Полли Хорват

Большое богатство

Polly Horvath

VERY RICH

Copyright © 2018 by Polly Horvath

First published by Holiday House Publishing, Inc., New York

© Скляр М., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Для Арни, Эмили, Эндрю, Зайды, Бонни и Милдред

Ошибка

У Руперта Брауна была большая семья. Они жили в не ахти каком маленьком доме на окраине Стилвилля, что в Огайо. У Руперта было так много братьев и сестёр, что он, казалось, жил в отдельном городе-государстве. Они расползались по всей мебели. Они вбегали и выбегали в двери и из дверей. Они были большие и мелкие, мальчики и девочки. Все были русые, востроносые, с высокими скулами и тонкими губами. И все ужасно худые.

Детей в семье Браунов было так много, что миссис Браун жаловалась, что не в состоянии упомнить всех по именам. Она частенько обращалась к ним «Эй, ты». У Руперта были братья и сёстры, с которыми он почти не разговаривал и едва знал. Внутри семьи существовало множество разных союзов, множество секретов, множество различных жизней. Теснота не то же, что близость. Иногда это просто скученность.

Руперту было десять лет, и он вращался среди семьи не замечаемый почти никем, кроме его любимой сестрёнки, шестилетней Элизы. Она, как и Руперт, была застенчивой тихоней и прилагала немало усилий, чтобы не путаться ни у кого под ногами.

За день до Рождества братья Руперта, подростки Джон и Дирк, заявились домой с кошкой. Они часто приносили домой краденых кошек, и никто даже не сомневался, откуда взялась эта. Быть может, они втайне мечтали о домашнем питомце и поэтому таскали чужих, хоть и говорили своей семье, что это просто забава.

– Поймать и отпустить. Это же как спортивная рыбалка, только с кошками, – объяснял Джон, демонстрируя матери последнее приобретение. Взгляд у него был тоскливый. Руперт подумал, уж не надеется ли он, что мать будет очарована этой кошкой и разрешит её оставить.

– Я же вам говорила – больше так не делать! – завопила миссис Браун, едва вернувшись домой со сталелитейного завода, где работала уборщицей.

Она метнулась через комнату, схватила кошку и, вышвырнув её на задний двор, захлопнула дверь.

Элиза обеспокоенно выглянула в окно.

– Кошка не шевелится, – шепнула она Руперту на ухо.

– Я проверю, – шепнул в ответ Руперт. Мать ушла на кухню, чтобы начать готовить жидкую овсянку: каша да всевозможные остатки еды с кухонь других людей, которые каждый день собирал отец, составляли их ежевечерний ужин.

Все ребята Браунов с матерью держались насторожённо. Иногда она могла вспылить. А иногда сажала кого-нибудь из малявок себе на колени и сидела в обнимку перед телевизором – и тогда казалось, что на самом-то деле она мягкая, ласковая и жизнерадостная. Но, не зная, какое обличье явит мать, дети на всякий случай держали ухо востро.

На улице было холодно. Руперт с опаской подошёл к кошке. А что, если она расшиблась? Что тогда с ней делать? Он знал, что мать не позволит держать дома ещё один голодный рот. И знал, что денег на ветеринара нет. Но он же не мог оставить кошку, которой больно, лежать вот так, верно? Неужели ему придётся собственноручно убить её, чтобы она не мучилась?! Но он не знал как. А если он выходит кошку, не подпуская к ней мать? Но если кошка померла, что тогда?

Он как раз подошёл поближе и увидел, что кошка ещё дышит, когда со стороны города подъехала полицейская машина и остановилась перед домом Браунов. Руперту, склонившемуся над кошкой, было её отлично видно. Двери патрульной машины открылись, на тротуар ступили двое полицейских и прошли по дорожке к дому. О нет! Нет! Они пришли за братьями, как пить дать. Если они обнаружат кошку, они ведь арестуют всех троих: Джона, Дирка и мать-кошкометательницу.

Едва Руперт протянул к кошке руку, она испуганно глянула на него, поднялась и заковыляла через двор. Должно быть, при падении она повредила лапку. Руперт побежал за кошкой: то ли чтобы позаботиться о ней, то ли спрятать от полиции. Он подхватил её и не успел занести в пустующий сарай в углу двора, как задняя дверь дома открылась, Джон и Дирк метнулись через двор, перескочили через забор и рванули по соседскому участку прочь.

– Я вернусь за тобой позже, честное слово, – шепнул Руперт кошке. Затем он быстро и тихо вернулся в дом.

– Да как вы смеете! – услышал он, как мать выговаривает полицейским у входной двери. – День и ночь собачитесь с нами из-за кошек!

– Миссис Фрэйзер заявила, что прекрасно видела, как ваши мальчики подхватили кошку и убежали с ней, – сказал один из полицейских, выглядевший весьма утомлённым.

– Ну ладно, можете обыскать дом! – заявила миссис Браун. – Обыщите чёртов дом сверху донизу, и удачи вам в поисках!

– Вы хотите сказать, что уже отпустили кошку? – спросил другой полицейский, который выглядел не менее уставшим. У обоих были измученные и несчастные глаза. Эти глаза насмотрелись, как могут бесчинствовать и ужасно поступать друг с другом люди, и всё же полицейские знали, что как бы тяжело и грустно им ни было, они продолжат стучать в двери, пытаясь всё уладить.

Элиза подошла к Руперту и взяла его за руку. Он сжал её ладошку. И тут на крыльце возник мистер Браун с большим пакетом остатков и объедков.

– Опять полицейские? – Он протиснулся между ними и попал в лишь немного менее промозглую атмосферу дома. – Хотите недоеденных тако? – предложил он полицейским в разгуле щедрости, роясь среди морковной ботвы и почти пустых пачек чипсов. – Они где-то здесь. Там почти всё мясо осталось на лепёшках.

– Нет, спасибо, – офицер остановил его жестом. – Я только что поел.

– Кусочек «Твинки»?[1]

– Ничего не надо.

– Есть бутылка черничного сиропа. Похоже, её начали, но не распробовали, – сказал мистер Браун.

– На ней плесень, – заметил офицер.

Мистер Браун открыл бутылку и отхлебнул.

– Пикантно, – отрапортовал он.

– Относительно ваших сыновей, миссис Браун, – предпринял ещё одну попытку полицейский.

Миссис Браун испепелила его взглядом. Офицеры переглянулись. От них ничто не ускользнуло: ни сломанная мебель, ни чумазая малышня в грязных обносках, ни холод в доме, ни перепуганные лица Руперта и Элизы, ни то, как другие дети один за другим отступали вверх по лестнице – подальше от полицейских и материнского гнева.

– Мы бы хотели перемолвиться с ними парой слов, миссис Браун, – проговорил один из полицейских. – Они не должны продолжать в том же духе. Все знают, что они крадут кошек. Люди настаивают, что нужно принять меры.

– Однако ручаюсь, все эти люди получили своих кошек обратно, – отозвалась миссис Браун. – Народ выпускает своих кошаков скитаться по городу и забредать в чужие дворы, но ни кошек, ни владельцев кошек никто не арестовывает за это. Вот что я скажу: если вы позволяете кошке бродить по городу, нечего удивляться, что однажды она может потеряться! Вам бы только придираться к бедным людям. Приходите сюда и заявляете, будто мои сыновья – воры. И всякий раз без доказательств, верно? Вместо того чтобы цепляться к ни в чём не повинным людям, лучше бы позаботились, чтобы в рождественскую корзину клали настоящую индейку! Вот это было бы дело. Это была бы услуга обществу. А то каждый год одно и то же. Вы приносите корзину, которая называется «индейка на Рождество». И где индейка, хотелось бы мне знать? Курица, если повезёт. Причём не для запекания, а для жарки.

– Мэм, их называют «индейка на Рождество» – ну, потому что так уж повелось. В некоторые корзины кладут индейку. В некоторые – курицу. Зависит от того, что было пожертвовано. Итак, и где же ваши сыновья?

– Почём мне знать? – откликнулась миссис Браун.

– Вы им скажите, пусть ведут себя благоразумно, – попросил офицер, признавая поражение и явно махнув на всё рукой. – Верните кошку миссис Фрэйзер, и на этот раз мы спустим дело на тормозах. Но если они снова выкинут подобный фортель, мы их заберём.

– Угу, хорошо, так я и сделаю, – отмахнулась миссис Браун. – Если бы у вас были доказательства, вы бы тотчас их арестовали. Я не вчера родилась. – И она захлопнула дверь.

Когда машина отъехала, Элис спросила Руперта шёпотом:

– Как кошка?

– Хромает, – шепнул Руперт, не подумав.

– Хромает! – вскрикнула Элис.

– Кто хромает?! – рявкнула миссис Браун, повернув к ним совершенно жуткое лицо.

– Кошка, – пролепетал Руперт.

– Где?!

– В сарае, – прошептал Руперт, вжимаясь в стену.

– Так избавься же от неё! – завопила миссис Браун.

– Ваша мать – кремень! – брякнул мистер Браун и фыркнул, давясь смехом и радуясь собственной шутке. – Знаете, в чём её секрет? У неё нет чувств. Хо-хо-хо! – Он сложился пополам от хохота.

– Зато гнев у неё выходит на все сто, – пробормотал Джон, проскальзывая в заднюю дверь дома, а следом за ним появился и Дирк.

Миссис Браун наградила их таким страшным взглядом, что мистер Браун подавился смехом и включил телевизор. Дирк и Джон присоседились к нему на продавленном диване, потихоньку и остальные дети начали спускаться вниз.

Миссис Браун пошла на кухню разбирать кухонные отходы. Проходя мимо Элис, тихонько рыдающей из-за хромой кошки и визита полицейских, она цыкнула:

– А ну прекрати!

Элиза сунула в рот большой палец. Она была уже слишком большая, чтобы сосать палец, но иногда, если мать была поблизости, палец сам собой оказывался во рту.

Руперт пошёл в сарай. Кошка лежала на боку и вылизывала переднюю лапу. Он взял её на руки и прошёл десять кварталов до дома Фрэйзеров. Путь вышел тягостным, так как мальчик каждую минуту ожидал, что из-за угла вывернет патрульная машина, полицейские заметят его и обвинят в краже кошки. Он так переживал из-за этого, что дважды чуть не повернул к дому – но всё же полиции он боялся меньше, чем матери. К счастью, он не встретил никого, кроме одного мужчины, выходившего из автобуса, но и тот слишком спешил домой, чтобы заинтересоваться, что это мальчишка Браун делает с кошкой.

Добравшись до палисадника перед домом Фрэйзеров, Руперт осторожно опустил кошку на землю, собираясь подождать, пока она дохромает до собственного порога. Но она то ли откупилась одной из своих девяти жизней, то ли, как все кошки, упала на четыре лапы – хромота прошла, и киса быстро дала от мальчика дёру.

Руперт обрадовался её прыти, но и огорчился: вдруг она теперь будет бояться всех людей? Быть может, знакомство с его семьёй породило зверюгу, которая будет шипеть на каждого, кто к ней приблизится, и царапаться. С тяжёлым сердцем Руперт поплёлся домой.

– Кошка дома? – спросила Элиза, ждущая его на парадном крыльце.

– Да, всё в порядке, и хромота прошла. Беги, – шепнул он отчаянно, потому что мать как раз домыла посуду после ужина и вышла из кухни, поглядывая по сторонам, на кого бы накричать.

Элиза побежала спать.

– Почему так долго? – спросила мать. – Ужин закончился.

На всех еды никогда не хватало. Её без особых церемоний сметали сразу, как она была готова. Все были вечно голодны. А без ужина в желудке Руперт был больше чем голоден. Сколько нужно голодать, размышлял он, прежде чем организм начнёт пожирать собственные кости? Он отправился спать, и всю ночь ему снилось, что он, бескостный, ползёт по земле.

На следующее утро Руперт подождал Элизу возле школы, куда она всегда являлась немного позднее его, любившего приходить заранее. Когда она пришла, он предложил:

– Мы могли бы ещё раз попробовать встать в очередь за бесплатным завтраком.

– Ой, нет, я боюсь.

– Я тоже, – признался Руперт, и они так и простояли, прислонившись к стене возле входа в школу, пока не прозвенел звонок.

Элис побежала в свой класс, который находился в другом крыле.

В школе голодным детям предоставлялись бесплатные завтраки, но Руперт никогда их не брал, потому что буфетчица, которая их подавала, тоже недолюбливала Браунов. Джон и Дирк украли её кота, и тот вернулся только через три дня. Она их так и не простила. В её глазах все Брауны были одного воровского поля ягоды. Единственный раз, когда Руперт появился в очереди за бесплатным завтраком, она пригвоздила мальчика таким взглядом, что его пробрало до самых костей, он сбежал и с тех пор не смел вернуться. Ни он, ни его братья и сёстры.

Руперт был так худ, что ему полагалось бы чувствовать, как он пышет здоровьем. Доктора нынче твердят, как полезно быть худым. Здоровее нет ничего. Спроси – и они скажут, что некоторым из нас пошло бы только на благо не есть пару дней в неделю. Голодовка убивает больные клетки и укрепляет здоровые. Но хотя Руперт был худ и в организме его было полно здоровых клеток – а у больных клеток не было ни единого шанса появиться, – здоровым он себя не чувствовал. Каждый день, возвращаясь из школы пешком, он отчаянно спешил дойти до дома прежде, чем на него накатит головокружительная слабость. Каждый день он чувствовал, что вот-вот свалится в голодный обморок прямо на крыльце.

Придя домой, он поднимался в спальню. В доме было три спальни: одна для мальчиков, одна для девочек и одна для мистера и миссис Браун. В мальчишеской и девчоночьей спальнях малыши спали на кроватях, а ребята постарше – под кроватями. Руперт спал под одной кроватью с Джоном и Дирком. После школы он часто лежал под кроватью, собираясь с силами, чтобы дотащиться вниз, когда будет готова вечерняя овсянка. Овсянка придавала ему сил, чтобы вскарабкаться обратно и лечь спать. Так он и жил, надеясь, что не опозорится, свалившись в обморок.

Но однажды это случилось. Он всё же упал в обморок. В тот день навалило много снега.

Руперт встал и, как обычно, отправился в школу. Чтобы туда добраться, он выходил из дверей своего дома в очень бедном районе на окраине города возле железнодорожных путей и электростанции. Дома здесь были обветшалые и часто заброшенные, нежилые. Затем он проходил через бедный, но гордый квартал, где люди с небольшим достатком старательно ухаживали за лужайкой перед домом и подметали крыльцо. Потом он входил в квартал побогаче, где повсюду были живые изгороди, палисадники и аккуратные ставни, за которыми, как представлялось Руперту, жили исключительно счастливые и сытые люди, а дальше шли пышные дома богачей. И наконец, уже на подходе к школе, он проходил мимо домов очень богатых людей.

Выйдя из дома, Руперт удивился, что этим утром мать не приготовила небольшую, на одну ложку каждому, порцию утренней овсянки и что до него никто не протоптал тропку по тротуару. Ему пришлось высоко поднимать ноги, чтобы пробиться сквозь завалы тяжёлого мокрого снега. Это очень изматывало, тем более что он был не в ботинках, а в теннисных туфлях, однако выйти на проезжую часть он не осмелился. Дороги чистили из рук вон плохо, и машины вечно заносило на скользком льду. Мальчика здесь запросто могли сбить. Впрочем, в тот день машин было мало, что также было удивительно.

Руперт уже был готов сдаться и пропустить школу, однако он хотел вырасти кем-то особенным. Он ещё не знал кем, но понимал, что без школы ничего не добиться. Поэтому, пересилив себя, он побрёл дальше. «Разум превыше материи, – повторял он про себя, – разум превыше материи». В какой-то момент он сел отдохнуть, и на него обрушился сугроб. Шея Руперта горела от мокрого снега, ведь ни шарфа, ни шапки у него не было. И пальто тоже не было. Он кое-как перебивался, надевая одну на другую все три свои рубашки, а поверх них драный свитер. Это спасало, но только до тех пор, пока зима окончательно не вступала в свои права. Тут уж ему приходилось терпеть не только постоянный голод, но и бесконечный холод.

Когда Руперт снова поднялся, он уже почти заледенел. Настолько, что даже не был уверен, сможет ли идти дальше. Однако его согревала и подгоняла мысль, что совсем скоро он окажется внутри натопленной школы. Она была уже за углом.

Однако завернув за угол, он не увидел ни машин, ни детей, бросающих на бегу снежки, ни света в окнах, ни автобусов. Только, по всей видимости, пустое здание. Руперт обескураженно уставился на него.

Он понимал, что, должно быть, что-то напутал.

«Сегодня или выходной, – сказал он сам себе, – или день повышения квалификации[2], или какой-нибудь праздник». Для него, постоянно уставшего, вечно голодного, утро всегда проходило словно в пелене, и, отметив отсутствие овсянки, он, однако, даже не заметил, что никто из семьи не встал и не готовился встретить новый день. Что ж, делать нечего. Придётся повернуть обратно и тащиться домой. Он уж попытается не грохнуться в обморок и не замёрзнуть насмерть. «Разум превыше материи, – сказал он себе снова, – разум превыше материи». По крайней мере, теперь он будет идти по собственным следам и ему не придётся в своих теннисных туфлях вспахивать нетронутый снег. Это немного сэкономит силы. И он поплёлся домой.

Сначала он прошёл через анклав, где жили очень богатые. Здесь стояло семь особняков – все на огромных участках, окружённых высокими заборами или живыми изгородями с воротами, которые не по зубам даже лучшим в мире кошачьим ворам Джону и Дирку. Коты самых богатых, как и они сами, были в безопасности.

Мимо одних из этих ворот Руперт и проходил, как вдруг они открылись, пропуская выезжающий автомобиль. Створка распахнулась прямо перед Рупертом, и декоративный кованый завиток, попав в одну из дыр в свитере, подцепил его. В этот момент Руперт и потерял сознание. Ворота продолжили открываться, качнув его бессознательное тело и стукнув о железные прутья. Бум-бум-бум.

Придя в себя, Руперт успел подумать, что, ко всем бедам, он ещё наверняка будет весь в синяках, когда машина выехала за ворота и остановилась. Женщина вытянула шею из окна и, пригвоздив его взглядом, спросила:

– Это тело раскачивается на воротах, Биллингстон?

– Полагаю, вы правы, миссис Повар, – ответил Биллингстон, который был за рулём.

– Что ж, нажмите на кнопку электрического разряда. Для того она и предназначена – обуздывать тех, кто думает вломиться в ворота.

В следующий момент сильный электрический ток пронзил маленькое, неприглядное тело Руперта, его выгнуло и снова крепко приложило о решётку. Ворота начали закрываться, а автомобиль поехал дальше, увозя миссис Повар, гордую тем, что она положила конец наглой эскападе. Биллингстон, проезжая мимо, ещё раз нажал на кнопку электрического разряда – для надёжности. Повторный разряд так подбросил Руперта в воздух, что он перелетел через семифутовую изгородь и приземлился с неправильной стороны. То есть со стороны особняка. На заснеженный газон очень богатых людей. Именно туда, где никто не желал его видеть. Руперт ждал, что вот-вот на него капнет горячая слюна свирепых сторожевых псов, вот-вот в него вонзятся острые клыки. Опыт подсказывал ему, что самое худшее, чего ты опасаешься, самое худшее, что можешь только вообразить, обычно и происходит. И вот он терпеливо ждал, когда его сожрут. У него не было сил даже пошевелиться, не то что отбиваться. Проходила минута за минутой. Но собаки не неслись к нему прыжками. Да и кошки тоже. Очевидно, здесь не любили животных.

Руперт приподнялся, чтобы встать, когда вдруг услышал чей-то голос:

– Ты как сюда попал?

Это был Тургид Риверс. Самый богатый мальчик в школе. Он учился в шестом классе, на год старше Руперта.

– Полагаю, ты здесь живёшь, – слабым голосом проговорил Руперт. Тургид кивнул. – Красивый дом. – И он снова потерял сознание.

Приглашение на обед

На этот раз Руперт очнулся в тепле, лёжа перед большим камином. Над ним склонилось исполненное любопытства лицо Тургида, который не сводил с него глаз.

Поначалу Руперт подумал, что, должно быть, находится в гостиной Риверсов – ковёр был настолько плотным и мягким, камин настолько большим, а пламя настолько жарким, – но постепенно он собрался с мыслями, стал вертеть головой в разные стороны и понял, что находится в спальне.

– Ну и ну! – воскликнул Тургид. – Рождество всегда полно неожиданностей! Никогда не знаешь, что найдёшь. Но вот найти на лужайке перед домом мёртвого школьника я никак не ожидал. Я притащил тебя сюда. Ты не очень тяжёлый.

– Я не мёртвый, – заметил Руперт.

– Да, но и не очень живой! Как ты прошёл через ворота? – спросил Тургид.

– Мне кажется, что меня вроде перебросило через них электрическим разрядом, – ответил Руперт.

– А, охранная система. Но почему ты не дома, с семьёй? Это же рождественское утро!

– Правда? – растерялся Руперт.

– Да, конечно. Что за вопрос, ты и сам должен знать.

– Это объясняет, почему в школе никого не было, – пробормотал Руперт. Ему было дурно. Голод, холод и электрический шок не пошли ему на пользу.

– Ты и в самом деле пошёл в школу?! – изумился Тургид. – А носок, набитый подарками, не навёл тебя на мысль, что сегодня Рождество?

– У нас это не принято. Кажется, я сейчас опять потеряю сознание, – пролепетал Руперт.

– Господи! – воскликнул Тургид. – Чем я могу тебе помочь? Почему ты всё время теряешь сознание? Это явно ненормально. Ты болен?

– Думаю, это от голода, – сказал Руперт. – Но может, и от холода. Но точно не из-за электрического шока, потому что я плохо себя чувствовал ещё до него, так что вы себя не вините.

– Можешь не переживать, мы здесь никогда себя не виним. Но чёрт, что я могу для тебя сделать? Вот, возьми шоколад, – и Тургид из горы игрушек и сластей возле кровати выхватил огромного шоколадного Санта-Клауса. – Это из моего носка.

– Ты уверен? – уточнил Руперт. – Это же твой рождественский шоколад.

– Да, но я же не хочу, чтобы ты тут и там падал в обморок.

Он отломил шоколадную руку фигурки и протянул Руперту, и тот, привстав, запихал её в рот. Ему сразу же стало легче. Он почувствовал, как шоколад растекается по языку и сбегает в желудок, пробуждая в нём такой сильный голод, что можно подумать, будто шоколад – это пламя, опаляющее внутренности и разжигающее аппетит.

– Ещё, – прочавкал Руперт с полным ртом шоколада и слюны.

Тургид протянул ему всего Санту и тактично отвернулся – Руперт весь перепачкался.

Когда Руперт слопал Санту и ещё три шоколадные ёлочные игрушки, которые Тургид дал ему на закуску, он почувствовал себя намного лучше. И лишь только тогда он заметил, что промок до нитки и, несмотря на ревущее пламя, дрожит как цуцик.

– Тебе нужна сухая одежда, – заявил Тургид.

Он подбежал к шкафу и достал самые тёплые вещи, которые смог найти: флисовые спортивные штаны и кофту и флисовые же носки. Затем он сгонял в ванную за полотенцем, чтобы Руперт вытер с себя шоколад, а сам Руперт тем временем переоделся.

Руперту было тепло и сухо, и хотя он далеко не наелся, но от голода уже не падал.

– Спасибо тебе. Спасибо тебе, – только и мог повторять он.

– Не за что, – отвечал Тургид. – Это было занятно. Почти как завести питомца.

– Но мне пора домой, – вздохнул Руперт. Если сегодня и в самом деле Рождество, им принесут рождественскую корзину. А это бывает один раз в год. Упустить корзину он никак не хотел.

– Ой, нет, – возразил Тургид. – Ты обязательно должен сесть с нами за рождественский стол. Я настаиваю. Может, здесь и нет нашей вины, но всё же это из-за нашей охранной системы тебя ударило током. Небось, миссис Повар велела тебя шибануть, наша кухарка. А фамилия – это просто совпадение. Вот дворецкого, например, мы же не зовём «мистер Дворецкий». Его зовут Биллингстон, и думаю, что это он нажал на кнопку. Хотя я просто уверен – по приказу миссис Повар. Очень уж миссис Повар любит поглядеть, как людей шибает электричеством. Она уехала за рождественским гусём, потому что тётя Хазелнат сказала, что Рождество без гуся не Рождество. А миссис Повар запланировала говяжьи рёбрышки. Гуся мы прежде не ели, но тётя Хазелнат последнее время читает Диккенса, а библиотекарша приносит и приносит ей новые книги…

– У вас есть собственная библиотекарша?! – перебил ошеломлённый Руперт. Вот уж эти богачи!

– Да, но это не совсем так, как ты думаешь. Она не работает на нас. Мы даже доподлинно не знаем, кто она такая. Ну, вообще-то, дядя Моффат должен знать. Так уж получилось, что он допустил промашку, предложив одну из наших спален как приз в благотворительной лотерее. Мне кажется, он предполагал, что победитель придёт и проведёт у нас выходные. Людям вечно хочется знать, каков он изнутри, особняк Риверсов. А эта библиотекарша выиграла, да и вселилась с чемоданом – и так и не съехала. Поначалу мы из вежливости не обращали на неё внимания, потому что дядя Моффат сказал, что именно так нужно держать себя с тем, кто выиграет. Для её же блага, а не только для нашего. Ну, сам понимаешь, чтобы дать ей возможность понаблюдать за нами, не ставя её в неловкое положение. Но вместо того чтобы вернуться домой в понедельник, она осталась ещё на день и ещё, а мы по-прежнему не обращали на неё внимания, а она продолжала шпионить за нами из-за кресел, портьер, и всё такое, так что мы в конце концов свыклись с ней. Не могу сказать, что она нам прямо так уж нравится, но она услужливая. Она приносит домой разные книги, если разрешить. Ну, в общем, у Диккенса герои вечно пируют и едят гусей, вот тётя Хазелнат и отправила миссис Повар за гусём. Миссис Повар была сильно не в духе. Она терпеть не может, когда в последний момент что-то меняют в меню. Пожалуй, потому-то она и ударила тебя током. Ничего личного. Просто она вспылила. Ну и вдобавок ей нравится, «когда трещит ток», как она говорит. Ну вот видишь, ты просто должен пообедать с нами. Мне позвонить твоим родителям и предупредить их?

