодня положительно была не и настроении, и вся привычная околотелевизионная суета меня дико раздражала. Первую пересъемку я отработала исключительно на технике; просто когда я оказалась на подиуме напротив исполнительницы испанских романсов, во мне как будто что-то включилось - даже что-то внутри щелкнуло, - и я провела ток-шоу как ни в чем не бывало. Но второе интервью - с поп-певичкой Настеной - заранее повергало меня в ужас. Я сбежала из студии к себе в комнату отдыха, чтобы хоть как-то настроиться на работ.

Но уединиться мне не удалось: деликатно постучав, в гардеробную вошел Гарий Улитин. Он держался с достоинством и поблагодарил меня за все, что я сделала для его племянницы Кристины. Собственно говоря, я ничего особенного не сделала, по как раз именно Улитин оказался благодарным клиентом, хотя он детективов и не нанимал. Он щедро расплатился с «Ксантом» за то, что доктора Феоктистова погнали из 173-й больницы поганой метлой, и собирался подавать на него в суд, опираясь на собранные материалы. Увы, Настенин агент выбрал не самое подходящее время для изъявления благодарности; и когда я его наконец выпроводила, у меня оставалось только несколько минут на приведение себя в порядок.

Так что к тому моменту, когда меня позвали в студию, я была внутренне вся взъерошена и страшно боялась завалить это интервью; я шла, а ноги сами несли меня назад, как когда-то в студенческие годы, когда я сдавала экзамен, к которому не готовилась. Настена уже сидела на диванчике в том же самом изумрудно-зеленом платье, свет установили, не хватало только собаки.

- А где собака? - громко и грозно вопрошала Тамара своим прокуренным голосом.

- Здесь собака, здесь! - отозвался Майк, гордо вводя в студию Глашу. Или это она его гордо вела?… - Мы с Глашенькой даже успели прогуляться.

Юный Майк, как выяснилось, был не столь уж юн - оказывается успел уже пройти Чечню. Просто хорошо сохранился - в их семье все очень молодо выглядели, признался он как-то мне под настроение, а у его отца до тридцати лет требовали паспорт, когда тот пытался проникнуть в «злачные заведения». Майк ушел из «Ксанта», хлопнув дверью, устроился в охрану телецентра, чтобы на что-то жить, и заодно стал самым преданным ассистентом Тамары. Он окончательно и бесповоротно влюбился в телевидение, так что даже не стал сдавать экзамены в юридической школе, где учился заочно, а собрался осенью поступать в частный институт телевидения.

Он подвел Глашу к дивану, отстегнул карабин поводка, и моя гениальная спаниелька тут же запрыгнула на диван усевшись рядом с певицей, прямо на ее юбку. Тут же по студии распространилось страшное зловоние. Настена зажала нос, а я все поняла.

- Где ты с ней гулял? - набросилась я на Майка.

- Как где? Во дворе… - пробормотал он в полном недоумении.

- А кучу… она сама нашла пли ты ей помог? - продолжала я допрос.

Тамара приближалась к нам, грозно засучив рукава.

- Ты понимаешь, такой-сякой, что сорвал съемку? - прогремел ее голос прямо над его ухом.

Майк сжался в комочек; все вокруг заговорили одновременно и очень сердито, и мне даже стало его жалко.

Во всей этой суматохе только Глаша сохраняла полное спокойствие, возлежа в позе сфинкса на драгоценном подоле, и не торопясь поедала заранее припасенные певичкой конфеты.

Положение, как ни странно, спасла Настена. Отсмеявшись всласть, она заявила, все так же зажимая нос рукой, отчего голос у нее стал немного гундосым:

- Господа-товарищи, давайте работать! Насколько я понимаю, платье теперь все равно не спасешь, но пятна пока не слишком заметны, потому что Глаша лежит на них собственной персоной. И по ней не видно, что она грязная, это можно почуять только при помощи обоняния. Но видеокамера, по счастью, запахов не передает, а мы с вами полчаса как-нибудь выдержим. Ну как, Агнесса?

Я не ожидала от нее такого! Улыбнувшись ей - на этот раз не казенной улыбкой, а действительно от всей души, - я поспешно заняла свое место. Недовольно ворча, народ расходился по местам. И мы начали! Собачья шерсть нагревалась под мощными лучами юпитеров и благоухала все сильнее и сильнее, вонь стояла страшная, но мы работали. Я почувствовала прилив вдохновения и была абсолютно свободна и раскована, заразив этим состоянием и Настену. Съемочная группа, задыхаясь, тем не менее функционировала как единый слаженный механизм, не допуская ни единого сбоя. Даже техника нас ни разу не подвела. В этот момент ушли в прошлое все печальные и страшные воспоминания, будто время подвело черту под этими трагическими смертями. А все мы, кто остался в живых, работали за себя - и за них тоже.

Это было мое лучшее ток-шоу. После него молодую певицу критики стали хвалить как образец соединения «эротичности с интеллектом». Последнее интервью оказалось начальной точкой отсчета не только для карьеры Настены, но и значительным этапом в моем профессиональном росте. После него я получила очень выгодное предложение от продюсера первого канала, но об этом - когда-нибудь потом.

Ах, если б знали, из какого сора… Или из какого хаоса делаются на телевидении лучшие передачи!

Да здравствует телевидение! Шоу продолжается!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Речь идет о любимой героине Агаты Кристи мисс Джейн Марпл, детективе-любителе.

2

Гендер - то же самое, что пол, в социальном плане, термин введен феминистками; это слово пришло к нам из английского языка, где слово «sex» обозначает и секс, и пол, что, очевидно, оскорбляет эмансипированных женщин

Content

Ольга Арнольд
Конец ток-шоу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Эпилог

Примечания