– У нас нет телефона, – признался Руперт.

– Чудно, – пожал плечами Тургид. – Вы чудаки?

Руперт не знал, что на это ответить. Он хотел бы сказать: нет, мы совершенно обычные. Ну или обыденные. Просто не можем позволить себе телефон. Однако сказать так, означало обнаружить свою отчаянную бедность, а это было стыдно. Так что он ничего не сказал. Хотя и подумал про себя, что для богатых бедность, наверное, вообще странна.

Когда Руперт ничего не ответил, Тургид сказал:

– Так что, я пошлю Биллингстона к тебе домой, чтобы предупредить твою семью?

– Да это не важно. Им всё равно, – ляпнул Руперт, не подумав.

– Всё равно, что ты пропустишь праздничный обед?! – удивился Тургид.

Руперт подумал, что если они и заметят его отсутствие (что вряд ли), то просто порадуются, раз в схватке за жалкую курицу будет одним меньше. За исключением Элизы. Она наверняка заметит, что его нет, но даже и она, скорее всего, будет слишком сосредоточена на том, как ухватить немного курицы, вместо того, чтобы переживать. Вот что делает с людьми сильный голод.

– Нет, мы легко относимся к таким вещам, – сказал Руперт, понимая, что не сможет объяснить сложности жизни, столь непохожей на жизнь Тургида.

– Ну, значит, договорились.

Снизу Тургида кто-то окликнул, и он потянул Руперта за собой к лестничному пролёту.

– Тургид, дорогой, – позвал голос из какого-то закоулка дома. – Миссис Повар не смогла найти гуся в единственном открытом в Рождество магазине, так что у нас всё же говяжьи рёбрышки. Всё готово. Миссис Повар хочет, чтобы мы сели за стол, и она смогла уйти. Она собирается на рождественский ужин со своей семьёй.

– Хорошо, матушка, – крикнул в ответ Тургид. – Что-то рановато, нет?

Было десять утра.

– Судя по всему, она готовила с четырёх утра, – донёсся бестелесный голос миссис Риверс. – Ладно уж, уважим её. Как-никак, Рождество. Ты разве не голоден?

– Не особо. Я всё утро ем шоколад. А ты голоден, Руперт? – спросил Тургид.

– Я всегда голоден, – честно ответил Руперт.

– Руперт умирает с голоду! – прокричал Тургид. – Он пообедает с нами. Хорошо, матушка?

– А, да, хорошо, – отозвалась миссис Риверс. – Ещё один человек для игр. Игры всегда интереснее, когда игроков больше.

Игры

Через несколько минут все собрались в столовой.

– Однако, – заметил дядя Моффат, когда все расселись, – с каждым годом время, когда мы садимся за рождественский ужин, похоже, делается всё более нелепым.

– Да, а почему обед так рано? – не поняла Сиппи, маленькая сестрёнка Тургида.

– Вопрос стоит так: у нас ранний обед или у нас жареные рёбрышки на завтрак? – провозгласил дядя Генри, худой мужчина с всклокоченными седыми волосами и крючковатым носом.

– Мне, наверное, нужно рассказать тебе, кто все эти люди? – спросил Тургид, когда Биллингстон поставил дополнительный прибор для Руперта.

– Мне ни за что их всех не запомнить, – пробормотал Руперт, думая про себя: «Давайте уже еду, давайте уже еду».

– Наверняка запомнишь. Это мой брат Роллин, это моя сестра Сиппи. Матушка возле тебя во главе стола, плотненькая со светлыми волосами и в чудных очках, из-за которых глаза у неё словно прищурены, – зашептал Тургид тихонько, чтобы она не услышала. – Напротив неё на другом конце стола мой отец. Вон мой дядя Моффат – тот толстяк с пунцовыми щеками. Он живёт здесь с моими кузенами, но они противные. Их зовут Уильям, Мелани и Тургид. Спокойно можешь с ними и не разговаривать. Обычно они весь обед препираются между собой. Их мать, тётя Анни, уехала на молочную ферму в Висконсине – даже не спрашивай! Возле камина в пурпурном смокинге сидит мой дядя Генри. Та жилистая, белая как мел дама с вьющимися рыжими волосами, которая сидит рядом с ним, – тётя Хазелнат. Её легко запомнить, потому что, не считая матушки, она здесь единственная женщина.

– Ещё один Тургид, ты сказал? Это семейное имя?

– Нет, и когда дядя Моффат и тётя Анни объявили, что назовут сына Тургидом, разразился большущий скандал. Ах да, а вон и библиотекарша, о которой я тебе уже рассказывал: шпионит за нами из-за портьер. Я и забыл, что есть ещё одна женщина, кроме матушки и тёти Хазелнат. Я вечно про неё забываю во время обеда, потому что она рта почти не раскрывает. Мы мало что знаем о её прошлом, но мы с ней не накоротке, поэтому вроде как нехорошо расспрашивать. Но ты можешь спросить что угодно. Она всё знает. Давай, попробуй. Матушка полагает, что она библиотекарь-консультант.

– Может, попозже, – сказал Руперт.

Он был смущён и оглушён. Все говорили одновременно, и в комнате царила какофония звуков. Миссис Повар вошла с супницей и, начиная с конца, где сидел отец Тургида, стала половником разливать суп по тарелкам, которые Биллингстон ставил перед членами семьи.

Как только суп достиг второго Тургида, тот схватил ложку и начал есть, однако тут дядя Генри вскричал:

– Хлопушки!

– Положи ложку, Тургид, – велела тётя Хазелнат.

– Ох, терпеть не могу хлопушки, – проворчал мистер Риверс. – Какая взрывная чепуха!

– Никакая не чепуха! Хлопушки все любят, – заявил дядя Генри, протягивая Руперту непонятный цилиндр, завёрнутый в подарочную бумагу словно большая конфета.

Прежде чем хоть что-то сделать со своим цилиндром, Руперт подглядел, как сидящие за столом по двое одновременно тянули за концы каждой хлопушки. С негромким хлопком цилиндры разрывались, выбрасывая бумажные короны, листочки с шутками и небольшие сувениры.

– Так, давайте прежде, чем приступить к еде, зачитаем все шутки вслух, – велел дядя Генри.

– «Что один снеговик сказал другому?» – выпалила Сиппи.

– Морковкой пахнет! – крикнула, заходясь от смеха, тётя Хазелнат.

– «Что один северный олень сказал другому?» – прочитал дядя Генри.

– Я не знаю, – сказал дядя Моффат.

– «Ничего. Северные олени не умеют говорить», – зачитал дядя Генри.

И так они читали по цепочке. Когда подошла очередь Руперта, и он стал судорожно разворачивать свою бумажку с шуткой, дядя Генри громыхнул:

– Погоди минутку. Ты кто?

– Р-р-р-руперт, – запинаясь, выговорил Руперт.

– Это нам ни о чём не говорит, – бросил дядя Моффат.

– Он лежал на газоне перед домом, почти заледеневший и совершенно без чувств, – сказал Тургид.

– Батюшки-светы, ещё один библиотекарь! – вскричал дядя Генри.

– Глупости! – проревел дядя Моффат. – Ему никак не больше девяти лет.

– Десять, почти одиннадцать, – шёпотом поправил его Руперт.

– Последнее время люди взяли моду просто являться и вселяться, – заметил мистер Риверс, до сведения которого все обстоятельства появления библиотекарши в доме так и не дошли. Он работал допоздна и подчас совершенно отставал от жизни и новостей семьи.

– А что у него не так с голосом? – брякнул Уильям.

– Все так, заткнись и читай свою шутку, – отозвался Тургид.

– Он вполне может оказаться библиотекарем-стажёром, – продолжил дядя Генри, никого не слушая. – Это объясняет, почему он шепчет. В библиотеках постоянно требуют, чтобы все говорили шёпотом. Спорим, я прав! Уверен, я прав. Мальчик, я прав?

– Нет, – прошептал Руперт.

– Ха! – возгласил дядя Моффат.

– Я надеюсь, ты оттаял? – ласково спросила миссис Риверс.

– Да, спасибо, – пробормотал Руперт.

– Погоди минутку! – завопила миссис Повар, подносившая оливки и сельдерей. – Ты тот мальчонка, которого я пыталась отвадить от ворот током?

– Я не виноват, – отчаянно залепетал Руперт. – Я проходил мимо, и завиток ограды зацепился за дыру в моём свитере.

– Ах, миссис Повар, неужели вы опять трещите током?! – упрекнула её миссис Риверс.

– Я вам снова повторяю, – заявила миссис Повар. – Мне нравится смотреть, как люди извиваются от электрического тока, ничуть не больше, чем прочим. Я всего лишь борюсь с домушниками. Мне следует за это приплачивать.

– Ладно вам, признайтесь, пусть немножечко, а вам нравится смотреть, как они подёргиваются, – настаивал дядя Генри.

– Немножечко! А кому не нравится смотреть, как люди немножечко подёргиваются? – извиняющимся тоном произнесла миссис Повар.

– Молодой человек, никаких дыр в твоём свитере я не вижу, – заявил мистер Риверс, вытягивая шею над своей суповой тарелкой, чтобы рассмотреть Руперта.

– На нём моя фуфайка, отец, – объяснил Тургид. – Оставьте-ка все его в покое. Руперт, читай свою шутку.

– Что один северный олень сказал другому?! – прочитал Руперт.

– Эту мы уже слышали! – возмущённо буркнул дядя Моффат.

– Они всегда немного повторяются, ты же знаешь, – сказал дядя Генри. – Достаточно. С хлопушками покончено. Все ешьте свой суп.

И все стали есть. Руперт заметил, что у каждого из Риверсов на голове была теперь бумажная корона из хлопушек, поэтому и он надел свою корону и тоже принялся есть. Суп был вкуснее всего, что Руперт когда-либо ел. В нём было много сливок, картошки и ещё чего-то незнакомого. Мальчик быстро и беззвучно черпал ложку за ложкой и закончил раньше всех. Он бы с удовольствием съел ещё, но как только он доел, Биллингстон малозаметным движением руки тут же убрал тарелку.

Ожидая, пока доедят остальные, Руперт стал разглядывать свой сувенир из хлопушки. Это была небольшая колода карт в пластиковой плёнке.

– Что мне с этим делать? – тихонько спросил он Тургида, хотя шептать не было никакой необходимости: все ели, разговаривали, пили вино (взрослые) или коктейль из апельсинового сока с гранатовым сиропом (дети)[3], и в комнате было по-праздничному шумно.

– Понятия не имею, – пожал плечами Тургид.

– А ты что со своим сувениром сделаешь? Да, а что тебе досталось?

– Хм, похоже на брелок для ключей, – сказал Тургид. – Обычно они валяются среди прочей рождественской ерунды и мусора, а затем куда-то, не знаю куда, исчезают. Наверное, их выбрасывают. Эта дребедень из рождественских хлопушек никому не нужна. Каждый год одно и то же скучное грошовое барахло. Но что поделаешь, это ведь часть Рождества, верно? А у вас что же, в семье на Рождество не бывает хлопушек?

Руперт хотел сказать, что у него в семье и еды-то нет, хотя это и не вполне верно, ведь есть же рождественская корзина. Пусть курицы на всех не хватает, но что-нибудь из корзины достаётся каждому. Прочая еда в корзине была из продуктового банка[4], а это в основном такие продукты, которые люди обнаруживают забытыми у себя в шкафу и, удивившись, зачем только их купили, в конце концов кладут в коробки продуктового банка. Там было много копчёного осьминога, нута с халапеньо и тому подобных консервов, но, Бог свидетель, Брауны против них ничего не имели. Они были только рады съесть продукты, купленные стилвилльцами по ошибке.

– Нет, у нас не бывает рождественских хлопушек, – признался Руперт.

Если уж Тургид не сообразил, что у того, кто не может позволить себе зимние ботинки, нет денег на хлопушки, Руперт не допустит бестактности, указав на его промах. Руперт даже не был уверен, что Тургид заметил, что на нём не было ни пальто, ни ботинок. Руперт начал задвигать маленькую колоду карт под свою хлебную тарелку, как вдруг заметил, что на ней лежит булочка. Съев булочку, он увидел кусочек масла, закинул его в рот целиком, и масло растаяло на языке, одарив чудесным вкусом. Он никогда не пробовал масла. Единственный жир, который бывал у Браунов на столе, – это маргарин. Маргарин Руперту нравился, но масло оказалось чем-то просто неземным. И всё это время его не отпускала мысль, что, раз Риверсы выбрасывают праздничные сувениры, возможно, ничего страшного, если он возьмёт свой. И вообще, может, ему удастся собрать все сувениры, прежде чем их выбросят, и забрать домой. У него никогда не было игрушек, да и у его братьев и сестёр тоже. Поэтому он тихонечко накрыл колоду ладонью, сдвинул руку к краю стола и уронил в другую ладонь. Он сунул карты в карман спортивных штанов Тургида, чтобы потом переложить в собственные штаны.

По завершении секретной операции Руперт поднял глаза и увидел, что дядя Генри задумчиво разглядывает его. Руперт покраснел. Лицо его побагровело, и мальчику показалось, что оно, наверное, стало цвета баклажана. Лицо заполыхало, и Руперт подумал, что, наверное, скоро сгорит со стыда в прямом смысле. Он быстро перевёл взгляд на свою тарелку, а когда наконец рискнул поднять голову, увидел, что задумчивое выражение с лица дяди Генри исчезло. Он подмигнул Руперту, повернулся к Сиппи и начал ей что-то рассказывать.

Попасться с поличным было ужасно. Руперт был убеждён, что сделал именно то, чего ждали от бедного мальчишки из дурной половины города, и его переполняли стыд и сожаление, однако в этот момент унесли последние суповые тарелки и миссис Повар начала подавать такое разнообразие блюд, что смущение Руперта смело возбуждением. Никогда в жизни он не видел и даже не нюхал подобной еды. Этот обед и для того, кто хорошо питался, был из ряда вон выходящим, а тому, кто перебивался жидкой овсянкой и кухонными отходами, он показался до невероятия поразительным. Тут была и жареная говядина, и картофельное пюре, и жареная картошка, и йоркширский пудинг, и мясная подлива, и кнедлики, и морковь, и кукуруза, и бобы, и стаффинг[5]. Тут был и клюквенный соус, и желе из морошки, и солёные огурчики, и маринованные корнишоны, как с острым перцем, так и с шоколадом. Тут было и сырное суфле, и суфле из шпината, и запеканка из кукурузной муки. Тут было такое разнообразие еды и в таком количестве, и её передавали друг другу с таким проворством, что не успел Руперт опомниться, как у него на тарелке выросла гора.

Оставшееся время он сидел молча и сосредоточенно и целеустремлённо ел, чувствуя себя медведем перед зимней спячкой. Ему нужно набрать вес на всю зиму. Это на январь, думал он, беря ещё картошки. А это на февраль, думал он, накладывая в тарелку говяжьих рёбрышек и поливая их подливой.

Под конец ему было слегка нехорошо, но только он съел последний кусочек – тарелку у него сразу забрали и внесли десерт: рождественские пирожки с сухофруктами, яблочные пироги, вишнёвые, шоколадные и банановые. Тут были и печенья, и фланы[6], и эклеры, и кексы. Тут были пудинги. Тут были фрукты. Тут был сыр.

Но Руперт с болезненным разочарованием понимал, что из всех этих яств ему не съесть ни кусочка. Он был сыт по горло. Он чувствовал, что еда буквально заполнила весь пищевод, грозя подняться обратно в рот. Больше ни для чего места не было, совсем не было.

– О, ты должен взять что-нибудь на десерт, Руперт! – воскликнула миссис Риверс через некоторое время, заметив, что он, в отличие от членов семьи, наперебой сметавших сладости, ни к чему даже не прикоснулся.

– Я не могу, – сказал Руперт.

– А нечего было объедаться за обедом, – проговорила Мелани с полным ртом пирога. – Я всё видела.

– Заткнись, – заступился за Руперта Тургид.

– На правду не обижаются, – отозвалась Мелани.

– Руперт может съесть свой десерт после игр, когда все возьмут себе добавки, – предложила миссис Риверс. – Я и сама не голодна. Биллингстон, уберите со стола.

И Биллингстон забрал все тарелки с надкусанными пирожками, печеньями и фланами. А также обёртки от хлопушек и все шутки и сувениры. Он собрал короны, и Руперту, увы, пришлось снять свою. Он надеялся сохранить её для Элизы, но корону бросили в огонь вместе с остальными. На столе не осталось ничего, кроме бокалов.

И тут Руперт в первый раз заметил свой нетронутый коктейль. Ему ужасно хотелось пить. И у него было место для крохотного глотка. Напиток был вкуснейший. Алый, пузырящийся, украшенный засахаренной вишенкой. Как и вся сегодняшняя еда, напиток был превосходный, ничего лучше ему не доводилось пробовать. Руперт едва сдерживал слёзы восторга. Но скоро ему стало не до того, потому что Биллингстон внёс целую гору празднично упакованных подарков и разложил их по всему столу.

Миссис Повар зашла в столовую, чтобы попрощаться. На ней были пальто, шляпка и перчатки, она собралась уходить домой, чтобы отметить Рождество с семьёй.

– Ой, миссис Повар, – воскликнула миссис Риверс, – ваш подарок лежит на буфете.

– Спасибо, – процедила миссис Повар. Каждый год ей казалось, что Риверсы слишком затягивают обед. Она была убеждена, что они делают это ей назло. В руках у неё была большая хозяйственная сумка и два мусорных пакета. Она открыла их и сгребла внутрь десятки подарков от семьи Риверс.

– Я надеюсь, вы найдёте там что-нибудь себе по вкусу, – улыбнулась миссис Риверс и, повернувшись к Руперту, шепнула: – Ей не очень-то нравится то, что мы для неё выбираем. Ну что поделаешь!

Руперт не знал, что и ответить. Кажется, миссис Риверс была к нему расположена, а он к такому не привык. Не то чтобы люди недолюбливали лично его – но одним не нравилась его семья, его, в общем-то, запущенный вид и, как он подозревал, запах (хоть он и старался мыться в ванне так часто, как это было возможно в переполненном доме), другие же не любили его за то, что его братья воровали котов. И те, и другие составляли практически всё население городка, вот он и не привык к тому, что о нём думают хорошо.

Миссис Повар церемонно промаршировала к двери столовой, волоча за собой сумки.

– Да, и ещё, миссис Повар, – окликнула её миссис Риверс. – Если увидите, что кто-то ещё висит на воротах, вы уж сделайте ему поблажку. Сегодня ведь Рождество.

Миссис Повар не остановилась и не обернулась, однако, прежде чем выйти, кивнула.

– Отлично, – дядя Моффат в предвкушении потёр ладони. – «Передай свёрток» для начала?

– Я не знаю, как играть, – Руперт шёпотом признался Тургиду.

– Да это просто, – сказал Тургид. – Из шляпы, которую мы пускаем по кругу, каждый вытягивает листочек бумаги с номером. Тот, у кого номер один, выбирает подарок со стола и разворачивает его. Так же поступает номер два, но номер два может теперь или оставить свой подарок, или обменять его на подарок первого номера. Номер три, в свою очередь, может выбрать свой подарок или обменять его на подарок номер один или номер два. Если твоя очередь прошла, у тебя больше нет права выбирать. Очевидно, лучше всего вытащить последний номер, потому что этот участник может обменять свой подарок на чей угодно. Некоторые призы вполне хороши, но другие ужасны.

– Цель игры – сделать как можно больше людей несчастными, – подхватил дядя Генри. – Не жалей ничьих чувств. Если кто-то получил нечто желанное, меняйся, когда придёт твоя очередь. Отбери это у него. Пусть страдает. Вот вся соль игры в двух словах.

Однако Руперт ничего подобного делать не собирался. Он решил, что будет рад всему, что бы ни выиграл. До сего дня он старался жить неприметно, не вмешиваясь в ход событий и не наживая врагов.

Биллингстон внёс шляпу со сложенными бумажками. Её пустили вдоль стола. Руперт вытащил бумажку и развернул. Ему достался номер четыре.

– Не лучший номер, – понимающе протянула Мелани.

– Но и не худший, – заметил другой Тургид.

Когда перед каждым лежала бумажка с номером, миссис Риверс, которая вытянула первый номер, выбрала и развернула первый подарок. Это был апельсин.

– Ох, похоже, я проиграла, – вздохнула она уныло. – Никто не захочет мой приз. И почему я вечно вытаскиваю маленькие номера? Ведь за все годы, что я играю в эту игру, мне ни разу не выпал хороший номер! Думаю, это подстроено.

– Ты каждый год так говоришь, – сказал мистер Риверс, который вытащил номер два. Он получил подборку книг о Нэнси Дрю[7]. – Замечательно, – воскликнул он. – Никогда их не читал. Похоже, меня ждёт весьма приятная неделя.

– Если тебе удастся их сохранить, – съехидничал Уильям.

– А тебе это не светит, – убеждённо заявила Мелани. У неё был номер три, и она энергично распаковывала свой подарок – коробку шоколадных конфет. – Так. Я, пожалуй, поменяюсь с тобой на серию книг о Нэнси Дрю, вот спасибо! – И она обежала вокруг стола, чтобы забрать их у мистера Риверса. А ему бросила свои конфеты.

– Я ведь даже не люблю шоколад, – печально произнёс мистер Риверс.

– Возможно, ты предпочтёшь апельсин? – предложила миссис Риверс.

– Размечталась! – отрезал мистер Риверс и стал хмуро смотреть в окно.

– Я люблю шоколад, – с надеждой сообщила Сиппи.

– Вы не можете меняться! – рявкнул дядя Генри. – У вас у обоих был шанс. И уж точно ты не можешь отдать шоколад Сиппи: как ей отлично известно, это против правил. Вам от своих призов не отделаться. Не мухлевать!

Подошла очередь Руперта. Он выбрал небольшой приз и развернул его. Это был казу[8].

– О, спасибо! – зашептал он. Он понятия не имел, что это такое.

– Кого это ты благодаришь? – фыркнул Уильям.

– Подарок дрянь, – заявил другой Тургид.

– Ага, точно, но мои книжки про Нэнси Дрю ты не получишь, – пригрозила Мелани. – Даже и не думай.

– Он получит всё что захочет! – вскричал дядя Генри.

– Он даже не живёт здесь, – заныла Мелани.

– Правила об этом ничего не говорят, – указал дядя Генри. – Если хочешь ввести новое правило, тебе следует обратиться в комиссию по регламенту. Вот так взять с потолка новое правило, вроде того, что только живущий в доме может получить хороший приз, ты не можешь.

– Нету никакой комиссии по регламенту, – возмутилась Мелани. – Ты всё выдумал.

– Конечно же, есть комиссия по регламенту, – возразил дядя Генри. – Откуда ещё у нас утверждённые правила? Ты что, глупее инфузории-туфельки? Ты что, совсем безголовая?

– Батюшки-светы! – охнула миссис Риверс. – Смотри, ты довёл её до слёз.

– Я всего лишь задал ей несколько важных вопросов, – ответил дядя Генри. – Вопросов, которыми она и сама должна была задаться.

– Глупее ли я инфузории-туфельки? – завопила Мелани, вскакивая. – Да я даже не знаю, что такое инфузория-туфелька!

– Мне нечего больше сказать, – и дядя Генри непреклонно скрестил руки на груди.

– И я не лью слёзы, – продолжала кричать Мелани. – Дядя Генри придумывает правила прямо на ходу, а затем придумывает ещё целые институты, чтобы замести следы!

– Я вовсе не придумываю! Ничего и никогда! – воскликнул дядя Генри и с возмущением встал и подошёл вплотную к Мелани.

– Отбери её книги, мальчик, – велел Руперту дядя Моффат. – Пусть это будет ей уроком.

– Думаю, я просто оставлю себе эту штуку, – шепнул Руперт, сжимая казу.

– Ты ведь даже не знаешь, что это! – покатился от хохота другой Тургид.

– Он играет, не считаясь с духом игры! – сказал Роллин.

– Верно, – подхватил Уильям. – Он зануда.

– Заткнитесь, – бросила им Мелани. – Конечно, ему нужен казу. А кому не нужен?

– Моя очередь, – напомнил Тургид и закрыл вопрос, развернув свой небольшой приз.

Это был новый фермерский альманах на 1996 год. Тургид поменял его на отцовские шоколадные конфеты. Вообще-то он хотел бы забрать книги про Нэнси Дрю, но побоялся Мелани.

– Слава богу, – выдохнул мистер Риверс, листая альманах на будущий год. – Вот, по крайней мере, полезная вещь. – И он начал читать прогноз погоды на январь.

– Может, тебе больше хочется апельсин, Тургид, дорогой? – проворковала миссис Риверс.

– Сама знаешь, что нет, – отказался Тургид.

– Не представляю, зачем мы держим в доме апельсины, – мрачно сказала миссис Риверс. – Их никто не любит.

– Я их люблю, но коробка шоколадных конфет мне больше по вкусу, – отозвался Тургид.

– А ведь я родила тебя, – провозгласила миссис Риверс.

– Только не начинай снова, – взмолился Тургид.

Миссис Риверс любила припоминать это всякий раз, как ей не удавалось добиться своего.

– Тринадцать мучительных часов, – пробурчала миссис Риверс себе под нос. Никто не обращал на неё внимания.

– А вы знаете, что апельсины и бананы некогда были экзотикой и считались предметом роскоши? – заметила из-за портьеры библиотекарша. На протяжении всего обеда она складывала угощение на небольшие тарелочки и снова возвращалась на своё место за портьерой, и то ковыряла пищу, то читала, то подслушивала. – Было время, когда дети прыгали бы от восторга, достанься им такой продукт питания.

– Благодарю, что поделились с нами, – заметил дядя Моффат, едва приметно закатывая глаза.

– И добро пожаловать в двадцатый век с современными холодильными установками, – кивнул мистер Риверс. – Нельзя ли просто продолжить эту игру, прошу вас?

И игра продолжилась, пока Уильям не обнаружил в свёртке дохлую мышь и не выменял на неё у Мелани серию книг про Нэнси Дрю, вызвав поток горьких слёз и вопль:

– Как же я ненавижу эту семью!

– Ха-ха, Мелани получила приз-подлянку, – распевал Уильям.

– Биллингстон отвечает за подарки, и каждый год он превосходит самого себя в выборе ужасного приза-подлянки! – торжествовал дядя Генри. – В прошлом году это был кусок заплесневевшего сыра. Что ж, Мелани, дорогая, похоже, ты останешься с дохлой мышью. До чего быстро могут перемениться жизненные обстоятельства! Вжик – и ты на вершине мира, а затем вжик – и уже нет. Уж на это никто меняться не станет. Так что игра закончена.

– Ох, Мелани, пожалуйста, не принимай это так близко к сердцу, книги ты можешь взять в библиотеке, – сказала библиотекарша из-за занавески. – Как я всегда тебе говорила, с читательским билетом ты никогда не останешься обездоленной.

– Она и так никогда не останется обездоленной, – заявил мистер Риверс. – Она – Риверс.

Но Мелани всецело отдавалась горю и ничего не слышала. Насколько можно было судить, бессвязные вопли сводились к тому, что ей просто хотелось победить.

Наконец тётя Хазелнат велела:

– Да помолчи же, Мелани, это просто игра.

Дядя Генри встал и провозгласил:

– Продолжаем!

И они продолжили. Для более активных игр они перебрались в гостиную.

Они играли в шарады. Они играли в «Статуи». Они играли в «Категории», в «Нарисуй и угадай», в «Гамруль». Биллингстон приносил всё новые и новые призы, словно из бездонного запаса. Руперт собрал гору призов. И каких! У него была железная дорога и тёплые зимние ботинки. Ботинки были ему велики на два размера, но это его не смущало. У него была снеговая лопата и членство в клубе «Печенье месяца». Радиоуправляемый самолёт. Целая стопка тёплых свитеров. А самое чудесное, он теперь мог впервые в жизни сделать подарки на Рождество членам своей семьи. Если Брауны и получали подарки, дарили их Джон и Дирк, и подарки эти в основном – точнее, исключительно – были котами.

Руперт сидел, погруженный в счастливые раздумья, кто что получит. Одному из младших братьев достанется железная дорога. Отец может взять себе радиоуправляемый самолёт. Руперт был уверен, что он ему понравится. Ему будет чем заняться в то время, как он смотрит телевизор. Свитера он поделит между всеми. Парочка больших подойдёт даже матушке. А для Джона и Дирка у него был плюшевый тигр и плюшевый лев. Они, конечно, подростки и слишком большие для мягких игрушек, но Руперт надеялся, что игрушечные звери заменят им живых кошек. А ещё у него теперь была серия книг о Нэнси Дрю, которую Уильям проиграл Мелани в игре, называвшейся «чёт-нечет», а Мелани была вынуждена отдать Руперту в игре, придуманной дядей Генри, которую он очень любил и называл «Пропади пропадом», потому что по её правилам каждый терял свой самый любимый приз.

Руперт пребывал в страхе перед Мелани с той самой минуты, как выиграл её книги, но дядя Генри заверил его, что Мелани всегда ужасающе ведёт себя во время игр, и ей только на пользу пойдёт, если она научится спортивному поведению, так что не нужно обращать на неё внимания. Если Мелани не возьмёт реванш, книги достанутся сестрёнке Элизе. Элиза любила по вечерам сидеть с Рупертом, и он придумывал для неё истории, чтобы отвлечь от холода. Истории не были особенно хороши. Кроме холода и голода, Руперту мало что довелось испытать в жизни, поэтому голод и холод, так или иначе, проникали в его истории, делая их бесполезными. Но теперь он сможет прочесть ей все книги про Нэнси Дрю. Эта мысль приносила ему бо́льше радости, чем всё, что произошло в этот день.

И наконец, в разгар дня Риверсы начали последнюю игру.

Один последний вопрос

– Итак, ребята, – воззвал дядя Генри, – верните все ваши призы на стол в столовой.

– Это действительно всё моё? – Руперт шёпотом спросил у Тургида, кивая на гору призов, которую он притащил. Призов было так много, что на столе все не поместились, и ему пришлось сложить часть позади себя на стуле.

– Твои, ещё бы, – сказал Тургид. – Ты их честно выиграл. Не так и плохо для новичка.

Руперту просто не верилось. Ничего подобного он не испытывал и не ждал от жизни. Как же ему повезло, что он зацепился за эти жуткие ворота и его перекинуло через них электрическим разрядом! «И это доказывает, – думал он, – что не надо поспешно судить то, что происходит в жизни: что хорошо и что плохо и что повернётся к добру или к худу». Он-то думал, что знает, что его ждёт, а оказалось, этого знать нельзя.

Он даже не осознавал, что в восторге вертится на стуле и улыбается до ушей.

– Что с ним такое? – спросил Уильям, тыкая пальцем.

– Я думаю, у него блохи, – ухмыльнулась Мелани. – Блохи и мои книжки про Нэнси Дрю. Хуже гостя и быть не может, если хотите знать.

– Эти книжки про Нэнси Дрю вовсе не твои, – заметил Тургид. – Их выиграл он!

– Да, но я первая их выбрала, и я здесь живу. Да кто он такой, просто пугало, которое ты подобрал на лужайке! – возмущалась Мелани, и глаза её сверкали.

– Хочешь, я отдам их тебе? – вежливо предложил Руперт и встал со стула, чтобы отнести ей книги.

– Немедленно прекратить! – рявкнул дядя Генри. – Это мухлёж! Если Мелани их хотела, нечего было проигрывать в «Пропади пропадом». Нельзя же давать всё людям за просто так. Эдак хаос наступит. Анархия! Дымясь восторгом, злобные твари слетятся к нам глумучей чащей. Вот что я вам скажу, за своим игровым столом я подобного не допущу!

– Ох, – выдохнул Руперт и снова сел.

– Что ж, я предупредила, я тебя со свету сживу, – процедила Мелани, с прищуром глядя на Руперта.

– Отлично! Вот это сила духа! – воскликнул дядя Генри.

Руперту сделалось нехорошо.

– Не обращай внимания, – успокоил его Тургид. – Скоро у тебя будет шанс выиграть вообще все призы.

«Ещё призы! – подумал Руперт. – Когда ещё был такой день!»

Миссис Риверс настояла, чтобы перед последней игрой подали десерт, так что все переложили свои призы на пол, а Биллингстон заново накрыл на стол и снова внёс всевозможные пироги, кексы, печенья, эклеры и фланы. Следующий час прошёл за сосредоточенной работой челюстей. На этот раз у Руперта нашлось место для десерта. Он принялся набивать желудок сладостями, как до этого набивал его закусками. Чудесное пресыщение. Наконец, стол был расчищен для последней игры этого дня.

Дядя Генри сел, обвёл сидящих за столом прищуренным взглядом, а затем широким жестом извлёк из кармана колоду карт.

– Это покер, – пояснил Руперту Тургид. – Мы играем, пока не останется один победитель, который выигрывает всё.

– То есть я могу потерять все мои призы? – уточнил Руперт. – Те, что я выиграл в других играх.

– Угу, и, вероятно, так и произойдёт. Дядя Генри угарный игрок в покер. Как и папа. Да и дядя Моффат неплох. Они играют уже много лет. Остальные примерно на одном уровне. Кто-то заберёт всё в конце игры. Ничего не поделаешь. С другой стороны, дело не в призах, главное – сама игра, верно?

«Нет, – подумал Руперт, – дело как раз в призах». Он повернулся и посмотрел на всё то, что выиграл. У него была тёплая зимняя шапка, плюшевый медвежонок, две коробки шоколадных конфет, «Монополия», многотомная энциклопедия (он даже не мог поднять все тома разом) – да ему придётся ехать домой на грузовике! У него была куча вещей, которые он не успел даже толком рассмотреть. Ему хотелось спросить, а нельзя ли остановиться сейчас и уйти с тем, что есть, но он чувствовал, что это предложение будет встречено всеобщим неодобрением. Он беспокойно присел за стол, от переедания и волнения у него бурчало в желудке.

Пока дядя Генри и дядя Моффат старались объяснить Руперту правила во всех подробностях, остальные окружили их и наперебой давали советы.

– Мы играем всего лишь в калифорнийский покер, – бросила Мелани.

– Так что ничего особо сложного, – добавил Уильям.

– Ты разыгрываешь не руку[9], ты разыгрываешь людей вокруг себя, – провозгласил мистер Риверс, но Руперт ничего не понял.

– В покере нужно держать лицо, – пояснил другой Тургид. – Смотри, вот так.

И он состроил такую жуткую гримасу, что Руперт с перепугу едва не свалился со стула, а Тургид рассмеялся.

– Так, довольно, достаточно, он всё понял, – сказал дядя Генри. – Давайте сдавать карты.

Руперт далеко не всё понял, по крайней мере, не сразу, и за первые две раздачи он проиграл медвежонка и более желанную из двух коробок шоколадных конфет. Затем отчаяние придало ему сил. Когда кто-то выигрывал раздачу, он не только возвращал собственный приз, поставленный на кон, но и кучу чужих призов с кона. Мозг Руперта, перебивавшийся обычно на голодном пайке и практически бесполезный, теперь горел, подзаправленный сахаром и отдохнувший за долгое время бездействия. Он включился с полоборота и выручил Руперта. Мальчик не просто разобрался, что делать со своими картами, но и как разыгрывают руки другие игроки. Он научился определять, когда их ставки соответствовали реальной силе руки. Он не смог бы объяснить, как он делал эти вещи, но, несомненно, у него всё получалось, потому что он начал выигрывать. Каждый кон.

– Он мухлюет, – пожаловался Уильям.

– Прекрати, Уильям, – одёрнула его миссис Риверс. – Мы так не говорим.

– Как он может мухлевать? – воскликнул Тургид. – Он же никогда раньше не играл.

– Все подтасовщики это говорят, – заметил Уильям. – Так они заманивают жертв.

– Хватит! – отрезал дядя Генри, вставая и гневно глядя на Уильяма. – Я отстраняю тебя от стола.

– Мне всё равно, – отозвался Уильям. – Всё равно я проиграл все свои призы. – И он ушёл смотреть телевизор и дуться.

– Не обращай на него внимания, – сказал дядя Генри. – Он никогда не умел достойно проигрывать. Но ты! Ты просто поразителен! Ты – гений! Ничего подобного нам не доводилось видеть. Однозначно, ты оживил наше Рождество в этом году. Да, да, юный Руперт! Ты совершенно особенный паренёк!

Руперт покраснел. А затем снова выиграл. Он выигрывал и выигрывал, и теперь стол перед ним был весь уставлен призами. Он снова подумал, как же ему донести всё до дома. Может, Риверсы позволят ему сделать несколько ходок. А самым чудесным призом были зимние ботинки. Руперт терпеливо сносил вечно мёрзнущие ноги, пока у него не было выбора, но теперь, когда он знал, что они будут в тепле, сама мысль, что ему может снова быть холодно, сделалась невыносима. Оказывается, переносить безропотно невзгоды можно лишь до тех пор, пока не забрезжит надежда на избавление. В ужасе он осознал, что жизнь стала даже горше, оттого что в нём проснулась надежда на нечто лучшее. Надежда – ужасная вещь, потому что она подрывает необходимость терпеть худшее. А следом за этой необходимостью исчезает и стальной стоицизм. И теперь мысль о ледяных ногах была невыносима, и это было опасно, ведь не все испытания были позади.

Он и дядя Генри разыгрывали последний кон. Победитель получает всё. На половине стола перед дядей Генри также горой лежали завидные призы. Он выиграл ледянку. Он выиграл скейтборд. Он выиграл ящик консервированной сладкой кукурузы. Руперт же думал, что с радостью оставил бы дяде Генри все его призы и в придачу отдал бы все свои, если бы только ему позволили остановиться прямо сейчас и забрать домой ботинки. Он был бы счастлив просто не проиграть ботинки.

Обычно к этому моменту Риверсы, не участвующие в последнем противостоянии, пресыщались играми и обществом друг друга и разбредались, кто смотреть телевизор, кто читать возле камина в гостиной, кто совершить ещё один набег на десерты. Но в этот день наэлектризованная энергия пульсировала между дядей Генри, экспертом, и Рупертом, новичком, – каждый нацелен на победу, каждый, сощурив глаза, всматривается в свою руку, – и Риверсы в полной тишине остались на своих местах. Теперь все призы лежали одной грудой, и стол практически прогибался под их тяжестью.

– Кто выиграет? Кто выиграет? – нервно вопросила миссис Риверс.

– Бет, прошу, заткнись, – попросил дядя Моффат.

– Я хочу, чтобы победил Руперт, – заявил Тургид.

– Ох нет, это должен быть Генри, – раздался голос библиотекарши из-за портьеры. – Это всегда Генри.

– Конечно, это должен быть дядя Генри, – заметила Мелани. – Тогда он отдаст мне книги про Нэнси Дрю.

– Да брось ты, не видать тебе этих книг, – ухмыльнулся Роллин. – Даже если победит дядя Генри. А он должен победить. На кону честь семьи.

– Нет уж, пусть победит гость, – вмешалась тётя Хазелнат. – Небольшая встряска пойдёт семье на пользу.

Руперт и дядя Генри ничего не говорили. Их дыхание замедлилось. Их глаза сощурились ещё сильнее. Комната сжалась до карт в двух руках и груды призов.

«Победителем буду не я, – подумал Руперт. – Я не могу им стать. Я должен им стать».

У дяди Генри и Руперта было по пять карт. Чтобы улучшить свою руку, они могли сбросить четыре карты и попросить четыре новые карты. У Руперта было три шестёрки. Три карты одного достоинства – это уже хорошо. Четыре – ещё лучше. В общем-то, редко кому удаётся собрать руку сильнее четвёрки. Но Руперт понятия не имел, какие карты у дяди Генри. Если дядя Генри попросит четыре новые карты, вероятно, у него ничего нет. А если он попросит только одну карту, наверняка у него очень сильная рука.

Руперт попросил две новые карты, сбросив всё, кроме шестёрок, поскольку он надеялся получить четвёртую шестёрку. Дядя Моффат сдал ему карты. Руперт поднял их по одной. Первая была девятка. Но вторая – нет, это невозможно! Это невозможно! Четвёртая шестёрка! Он победит! Он не только получит свои собственные призы, но все призы дяди Генри! Но погоди-ка, вовсе не обязательно. «Давай не будем бежать впереди паровоза», – подумал он. Всё зависит от руки дяди Генри и карт, которые ему пришли. И вот дядя Генри также попросил две карты. Возможно, у него тоже тройка. Возможно, у него три семёрки, и ему придёт четвёртая. Всего лишь это, и дядя Генри выиграет. Всего лишь четыре семёрки.

Как и Руперт, дядя Генри поднял сданные ему две карты одну за другой, чтобы постепенно узнать, что приготовила ему удача. Руперт изучал лицо дяди Генри с таким вниманием, словно на этом лице был записан смысл жизни, и всё же не мог понять, что у него на руках. Его лицо ничего не выдавало.

Дядя Генри также смотрел на Руперта.

– Всего две карты, – сказал он наконец. – Ты блефуешь, Руперт. Спорим, у тебя на руках ничего нет. Ставлю всё.

– Да, хм, эм, хорошо. Я ставлю всё, кроме ботинок, – с надеждой в голосе предложил Руперт. Всё-таки есть у дяди Генри, может быть, одна из многих комбинаций, посильнее Рупертовых четырёх шестёрок. У него может быть фул-хаус[10] или флеш-рояль[11]. Лучше перестраховаться и сохранить хотя бы один приз.

– Не глупи! – крикнул другой Тургид. – Так нельзя. Ты должен ответить на его ставку. Ты должен поставить то же, что поставил он, а он поставил всё. Так что ты должен поставить всё или сдаться. Но в первом случае у тебя есть шанс. Так что говори.

У Руперта не было выхода.

– Скажи! Скажи! Скажи! СКАЖИ! СКАЖИ! СКАЖИ! – скандировали они, и у Руперта в глазах помутилось и в ушах зазвенело, и он не мог больше этого выносить.

– Я СТАВЛЮ ВСЁ! – заорал он, потому что всё что угодно, было лучше этого.

И все стихли.

– Игроки, откройте ваши карты, – провозгласил мистер Риверс.

Дядя Генри медленно выложил свои карты на стол, рубашкой вниз. Руперт взглянул на них. А потом посмотрел ещё раз. В первую минуту ему сделалось дурно. Короли! У дяди Генри были короли. А король старше шестёрки. Но погоди-ка. Неужели? У дяди Генри их было только три.

Руперт выложил свои карты на стол рубашкой вниз.

На мгновение в комнате настала полная тишина, и Руперта посетила тревожная мысль, что вот сейчас они набросятся на него и убьют. И его вовсе не удивит такая развязка этого дня.

Затем в ушах зазвенело от крика, и дядя Генри кричал громче всех.

– ЧЕТЫРЕ ШЕСТЁРКИ! Великолепно! Великолепно! Мальчишка – гений! Как же он УДАЧЛИВ! Он самый везучий мальчишка из всех, что я знаю. Руперт, Руперт, мальчик, ты выиграл. ТЫ ПОЛУЧАЕШЬ ВСЁ!

Руперт сидел, словно оглушённый ударом молота, но дядя Генри не замечал этого и продолжал подскакивать на стуле.

– Вот так тёмная лошадка! Вот так сюрприз! Никогда в жизни я не был так рад проигрышу. Вот так игра, а, Моффат? Вот так игра!

Дядя Генри встал и пустился в пляс. Дядя Моффат взял его под руку, и они вдвоём принялись отплясывать джигу по комнате, да так, что опрокинули два стула. Они вертелись всё быстрее и быстрее, и вот тяжёлый корпулентный дядя Моффат приподнял дядю Генри над полом, и тот закружился, взбрыкивая ногами и сбивая со столов мелкие предметы, а со стен картины. Наконец оба повалились кучей-малой на пол и лежали, заходясь от хохота. Позабытый Руперт сидел тихо. Ему хотелось смеяться вместе с ними, но он едва мог дышать.

– Ты выиграл! Ты всё это выиграл! – вскричал дядя Генри, медленно поднимаясь на ноги. Руперт сидел так тихо и неподвижно, что он решил, будто мальчик не понял, что выиграл.

Все ликовали, дружески щипали Руперта за руку, пытаясь привести его в чувство и заставить поверить в собственную удачу.

Затем Мелани, которая сидела в кресле в углу комнаты, встала.

– Не совсем, – произнесла она, и её губы медленно растянулись в недоброй улыбке, сделавшей её ужасно похожей на ящерицу.

– Ой, батюшки, – выдохнул дядя Генри, садясь и потирая лоб.

– Да уж, да уж, батюшки, – повторил дядя Моффат, борясь с собственным весом и полным брюхом, чтобы сесть. Решив полежать ещё пару минут, он растерянно смотрел в потолок и повторял: – Ой, батюшки, ой, батюшки, ой, батюшки. Боюсь, это так.

Миссис Риверс отвела глаза.

Кузены вздохнули.

«Теперь они меня и убьют, – подумал Руперт, – и, возможно, съедят». Он умоляюще взглянул на миссис Риверс.

Миссис Риверс нервно заломила руки, а затем проговорила:

– Руперт, дорогой, Мелани имеет в виду, что, чтобы по-настоящему победить, ты должен ответить на один традиционный рождественский вопрос. По-настоящему победить и получить все призы.

– Что? – переспросил Руперт, наконец приходя в себя. Так нечестно!

– Это совсем пустяк, – сказала миссис Риверс.

– Плёвое дело, – вставила Мелани, и глаза её сверкнули.

– Это просто небольшая традиция, как и сказала миссис Риверс, – отметил мистер Риверс.

– Что? – повторил Руперт, бледнея.

– Да нечего выглядеть таким испуганным, – бросил Уильям, который вернулся в комнату, словно акула на запах крови.

– Мы так каждый год делаем, – объяснил другой Тургид. – Биллингстон выбирает вопрос из энциклопедии, и тот, кто победил в покер, должен дать верный ответ. Если ответ правильный, он забирает всё. Если нет, теряет всё.

– Но… я же уже выиграл, – забормотал Руперт, его так обеспокоил этот новый поворот, что он не смог вежливо смолчать.

– Не совсем, – заметил мистер Риверс.

– Ещё нет, – коварно улыбалась Мелани.

– Ну-ну, Мелани, он выиграл, – проговорил Уильям. – Но вот сумеет ли он сохранить свой выигрыш, это другое дело.

– Уверена, что сможет, – выпалила Сиппи.

– Это вряд ли, – заявил Роллин.

– Я уверена, что ты правильно ответишь на вопрос, ты производишь впечатление вполне сообразительного паренька, – но уверенной миссис Риверс вовсе не выглядела.

– И конечно, у тебя будет только один шанс, – прибавил Уильям.

– Один вопрос, – сказала Мелани.

– Один ответ, – подхватил другой Тургид.

– Будешь знать, как мухлевать, – брякнул Уильям.

– Вон! – проревел дядя Генри. И Уильям снова был изгнан из центра событий.

– Хорошо, – тихо произнёс Руперт. На его лбу выступил пот. Руки дрожали. Миссис Риверс принесла конверт, в котором лежал последний вопрос этого года, и с волнением держала его перед собой.

Все глаза нацелились на Руперта.

Миссис Риверс обвела взглядом круг лиц и глубоко вдохнула.

– Я надеюсь, – проговорила она прерывающимся голосом, вскрывая конверт, – что он будет капельку попроще, чем в прошлом году.

– Тот вопрос был просто немыслимый, – сообщил дядя Генри. – Идиотский. Абсурдный. Я потерял всё. Как и любой на моём месте. Это был смехотворный вопрос. Я сказал Биллингстону, что ему следует перестать предлагать столь трудные вопросы. Он, естественно, изыскивает такие сложные вопросы потому, что, если победитель не знает ответа, мы отдаём все призы ему. Так что, как видишь, он заинтересован в твоём провале. Но не волнуйся, мальчик, – дядя Генри наклонился и похлопал Руперта по плечу. – С тобой этого не произойдёт. Ты ещё в школе. Твой ум свеж. Твои серые клеточки не отмерли и не разлетелись, как семена одуванчика. Ты ответишь без труда.

– Да. Ну что же! – миссис Риверс собралась с духом и вытащила листок с вопросом. Сначала она прочла его про себя. – Ой, мамочки, – вздохнула она, нахмурившись.

– В чём дело? – вопросил дядя Моффат.

– Нет… ни в чём, – ответила она и нервно захихикала.

– Сложный? – уточнил мистер Риверс.

– Но не слишком сложный для этого мальчика, для Руперта, – провозгласил дядя Генри.

– Ну же, бога ради, зачитай его, – вступила тётя Хазелнат. – Я не могу сидеть здесь весь день. Я съела семь кусков пирога, и мне нужно прилечь и переварить.

– В этом году, это, м-м-м, география, – проговорила миссис Риверс, прокашлявшись. – Биллингстон выбрал географию. Он всегда выбирает такие, м-м-м, сложные вопросы.

– Силён ли ты в географии, мальчик? – поинтересовался дядя Моффат.

– Конечно же, – отрезал дядя Генри. – Он силён в любой области, наш мальчик. Разве ты не видел, как он разгромил меня в покер? В который раньше никогда не играл!

Руперт с надеждой поднял глаза. Дело в том, что он действительно был силён в географии. Ему был интересен мир, потому что в один прекрасный день, когда он станет тем, кто делает что-то особенное, бог весть, что именно, Руперт планировал отправиться в путешествие. Он уже выучил столицы всех штатов и переключился на Канаду. Он знал континенты. Всё было совсем не плохо. Слава богу, вопрос был не по математике. Он перестал трястись и выпрямился.

– Я готов, – сказал он.

– Кхм, хорошо, кхм, – вяло промолвила миссис Риверс. Как бы там ни было, она выглядела невесёлой. Она положила бумагу и скрестила руки. – Послушайте, может, Биллингстон может придумать другой вопрос, чуточку, и я имею в виду лишь чуточку, попроще?

– Это не по правилам, – заявила Мелани. – Это мухлёж.

– ВОН! – рявкнул дядя Генри, разом развернувшись, он пригвоздил Мелани взглядом и указал на дверь.

– Нет, нет, – пролепетала миссис Риверс. – Она права, м-м-м, в определённой степени, то есть, наверное, да, это мухлёж. Несправедливо изгонять её за то, что она сказала правду. Руперт, дорогой…

– Просто ЗАЧИТАЙ, НАКОНЕЦ, ВОПРОС! – взревел дядя Моффат, который взволок себя на ноги и уже начинал терять терпение, мечтая о сигаре.

– Хорошо, ладно, итак, – проговорила миссис Риверс, затем она наградила Руперта исполненной сочувствия улыбкой и прочла: – В каком государстве следует искать Уамбо?

– Что? – в растерянности переспросил Руперт. Он даже не знал, что такое «уамбо». Фрукт? Здание? Напиток? Танец? Нет, это география, значит, это должно быть место. Или география включала и привязанные к месту объекты? Глядите-ка, он теперь даже не уверен, что включает в себя география! Это кошмар!

– Какой простой вопрос, – Мелани закатила глаза.

– Все это знают, – подхватил другой Тургид, злорадно просияв. – И ты знаешь, верно, Руперт?

– Вы можете прочитать его ещё раз? – весь дрожа, попросил Руперт. Раз Мелани и другой Тургид считают, что это простой вопрос, наверное, он с перепуга что-то неверно расслышал.

– Нет, мне очень жаль, это запрещено, – сказала миссис Риверс. – В правилах говорится, что я не могу повторять вопрос, и ты должен ответить, не раздумывая, но поскольку ты новичок в этой игре, мы дадим тебе тридцать секунд.

– Это мухлёж… – начал было дядя Генри, но поскольку Руперт был ему симпатичен, он сказал: – Ай, ладно. Особым разрешением комиссии по регламенту. В этом единственном случае. Уильям, ты можешь вернуться на время обратного отсчёта.

– ТРИДЦАТЬ, ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТЬ, ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ, ДВАДЦАТЬ СЕМЬ…

Все обступили Руперта. Уильям вернулся, глаза его блестели, как у дикой собаки. Если и был небольшой шанс, что Руперту удастся извлечь из закоулков памяти эти дремучие сведения, он улетучился. В голове у него не было ничего, кроме следующего числа, которое они вот-вот выкрикнут.

Считая, семейство смыкалось вокруг мальчика всё плотнее и плотнее. Казалось, все они собаки, а Руперт – кролик между ними. И в любой момент они набросятся на него. Его взгляд упал на ботинки. Удастся ли ему схватить их и сбежать? Он ощущал на коже горячее дыхание. Он поднял взгляд и увидел круглые пялящиеся глаза. В комнате неожиданно стало слишком тепло. Он переел. Ему показалось, что сейчас его стошнит.

– ДЕСЯТЬ, ДЕВЯТЬ, ВОСЕМЬ…

Руперт опустил глаза. И тут, словно искорка пробежала, и он услышал слово ещё раз. Уамбо. И что-то всколыхнулось, какая мысль сверкнула в его голове. Она нашёптывала ему о чём-то знакомом. Знакомом? О чём же? Он где-то видел это слово. У него перед глазами возникла карта. А на ней большой континент. Который? Северная Америка? Нет. Азия? Нет.

Комната плыла перед глазами, тела людей вокруг него гнулись, словно деревья на ветру.

– СЕМЬ, ШЕСТЬ…

И тут он вспомнил. Африка! Однажды ему приказали сидеть перед кабинетом директора, потому что Джон и Дирк украли кошку школьного секретаря. Два часа он провёл на твёрдой скамье, пока директор пытался разобраться, имел ли Руперт какое-то отношение к этой выходке. Заняться ему было нечем, а напротив на стене из шлакоблоков висела карта Африки.

– ПЯТЬ, ЧЕТЫРЕ…

Руперт в последний раз поднял глаза и взглянул на их лица, возбуждённые, разочарованные, ждущие, когда же всё закончится и можно будет заняться другими делами. Он посмотрел на свои призы. Свитера, членство в клубе «Печенье месяца», Элизины книги про Нэнси Дрю. БОТИНКИ! «Пожалуйста, – взмолился он к своей памяти. – Где в Африке? Пожалуйста!»

Его мозг отчаянным рывком попытался в последний раз прийти ему на помощь. Не подкачать ради тёплых ботинок и книг для Элизы. Перед его глазами стали формироваться очертания страны. Он видел на карте в самом её центре буквы, складывающиеся в слово «Уамбо». Уамбо был столицей государства на карте, которое он смутно припоминал. «Но какого государства?» – отчаянно думал он. Он видел, как на карте появились буквы. Он практически видел название этой страны. Он всё же получит книги и ботинки!

Но в его мозгу оставалось энергии лишь на что-то одно, или думать о названии государства, или мечтать о тёплых ботинках, и Руперт истратил все на мысли о ботинках. Он в последний раз представил себе утеплённую мехом внутренность, а затем водоворот закружил его слишком сильно.

– ТРИ, ДВА…

Руперт потерял сознание.

Казалось, прошла всего секунда, прежде чем он распахнул глаза и прошептал так громко, как только мог, лёжа пластом возле стула, с которого сполз на пол:

– АНГОЛА!

Но когда он взглянул вверх, половины Риверсов уже не было.

– Слишком поздно, – усмехнулась Мелани.

Семейство, окружавшее его стеной, уже разошлось. Они ходили по комнате, накладывали десерты, направлялись в залу, чтобы почитать или посмотреть телевизор.

– Ты проиграл, – Уильям нагнулся, чтобы провозгласить этот приговор прямо в ухо Руперту.

– Но я дал верный ответ, – не слушающимся языком пробормотал Руперт.

– Как обидно! – вздохнула миссис Риверс. – Ты был так близок к победе. Ты почти успел.

– Это была самая лучшая игра из всех, что у нас были, правда? – провозгласил дядя Генри. – Ажитация победы! Агония поражения! Какое напряжение, верно? Этого-то и ждёшь от дня игр. Напряжения!

– Это было захватывающе, – согласился дядя Моффат.

Он и дядя Генри перешли в залу, чтобы выкурить наконец по сигаре.

Руперт проводил их взглядом, словно бы не веря, что всё так обернулось. Библиотекарша, возникшая из-за портьеры в решающий момент, склонилась над лежащим Рупертом и приветливо объяснила:

– Ты сейчас думаешь, что от правильного ответа на волосок и что мы могли бы пойти тебе навстречу. Но, видишь ли, мы уже предоставили тебе дополнительные тридцать секунд. Мы не могли уступить тебе ещё больше.

– Ты не входишь в число тех «мы», о которых ты говоришь, – указала библиотекарше Мелани. – Мы едва тебя знаем.

– Мелани, не груби, – упрекнула её миссис Риверс.

Но библиотекарша, вразумлённая, снова исчезла за портьерой.

– Эти твои обмороки – настоящее свинство, не так ли? – заметил Тургид. – Вот ведь пренеприятная привычка, честно говорю. И в этот раз она тебе по-настоящему подкузьмила, верно?

– Это неконструктивное поведение, – изрёк мистер Риверс, приканчивая эклеры. – Тебе нужно прекратить так делать.

– Что ж, в следующий раз повезёт больше, старина, – прокричал дядя Генри из окутавшего его облака дыма в зале. – Вот так день! Великий день!

– Может, ты хочешь чашечку чая, дорогой? – предложила миссис Риверс. – И возможно, ещё кусочек пирога?

– Я думаю, мне пора идти домой, – вздохнул Руперт, который больше не мог всё это выносить.

– Мне ужасно жаль, что всё так обернулось, – сказал Тургид. – Да, и, пожалуйста, верни мне мою одежду.

План

Руперт переоделся в собственную одежду и хотел было вежливо попрощаться, но, похоже, все потеряли к нему интерес. Некоторые словно и не припоминали, кто он такой. Миссис Риверс и Тургид проводили его до двери.

– Держи, съешь шоколадку, – напутствовала миссис Риверс. – Я была медсестрой, и знаю, что людям, которые теряют сознание, нужно давать сахар. Он оказывает оживляющее действие.

Руперт проглотил шоколад, но ему было уже всё равно. Его аппетит пропал, как и чудодейственные свойства шоколада. Сладости больше не делали его счастливым. Ему казалось, что он никогда больше не будет счастлив.

– Ты была не настоящей медсестрой, – крикнул дядя Генри из залы. – Скажи ему. Ты всего лишь оделась медсестрой как-то раз на Хеллоуин. Это не считается.

– Считается, – крикнула в ответ миссис Риверс.

– Пока, – попрощалась тётя Хазелнат, проходя мимо, и вытолкнула Руперта за дверь.

Тут появился Биллингстон и нажал на кнопку возле парадной двери, чтобы сначала открыть ворота, а затем закрыть их за Рупертом, когда тот пустится в долгий и промозглый обратный путь. «Как бы мне пригодились ботинки», – подумалось ему тоскливо, едва его теннисные туфли, успевшие просохнуть в течение дня, снова намокли и мгновенно заледенели. У него заныли и заболели пальцы, пока благополучно не занемели.

Руперт прошёл через очень богатый квартал Стилвилля, где остальные шесть особняков были со вкусом украшены к празднику. Он мог только мечтать о блюдах, подарках и призах за замысловатыми воротами. Он миновал просто богатый квартал, где рождественские украшения были сдержанными. Потом проследовал мимо благообразных и ухоженных дворов стилвилльских менеджеров, учителей и предпринимателей. Двери их домов блистали рождественскими гирляндами, а окна являли сцены единения, изобилия и веселья. Затем он прошёл через квартал, где жили бедные, но гордые заводские рабочие, а тротуары были тщательно расчищены от снега. Здесь в окнах домов он видел зажжённые ели и изредка надувных белых медведей. Наконец он добрался до своей части города, где жили самые ничтожные из заводских рабочих и те, кто нигде не работал и еле сводил концы с концами. Неопрятные дома стояли на запущенных участках, заваленных грязным снегом вперемешку с солью – его самосвалами привозили сюда хозяйственные службы города. Проходя мимо домов, Руперт видел разве что голубое свечение телевизионных экранов, а слышал лишь безрадостную тишину.

«И почему я не вспомнил, что Уамбо находится в Анголе до того, как упал в обморок, – понуро думал он. – Безмозглый неуч и бестолочь! Ни на что я не гожусь». И потерял он не только ботинки, но и книги. И ему нечем отвлечь Элизу от голода и холода бесконечно долгими ночами. Но… ну конечно! Кое-что у него осталось! Сувенир из хлопушки! Пусть у него нет книг, но у него есть колода карт. Он освоит все игры, в которые другие дети играют во время большой перемены, – «Ведьму», «Сундучки», «Джин-Рамми» – и потом научит её! А сегодня, пока он ещё не знаком с этими играми, он просто придумает свою! А что? Может, он прославится, придумывая карточные игры? Изобретая игры, в которые станут играть дети во всем мире. Может, в этом и будет его особенное дело! Ведь выиграл же он, играя в покер с дядей Генри, а он был бессменным чемпионом. Дядя Генри назвал его гением! Вот поэтому, может, к исходу дня у него осталась лишь колода карт. Потому что выдумывание игр – это его призвание! Может, по этой самой причине всё и случилось так, как случилось! Ему, Руперту Брауну, суждено стать изобретателем игр!

Руперт восторженно запустил руку в карман штанов, пошарил, но ничего не нашёл.

Он запоздало вспомнил, что положил карты в карман флисовых штанов Тургида, думая позднее переложить их в свои. Но забыл. Он идиот. Он не принесёт домой ничего, кроме полного желудка. И хоть сам он был сыт, с семьёй ему поделиться нечем. Он всех их подвёл.

И он понуро поднялся по ступеням.

Когда он вошёл, всё семейство сидело перед телевизором. Он подошёл и встал рядом с Элизой, которая, съёжившись, сидела в углу комнаты, откуда телевизор было слышно, но не видно. Дело в том, что все хорошие места в маленькой комнатке были заняты, а её, как и других малышей, было так легко отпихнуть назад.

– В корзине, что мы получили, все абсолютно просрочено, – жаловалась мать, читавшая текст на банке с паштетом из креветок, из которой она ела.

Младший брат Руперта, Джош, пытался выхватить у неё банку, но она отталкивала его.

– Прекрати! – огрызнулась она. – У тебя есть просроченная копчёная цветная капуста. – Тут она взглянула на Руперта, словно пытаясь вспомнить, где же видела его раньше. – Кажется, ты прозевал доставку корзины. Так что всё уже разобрали, даже не проси. Где ты пропадал?

– Я забыл, что сегодня Рождество, – признался Руперт. – Я пошёл в школу.

– Ха! Ну и недоумок! – заржал Джон. Под мышкой он держал кота.

– Чей это кот? – с опаской поинтересовался Руперт.

– А нет, ничей, – затараторил Джон и, отвернувшись, стал смотреть в окно.

– Т-сс, – зашипел Дирк. – Мама ещё ничего не заметила.

– Заметила, – небрежно бросила мать. – Но я не вышвыриваю кошек на Рождество.

– Тихо! Я хочу услышать, что говорят про этот грузовик в рекламе, – потребовал отец. – В один прекрасный день я куплю такой.

– Нет, не купишь, – перебила мать Руперта. – У тебя даже работы нет.

– Ну да, нет, – пробурчал отец Руперта и осел в кресле.

– От рождественской корзины ничего не осталось, – зашептала Элиза, – но я оставила тебе это. – Она протянула ему куриную вилочку[12], на которой ещё оставался кусочек мяса.

– Не стоило, – сказал Руперт, вспоминая, сколько всего он съел за этот день, и чувствуя себя жалким червём. Ему нужно было попросить что-нибудь для неё. Рулет. Кусок пирога. Но он знал, что даже ради неё он не смог бы преодолеть своё смущение. Нельзя же попрошайничать. – Кушай сама. Я немного поел, пока гулял.

– Правда? – удивилась Элиза. – А что?

– Ну, давай, загадывай желание, – сказал Руперт, чтобы отвлечь её, и взялся за один конец косточки. – А потом доешь свою косточку.

Элиза взялась за другой конец, и оба потянули. Девочке достался больший обломок, а значит, и право загадывать желание.

– Я желаю, чтоб не было так холодно, – она подняла обломок вилочки с последним кусочком мяса. Кошка его заметила, вывернулась из рук Джона, разом сцапала косточку и утащила.

– Ты должна пообещать мне, – попросил Руперт, глядя как кошка выходит из комнаты с торчащей изо рта косточкой, – что в будущем, если тебе представится возможность поесть, ты съешь всё, что только сможешь, а обо мне не беспокойся. Ничего для меня не оставляй. Нужно есть, пока есть возможность, иначе смотри, что получается: еда достаётся кошке.

– Кошке, – повторила Элиза.

– И не только еда. Вещи могут забирать. Вещи могут пропасть. Это то, что я понял сегодня. Нельзя цепляться за вещи, от этого одно разочарование.

– Ладно, – тихо согласилась Элиза, хоть и выглядела озадаченной. Она снова устроилась на полу, чтобы слушать телевизор.

– Счастливого Рождества, – пожелал Руперт и встал, чтобы пойти спать.

– Счастливого чего? – переспросила мать, её раскрытый рот был полон полупережёванного креветочного паштета с истёкшим сроком годности. – Счастливого Рождества? – Она зашлась в смехе, и часть паштета выпала на пол. Кошка тут как тут и всё съела.

– Джон и Дирк, а ну отнесите этого кота туда, где вы его нашли, – приказала мать Руперта. – НЕМЕДЛЕННО.

Джон встал, молча подхватил кошку, и они с Дирком вышли через парадную дверь.

Все, кроме Руперта, повернулись к телевизору.

А он пошёл в кровать.

Когда в гостиной стало так холодно, что стало невозможно сидеть и смотреть телевизор, все тоже разошлись спать.

Царивший в доме холод медленно просочился сначала под дырявый свитер лежавшего под кроватью Руперта, затем под его три рубашки, сквозь его тощую плоть и в кости. Мальчик ещё плотнее закутался в своё единственное истрепавшееся одеяло.

Руперт слушал, как поднявшийся ветер начал свистеть в проводах электростанции в конце квартала. Звук был жутко неприятный. Зловещий. Словно электропровода обернутся длинными жилистыми руками, протянутся прямо в окно спальни и схватят его. С этой мыслью он наконец заснул.

Следующий день и следующая ночь были также холодными и ветреными, а последующие день и ночь даже ещё холоднее и ветренее. Руперт не мог дождаться, когда же закончатся каникулы и начнутся занятия. По крайней мере, в школе его ждёт шесть часов в тепле. Но дни каникул тянулись, казалось, бесконечно, пока одной ветреной ночью Дирк не растолкал его со словами:

– Ты ближе всех к окну, пойди, проверь. Звук такой, будто ветер задувает в него камни.

– А если так, – сонно пробормотал Руперт, – я-то что могу сделать? Я же не выключу ветер.

– Я не знаю, – ответил Дирк. – Но этот звук меня с ума сводит. Придумай что-нибудь или я тебя выпихну. – А затем он заснул.

Руперт встал. Возможно, ему удастся найти кусок картона и закрепить его в окне клейкой лентой, хотя по-хорошему нужно заложить чем-то окно снаружи. Он практически спал на ходу, размышляя об этом. Наверное, поэтому люди устанавливают ставни. Но что за ветер может швырять камни? Может, в окно стучал град, а не камни? Может, разразился буран? И как же ему остановить буран?

Выглянув в окно, он поначалу не смог разглядеть ничего, кроме падающего снега и позёмки, бегущей по улице. А затем он заметил кое-что ещё. Огни машины, припаркованной перед домом, и тёмную фигуру возле неё. Фигура подняла руку и, да, швырнула камень в окно спальни. Это какая-то бессмыслица. Руперт хотел было открыть окно и крикнуть, но рама была старая и рассохшаяся, что её и тронуть было страшно, вдруг потом не закроется. Чтобы спросить у фигуры, почему она швыряет камни, ему придётся выйти из дома.

Руперт прокрался вниз по лестнице, надел теннисные туфли и вышел через парадную дверь.

– Руперт, ну, слава Богу, – произнесла плотно укутанная фигура.

– Миссис Риверс! – воскликнул удивлённый Руперт и растерянно смолк. Меньше всего он ожидал, что человеком, кидавшим камни в окно, окажется она.

– Да, так что залезай, дорогой, – она указала на свою машину, стоявшую с заведённым мотором.

Такого поворота Руперт никак не ожидал, но, по крайней мере, это был шанс согреться. Он сонно дочапал до машины, и они сели.

– Я уж переживала, не ошиблась ли я окном, – призналась миссис Риверс. – Но я следила за твоим домом два дня, и вроде бы у вас только три спальни. Две на улицу и одна на задний двор, и раз я видела мальчишеское лицо в левой спальне со стороны улицы, то решила, что должно быть, ты спишь здесь, а твои родители – в спальне с окнами на двор.

Руперт кивнул.

– Ну что ж, хорошо. Я всегда считала, что из меня выйдет превосходный детектив, – сообщила миссис Риверс. – А теперь нам пора ехать.

Она переключила сцепление и выехала на улицу.

– Куда мы едем? – всполошился Руперт.

– Нас ждёт маленькое приключение, – объяснила миссис Риверс.

– А что если кто-нибудь проснётся и заметит, что меня нет? – спросил Руперт, тревожно оглядываясь на заднее окно. Он ждал, что кто-нибудь выбежит из дома, размахивая руками и указывая на удаляющийся автомобиль. Одно дело пропадать где-то весь день на Рождество, а совсем другое уехать куда-то на машине ночью.

– Раз тебя не засекли, пока ты спускался по лестнице и выходил на улицу, вряд ли кто-то заметит, что тебя нет, – заметила миссис Риверс. – Я знаю, о чём говорю. Каждый вторник я ухожу из дома ночью и возвращаюсь под утро, но до сих пор никто не обнаружил моего отсутствия. Я часто спрашиваю себя, заметили бы его, если бы я жила не в такой большой семье. Когда так много людей живёт под одной крышей, ускользнуть проще. Будь благодарен даже за малую милость, Руперт.

Они доехали до края города, и она свернула куда-то и выехала на шоссе.

– Руперт, дорогой, не тот ли это дырявый свитер, в котором ты уходил от нас на Рождество?

– Да, – ответил Руперт.

– Однако так не пойдёт. Ты не можешь войти в «Дзефферелли» в этом.

– «Дзефферелли»?

– Это ресторан в Цинциннати. Весьма претенциозный ресторан. И посетители одеваются изысканно.

– А зачем нам ехать в ресторан в Цинциннати? – не понял Руперт, разволновавшись не на шутку. Всякий раз, как он встречал этих людей, происходило что-то странное. Странное для него, по меньшей мере. Он часто переживал, что из-за котокраж люди считают его семью чудной, но, возможно, в большом мире было полно странностей. Возможно, красть кошек – сущие пустяки.

– Мы с мистером Риверсом ездим туда каждый год на годовщину свадьбы, а я сама – каждый вторник. Это чудесный ресторан. Прекрасная еда. Вот поэтому, когда я решила стать шеф-поваром, мне сразу пришёл на ум этот ресторан. Я заговорила о своих планах с мистером Риверсом, но он сказал, что ему не нравится сама идея работающей жены. Он боялся, что начнутся пересуды, будто он не может содержать жену. Что мы испытываем финансовые трудности. Иначе, мол, зачем его жене делаться кухаркой? «Не кухаркой, – объясняла ему я, – а будущим шеф-поваром». Хотя, честно говоря, я не прочь и просто поваром поработать. Открыть свой придорожный ресторанчик. Уверена, это было бы занятно.

Ты, несомненно, думаешь, сегодня с женскими правами считаются, а всё подобное далеко позади. Ты удивляешься, как я терплю такое отношение, но, Руперт, брак – сложная штука. В нём есть свои пакты, зоны военных действий и негласные соглашения, и я не готова была сразу объявлять войну. Итак, я решила, что мне придётся научиться готовить втайне от мистера Риверса. И тогда я придумала этот план. Записаться в кулинарную школу? Исключено. Разве это сделаешь тайно? Нет, мне был нужен ресторан, куда я могла бы втихаря приезжать поздно вечером и учиться готовить. А где, как не в «Дзефферелли»? Я спросила шефа Майклза, главного повара в «Дзефферелли», можно ли мне находиться на кухне вечером, и он сказал, да, но только по вторникам, потому что этот день потише, чем выходные, когда у них очередь на вход. И я многому научилась, Руперт. Поначалу я просто наблюдала за линейными поварами и старалась не путаться у них под ногами. Затем как-то раз один из поваров не смог выйти на смену, и я уговорила шефа Майклза позволить мне встать на пустующую станцию, причём так хорошо отработала, что он теперь разрешает мне приходить и вставать на одну из станций или подменять линейного повара на вторую половину вечера, отпуская его домой пораньше.

– Что такое линейный повар? – поинтересовался Руперт.

– Это те повара, которые стоят рядком и готовят то, что скажет шеф-повар. А станция – это место работы линейного повара, его плита, его духовка и всё такое. Шеф-повар может держать повара на одних стейках с перцем, передавая ему все такие заказы. Стейк с перцем за стейком с перцем за стейком с перцем. Это не очень-то духоподъёмная работа, Руперт. Ну, разве что ты обожаешь готовить стейки с перцем. Конечно, я понимаю, что любая работа, и даже творческая, вроде готовки или балета, во многом рутина. Приходится повторять одно и то же действие раз за разом, пока оно не войдёт к тебе в КРОВЬ. Уверена, что в половине случаев балерины порхают по сцене, думая про себя: «Па-де-ша, па-де-ша, па-де-ша, когда же это закончится?» Вот я также думаю о стейке с перцем, если хочешь знать по правде. И поэтому я решила, что быть линейным поваром не для меня. Я хочу создавать блюда для «Дзефферелли», а не просто готовить их. В этом мой истинный талант. И поэтому я придумала ещё один план. Мы убьём одним выстрелом двух зайцев. Но пока не погонишься за мечтой, доподлинно её не узнаешь, так ведь, Руперт?

Миссис Риверс продолжила вести машину с невесомой улыбкой на лице. Руперт чувствовал, что ему следует что-то ответить, но не знал, что и сказать. Наконец он проговорил:

– Это очень мило, миссис Риверс.

– Ой, спасибо, Руперт, – отозвалась она.

Какое-то время они неслись по автостраде в полной тишине. Море огней приближалось сквозь пелену снега, и это почему-то умиротворяло. Руперту нравилась миссис Риверс, и всё же он сомневался, что это правильно – ехать по автостраде в машине женщины, которая выдернула его среди ночи из постели, чтобы, улыбаясь и разговаривая о посторонних вещах, увезти туда, где ей и самой-то не следует находиться. В этом было что-то смутно опасное. Пусть не угрожающее, но недозволенное. А Руперт всегда старался вести себя очень и очень хорошо. Нарушать правила было не в его стиле.

Чем дольше они ехали, тем сильнее Руперта тянуло в сон. Он оттаивал. Ему делалось всё теплее и теплее. А может, у него поднималась температура? Особенно тепло было его спине. Это было чудесно, мышцы как будто растекались по сиденью. Может ли жар быть таким сильным, что ты просто таешь? Руперт вспомнил, что учительница говорил о гипотермии во время урока по оказанию первой помощи: людям с гипотермией, когда температура их тела опасно понижается, часто делается тепло и приятно. Настолько тепло, что они срывают с себя одежду, тем самым ускоряя смерть от холода. Не это ли с ним происходило? А вдруг его охватит неконтролируемое желание сбросить с себя всю одежду? Прямо здесь, в машине с миссис Риверс! Наверное, нужно предупредить миссис Риверс об опасности. Но что сказать? «Миссис Риверс, не волнуйтесь, но меня в любой момент может охватить неодолимое желание раздеться до носков…» Нет, нет, так не годится.

Наконец он выпалил:

– Миссис Риверс, я боюсь, что у меня может быть температура. Спереди мне нормально, так что не думаю, что мне грозит гипотермия, но спина, похоже, нагревается. И может быть, жар будет распространяться.

Он чувствовал, что хорошо описал происходящее.

Миссис Риверс, не отводя глаз от дороги, флегматично произнесла:

– Да, у меня в машине подогрев сидений. Если тебе чересчур тепло, сбоку от тебя, вот прямо на панели, есть регулировка.

Она указала.

Подогрев сидений! А он, между прочим, волновался, не вспыхнет ли вдруг синим пламенем!

– Ух ты, – пробурчал он. – Класс! Вот бы здорово, если бы был ещё подогрев полов. – Как к месту это было бы дома, где он спал под кроватью, и особенно хорошо холодными ночами. Впрочем, если бы родители могли позволить себе подогрев полов, они, вероятно, могли бы позволить себе и достаточное число кроватей, а также спален, куда их поставить. И отопление.

– Ну да, есть и тёплые полы. Мистер Риверс в ванных установил систему подогрева полов, – отмахнулась миссис Риверс. – Самой мне не очень нравится. Я люблю обычный холод-ный пол.

– Ух ты! – повторил Руперт.

– О, дивный новый мир! – заметила миссис Риверс, разом и посмеиваясь над ним, и радуясь его непосредственности.

А Руперту было всё равно. В полудрёме он наслаждался тем, как расслабляются в тепле его мускулы. Затем встрепенулся, пытаясь придумать тему для разговора, чтобы не уснуть. Его не отпускала тревожная мысль, что в такой странной ситуации нельзя терять бдительность.

– А Тургид, или Роллин, или Сиппи, или кузены с вами когда-нибудь ездили? – спросил он.

– Нет, – ответила миссис Риверс.

Миссис Риверс вела машину на редкость энергично, ехала очень быстро и крепко держала руль – одна рука на десять часов, другая – на два часа. Она подавалась вперёд, словно хотела пронзить взглядом дорогу так далеко, как только возможно, и сжимала руль так, будто силой заставляла машину ехать.

– Ты, наверное, думаешь, что у моих детей необычные имена, – сказала она задумчиво.

– Да я бы не сказал, что они необычные, – вежливо произнёс Руперт.

– Ты должен был сообразить, как имена Тургид и Роллин сочетаются с фамилией Риверс[13]. Только Сиппи с Риверс не вяжется, ну если не вообразить себе кого-то, кто цедит реку через детский поильник[14], но это уже перебор. Имя Сиппи мне просто понравилось. А вот имена Тургид и Роллин, боюсь, выдумались со злости. Я всё предлагала и предлагала мужу имена вроде Джона или Билла, но на его вкус они были слишком простецкими. Ему нужно было имя, которое соответствовало бы фамилии его рода и духу старых денег. Риверсы, знаешь ли, приложили руку к строительству Стилвилля. Поначалу город планировали назвать Риверсвилл, но старый Джошуа Риверс, основавший сталелитейный завод, заартачился. Он хотел назвать город Стилвилль, уверенный, что такое название привлечёт рабочих. Он хотел, чтобы по холмам Кентукки пошла молва о том, что на сталелитейном заводе в Огайо есть работа, и он считал, что назвать город Стилвилль[15] – это лучшая реклама. И, конечно же, он был прав.

– У моих родителей семья в Кентукки, – проронил Руперт.

– Ну вот видишь, – кивнула миссис Риверс. – На протяжении поколений многие из Риверсов были важными шишками. Им установлены памятники. Стальные. В центре города стоит стальная статуя Джошуа Риверса.

– Я знаю, – сказал Руперт.

Его класс каждый год водили туда на экскурсию. В школе ежегодно проводились две экскурсии. Одна из них была к статуе Джошуа Риверса. «Благодаря ему однажды вам, возможно, посчастливится работать на сталелитейном заводе», – всякий раз повторяли учителя.

Другая экскурсия была на сталелитейный завод.

Эти две экскурсии, видимо, освещали всё, что детям нужно было знать о своём будущем.

– Меня раздражало, что он придаёт такое значение этим именам в духе старой элиты, – продолжала миссис Риверс, – потому что мне не хотелось, чтобы мои дети были всего лишь представителями старой элиты. Я хотела, чтобы они стали тем, кем сами решат. И вот после того, как мистер Риверс забраковал и Фрэнсиса, и Мартина, и Эдварда, я предложила имя Роллин. В шутку, естественно. Роллин Риверс, «катящая река». Но он ничего не понял. Он не сопоставил имя с фамилией. Имя Роллин ему понравилось! В конечном счёте, именно он настоял на нём. Ну а когда родился второй мальчик, я, смеха ради, предложила Тургида, думая, что в этот раз шутка до него дойдёт. Но нет. Ему понравилось! Он решил, что Тургид – имя со средневековым звучанием. Рыцарское имя. И тут я поняла, что вышла замуж за идиота. Совершенно лишённого чувства юмора. И хотя он ужасно хваток в любом бизнесе, это, пожалуй, не тот ум, которого я ждала от мужа. Мой тебе совет, Руперт, когда ты в будущем станешь искать себе пару, думай не о том, как классно девчонка выглядит в своих голубых джинсах, а задумайся, какие беседы ты станешь вести с ней на протяжении следующих пятидесяти лет.

– А вы когда-нибудь думали о… разводе? – робко спросил Руперт. Вопрос был довольно бесцеремонный, особенно для взрослого, но ему хотелось помочь, да и у многих его одноклассников родители были в разводе.

– Нет, нет… имена? Дела давно минувших лет. Разве можно разводиться только потому, что вам не о чем разговаривать? К моменту, как родилась Сиппи, я устала от этой шутки. И я начала думать о будущем мальчиков и о том, как на нём могут отразиться их имена. Ты не замечал, Руперт, на школьном дворе их не задирают из-за этих имён?

– Не замечал, откровенно говоря, – признался Руперт.

– Что ж, повезло. Я ужасно сожалею, что так сглупила. Ты даже представить себе не можешь, как через десятилетия, годы или даже месяцы, бывает, смотришь на себя прошлую и говоришь сама себе: «Ну и стерва!» Я всегда хотела быть своим детям хорошей матерью, и получилось не лучшее начало. Надеюсь, я хоть потом это восполнила.

– Я в этом не сомневаюсь, – утешил её Руперт. – Очевидно, что Тургид вас любит.

– Дети и должны любить своих матерей, – раздумчиво проговорила миссис Риверс.

– Воистину, – отозвался он, просто чтобы что-нибудь сказать. Обычно он не употреблял слово «воистину», но, беседуя с кем-то взрослым и настолько богатым, он неожиданно для себя сделался выспренным. Он чувствовал, что его обычная речь не соответствует случаю.

Куда бы они ни ехали и что бы ни задумала миссис Риверс, происходящее отдавало безумием, но всё же она ему нравилась. Она была добрая. Несмотря на то, как она отзывалась о мистере Риверсе, от неё веяло уютной, покладистой и полноватой добротой. Она походила на большущего старого бурого медведя, который, сощурившись, разглядывает мир и пытается найти в нём место для каждого.

– А если по-настоящему отвечать на твой вопрос, – продолжила миссис Риверс, – нет, в те вечера, когда я работаю, я никогда не брала с собой в ресторан ни детей, ни кого-то из семьи, ни просто знакомых. Никто об этом не знает, только ты.

И тут, среди кружащего снега и проносящихся мимо грузовиков, миссис Риверс вдруг как будто пришла в голову неожиданная мысль, и она, резко повернув руль, съехала на обочину.

Руперт схватился за центральную консоль обеими руками и в ужасе не отпускал её, пока автомобиль не затормозил юзом на обледенелом асфальте и не остановился в крутом повороте на обочине.

– Ну уж, дорогой, – мягко проговорила миссис Риверс, – можно подумать, ты никогда не ездил на машине.

Она поставила машину на ручной тормоз, но мотор не выключила, а потом повернулась к Руперту и пристально взглянула на него, словно подбирая слова.

– Руперт, – сказала она, наконец, – пожалуй, пора объяснить, почему ты здесь. Я чувствовала себя просто ужасно, когда на Рождество, будучи гостем в моём доме, тебе пришлось пережить сокрушительное поражение и потерю всех чудесных призов, которые ты выиграл за целый день. Я знаю, что тебе казалось, что ты выиграл их совершенно по-честному, и ты в самом деле честно их выиграл, так что проигрыш наверняка стал для тебя неожиданностью. Жуткой неожиданностью. Я очень переживала за тебя, вот правда. Я знаю, что Генри говорит, что нечего переживать. Нет никаких оснований переживать. Мол, единственное, что делает игру захватывающей и интересной – это перспектива страшного разочарования. Без вероятности ужасающего проигрыша успех ничто. Доброта ничто без жестокой реальности. И так далее и тому подобное. Поэтому мы не дозволяем нарушать правила игры и не делаем исключений. Одни выигрывают. Другие проигрывают. Так устроена игра. Кто-то чувствует себя уязвлённым, кто-то полон решимости, кто-то испытывает подъём, кто-то впадает в уныние. Но игра – это игра. Я всё это понимаю. Я даже по большей части со всем этим согласна. И я знаю, что Генри под конец дал тебе дополнительные тридцать секунд, но по большому счёту, что такое тридцать секунд? В общем, я за тебя переживала. Всё же ты к нашим порядкам не приучен. Нам не следовало ожидать, что ты, едва войдя в дом, с полтычка примешь нашу философию. Одним словом, я чувствовала, что тебя прокатили. И поэтому втайне от остальных я решила загладить вину. Я сказала себе, возьму-ка я его к «Дзефферелли». Это всё уладит. И поэтому ты здесь. Это одна из причин.

Она покивала сама себе, переключила сцепление, снова вывернула на шоссе и продолжила путь в направлении Цинциннати.

После этого Руперт немного задремал. Он ничего не мог с собой поделать, поездка затягивалась, а в машине было тепло, и к тому же он не привык так поздно не спать. Проснулся он, когда машина замедлилась. Они были уже не на шоссе, а на съезде в город. Снег прекратился, и Руперту, никогда не бывавшему за пределами Стилвилля, Цинциннати показался сказочно хорош. Он никогда в жизни не видел столько огней. И таких больших зданий. Как же их было много! Несмотря на поздний час, повсюду были люди. Кое-кто из тех, кто прохлаждался на обледенелых тротуарах, не вызывал ни малейшего доверия даже в глазах стилвилльца. Другие выглядели богатыми, успешными и целеустремлёнными. Но куда они все шли в такой поздний час? Что делали они на улице?

Миссис Ривер и Руперт петляли по городским улицам. Руперт смотрел во все глаза, прижавшись носом к стеклу. Он был готов ехать так целую вечность. Мир был куда больше, чем ему представлялось. Конечно же, он знал, что не везде жизнь такая, как в Стилвилле, но оказалось, лишь посреди большого можно почувствовать, насколько мал был прежний мирок и как мало ты знал. Ему сделалось немного не по себе. Он потерял почву под ногами. Все эти люди, выглядевшие так непривычно и жившие совсем чужой жизнью, тоже считали свой мирок реальностью. И их мир, в котором не было места Руперту, действительно был реален.

По необъяснимой причине от этого ему сделалось до чёртиков страшно. Он вдруг почувствовал, что нагляделся и больше не хочет. Ему захотелось домой, к себе под кровать. По счастью, как раз в эту минуту миссис Риверс заехала на подземную стоянку, и Руперт был избавлен от толп людей со множеством чуждых, но истинных жизней и оказался в полумраке и тишине.

– Вот мы и на месте, – бодро заявила миссис Риверс, припарковав машину. – Вперёд!

Она вышла из автомобиля, обошла его кругом и, открыв пассажирскую дверь, подняла Руперта с его кресла, где он сидел, твердя про себя: «Только бы остаться здесь, где тихо и темно». Она снова придирчиво оглядела его.

– Нет, в самом деле, я не могу взять тебя в ресторан в таком виде. Что будем делать? Мы с тобой в патовой ситуации, Руперт. – Она нахмурилась, и её сощуренные глаза сделались ещё уже. Вдруг она просияла: – Знаю! Я тебе подыщу самый маленький китель повара и подгоню его по фигуре. Сомнений нет, люди сочтут твой костюм странным, но я ловко управляюсь с ножницами и булавками, и по крайней мере твоя дырявая одежда будет не на виду. Но нам надо торопиться, я уже и так задерживаю сменщика. А шеф Майклз заводится с полоборота. Говорят, что все шеф-повара очень вспыльчивы. Может, это из-за раскалённых плит. А может, из-за напряжения – ведь столько обедов нужно вовремя подать. А может, те, кто выбирает профессию повара, просто чокнутые. Как бы то ни было, я не могу рисковать, чтобы меня уволили. Только не сегодня. Не в ночь моего плана. Пошли.

Миссис Риверс схватила Руперта и потащила через чёрный вход ресторана прямиком на кухню. В «Дзефферелли» она стала как будто другим человеком. В собственном доме в Стилвилле она была тихой, нервной и заботливой. Здесь же она была решительной и полной энергии. На бегу, с Рупертом на буксире, она успевала помахать рукой, обнять и поприветствовать всех сотрудников. На кухне царил сущий бедлам: на гриле шипела еда, в кастрюлях бурлило, повара у стола что-то кричали. Официанты подбегали к дверям кухни и пришпиливали заказы с воплем: «Почему не готова курица для тринадцатого столика?» Повара метались вдоль стола, крича: «Позади, позади, позади», – и ныряли в холодильную комнату за ингредиентами. Миссис Риверс всё это ни капельки, кажется, не смущало.

– Где ты застряла? Я должен был быть дома ещё час назад, – бросил ей один из поваров, когда они пробегали у него за спиной. – Я отмазал тебя, сказав шефу Майклзу, что сам попросил тебя приехать попозже, потому что хотел немного задержаться, но теперь давай в темпе вальса! Я хочу убраться отсюда!

– Ты – золото! – воскликнула миссис Риверс. – Я мигом!

Она потащила Руперта дальше, в раздевалку. Тут она быстро нашла маленький поварской китель на одном из крючков и взмахом руки подозвала официантку.

– Харриет, дорогая, у тебя не найдётся булавок? И ножниц?

– Ну, вы даёте, миссис Риверс, – отозвалась официантка. – Я и так уж с ног сбилась. Булавки есть у меня в косметичке, но у меня нет времени их доставать.

– Просто скажи мне, где они лежат. А где мне найти ножницы.

– В третьем шкафчике, – бросила официантка. – А что касается ножниц, просто возьми те, что для птицы. Но только не у Эндрю. Он сегодня не в духе. Нарочно накосячил в трёх моих заказах.

– Козёл, – припечатала неизвестного Эндрю миссис Риверс. Она принесла ножницы для разделки птицы, достала булавки из косметички Харриет и надела поварской китель на тощего Руперта. Он оказался слишком длинным. Скорее платье, чем китель. Миссис Риверс встала на колени, срезала лишнее и подколола, а затем откинулась назад, чтобы оценить результат. – Ничего не попишешь, сойдёт и так, – решила она.

– Так, теперь, как я уже говорила, у меня есть план, – миссис Риверс положила руки на плечи Руперту и посмотрела ему прямо в глаза. – Ты здесь потому, что я расстроилась из-за призов. Но ещё и потому, что ты мне нужен. И вот что я хочу, чтобы ты сделал.

Она зашептала Руперту на ухо.

Затем миссис Риверс провела Руперта в основной зал ресторана. Здесь гремела целая симфония шумов и звуков. Здешний гул был не столько напряжённым, сколько возбуждённым. Это был шум множества людей, весело разговаривающих во весь голос, пытаясь перекричать остальных. Раздавались восторженные возгласы тех, кто отмечал какое-то событие или просто передышку в привычной канители. Дзинь! – тарелки, вилки, бокалы бряцали об стол, куда их клали официанты, и – фух! – официанты проплывали мимо, словно киты в глубине морских течений. Ресторан был погружён в полумрак, только на столах горели свечи, а в баре поблёскивал металл и зеркала. От запахов, звуков и всеобщего мельтешения у Руперта закружилась голова. Стиснув зубы, он сдерживался, чтобы не схватить из корзинки, которую официант поставил на столик неподалёку, исходящие паром булочки. Но миссис Риверс поторапливала и тянула его дальше, пока они не остановились у бара.

Тут она указала ему на стул у конца стойки, а пока он забирался на него, разъяснила бармену:

– Сэм, я сегодня приглядываю за юным Рупертом. Но не могу же я взять его в кухню. Ты только представь, что скажет шеф Майклз!

Сэм закатил глаза и кивнул.

– Будь лапушкой и позволь ему посидеть тут. Он тихоня, с ним не будет никаких хлопот.

– Ладно, так и быть, но сегодня бар под завязку, – нехотя согласился Сэм. – Мне некогда за ним присматривать.

– Нет, нет, ему уже десять. За ним не надо присматривать, словно за четырёхлеткой. Просто разреши ему посидеть в уголке.

– Ты будешь сидеть тихо, Руперт, и не доставишь мне неприятностей?

– Да, сэр, – ответил Руперт.

Тут Сэма позвал клиент, и он метнулся к другому концу длинной барной стойки.

– Мне нужно бежать. – Миссис Риверс обеспокоенно обернулась, а затем повернула вращающийся стул, так что Руперт оказался с ней нос к носу, и, обхватив его лицо руками, чётко-пречётко проговорила: – Что же… НЕ ЗАБУДЬ!

– Но… – запротестовал Руперт, потому что он и представить себе не мог, как, как ему сделать то, о чём его просила миссис Риверс. Ох, это было ужасно. Зря он сюда приехал. Для такого дела он совершенно не годился. Он её страшно подведёт.

Руперт ёрзал на стуле. Стул вращался, и мальчик скоро выяснил, что, поворачиваясь и туда, и сюда, может оглядеть весь ресторан. А ещё он мог незаметно подглядывать, как люди едят, повернувшись к залу спиной и смотря на отражение в зеркале над баром. Спустя полчаса и это немного наскучило. У стула не было спинки, на которую можно было бы откинуться. Руперт устал всё время сидеть прямо, у него болела спина, и ему хотелось в постель. Он так устал, что наклонился вперёд и лёг щекой на барную стойку. Но когда Сэм заметил это, он бросил такой взгляд через всю барную стойку, что Руперт тотчас выпрямился солдатиком. Тут Сэм даже рассмеялся, и, улучив минуту, когда гости перестали наперебой заказывать напитки, принёс Руперту колу и вазочку жареного арахиса со словами:

– Тяжёлый вечер, а, парень? Время позднее, пацану твоего возраста давно пора баиньки. Ты не скиснешь завтра на уроках? Однако, слушай, лежать на стойке не годится. Выглядит не очень.

Но не успел Руперт ответить, как подлетела официантка с подносом и жестом показала, что у неё заказ на напиток, так что Сэм снова умчался.

Руперт подумал, что у Сэма наверняка нет детей, раз он не знает, что сейчас рождественские каникулы и занятий в школе нет. Опершись о стойку локтями, он потягивал свою колу. Арахис он прикончил сразу. Еда немного согнала с него сон, и Руперт начал обдумывать стоящую перед ним задачу. Миссис Риверс очень чётко разъяснила свой план. Но она не дала ни малейшей подсказки, как привести его в исполнение.

– Ресторан работает так, – объяснила она. – В нём есть меню на большой доске. Каждый вечер мелом пишутся названия трёх закусок, трёх видов основного блюда и трёх десертов. Каждый вечер блюда меняются, так что приходящим нужно посмотреть меню, прежде чем делать заказ. Так вот, Руперт, я создала новую закуску. Если мне удастся каким-то образом вписать её на доску так, чтобы никто не заметил, и если люди начнут заказывать её, и если она окажется удачной, то шеф Майклз увидит, что я не просто линейный повар. Я талантливый повар-новатор. Проблема в том, как написать что-то на доске так, чтобы никто ничего не заметил. Я никак не могу подойти к доске и начать писать на ней. Я мигом вылечу с работы, как пробка из бутылки. И вот тут-то появляешься ты. Ты такой тощий, что тебя даже не с первого взгляда заметишь. Поэтому я и привезла тебя. Ну помимо всей этой истории с призами. Если кто и может сделать это, так только ты, Руперт. Я на тебя рассчитываю.

Руперт был польщён, хотя и понимал, что она ему откровенно льстит.

– Ты мой тайный агент, – миссис Риверс приязненно похлопала его по плечу.

– Я не уверен, что этот план сработает, – попытался он предупредить её.

– Плёвое дело, Руперт! – упрекнула его миссис Риверс. – Не трусь! Марш! Пли! Прочь сомнения!

– А что если нас арестуют? – спросил Руперт.

– Маловероятно, – бросила она и как раз тогда провела его, собственно, в ресторанный зал, где и разместила на барном стуле. Обсуждать ситуацию далее она была не расположена.

И теперь, оглядывая ресторан, Руперт понял, что она просчиталась, полагая, что он не так будет бросаться в глаза, как взрослый. Напротив, он очень бросался в глаза. Он был не на своём месте. Он выглядел как детсадовец в лабораторном халате.

Он наблюдал, как люди заходят, смотрят меню, садятся и снова изучают меню, уже делая заказ. «К доске, – мрачно подумал Руперт, – прикованы все взгляды. На неё всё время хоть кто-нибудь, да смотрит». Невозможно было, как напутствовала миссис Риверс, просто перетащить стул и быстренько вписать «ТАРРАГОНСКИЙ ИСКРЯЩИЙСЯ САЛАТ» в список закусок. Она записала название своего нового блюда на клочке бумаге, чтобы он не ошибся в написании. Если бы на доске нужно было написать только одно слово, он, может, и исхитрился бы, как ему казалось. Но «ТАРРАГОНСКИЙ ИСКРЯЩИЙСЯ САЛАТ» – это слишком длинное название, чтобы успеть вписать его, пока гость моргает. Нет, чтобы никто его не заметил, нужно придумать что-то другое. Отвлекающий манёвр. Но чем можно отвлечь полный зал людей? Руперту пришла в голову лишь одна идея. И она была совершенно безумная.

В его голове прозвучали вдохновляющие слова миссис Риверс: «Не трусь! Марш! Пли! Прочь сомнения!» Для Руперта всё это было внове. До сих пор он всегда соблюдал правила. И что это ему дало? Холодную и голодную жизнь в страхе перед задирами в школе и перед матерью дома.

И тогда Руперт вскочил и заорал: «ПОЖАР!»

В воздухе

Поначалу ничего не произошло. В таких случаях всегда наступает пауза, пока нежданная беда медленно осознаётся мозгом. А затем женщина, сидевшая за несколько столов от Руперта, отодвинула свой стул и спросила тихо, еле различимо:

– Вроде кто-то крикнул «пожар»?

Руперт вцепился в барную стойку обеими руками, ожидая, что вот-вот его вычислят, схватят и вышвырнут из главных дверей на ледяной тротуар. Лихорадочно оглядывая зал, он вдруг выхватил глазами окошко в двери, ведущей на кухню, а за ним лицо миссис Риверс и её круглые глаза. Но её лицо почти сразу исчезло, а следом дверь в кухню приоткрылась, в щель высунулась рука с горящим рулоном туалетной бумаги и зашвырнула его под ближайший столик. Из-под стола повалили клубы дыма, и вдруг по всему залу раздались крики: «Пожар!» – в такой ситуации всегда кто-то кричит. Народ стал быстро пробиваться к выходу – в такой ситуации всегда кто-то работает локтями. С запозданием и с героическим усилием из помещения вывели стариков – в такой ситуации кто-то всегда действует именно так. Но так или иначе, все пробирались к входным дверям.

«А вы быстро реагируете, миссис Риверс», – с восхищением подумал Руперт, понимая, что, едва услышав его выкрик, она приняла решение – нет дыма без огня.

Это был его шанс! Руперт стаканом воды залил горящий рулон туалетной бумаги, схватил его и бросил в мусорное ведро за барной стойкой. Затем он подбежал к доске, пододвинул стул, встал на него, схватил мел и, пока ресторан был пуст, вывел, как можно аккуратнее, под третьей закуской: ТАРРАГОНСКИЙ ИСКРЯЩИЙСЯ САЛАТ.

Затем Руперт выскользнул наружу и шмыгнул в толпу, нашёптывая: «Ложная тревога. Возвращайтесь внутрь. Ложная тревога». Вскоре взрослые подхватили его слова, и все со сконфуженным видом потянулись обратно в ресторан – так бывает, когда в чрезвычайной ситуации люди действуют совершенно разумно, а потом, обнаружив, что никакой чрезвычайной ситуации не было, стыдятся собственной реакции.

Все закончилось так быстро, что ни повара, ни шеф Майклз не заметили суматохи. Только официанты, которые находились в ресторане, знали, что произошло, но им было не до того. Они были слишком заняты, обслуживая клиентов, чтобы тратить время на такую ерунду, как ложная тревога.

Все и думать забыли о пожаре. Все, кроме пары за четвёртым столиком, под который миссис Руперт швырнула дымящийся рулон туалетной бумаги.

– Кто крикнул «пожар», Глория? – допытывался мужчина, его звали Стэнли.

– Не мы, это я знаю точно, хотя и видела дым у себя под ногами, – ответила Глория.

– Мадам, – произнёс официант, склоняясь, чтобы заглянуть под скатерть, – сейчас там ничего нет.

– Однако ж было, – настаивала она.

– Конечно, было, – проговорил официант, помня о своих чаевых. – Вы очень наблюдательны!

– Да, я всегда была наблюдательной, верно, Стэнли? – вопросила Глория.

– И почему это, куда бы мы ни пошли, всюду пожар? – проворчал Стэнли.

– Нигде, где мы были, пожара не было, – уточнила Глория.

– Ну, значит, если не учебная тревога, так ещё что-нибудь, – заявил Стэнли.

– Ты просто голоден, – отмахнулась Глория.

– Конечно, голоден. Я умираю от голода. Мне нужно сделать заказ.

И они подняли глаза на доску.

– Что это за искрящаяся штука в меню? – спросила пожилая дама за соседним столиком, протягивая руку за очками.

– О, искрящийся салат – я возьму его для начала, – воскликнула Глория. – Давай и ты закажи его, Стэнли. Шеф Майклз никогда прежде не включал его в меню. Должно быть, это что-то новенькое.

– Не знаю, я не любитель блёсток, – засомневался Стэнли. – В нём не окажутся пайетки, как думаешь? Или эти жуткие серебряные шарики, которые я вечно прошу тебя не класть на кексы.

– Ну, ты скажешь, Стэнли! Пайетки! Вот поэтому с мужчинами так сложно, – доверительно сказала официанту Глория. – Они никогда не хотят пробовать ничего нового.

– Не могу с вами не согласиться, – промолвил официант, несмотря на то, что он сам был мужчиной. – Но осмелюсь сказать, что я также терпеть не могу пайетки. Особенно в еде.

– Отлично, итак, мне принесите просто вяленую говядину, – решил Стэнли. – Вот это мужская закуска.

И ресторан снова наполнился хлопотливым гулом.

– Слушай, малыш, – зашептал Сэм, подкравшись к Руперту, – ты не видел, кто кричал «пожар»? Ты ничего не видел, а? Потому как в мусорном баке лежит обгорелый рулон туалетной бумаги! Я думаю, кто-то пытался спалить этот кабак!

Руперт простодушно покачал головой, пытаясь придать лицу шокированное выражение.

Когда Руперт крикнул «Пожар!», Сэм стоял у дальнего конца барной стойки, и всё же он одним из первых пробился к двери. «Сначала женщины, дети и старики» – для него было пустым звуком. Он считал этот подход устаревшим.

– Всё это просто безумие, – начал было Сэм, но прежде чем он успел продолжить, гости разом стали проталкиваться к бару, как часто бывает после пережитого страха. Тут уж за работой Сэму стало не до размышлений о том, кто мог попытаться поджечь ресторан.

Миссис Риверс предупредила всех поваров, что помимо жареной рыбы – строчки из меню, которая сегодня была закреплена за ней – она будет готовить искрящийся салат. Больше никому не нужно о нём беспокоиться.

Когда один из официантов, войдя с заказом, прокричал: «Искрящийся салат!», – шеф Майклз отчитал его:

– В меню нет никакого искрящегося салата. Ты что, рехнулся? Вернись и прими заказ снова, ты что-то недослышал.

Однако ресторан был полон, и времени разобраться в произошедшем у него не было. Именно на это миссис Риверс и рассчитывала, и, счастливая, она начала собирать свой особенный салат.

Руперт видел, как два первых искрящихся салата вынесли из кухни. Они были ярко-зеленые, а сверху посыпаны чем-то розовым и блестящим. Посыпанные блёстками салаты отражали свет стоявших на столах свечей, и в темноте ресторанного зала казалось, что они сияют. «Надо же, – подумал Руперт, – какие они красивые». Он даже не знал, что пища может так волшебно выглядеть.

Искрящиеся салаты поставили перед гостями в противоположных концах ресторана.

– Ого, выглядит вкусненько, – обрадовалась Глория. Она съела кусочек и застонала от удовольствия. – Бог мой, Стэнли! Я никогда не пробовала ничего подобного. Ты должен это попробовать. Это просто фантастика!

– Боже милостивый, это потрясающе, нет слов… это… – проговорила женщина в другом конце зала, приступив к своему искрящемуся салату.

– Брось, Лейси, – проворчал её муж. – Ты сама вечно твердишь, чтобы я поменьше говорил о еде.

– К чёрту, забудь. Попробуй это, – она протянула ему лист салата латука.

Раздражённое выражение на его лице сменилось восторгом.

– Дай-ка это мне, – грубо бросил он и, схватив тарелку, нанизал полную вилку.

За другим столиком Глория не оставляла попыток угостить Стэнли салатом.

Поначалу Стэнли сопротивлялся, но затем вскричал с полным ртом:

– Официант! Ещё один искрящийся салат! Кому нужно основное блюдо, когда можно есть это?

После этого заказы на искрящийся салат полетели на кухню, а искрящиеся салаты полетели в зал.

Руперт, разинув рот, смотрел, как заказавшие салат гости начали оборачиваться к людям за другими столиками. К людям, которых они даже не знали, к совершённым незнакомцам, и убеждали:

– Вы должны заказать это. Вы пожалеете, если не попробуете. Всю оставшуюся жизнь будете локти кусать!

– Ну, знаете, – возмутился один мужчина. – Никогда не понимал, зачем нужно есть в присутствии совершенно посторонних людей.

– Ай, да помолчите и попробуйте, – перебила женщина с соседнего столика, перегнулась через перегородку и сунула ему в рот вилку с искрящимся латуком.

– Леди, леди, микробы! – взвизгнул он, но в следующее мгновение уже восклицал: – Мой Бог! Отдайте мне это. Вы можете заказать себе другой. Я хочу этот. Я хочу этот салат НЕМЕДЛЕННО!

Он вскочил и попытался выхватить у неё тарелку. Оба вцепились в неё обеими руками, едва не рассыпав салат по всему полу, и вдруг застыли в изумлении.

Случилось нечто ещё более потрясающее. Столик Стэнли и Глории начал подниматься вместе со стульями. Медленно, но верно они воспарили к потолку, и, естественно, сидевшие на этих стульях люди тоже взмыли в воздух.

– Какое невероятное ощущение, – проговорила Глория. – Словно я сделана из воздуха. Словно я легче воздуха.

– Что происходит? – вопросила пожилая дама на другом конце ресторана, когда её столик также начал подниматься. – Марджери, что происходит? За все мои восемьдесят четыре года я ни разу не взлетала в ресторане. Это последняя мода? Теперь люди парят? Не уверена, что мне это нравится. Я совершенно убеждена, что здесь нужны ремни безопасности.

– НРАВИТСЯ? – взревел Стэнли, чей столик витал под самым потолком. – Да я В ВОСТОРГЕ! Это изумительно. Никогда в жизни не чувствовал себя так волшебно. Я птица! Я самолёт! Я – СУПЕР СТЭНЛИ!

Все больше и больше людей поднимались в воздух. Одна женщина направлялась в туалет и взмыла, не дойдя до дверей.

– Батюшки! – охнула она, болтаясь возле светильника.

К ней присоединилась женщина, шедшая в бар.

– Чудесно, не правда ли? – заметила она. Она обнаружила, что, легонько помахивая руками, может плыть по воздуху. – Просто божественно.

– Вовсе нет, – возразила женщина, которая шла в туалет. – Я хочу писать.

По всему ресторану там, где ели искрящиеся салаты, люди парили в воздухе.

– Неужели это и в самом деле происходит? – спрашивала одна женщина у другой. – Наверное, я сплю.

– Нет, как вы не понимаете? – воскликнула женщина в боа из перьев. – Это изысканность вкуса. Он настолько небывалый, усладительный, необычайный, что так и хочется воспарить. От него делаешься счастливой. В восторге и во славе забываешь все свои земные тяготы.

– Это моё имя, – вставила жена Стэнли. – «Глория» означает «слава». Возможно, это как-то связано со мной.

– Не глупи, – одёрнул её Стэнли. – Я знаю тебя тридцать лет, и это первый раз, когда ты паришь.

Сэм прекратил обслуживать клиентов и, как и Руперт, стоял с разинутым ртом.

«Но где же миссис Риверс? – подумал Руперт. – Она должна это увидеть». Он знал, что должен сидеть на барном стуле, как приклеенный, но ему была невыносима мысль, что она не видит, что делают её салаты.

Поэтому он соскочил со стула, толкнул дверь на кухню и, схватив её за край кителя, потащил в ресторан.

– Послушай, Руперт, о чём ты только думаешь… – начала она, но осеклась, увидев парящие под потолком столики.

Чего бы она только ни воображала, каких плодов ни ждала от бессчётных ночей, которыми лежала без сна, пытаясь придумать свой ошеломительный салат, такого она не могла себе представить. Она ничего не сказала, только в изумлении сжала невольно плечо Руперта, и оба так и стояли, не в силах вымолвить и слова.

Невесть откуда на Руперта накатила грусть, ему вдруг захотелось, чтобы вот так, положив руку ему на плечо, рядом стояла не миссис Руперт, а его мать. Ему хотелось, чтобы она была здесь с ним и тоже могла увидеть это чудо. Если бы она могла это увидеть, он был уверен, и в ней разгорелась бы искорка радости. На мгновение он чувствовал себя виноватым, что это происходит с ним, а не с ней.

А затем случилось нечто ужасное. Шеф-повар Майклз, недоумевая, отчего никто не заказывает стейки, или рыбу, или курицу из меню, и все линейные повара, которым положено их готовить, стоят без дела, ворвался в ресторан, взглянул вверх и прорычал:

– Что здесь происходит? Что такое здесь происходит?!

– Это искрящийся салат! – воскликнула Глория, хихикая. – Он такой парительный. Попробуйте!

– Какой ещё искрящийся салат? – вскричал шеф Майклз. – В моём меню никогда не было искрящегося салата!

– Теперь есть. Вот! – Женщина витала достаточно высоко в воздухе, чтобы ткнуть пальцем во вписанную Рупертом строку на доске.

Шеф Майклз обратил своё внимание на доску.

– Это не один из моих салатов! – рявкнул он. – Кто вставил его в моё меню?

– Кто бы это ни был, он гений! – заметил мужчина из-под потолка. – Вам следует к нему прислушаться. Вам следует уж по меньшей мере сделать его главным поваром.

– Чепуха! – проревел шеф Майклз. – Мне следует его уволить! Здесь только один главный повар, и это я! Я этого НЕ ПОТЕРПЛЮ! Официанты, не подавайте больше никаких искрящихся салатов. А вы все! Немедленно спускайтесь! Я не потерплю никакого ПАРЕНИЯ! Кто вообще сотворил это зелье? Я оторву ему голову!

– Я сотворила, – тихим голосом призналась миссис Риверс. – Людям салат вроде нравится.

– Мы его обожаем, дорогуша, – сказала пожилая леди, пытаясь сделать на своём парящем стуле мёртвую петлю. – Никогда не получала такого удовольствия от простого салата. Вы думаете, всё дело в фолиевой кислоте? Я читала, что нужно употреблять много фолиевой кислоты. Знай я, что у неё такой эффект, я бы непременно следовала этому правилу.

– Миссис Риверс, как вы посмели! Вон из моего ресторана! А вы, витающие там в воздухе, это против правил. Спускайтесь. Спускайтесь СИЮ ЖЕ МИНУТУ или Я ВЫЗОВУ ПОЛИЦИЮ!

И разом все столы, все стулья, все люди опустились вниз, словно проколотые воздушные шарики. Никто не был готов к такому повороту. Они чувствовали себя так… упоительно, а теперь совсем опустились.

Пожилая дама едва заметно вздохнула и заметила:

– Поначалу я не была уверена, что мне нравится витать в воздухе, но, оказавшись на земле, я снова хочу ввысь.

В «Дзефферелли» воцарилась ужасающая тишина, все сидели, молчаливые и опустошённые, и было слышно, как недовольно поскрипывают стулья.

Глория заговорила первой:

– Кажется, веселье закончилось.

– Не нравится мне этот шеф-повар, – сказал другой гость.

– Конечно, нет, – отозвался другой. – Кто он такой, чтобы портить нам веселье?

– Стэнли, расплатись по счёту и пошли отсюда, – велела Глория, вставая и накидывая шубу. – Раз мне нельзя парить, я не желаю здесь оставаться.

– Да и еда здесь вовсе не так уж хороша, – заявил ещё один мужчина.

– Не считая искрящегося салата, – вставила женщина.

Люди требовали расчёт, платили, надевали верхнюю одежду и направлялись к выходу.

Шеф Майклз поглядел по сторонам, всё ещё кипя гневом, а затем ушёл на кухню, где миссис Риверс и Руперт, снявший свой поварской китель, тихонько прибирали стол после приготовления искрящегося салата и соте.

– ТЫ! – взревел он. – Негодяйка! Треклятая женщина! Делать блюда, которых нет в моём меню – это ПРЕДАТЕЛЬСТВО! Это… это… – он смолк, не в силах подобрать слово для столь чудовищного деяния. Он оглядел миссис Риверс, словно прикидывая, какое обвинение будет ей особенно неприятно, и закончил: – Это НЕДОСТОЙНОЕ ПОВЕДЕНИЕ!

– Но людям салат понравился, – запротестовала миссис Риверс. Она ещё надеялась, что шеф Майклз всё взвесит и поймёт, что хорошо для бизнеса, и сделает её шеф-поваром.

Вместо этого он снова завопил:

– ТЫ!

Особым красноречием он не отличался, что ни говори.

Затем, не сумев придумать, что ещё сказать, он схватил мясницкий нож и начал угрожающе им размахивать:

– ТЫ! Я ТЕБЕ ПОКАЖУ!

– Ой-ой! – закричала миссис Риверс. – Пожалуйста, не отрежьте мне руки, они мне отлично служат! Руперт, не хочу тебя пугать – уж подобной реакции я никак не ожидала! – но по зрелом размышлении, я думаю, что нам лучше ДАТЬ ДЁРУ!

Они с Рупертом метнулись в раздевалку, шеф Майклз нёсся за ними по пятам. Миссис Риверс схватила своё пальто и сумочку, и они рванули к дверям. По счастью, шеф Майклз поскользнулся на луже жира, и миссис Риверс и Руперт успели вылететь через чёрную дверь на улицу.

Они мчались по кварталу прочь, а шеф-повар Майклз бежал по покрытому льдом тротуару вслед за ними. Подошвы его туфель были покрыты жиром и потому он поскальзывался гораздо чаще, чем беглецы. Руперт боялся даже взглянуть на миссис Риверс. Он был уверен, что она того и гляди расплачется от разочарования, и как же он удивился, услышав вдруг булькающий смешок; и вот она уже бежала, поскальзывалась и хохотала с не знающим удержу весельем. Руперт никогда не слышал, чтобы кто-то так смеялся. Казалось, этот смех копился внутри неё годами, а теперь выплеснулся наружу. Шеф Майклз бросил погоню через жалкие полквартала от ресторана, но миссис Риверс и Руперт бежали, не останавливаясь, пока не обежали вокруг квартала и не спустились к машине миссис Риверс на подземную стоянку. Сев в машину, миссис Риверс завела её дрожащими руками и яростно погнала вверх по пандусу, затем по городским улицам и, наконец, выехала на автомагистраль в направлении Стилвилля.

Руперт осмелился снова взглянуть на миссис Риверс, лишь когда они проехали добрую часть дороги до Стилвилля. Он был уверен, что, несмотря на смех, страшная развязка их вечерних приключений вот-вот разорвёт ей сердце. Ей станет так же больно, как было ему, когда он потерял все свои призы. Но, бросив на неё беглый взгляд, он с удивлением понял, что её лицо полно ликования.

– Мне ужасно понравилось, как ты закричал «пожар», Руперт! – воскликнула она. – Это было замечательно.

– А как вы забросили пылающую туалетную бумагу под тот столик! – подхватил Руперт с запоздалым облегчением. – Вы быстро соображаете!

– Ах, Руперт! Что за вечер! А парящие столы. А парящие люди! А салаты! Они действительно искрились, как я и задумала. Кто бы мог подумать, что гималайская морская соль и розовая пудра способны на такие чудеса!

– Никто этого не забудет! – сказал Руперт. – И я этого никогда не забуду. Пускай даже шеф Майклз считает, что мы поступили недостойно.

– Он был прав, – вздохнула миссис Риверс. – Мы поступили не очень хорошо. Мы нарушили правила. И всё же я не могу отделаться от мысли… эх, даже не знаю, как сказать, Руперт.

Какое-то время они ехали в молчании, а потом она медленно произнесла:

– Может, недостойное поведение – это просто когда мы тревожимся из-за того, что могут подумать другие люди. Может, абсолюта не существует. Может, мы переживаем, что совершаем неверный шаг, а на самом деле он вовсе не неверный. У меня такое чувство, как будто сама вселенная сделалась легче, просторнее и свободнее, чем мне представлялось. Ах, Руперт, я чувствую, что всё на свете мне теперь нравится больше, чем прежде!

Руперт погрузился в собственные мысли, припоминая все, что произошло за этот вечер.

– Я повела себя эгоистично, настаивая на своём и поступая, как в голову взбредёт, – проговорила миссис Риверс и снова громко расхохоталась. – И это не конец света. Напротив, я так счастлива! Никто не говорит, что так бывает. И ты думаешь, что всё будет совершенно иначе, но ведь нет!

И она снова засмеялась.

Счастье. Оно накатило, словно волшебство, ниоткуда, сгустком энергии. Кто знает, откуда приходит счастье? Миссис Риверс словно стала колоколом, звенящим среди гулкого пространства вселенной. И ей нравились и её собственный звук, и пространство, в котором она звучала. Ей нравилось всё сразу.

Глядя на неё, Руперт снова пожалел, что безумие этой ночи принесло свободу миссис Риверс, а не его матери.

Ибо она опустила стекло, чтобы в машину задувал холодный воздух. Ветер развевал её коротко стриженные волосы. Небо было прозрачное и чистое. Лицо её светилось. Она вся искрилась. Как будто съела звёзды.

Машина времени

Затем, конечно же, вернулись холода. Обогрев сидений остался в далёком прошлом. Рождество прошло, и навалился январь. Снегопады валили один за другим, и ноги Руперта, казалось, не оттаивали никогда. Чтобы отвлечься от своих бед, он перебирал в памяти произошедшее в ресторане. Это помогло ему продержаться первые пару недель, но чем ниже падала температура, тем призрачнее становились воспоминания о ресторане. Особенно тяжело давался Руперту обратный путь из школы.

Однажды, когда он брёл мимо дома Риверсов, он вдруг услышал:

– ЭЙ ТЫ, МАЛЬЧИК!

Руперт остановился, огляделся, но увидел только аккуратно подстриженную густую и совершенно непроглядную заснеженную живую изгородь.

– Я сказал: ЭЙ ТЫ, МАЛЬЧИК!

Голос же не мог иметь в виду его?

Он побрёл дальше, но тут голос сказал:

– Да что с тобой такое? Ты оглох? Перестань шкандыбать и просунь руку сквозь ограду.

Руперт вздрогнул он неожиданности, но сделал, как велено, и чужая рука схватила его и протащила на другую сторону.

– ХА! – улыбнулся дядя Генри. – Попался!

– Откуда вы знали, что это я иду мимо? – удивился Руперт.

– Я следил за тобой, – пояснил дядя Генри. – Я изобрёл перископ для живой изгороди и сказал себе, держу пари, Руперт оценит его по достоинству. Для начала я показал его Тургиду, Роллингу и Сиппи, но их он не заинтересовал. Даже не стал тратить время на их кузенов, как их там по батюшке.

– Мелани, Уильяма и другого Тургида? – переспросил Руперт.

– Верно. И тогда я подумал о тебе. Я подумал, если Руперту что и придётся по вкусу, так это дельный перископ для живой изгороди. До чего обидно, что он здесь не живёт. И тогда я навострил свой перископ на тебя и сел в засаду. Давай, погляди на него.

Руперт приблизился к длинношеему инструменту, стоявшему на треноге. В окуляр было видно всё, что происходит на тротуаре, как будто он смотрел поверх изгороди.

– Великолепное изобретение, верно? – вскричал дядя Генри. – И я сам его придумал.

– Да, чудесное. Спасибо, что показали его мне, – вежливо произнёс Руперт. Ему пора было двигаться дальше, если он не хотел превратиться в эскимо. – Что же, мне, наверное, пора домой.

– Ты дрожишь! – вдруг заметил дядя Генри. – Почему на тебе так мало одежды? Пальто! Пальто, Руперт, – вот что принято носить в январе.

– У меня нет пальто, – ляпнул Руперт, не подумав.

– Как необычно, – проронил дядя Генри.

– Мне пора идти, – повторил Руперт.

– Ты не можешь уйти, – возразил дядя Генри. – Не так сразу. Ты ещё не видел моё по-настоящему необыкновенное изобретение. Перископ-то для изгороди я изобрёл специально, чтобы отловить тебя. Отловить и отвести на чердак, чтобы показать тебе моё по-настоящему необыкновенное изобретение. Им я ужасно горжусь. Ты спрашиваешь, почему? Почему именно тебе я решил показать это изобретение, которое никто больше ещё не видел? Почему тебе? Ну, давай, спроси меня.

– Ладно. Почему мне? – спросил Руперт. Дядя Генри провёл его через парадный вход и вверх по семи лестничным пролётам на чердак.

– Потому что, мой мальчик, я сожалел о том, что случилось на Рождество. Угадаешь, почему?

– Из-за призов? – предположил Руперт.

– Нет. Таковы правила. Правила прописаны раз и навсегда, и сожалеть тут не о чем. Нет, из-за того, что ты ушёл, прежде чем мы разрезали рождественский пудинг. Мы совершенно забыли придержать тебя до этого момента. А я думаю, пудинг тебе бы понравился. Он такой сливовый, полыхающий бренди. С огоньком! Я сказал сам себе, десерт с огоньком – вот что понравилось бы Руперту! Я тебя раскусил, мальчик. Но мы, растяпы и эгоисты, позабыли придержать тебя, и вот пудинг весь съеден, а следующий будет только через год. Нужно порадовать Руперта чем-то другим, сказал я себе. Я покажу ему ЭТО!

Они остановились посреди чердачного этажа, и дядя Генри широким театральным жестом махнул вперёд и вниз, указывая куда-то. Руперт, хоть режь, не понимал, на что указывает дядя Генри. Перед ним лежала всего-навсего большая картонная коробка.

– Изобретение в этой коробке? – уточнил Руперт. Он притопывал на месте, чтобы согреть ноги и восстановить кровообращение в пальцах. Когда кровообращение восстанавливалось, пальцы начинали ужасно ныть, но по его опыту, если потопать ногами, боль проходила быстрее.

– Перестань топать. Нет, изобретение не в коробке. Коробка и есть изобретение.

– Ух. Что же, отличная коробка, – растерялся Руперт. – Хорошее изобретение. Вы планируете отправлять в ней грузы?

– Ты РЕХНУЛСЯ? Я изобрёл не коробку. Коробка изобретена давно, иначе откуда ты знаешь, что это такое? Ты сдаёшь, Руперт. Остатки твоего воображения и разума высыхают, как лужа на солнце.

– На Рождество вы называли меня гением, – запротестовал Руперт, не сдержавшись. Он смаковал это замечание дяди Генри с того самого момента, как оно слетело с его губ, похвала согревала его ночами, когда ему было так холодно, что он не мог уснуть.

– То было на Рождество, – сухо заметил дядя Генри. – На Рождество невольно скатываешься в гиперболы. Возможно, всё дело в шерри. – Тут дядя Генри заметил пришибленный взгляд Руперта и добавил: – Но, может, это просто временное помрачение твоего гения. Может, твои серые клеточки смёрзлись из-за твоей прискорбной антипатии к верхней одежде.

– И что же это тогда? – спросил в конце концов Руперт, потому что, как ему ни хотелось восстановить свой пошатнувшийся статус гения, он, хоть убей, не мог сообразить, что могло быть.

– Я бы сказал, что это очевидно, – провозгласил дядя Генри. – Это машина времени.

– Ох, – протянул Руперт. – Как мило. – Но на самом деле он подумал, что дядя Генри съехал с катушек. И как долго ещё ему придётся стоять и вежливо разглядывать эту коробку, пока, наконец, он не сможет убраться восвояси?

– Ха. Ты мне не веришь, верно? Это прямо написано у тебя на лице. И почему, дозволь спросить, ты мне не веришь?

– Потому что, – Руперт решил сознаться, – такого быть не может.

Но тут вспомнил воспарившие столы в «Дзефферелли». Неужели это действительно произошло?

– Понятно. Понятно. Тогда, думается мне, нам придётся отправиться в небольшое путешествие, и ты всё увидишь сам, – проговорил дядя Генри, приплясывая и потирая руки. – Вот как мы поступаем со скептиками в наших краях! Хотя, честно говоря, никак не поступаем, я ведь машиной времени пока не пользовался. Это будет её первый рейс.

– Если никогда ей не пользовались, откуда вы знаете, что она работает? – удивился Руперт.

– Откуда я ЗНАЮ? Откуда я ЗНАЮ? Да потому что я её изобрёл! Вот откуда. Что за глупый вопрос. Зачем мне изобретать что-то, что не работает? Так, и куда же нам отправиться? Впрочем, какая разница, куда или в какое время мы желаем отправиться, потому что я так и не сообразил, как изобрести калибратор или что там нужно, чтобы нацелиться на определённое время. Но ты должен признать, что и того, что я изобрёл машину времени, вполне достаточно. Ты не можешь меня упрекнуть в том, что я не изобрёл машину с калибратором. Лучше б тебе промолчать. Так, а теперь запрыгивай, места хватит нам обоим. Поторопись! Время не ждёт. А, может, и ждёт! Ха! Может, меня ждёт всё время, что только есть в мире!

Руперт фыркнул про себя. Хорошо, он залезет в эту коробку вместе с дядей Генри, поглядит, как тот расстроится, когда ничего не произойдёт, а затем пойдёт домой. Он боялся опоздать к обеду. У отца был наработанный маршрут сбора кухонных остатков, и по четвергам он заходил в «Карлсберг». Все любили объедки из «Карлсберга». В основном это были бортики пиццы.

– Поторапливайся, поторапливайся же! – прикрикнул дядя Генри, уже запрыгнувший в картонную коробку. – Я чувствую, что начинается. Я чувствую, как она разогревается. Ты же не хочешь остаться с носом? Так, и куда же мы отправимся? Давай-ка назовём место вслух, и машина времени отправит нас туда. Да, что-то мне подсказывает… Да, Руперт, вот так и работает интуиция. Все великие изобретатели интуитивно чувствуют такие вещи. Мы – люди далеко не заурядные. Мы действуем по наитию. Весь вопрос в том, куда мы хотим отправиться?

– Во времена пещерного человека? – предложил Руперт. Когда он был маленький, они с братьями смотрели «Флинтстоунов». Хотя он в этом ни за что не сознаётся, ему всегда хотелось иметь одну из этих ногоходных машинок.

– Ну уж нет, там мы точно не хотим очутиться, – отрезал дядя Генри. – Динозавры. – Он прикоснулся к носу, чтобы показать, что совершается напряжённая умственная работа. – Я знаю, Живерни. Посмотрим, как Моне рисует кувшинки.

Руперт подумал, что, отправляясь в путешествие во времени, можно было найти занятие поинтереснее, чем разглядывать кувшинки, но это ерунда, поскольку он не верил, что они вообще куда-нибудь отправятся.

– Согласен? – прокричал дядя Генри, взмахнув рукой, словно фокусник, готовый продемонстрировать свой лучший номер.

– Конечно, – терпеливо проговорил Руперт.

Дядя Генри с гонором воздел руки над головой и звучно провозгласил:

– Машина времени, перенеси нас во Францию, в Живерни, посмотреть, как Моне рисует кувшинки.

Что-то зажужжало.

– БЫСТРО! – возопил дядя Генри. – Она сейчас отправится! Запрыгивай!

Ноги у Руперта были не такие длинные, как у дяди Генри, и ему пришлось лезть через бортик картонной коробки. Дядя Генри нагнулся, чтобы втащить Руперта внутрь, но едва он приподнял его, как коробка опрокинулась на бок. Руперт упал плашмя на картон, лицо его уткнулось в колено дяди Генри, а мокрая теннисная туфля упёрлась дяде Генри в поясницу. Это было ужасно неудобно. Тем временем коробка продолжала жужжать и посвистывать. Когда всё стихло, дядя Генри и Руперт переплелись в такой узел, что Руперт не сразу сообразил, где чьи ноги.

– Чувствуешь, как здесь тепло? – выдавил дядя Генри. Его подбородок был вжат в грудь, а рубашка развевалась поверх рта, так что его голос звучал глухо. – Должно быть, это французское лето. О, pain au chocolat![16] О, Елисейские Поля! Parlez-vous, Руперт, parlez-vous?[17]

Дядя Генри медленно отъединил себя от Руперта и выполз из коробки.

– Минуточку, – сказал дядя Генри. – Это не Франция. Это не сто лет тому назад. Это 1970-е. Погляди на клёш, погляди на купальники. Погляди на эти жуткие «огурцы»[18]. Погляди на этих людей. Куда, чёрт дери, забросила нас эта штуковина? Ай, ладно, машина ещё не обкатана, но, по крайней мере, она перенесла нас туда, где тепло. День на пляже, Руперт. Думаю, именно это нам и нужно! Машина знает, что делает. – Дядя Генри снова прижал к носу палец, это был его излюбленный жест, означавший остроту умственного восприятия.

Руперт поспешно выполз и осмотрелся. Он стоял лицом к пляжу, по всей видимости, возле небольшого озера.

– Где мы? – спросил он.

А затем приметил большую вывеску «КОНИ-АЙЛЕНД».

Кони-айленд

По пляжу бегали люди в купальных костюмах. Тут было несколько колёс обозрения, американские горки и карусель. Повсюду, куда ни глянь, Руперт видел людей, резвившихся в песке, веселившихся в воде, забавлявшихся на аттракционах. Но дядя Генри на эти чудеса не обращал никакого внимания. Он ухватил Руперта за рукав и потянул.

– Пошли, пошли, – настойчиво звал он.

– Куда мы идём? – спросил Руперт, едва поспевая переставлять ноги, пока дядя Генри тащил его – а ведь он хотел лишь немного сориентироваться.

– Найдём променад. Кони-Айленд – это гастрономическая столица Северной Америки, да и вообще мира, мальчик. Я здесь не был со времён моей молодости. С чего начнём? С хот-догов? Яблок в карамели? Сахарной ваты?

– Но где мы? Где это, Кони-Айленд? – спросил Руперт.

– В Нью-Йорке. Полоса воды вон за теми деревьями? Это Атлантический океан!

– Я вижу вдали Атлантический океан? – воскликнул Руперт, круглыми глазами глядя на длинную черту воды, едва различимую за парком развлечений и линией деревьев. Он остановился и уставился на неё, но дядя Генри снова дёрнул его вперёд. Руперт подумал, что океан представлялся ему намного внушительнее. С волнами, маяками и чайками. Это же сильнее напоминало зелёный газон.

– Мистер Риверс, – выдохнул Руперт на бегу. Ему тоже хотелось хот-догов, но его посетила одна мысль.

– Зови меня дядя Генри.

– Дядя Генри, а стоит ли нам оставлять машину времени просто на дороге? Что если она вымокнет?

В эту минуту к ним пружинящим шагом подошёл мускулистый молодой человек и сказал:

– Моя подружка хочет знать, вы что, прибыли сюда в этой коробке? – он указал на машину времени; склонившаяся над коробкой молодая женщина разглядывала её так пристально, словно надеялась увидеть приборный щиток.

– В коробке? – взвизгнул дядя Генри. – Ты рехнулся?

– Ну да, мы входили в ворота, как вдруг вы возникли прямо перед нами. В одно мгновение вас не было, а в следующее вы тут как тут, – сказал молодой человек, выглядевший одновременно смущённым и воинственным. Он пошаркал теннисной туфлей по асфальту.

– Молодой человек, очевидно, вы перегрелись на солнце, – заявил дядя Генри. – Но вы поступили правильно, указав нам на этот мусор. Никогда не мусори, Руперт, Америка должна оставаться чистой. Не волнуйтесь, молодой мышцастый человек, мы с моим юным дружочком уберём неприятный вам предмет. Руперт, прыг-скок!

Руперт и дядя Генри рванули назад, и дядя Генри грубо дёрнул за борт машины времени, чтобы вырвать её из рук девушки, которая вертела коробку, пытаясь понять, в чём её секрет.

– Отдай, – сказал дядя Генри. – Тебя что, не учили, что нельзя поднимать непонятный мусор? На нём могут быть постельные клопы.

Девушка коробку из рук не выпустила.

– Что нашла, то моё, – заявила она. – Я видела, как эта коробка вдруг появилась с вами двумя, и хочу разобраться, в чём тут дело.

– Если коробка вдруг неожиданно появилась, неужели ты думаешь, что тебе одной стало бы любопытно? Хммм… Неужели ты думаешь, что вокруг не собралась бы толпа? Это же, как-никак, Кони-Айленд.

– Мой парень тоже её видел, – заметила девушка, упрямо держась за свой край коробки.

– Девочка моя, твой молодой мышцастый человек явно пожинает дурные плоды неумеренных тренировок. Я врач, мне виднее. На твоём месте я бы увёл его домой и скормил бы ему большой желатиновый пудинг. Хороший домашний желатиновый пудинг. А не тот, что из порошка.

– Вы в самом деле врач? – спросила девушка, по-прежнему сжимая коробку.

– Разве я бы сказал, что я врач, не будь я им? – вопросил дядя Генри.

Девушка ничего не ответила, и дядя Генри был вынужден пустить в ход тяжёлую артиллерию.

– ПАУК! – завопил он. – В коробке!

Девушка мгновенно отпустила свой край.

– Бежим, Руперт! – крикнул дядя Генри, и они рванули к воде с коробкой в руках. Они бежали, пока не начали задыхаться, разгорячённые, обливающиеся потом, и тогда лишь оглянулись и увидели, что девушка ведёт своего кавалера к парковке.

Тогда дядя Генри развернулся и повёл Руперта обратно к входу в парк, чтобы провести рекогносцировку местности. По левую руку от аллеи был большой парк развлечений. По правую – нечто напоминающее небольшой бассейн, в котором плескались люди. В самом конце длинной аллеи за деревьями едва можно было разглядеть пляж и длинную полосу воды. Тут и там были натыканы буфетные стойки.

– Не таким мне помнился Кони-Айленд, однако, когда я был здесь в последний раз, я был совсем мальчишкой. Доживёшь до моих лет, тоже всё это позабудешь, – жизнерадостно сообщил дядя Генри.

– Ох, сомневаюсь, – проговорил Руперт, в изумлении глазея по сторонам.

– Как бы то ни было, отрадно видеть, что эта парочка последовала моему мудрому совету. Добрая порция желе от случая к случаю принесёт им больше пользы, чем все отжимания на свете. Желе – это весело. Так, Руперт, куда бы положить эту штуку, чтобы она спокойно нас дождалась? Мы же не хотим весь день с ней повсюду таскаться. После еды мы захотим покататься на аттракционах.

– О, – восхищённо протянул Руперт. – Мы в самом деле покатаемся на этих аттракционах, да, дядя Генри?

– Ну, конечно же, чем же ещё ты предполагаешь здесь заняться? Ага, вот то, что надо!

Дядя Генри ринулся к первой же попавшейся палатке с хот-догами, к которой какой-то мужчина нёс стопку сложенных пустых коробок с надписью «ХОТ-ДОГИ БИДЕРМЕЙРС». Он положил их за палаткой.

– Великолепно, – провозгласил дядя Генри, когда мужчина удалился. – Мы сложим машину времени и подсунем её под эту стопку картонок из-под хот-догов. Мы её отличим: это единственная коробка, на которой не написано «Хот-доги Бидермейрс». Безупречный план. Я гений.

Руперт начал подозревать, что дядя Генри называет гениями всех подряд.

– А что если приедет мусорщик и заберёт все коробки?

– Я уверен, что они не приезжают в разгаре дня, – отмахнулся дядя Генри. – Через эту толпень народу большой мусоровоз просто не проедет. Наверняка мусор забирают, когда парк закрывается на ночь. Машина времени в полной безопасности.

Дядя Генри сложил машину времени в плоскость, приподнял стопку расплющенных бидермейрских коробок и подсунул её вниз.

– Так-с! – Он хлопнул в ладоши, а затем потёр руки. – Что будем есть? Я рекомендую системный подход. Пройдёмся по набережной в одну и в другую сторону и решим, что нам просто необходимо съесть, что мы хотели бы съесть и что ещё можно съесть, если вдруг останется время. А затем, следуя этой логике, мы закажем три блюда, прокатимся на аттракционе, закажем ещё три блюда, снова прокатимся… Давай, Руперт, не балбесничай и не трать время. Пойдём, разыщем набережную.

Но хотя Руперт и дядя Генри прошли весь парк вдоль и поперёк, набережную так и не обнаружили.

– Как странно, – заметил дядя Генри. – Когда я мальчишкой был на Кони-Айленде, набережная была легендой. Неужели от неё избавились? Что ж, всё со временем меняется, Руперт. Не будем грезить о старых временах, как парочка выживших из ума стариков. План по-прежнему в силе. Мы изучим все предлагаемые вкуснейшие, ужасно плохие и, возможно, представляющие угрозу для жизни блюда, а затем сделаем свой выбор.

Руперт кивнул. Системный подход его интересовал мало. В его представлении достаточно было совершить набег на первое же дивно пахнущее заведение, которое попадётся им на пути, заказать то, что там продаётся, и плясать уже оттуда. Он был так голоден, что, наверное, и грязь показалась бы ему вкусной. А потом запахи витали просто невероятные и чудесные: пахло раскалённым маслом, жжёным сахаром, жарящимся мясом. Для голодного мальчики это был просто рай, и для дяди Генри тоже. Глаза его блестели, как у бешеной собаки, готовой прикончить свою жертву.

– Ладненько, ладненько, – бормотал дядя Генри, пока они быстро и деловито сновали туда-сюда, изучая палатки с едой, читая вывешенные меню и поглядывая на людей с огромными рожками мороженого и корн-догами[19].

– Только не надо жадничать! Только не надо спешить! О-хо-хо, я хочу вот ЭТО! Что, чёрт возьми, это такое? – вопросил дядя Генри, подскочив к мужчине, державшему картонный стаканчик с какой-то сластью и ретиво работавшему ложкой.

– ЭЙ, КУПИ СЕБЕ СВОЙ! – заорал мужчина, когда дядя Генри сунул свой палец в бумажный стаканчик, черпнул немного шоколадного соуса и попробовал его.

– Он ест «муравейник», – вежливо оповестила ошеломлённая жена мужчины. – А я ем громадный сэндвич с сосиской. С горчицей.

– Да, да, – нетерпеливо отмахнулся дядя Генри. – Громадный сэндвич с сосиской я с первого взгляда узнаю. Меня заинтересовал «муравейник».

– Вы можете купить его вон там, – женщина услужливо указала на палатку в конце парка.

Дядя Генри подорвался, как наскипидаренный, Руперт едва поспевал за ним.

– Это ничего, да, Руперт? – спросил дядя Генри, и голос его дрожал от волнения. – Как видишь, проморгал я свой метод. Продался с потрохами. Вон ещё десятки палаток, которые следовало бы проверить. Но как только я заполучу один из этих «муравейников», мы вернёмся к изложенному ранее методу. Следующий выбор мы сделаем, опираясь на идеально структурированный, строго пронумерованный по приоритетам…

– ПРОСТО ДАЙТЕ МНЕ ЕДЫ! – закричал Руперт, не сумев сдержаться, когда они в который раз пересекли аллею, ступая по горячему песку. – Я умираю от голода, и запах еды сводит меня С УМА!

– Ладно, – сказал дядя Генри, становясь в очередь перед киоском с «муравейниками». – Судя по звуку, ты живее всех живых. Не уверен, слышал ли от тебя столько слов кряду, однако кричать нет никакой нужды.

Руперт и дядя Генри продвигались в очереди черепашьим шагом. Это был идеальный день для пляжа, и, казалось, весь Нью-Йорк, вся Америка, да что там, весь мир был на Кони-Айленде, и добрая половина народу – перед буфетом. Руперт начал думать, что упадёт в обморок от голода и надежды, когда наконец подошла их очередь. Ему даже не верилось. Он не просто поест. Он получит одно из этих невероятных кондитерских творений. Он не ел ничего насыщающего желудок с самого Рождества. Он гадал, позволит ли дядя Генри ему есть и есть, пока он не насытится, как в тот день.

– Два «муравейника», пожалуйста, – заказал дядя Генри, хмыкая и хихикая от предвкушения. – И два… Что ты будешь пить, Руперт?

– Колу, – промолвил Руперт. Он с нежностью вспоминал колу из бара в «Дзефферелли». И вокруг было много людей с обтекающими капельками воды бутылками только со льда.

– Славно. Отличный выбор, они прекрасно сочетаются. И две колы, пожалуйста, – сказал дядя Генри. – Ах, Руперт. Это будет праздник. Никогда не ел «муравейник», но выглядит он волшебно.

– Чем вам его полить? – спросил кондитер.

– ВСЕМ! – потребовал дядя Генри. – Мне полный джентльменский набор! А тебе, Руперт?

Руперт не знал, что такое джентльменский набор, но фраза ему понравилась.

– И мне джентльменский набор! – ликующе заявил он.

Ему было тепло, а скоро у него ещё будет еда! Лучше машины времени ничего ещё не придумали. Это лучше, чем поездка в «Дзефферелли»! Это лучше, чем парящие столы! Что за день их ждал! А затем на мгновение ему стало стыдно, потому что вообще-то парящие столики миссис Риверс тоже были чудесны. Он не хотел этого умалять. Но день был очень-очень хорош, и еды было огромное изобилие.

Кондитер поставил два бумажных стаканчика на край прилавка. «Муравейники» было едва видно под мороженым, соусами (карамельными и шоколадным), шоколадной крошкой, маршмеллоу, орехами, кондитерской присыпкой и засахаренными вишнями.

– Произведение искусства, с позволения сказать, – похвалился кондитер. – С вас шесть баксов.

– Шесть долларов! Это возмутительно! – вскричал дядя Генри. – Это же 1970-е. Я совершенно убеждён, что ярмарочные угощения тогда были куда дешевле.

– О чём вы говорите? – рявкнул кондитер. – Когда тогда? Вы в своём уме?

– И всё же, – продолжил безмятежно дядя Генри, – полагаю, живём-то один раз, а, Руперт?

Он опустил руку в задний карман штанов, чтобы достать бумажник. И застыл на мгновение, растерянно глядя перед собой. Он похлопал свои задние карманы, затем передние, затем в отчаянии проверил карман рубашки.

– Ох-хо-хо, – пробормотал он. Дядя Генри нагнулся и шепнул Руперту: – Денег нет. – Затем он выпрямился и заявил: – Сэр, мы отказываемся платить такую цену. Мы пойдём на принцип. Но если вы просто отдадите нам эти торты, мы удалимся без скандала.

– Валите отсюда, дармоглоты! – прикрикнул кондитер. – И радуйтесь, что я не позову полицейских! Так, кто хочет пару «муравейников» со всеми прибамбасами? – предложил он очереди.

Дядя Генри развернулся и с достоинством удалился. Руперт ковылял за ним в направлении берега, скрытого за деревьями.

Как только им попалась свободная лавочка, дядя Генри сошёл с дорожки, потянул за собой Руперта, совершенно оторопевшего от такого поворота, и усадил рядом с собой.

– Плохие новости, мальчик, – сказал он. – Я оставил кошелёк дома.

– ВЫ ОСТАВИЛИ КОШЕЛЁК ДОМА? – Руперт практически взвыл от разочарования, к которому примешивалась изрядная доля жёлчи.

– Тихо. Знаешь ли, я не держу его при себе дома. Я кладу кошелёк в карман, когда выхожу через парадную дверь, но мы-то вышли не через парадную дверь, верно, мальчик?

Руперт обречённо покачал головой.

– Сделанного не воротишь. Вопрос в другом, чем таким мы можем развлечься, что не требует денег? Хммм… Так, подумаем. Аттракционы мимо, еда мимо, одежда мало подходит для пляжа…

Пока дядя Генри, морщась от напряжения, ломал себе голову, Руперт стянул с себя свитер и две рубашки и повязал узлом на талии – на залитой солнцем лавочке было жарко. В животе его бурчало. Пока в желудке у него было пусто, Руперту было по большому счёту всё равно, чем они займутся – он был так голоден, что едва соображал.

– Знаете, – размышлял Руперт вслух, глядя на купальщиков, вылезающих на берег и заходящих в воду, – я как-то всегда считал, что океан большой. Я представлял себе громадные волны, да и как-то не думал, что можно увидеть противоположный берег.

– О чём ты говоришь? Конечно, в океане большие волны. Конечно, невозможно увидеть противоположный берег. Это же будет Франция, ну или Англия, или ещё что там ещё, – рассеянно заметил дядя Генри. – А это не то место, куда можно сплавать прямо отсюда. – Затем он внимательно взглянул на пляж и берег. – А ты прав, мальчик. Ущучил. Это ж вовсе не океан.

– А что это за большой корабль с колесом? – полюбопытствовал Руперт.

– Это… да это же колёсный пароход. Это речное судно, – удивился дядя Генри. – Думается мне, мы не там, где полагали. Но как же так? На табличке было написано «КОНИ-АЙЛЕНД». Еда есть. Горки есть. Пляж есть. Сущее расстройство.

Дядя Генри вскочил на ноги и остановил, схватив за плечо, молодого человека, проходившего мимо со своей девушкой. Она висела у него на локте и с обожанием смотрела ему в глаза.

– Слушайте, ребята, – заговорил дядя Генри. – Не хочу вам мешать, но где именно мы находимся?

Молодой человек недоуменно взглянул на дядю Генри, пытаясь понять, шутит он или нет.

– Что? Вы придуриваетесь или как? – переспросил он.

– Нет, поверьте, и в мыслях не держу, – промолвил дядя Генри, оценил рассерженное выражение на лице парня и отступил на пару шагов.

– Ага, ну тогда вы дурак или как? – спросил молодой человек.

– Да, допустим, – согласился дядя Генри. – Но дело в том, что это, на наш взгляд, не океан. – Он указал на воду. – Даже если глядеть вполглаза.

– Да, вы-таки дурак, – решил молодой человек. – В Огайо нет океана.

– Это всем известно, – заметила девушка, восторженно сжимая руку кавалера и постреливая глазами.

– Огайо? – повторил дядя Генри. – Но Кони-Айленд находится в Нью-Йорке. На Атлантическом побережье.

– Только не этот, приятель. Эй, – промолвил молодой человек, взглянув с улыбкой на свою девушку, – этот идиот даже не знает, в каком штате находится.

– Это парк «Кони-Айленд» в Цинциннати, – пояснила молодая женщина. – Ну, знаете, что в Огайо?

– Ах да, – с притворным пониманием проговорил дядя Генри. – Этот Кони-Айленд. Что ж, славный парк. Мы непременно сюда ещё вернёмся, да, Руперт?

Но Руперт стоял, бестолково открыв рот.

– Но это невозможно, – возразила девушка.

– Хе, да эти ребята совсем без понятия, – с восторгом подметил молодой человек. – Сегодня последний день. После сегодняшнего вечера парк закрывается.

– Точно, это целое событие, – добавила девушка. – Вечером будет салют и всё такое.

– Понятно, – бросил дядя Генри, утомившись всезнающей парочкой. – Да, верно, как только вы об этом заговорили, я вспомнил, что читал об этом парке в газете, о том, что он на озере…

– Хо, никогда не встречал такого дурака, – с удивлением протянул молодой человек. – Парк стоит на берегу реки Огайо. Пошли детка, давай уносить ноги. У этого дяди не все дома.

– Он просто необразованный, Фредди, – молвила девушка, ласково улыбнувшись дяде Генри, и они пошли дальше.

– Так, это всё объясняет. Верно они говорят, я и сам заметил, что с водой что-то неладно. Она течёт не перпендикулярно берегу, как на море, а параллельно ему. А это, Руперт, пожалуй, решающий фактор при определении океана или реки. Пусть это послужит тебе уроком – проверяй, в каком направлении течёт вода. И кто мог подумать, что существует два Кони-Айленда? Век живи, век учись. И теперь ясно, куда делась набережная. Не говоря уже о том, почему вдруг видна Франция на другом берегу. Хи-хи! – Дядя Генри принялся кисло смеяться, но осёкся, увидев лицо Руперта.

Руперт сидел на лавочке, весь бледный, и мелко дрожал.

– Руперт, не молчи, что случилось? Ты снова теряешь сознание? Как мне помнится, на Рождество ты выказал этот особый талант.

– Эта парочка… – проговорил Руперт, потрясённо пошатываясь.

Дядя Генри вопросительно кивнул в сторону пары всезнаек, удалявшихся в направлении берега.

– Это мои мама и папа.

Фредди и Делия

– Не глупи, Руперт, – упрекнул дядя Генри. – Они слишком молоды, чтобы иметь десятилетнего сына. Они сами похожи на подростков.

– Ну, вы же сказали, что это 1970-е, – отозвался Руперт.

Дядя Генри остановился и на мгновение задумался.

– Это верно. Да, тогда более или менее сходится.

Он взмахом руки остановил семью с огромными порциями «муравейника», искавшую, где можно сесть и перекусить.

– Ребята, – подозвал их дядя Генри. – Можете сесть на этой лавочке, если скажете нам, какой сейчас год.

– 1971-й, – ответил отец.

– Вставай, Руперт, уступи место этой семье, – велел дядя Генри.

Руперт встал, и семейство расположилось на лавочке; они тут же алчно поднесли стаканчики «муравейников» ко ртам, капая подтаявшим мороженым и шоколадным соусом себе на одежду.

– Ух ты! Легкотня! – заявил один из ребят. – А ещё вопросы у вас есть? Что вы мне дадите, если я скажу, что сейчас сентябрь? Что ещё мы можем выиграть?

– Ничего. Игра закончена, – отрезал дядя Генри. – Кстати говоря, как вам эти муравьиные штуки?

– Без шуток, лучшая инвестиция на свете, – добавила мать.

– Не считая бургеров из карамелизированных яблок в сахарной вате, – присовокупил один из мальчишек. – Они ещё лучше.

– Их больше не делают, – заметила мать. – С тех пор как мужчина, евший такой, свалился с сердечным приступом. Об этом писали в газетах. Его семья подала в суд.

Руперт невольно застонал. Ну конечно, он опоздал попробовать бургер из карамелизированного яблока в сахарной вате. Он и порознь-то из всего этого ел только яблоко, но за сегодняшний день повидал немало людей, которые ели или одно, или другое, а вместе это наверняка пища богов.

– Пошли, – раздражённо зашипел дядя Генри. – Не порть этим милым людям аппетит, ты им сейчас туфли слюной закапаешь. И перестань мычать, как дохлая корова. Сколько тебе повторять, коли тебе охота быть худышкой, будь жизнерадостным худышкой.

– Вы никогда мне этого не говорили, – немного растерянно пробормотал Руперт, пока дядя Генри тащил его прочь. – Куда мы теперь?

– Я думал, это очевидно. Мы пойдём за твоими родителями и подождём, пока не подвернётся возможность.

– Возможность чего? – переспросил Руперт. Он знал своих родителей уже одиннадцать лет, но и придумать не мог, какую возможность они могут предоставить кому бы то ни было.

– Стибрить у твоего отца бумажник.

– Мы обворуем моего отца? – испуганно вскрикнул Руперт.

– Чепуха, думай об этом как о займе, – отозвался дядя Генри. – Бога ради, это же твой отец.

Логика показалась Руперту крайне сомнительной.

– А что если им нужны деньги?

– Нам тоже нужны деньги, – решительно заявил дядя Генри.

– А что если он увидит меня? – вопросил Руперт. – На лавочке, мне кажется, они меня не заметили.

– Ты смеёшься? Это 1971-й год. Ты даже ещё не родился. Мы украдём у него бумажник, купим еды, чудно проведём время, а затем вернёмся в своё время, словно ничего и не было. Нет ущерба, нет нарушения.

– Мы не можем так поступить! – встревоженно возгласил Руперт. – Учитель читал нам рассказ Рэя Брэдбери, где все эти люди отправились назад во времени, прямо как мы сейчас, и им нельзя было ничего трогать, но один случайно наступил на бабочку, и, когда вернулись в своё время, эта маленькая ошибка поменяла всё.

– Это вымысел! – отмахнулся дядя Генри.

– Но что, если именно это и произойдёт?

– Я не хочу тебя расстраивать, Руперт, но я уже прихлопнул комара, который меня кусал, так что, полагаю, я уже изменил ход истории. Заварил кашу, так не жалей масла.

– Ай, не нравится мне это, – вздохнул Руперт. – Вдруг мы теперь вернёмся в своё время, а нас и не было вовсе?

– Не ной! Неужели ты не хочешь «муравейник»? – поинтересовался дядя Генри, продолжая тащить за собой Руперта.

Родители Руперта обнаружились в очереди на американские горки.

– Превосходно, – обрадовался дядя Генри. – Твой отец и не думает о своём заднем кармане. Всё сработает, как раз, два, три.

– Вы делали это раньше? – спросил Руперт.

– Разок-другой, – расплывчато ответил дядя Генри. – Честно говоря, я удивлён, что ты этого не делал. Это у тебя денег нет. Ты никогда не задумывался об этом источнике доходов?

– О ВОРОВСТВЕ? – взвизгнул Руперт.

– Тише, или ты хочешь, чтобы какой-нибудь хиляк засёк нас? Так, а теперь нам просто нужно зайти к нему сзади.

– Ничего у нас не выйдет, потому что без билетов нас в эту очередь не пустят, – сказал Руперт. – Давайте просто отправимся домой.

– Давайте просто отправимся домой? – словно не веря своим ушам, передразнил его дядя Генри. – Ты просто мелкая бесхребетная медуза, не так ли? Из чего только сделаны современные дети? Руперт, мне неприятно это говорить, но как напарник в деле ты полный ноль.

– Но я не хочу быть вашим напарником в преступлении, – взвыл Руперт. – Я не хочу обворовывать собственного отца.

– Он пока ещё не твой отец, – подметил дядя Генри. – Постарайся думать об этом именно так. Или, например, в таком ключе: если он твой отец, это не воровство, это займ из семейной кубышки.

– А что можно позаимствовать у кувшинок? – удивился Руперт.

На мгновение дядя Генри озадаченно смолк, но затем сообразил и сказал:

– Речь о сундуках, а не о цветах, маленький невежда. А я-то полагал, что ты ребёнок-гений. Воистину, Руперт, ума не приложу, как ты выиграл все эти призы на Рождество. Просто не понимаю.

– В тот день я поел, – тоскливо отозвался Руперт.

– Ну, ладно. Мы над этим работаем. И ты сделал одно ценное наблюдение. Ты был прав, когда сказал, что без билетов на аттракцион нам не подобраться к твоему отцу с тыла. Хм, что будем делать, что делать?

Едва договорив, дядя наскочил на группу людей, стоявших кучкой и решавших, какой аттракцион опробовать первым. За одним из них тянулся длинный хвост билетов, о которых он и думать забыл.

– Вперёд, – шепнул дядя Генри Руперту, – наш выход!

И, повергнув Руперта в изумление, дядя Генри продвинулся бочком, и не успел тот и слова сказать, как он уже оторвал десяток билетов от хвоста, тянувшегося за мужчиной. Затем он потянул Руперта к билетёру у американских горок.

Встав в очередь, дядя Генри стал медленно проталкиваться вперёд со словами:

– Простите, извините, этот молодой человек отстал от семьи! Бедняга чуть не плачет! – Он незаметно ущипнул Руперта и зашептал: – Плачь, Руперт!

– Не буду! – прошипел в ответ Руперт.

Таким макаром они продвинулись в очереди. Вроде никто даже не возражал особо. Дядя Генри был одет в своё безупречно скроенное шёлковое поло, брюки чиносы и пенни-лоферы[20] на босу ногу, и даже стрижка у него была, как у богатого человека. Вся его внешность просто кричала: «У МЕНЯ КУЧА ДЕНЕГ, ПРОЧЬ С ДОРОГИ!» Такого человека никто не заподозрит в том, что он врёт или пытается пролезть без очереди, не имея на то настоящей причины. А Руперт был жалким невзрачным ребёнком. Солнце жарило, у людей, налопавшихся «муравейников» и прочих сладостей, не было ни сил, ни желания спорить. В два счёта дядя Генри и Руперт стояли уже прямо за папой Руперта.

– Ой, Фредди, ты правда думаешь, нам стоит проехать на этом? – кокетничала мама Руперта. – Я боюсь. Я никогда не каталась на американских горках.

– Делия, не переживай, я буду крепко держать тебя.

– Крепко-крепко, Фредди? – лукаво улыбнулась мама Руперта. – Ну, думаю, тогда мне будет не так страшно.

– Фиф, фуф, – скривился дядя Генри. Но Руперт стоял, словно заворожённый. Никогда раньше он не слышал, чтобы родители так разговаривали. До сих пор он слышал только, как они огрызаются друг на друга.

– Как мне повезло, что я тебя здесь встретила, – говорила мама Руперта. – Я и не собиралась на Кони-Айленд. Меня подружки уговорили, и, кстати, надо бы предупредить их, где я. Вообще-то я должна была провести день с ними.

– Да ладно, они как-нибудь сообразят, – брякнул Фредди. – Так откуда вы все?

– Ну, раньше-то я жила в Кентукки. Но этим летом, как закончила школу, переехала в Стилвилль. Родные мои хотела, чтобы я осталась в Кентукки, но мне-то что там делать? Я первая в нашей семье закончила старшие классы, и я сказала, что не собираюсь закапывать свой аттестат в холмах. Что я собираюсь стать кем-то. Одна моя подруга сказала, что поедет в Стилвилль, потому что слышала, что на заводе нужны рабочие руки, вот я и утянулась следом за ней. Тут всё такое другое и даже захватывающее, Фредди.

– Хм, – отозвался Фредди. – Здорово!

– А ты откуда, Фредди?

– Ну, это прям какое-то совпадение. Я тоже из Кентукки. Но я переехал в Цинциннати.

– Ого, а откуда из Кентукки? Я из Пайквилля.

– Да, отовсюду помаленьку. Сама знаешь.

– Ты тоже в этом году выпустился?

– Вроде того, – отмахнулся Фредди.

– И что ты делаешь здесь, в Цинциннати? – продолжала расспросы мама Руперта. – Уверена, ты нашёл работу получше, чем я.

– Да, всякое разное помаленьку, – отвечал Фредди. – А где ты работаешь?

– Ну, когда я пришла на сталелитейный, мне не повезло: единственная вакансия у них была по уборке помещений, но, знаешь, я решила, что для начала сгодится, а вскоре мне подвернётся что-нибудь получше. Как я слышала, на заводе быстро продвигают. Это, знаешь, вроде как путёвка в жизнь. Однажды, Фредди, я буду на управляющей должности, и у меня будет костюм, портфель и туфли на шпильках из настоящего крокодила, и я вернусь в Кентукки и пройдусь по главной улице, пусть все видят.

– Но, спорим, в Цинциннати больше работы, чем в Стилвилле, – мудро отметил папа Руперта. – Потому что, ну, знаешь, он намного больше.

– Ой, нет, спорим, Цинциннати слишком большой для меня. Я поглядела на него, когда мы проезжали мимо, и подумала, мамочки, да я здесь просто потеряюсь. Но уверена, ты в нём не теряешься, да?

– Ага, не особо, – нехотя согласился Фредди.

– Тебе тут очень нравится, Фредди?

– Не знаю. Наверное, не особо. Тут не так много всего интересного, как я думал.

– Ну, предполагается, что в Стилвилле появится много рабочих мест. Все об этом говорят. Как вскоре устроятся на хорошую работу. Может, и тебе стоит приехать и попробовать найти работу на сталелитейном заводе.

– Ага, может. Не знаю. Может, у меня тут кое-что схвачено. Обидно, знаешь ли, упустить случай.

– Да, я понимаю, но мы могли бы чаще видеться. – Мама Руперта зарделась.

– О да, идея ясна. Почему бы тебе не сказать этим твоим подругам, что я подвезу тебя домой после фейерверков. У меня реально клёвый «Транс Ам»[21], я его как раз перебираю. Он сломался всего один раз по дороге сюда.

– Ух ты, ты и о машинах всё знаешь, Фредди?

– Да, в общем-то практически всё.

– Всегда уважала ребят, которые разбираются в машинах, – проговорила Делия и снова стиснула его руку.

Пока они так болтали, а Руперт заворожённо слушал, дядя Генри тихонько тянул руку к карману на брюках отца Руперта. Его пальцы витали уже над пухлым бумажником, как вдруг Фредди откинулся назад, сунул обе руки в задние карманы и прогнулся назад, потягиваясь. Дядя Генри едва успел отдёрнуть руку.

– НЕТ! – яростно зашипел дядя Генри. – НЕТ! Я был так близок!

– Что теперь? – шепнул в ответ Руперт.

В эту минуту вагонетки остановились, и люди потянулись на выход. Билетёр начал запускать новую группу.

– Придётся подождать, пока мы не сядем рядом с ним в вагончике. Там в ряду по четыре места, – сказал дядя Генри. – Я сманеврирую так, чтобы сесть рядом с ним. А во время поездки, пока он будет кричать от ужаса, я вытащу бу-мажник.

– Но он же будет сидеть на нём, – заметил Руперт.

– Я что-нибудь придумаю, – буркнул дядя Генри, пока они мелкими шажками продвигались вперёд. Но, увы, родителей Руперта усадили с другой парой, той, что стояла перед ними.

– Нет, нет, нет, – бормотал дядя Генри, всё время, что билетёр усаживал их на места за родителями Руперта. Он вертелся и подскакивал на своём сиденье, собирая хмурые взгляды пары рядом с ними – они хотели опустить защитную дугу, общую на все четыре сиденья, но прыжки дяди Генри не позволяли этого сделать.

– Простите, – дядя Генри постучал по плечу мужчину, сидевшего рядом с Фредди, – но вы заняли наши места. Давайте все встанем и поменяемся.

– Чаво? – брякнул мужчина, оборачиваясь и глядя на дядю Генри, как на чокнутого.

– Вы сидите там, где должны были сесть мы, – повторил дядя Генри, давая понять, что он проявляет редкостное терпение.

– Отвали! – рявкнул мужчина и повернулся обратно.

– Вы позволите нам опустить дугу? Мы вот-вот стартуем, – вежливо произнесла женщина, сидевшая возле дяди Генри. Она бросила встревоженный взгляд на человека, управлявшего горками. Он всех рассадил и теперь шёл к пункту управления.

– Да, сядь и стихни, – подхватил мужчина, сидевший рядом с Фредди. – Или мы тебя высадим!

– О, я очень в этом сомневаюсь, молодой человек, – сказал дядя Генри. – Мне принадлежит половина Стилвилля.

– Кому какое дело? – отозвался мужчина. – Это Цинциннати.

– Эй, – поинтересовался Фредди, повернувшись к дяде Генри, – вы как-то связаны с распределением мест на сталелитейном?

– Да, несомненно, милейший молодой человек. Как ваше имя? – спросил дядя Генри.

– Фредди Браун, – ответил отец Руперта.

– Позвольте взглянуть на документ, подтверждающий это, – попросил дядя Генри.

– Сейчас поедет! – вскрикнула соседка дяди Генри. – Нам нужно опустить защитную дугу сейчас же! Вы же не хотите вывалиться из этой штуковины?

– Не особенно, – согласился дядя Генри. – Но это займёт одну секунду. Вы не могли бы просто достать бумажник, мистер Браун? И передать его мне? Я сам достану ваше удостоверение личности и верну вам в конце поездки.

– Эй, – воскликнула мама Руперта, оборачиваясь и глядя на дядю Генри. – Вы же тот мужик. Тот, что не знал, в каком штате он находится. Фредди, вовсе ему не принадлежит пол-Стилвилля. Он просто чудила.

– Хо, а ты права, Делия, это ты лихо. Так я и знал. Вечно мне не везёт, – папа Руперта посмурнел и, поёрзав, развернулся по направлению движения.

Женщина, сидевшая рядом с дядей Генри, усадила его в кресло, как положено, схватила защитную дугу, дёрнула и опустила её перед четырьмя их сиденьями, и вагончик начал медленно взбираться в горку.

– Слушай, приятель, – бросил папа Руперта через плечо. – Если я увижу, что ты снова донимаешь меня или мою девушку, ты об этом пожалеешь!

– Ой, – затрепетала Делия. – Я в самом деле уже твоя девушка, Фредди?

Но прежде, чем Фредди успел ответить, вагончики рухнули, и все перестали разговаривать и начали визжать.

Руперт позабыл обо всём, кроме невероятного ощущения, что ветер рвётся мимо, а сам он головокружительно несётся с небес вниз. Они заложили мёртвую петлю – просто жуть! Руперту показалось, что его вывернет наизнанку, но прежде чем это произошло, вагончик снова замедлился, и, открыв глаза, он увидел, что они постепенно подтормаживают на ровном участке перед зоной высадки.

– Уф, – сказал дядя Генри, когда на негнущихся ногах они вылезли из вагонетки и дошагали до ближайшей лавочки, где оба сели, опустив голову между колен. – Я думал вытащить его бумажник, как только они встанут, чтобы выйти, но меня немного растрясло, Руперт, мой мальчик. С тех пор как я в последний раз был на американских горках, немало воды утекло. Если я когда-нибудь снова предложу прокатиться на этих чёртовых машинах, будь добр, разубеди меня.

– В общем, облом, – подытожил Руперт, не поднимая головы.

– Не совсем, – поправил дядя Генри, садясь прямо. – У нас осталось четыре билета. Глянь, вон они, идут по аллее. Давай за ними. Нам наверняка представится другой случай.

Дядя Генри и Руперт сумели пристроиться за родителями Руперта в очереди в тире.

– Ты выиграешь мне что-нибудь, да, Фредди? – спросила Делия.

– Да, я неплохо обращаюсь с ружьём, – заявил Фредди. – Я охочусь на белок с шести лет. Слушай, мы можем взять какой-нибудь еды, потом спустимся к реке и найдём подходящее место для фейерверка.

– Ой, Фредди, это будет чудесно, – проворковала Делия. – Ни у кого из моих знакомых нет таких идей, как у тебя.

– Ага, я думаю, мои идеи – одна из моих сильных сторон. Моя последняя девушка всегда говорила: «Ты сколотишь миллион баксов с этими твоими идеями, Фредди».

– О, я верю, что так и будет, – сказала Делия, поднимая на него сияющие глаза.

Дядя Генри почти запустил руку в карман Фредди, когда тот потянулся за бумажником.

– Чёрт побери, – огрызнулся дядя Генри. – У парня радар.

– Снова ТЫ! – вскричал Фредди, задев ладонью отдёрнувшиеся пальцы дядя Генри. – Вы что, нас преследуете?

– Ой, Фредди, думаю, ты прав. Я думаю, они и в самом деле нас преследуют, – охнула Делия, вцепившись в его руку. – Ты думаешь, они уголовники? Ты думаешь, они хотят обчистить наши карманы?

– Почём мне знать? Я ведь не то чтобы в кутузке ну или тюрьме сидел, только, типа, короткий срок отмотал за кое-что, чего я, можно сказать, и не совершал, так что где мне таких парней встретить.

Тем временем дядя Генри воспользовался случаем и оттащил Руперта в толпу со словами:

– Каюк, они нас засекли.

Они быстро запетляли и затерялись среди толпы.

– Что теперь? – спросил Руперт, когда они остановились, чтобы перевести дух.

– Риверсы никогда не сдаются, – изрёк дядя Генри. – Пойдём, пусть у нас нет еды и денег, но у нас ещё осталось четыре билета. Давай опробуем пару аттракционов, а твоих родителей оставим пока в покое. Потом отыщем их снова перед началом фейерверков.

– Может, нам стоит просто залезть в машину времени и отправиться домой? – предложил Руперт. Он начал уставать, да и с самого начала был против кражи отцовского бумажника. Он никогда не видел, что родителям было так весело, и ему казалось, что лучше всего не мешать им.

– Я не уйду отсюда, не попробовав «муравейник», – заявил дядя Генри.

– Ладно, – нехотя согласился Руперт. – Но здесь столько аттракционов. Какие вы хотите попробовать? Я не хочу снова оказаться вверх тормашками.

– Не волнуйся, – сказал дядя Генри. – Я пораскинул мозгами и сформулировал безупречный план.

План дяди Генри по выбору аттракционов практически ничем не отличался от его плана по выбору еды. Он подразумевал осмотр всех аттракционов и аккуратное составление списка тех, которые им больше всего хотелось посетить. На это ушло немало времени, и если забыть про грызущее чувство голода и чудесные мучительные запахи еды, Руперт провёл его неплохо. Даже просто смотреть на толпу было очень интересно. Кругом было непривычное обилие розового и голубого. Облака розовой и голубой сладкой ваты проплывали в потных руках посетителей ярмарки. Розовые и голубые плюшевые игрушки и воздушные шарики были воздеты высоко-высоко. Руперт дивился самой новизне места, где преобладали такие разные цвета. Новизна – замечательная вещь, решил он. Она и тебя словно пробуждает.

Единственным аттракционом, на котором Руперту хотелось прокатиться, была карусель. Но, похоже, дядя Генри напрочь забыл пережитый на американских горках ужас и своё обещание, что и ноги его не будет на этих погибельных машинах, и теперь хотел прокатиться на «Осьминоге», «Чашках» и жуткой штуке, напоминавшей вращающуюся клетку. В конце концов, они сошлись на карусели для Руперта и колесе обозрения для дяди Генри.

Карусель Руперту понравилась, несмотря на то, что дядя Генри, не переставая, ворчал:

– Ничего общего с настоящими лошадьми. Пустая трата денег. Их даже нельзя пустить галопом. Эта рысь у меня уже в печёнках. Подумать только, розовые и голубые пони? Глаза б мои на них не смотрели! В клубе конного поло лучше глаза себе выколют, чем такое видеть.

Дядя Генри, как и Руперт, давно не ел, но, в отличие от Руперта, он был к этому непривычен. Он не отдавал себе отчёта, откуда взялось это непонятное чувство. Он знал только, что не в духе, ну и желудок был непривычно пуст. Мамочки, которых он осыпал советами по верховой езде, одна за другой переходили на другую сторону карусели, пока Руперт и дядя Генри не оказались в одиночестве.

Руперт вздохнул. Он опасался, как бы из-за дяди Генри его не сняли с карусели, однако через некоторое время дядя Генри замолк и лишь мрачно смотрел, как они едут круг за кругом. День истаял, вечерело, и по всему парку зажглись огни; солнце клонилось к реке, оставляя на взбаламученной воде красные и оранжевые полосы.

– Пожалуй, подошло время фейерверков, – заметил дядя Генри, когда они встали в очередь на колесо обозрения. – По моему опыту, их запускают сразу, как зайдёт солнце.

– Может, нам не подниматься на колесо обозрения, а пойти на берег и подыскать место, откуда их лучше видно? – предложил Руперт, нервно разглядывая огромное колесо.

– Время есть. Уверен, время есть, да и потом, это отличная возможность посмотреть, куда подевались твои родители. С высоты нам будет виден весь парк.

Руперт понял, что спорить с дядей Генри бесполезно, и не без опаски влез в кабинку вместе с ним. Едва колесо начало вращаться, он понял, что это едва ли не хуже, чем американские горки. Мало того что ты поднимался вверх, так ещё кабинка раскачивалась из стороны в сторону и – о, ужас! – остановилась на самом верху.

– Ой, нет, ой, нет, ой, нет, – затянул Руперт, вцепившись в перила с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев. – Спустите нас. Спустите нас. Что-то сломалось! Почему мы остановились? Мы умрём!

– Эй, возьми себя в руки! Эти штуки всегда останавливаются, – рявкнул дядя Генри, явно упиваясь моментом. – Ну-ка, поглядим, получится ли у нас как следует раскачаться.

– Пожалуйста, нет, – взмолился Руперт. Глаза его были крепко зажмурены.

– АХА! – закричал вдруг дядя Генри.

– Я ПОГИБНУ? – завопил в ответ Руперт.

– Нет, идиот. Кто же кричит «аха», оповещая о смертельной опасности? Определённо, тогда кричат «БОЖЕ!» или «ЯВСЕГДАЛЮБИЛТЕБЯ!» или «ЭТОЯУРОНИЛТВОЮЗУБНУЮЩЕТКУВУНИТАЗ!». Нет, дурачина, вон твои родители! Я вижу их. Бога ради, открой глаза и посмотри, быстро! Мы опять тронулись и скоро опустимся так низко, что будет уже невозможно засечь их. Запомни, они справа от киоска с корн-догами, под тем большим деревом.

Руперт открыл глаза и так и ахнул. Он мог видеть весь парк, хотя ему этого вовсе не хотелось. Он посмотрел туда, куда указывал дядя Генри, и вскоре нашёл своих родителей. Они сидели под деревом на берегу реки и целовались так, словно ничего важнее не было в мире.

– Надо же, – засмеялся дядя Генри.

Руперт был смущён и заинтригован. Ему и в голову не приходило, что родители некогда питали друг к другу нежные чувства или, например, страстно целовались под деревом тёплым сентябрьским вечером.

– Скорее, нужно сходить, – заторопился Руперт, едва они завершили круг, но, конечно же, сойти было невозможно. Кабинка опустилась вниз, а затем пошла назад и снова стала подниматься вверх. Руперту пришлось вытерпеть ещё три круга. Хотя поначалу это была сущая мука, на этот раз Руперт держал глаза открытыми, он думать забыл о своих страхах, лишь бы снова увидеть родителей. А ещё он увидел вереницы людей, текущие между палаток с едой и аттракционами. Звёзды, разгорающиеся на небе. Мерцающие огоньки лодок и поднимающуюся над всем этим луну, круглую и оранжевую. Всякий раз, когда они достигали верхней точки, он глядел на родителей, которые обвивали друг друга руками так крепко, словно держались за саму жизнь среди этой быстро кружащей, вечно растущей, меняющейся и преображающейся вселенной.

К моменту, когда колесо обозрения остановилось, загрохотали динамики, оповещая, что скоро начнётся фейерверк.

Люди потекли в едином направлении, собираясь в общий поток, будто ручьи, вбегающие в реку.

– Пошли! – подгонял дядя Генри, схватив Руперта за руку, и вместе они побежали к берегу реки, виляя среди людей, двигающихся в том же направлении. Первый залп уже догорал, когда они, наконец, устроились на траве с другой стороны дерева, под которым лежали родители Руперта.

– Я просто помираю с голода, – негромко возмущался дядя Генри. – Если мы не сможем добыть бумажник твоего отца, я за то, чтобы попробовать чей-нибудь ещё. Если вдуматься, совершенно непонятно, отчего я так зациклился на одном единственном бумажнике. Полный идиотизм. Редкостная зашоренность. Здесь сотни бумажников. Любой сгодится. И это совершенно оправданно. Люди не должны умирать от голода. И лишаться «муравейника». Совершенно оправданно. И потом мы же вернёмся в своё время и всё, нас тут словно и не было, так что какая разница? Вот, в самом деле, чем мы хуже их? И глянь, никто не смотрит по сторонам, все любуются фейерверками. Ой, глянь-ка, глянь, нам подфартило, твой папа лежит на боку, у меня просто козырный шанс влезть в карман его брюк. Вот увидишь! «Муравейник» почти у нас в руках, мальчик!

Дядя Генри пополз на животе, в небе над ним разрывались фейерверки, толпа ахала и охала.

– Ой, Фредди, как же красиво, – вздохнула Делия. – Ничего красивее я и не видела.

– Я говорил серьёзно, ну, когда, знаешь… Слушай, как тебя зовут?

– Делия.

– Точно, Делия, ты, типа, теперь моя девушка, – сказал Фредди. – Может, я и переберусь в Стилвилль. Ну да, это не Цинциннати. Там не будет возможностей, достойных такого парня, как я, но я чувствую, что у нас это серьёзно, Делия.

– Правда, Фредди?

– Точно.

– Я тоже думаю, что у нас всё серьёзно, Фредди, – проговорила Делия почти шёпотом. – Я с кучей парней встречалась, ни к одному не испытывала такого чувства. И прям сразу, понимаешь? Чёрт, да мои родители развелись. Я не то, чтоб много знаю про отца. А мама – даже не помню её счастливой. Всё моё детство она была такая грустная, что я думаю, у неё никого и не было, ну сам понимаешь. Оттого она всё время и грустила. И взрослея рядом с ней, я ни за что не хотела быть такой же несчастной, как она. Ни за что не хотела быть такой одинокой. Я всегда думала, что, знаешь, встречу правильного человека и у меня будет счастливая жизнь. Вот как я думаю. Если с тобой правильный человек, который делает тебя счастливой, ты можешь быть счастливой всю жизнь, Фредди. Я в это верю. А ты веришь, Фредди?

– Ага, Делия, – согласился Фредди. – Я никогда ни с кем так не разговаривал. Но, ага, я верю. Думаю, я чувствую так же. Я знаю, что такую, как ты, я никогда не встречал. Я чувствую, что всё переменилось. Что жизнь не такая и подстава. Что, может, ты – то хорошее, что случится в моей жизни. Я ждал, что случится что-то хорошее. Я всегда думал, что я особенный, но ничего особенного со мной не происходило. А теперь я думаю, что ты – это особенное.

– Ох, Фредди, – шепнула Делия, подставляя лицо для поцелуя. – Никто никогда не говорил мне ничего подобного.

Делия села, и Фредди сел рядом с ней, руки их переплелись, и они, запрокинув головы, стали смотреть фейерверк. Они словно видели, как в небе расцветает их молодость, амбиции, мечты, надежды. Фредди снова потянулся к Делии, но этот поцелуй не был страстным, как сотня прежних, а лёгким, почти невинным; таким бы ему хотелось быть, начнись его жизнь иначе. А потом Делия мягко опустила голову ему на плечо, и так они и сидели посреди этого чудесного мгновения и тёплой темноты.

Дядя Генри пододвигался все ближе к ним, пригибаясь всякий раз, как Фредди менял положение, но тут вдруг остановился.

– Что это за звук? – спросил он, запаниковав, и повернулся к Руперту.

Руперт вздрогнул, очнувшись от забытья, в которое погрузился, слушая своих молодых родителей в первый день их знакомства, повернулся и сказал:

– А? Да это грузовик гремит на грунтовке. Это… – он прищурился, всматриваясь в темноту.

– Что за грузовик? – встревоженно спросил дядя Генри.

– Мусоровоз, – бездумно отозвался Руперт.

И тут осознание происходящего пронзило его забытьё, и Руперт подскочил с места. Дядя Генри был уже на ногах и бежал впереди.

Машина времени!

Дядя Генри и Руперт проталкивались через плотную толпу людей на берегу реки, а вслед им неслось раздражённое: «Эй, вы двое, перестаньте толкаться!» Но они ни на кого не обращали внимания, отчаянно спеша к палатке с хот-догами. Когда они до неё добежали, обливаясь потом и тяжело дыша, коробок уже не было.

– Эй вы, мусорщики! – с трудом прокричал дядя Генри, бросившись за мусоровозом. – Где коробки, которые лежали за этой палаткой?

– Чавой? – переспросил мусорщик, останавливая грузовик.

– Коробки, которые вот тут лежали! Где?

– Ты о чём? В грузовике, конечно, где же ещё?

– НЕТ! О, НЕТ! – завопил дядя Генри. – Ладно, вам придётся снова всё разгрузить. Одна из них попала в мусор по ошибке. Она мне нужна. Я без неё не могу вернуться домой.

– О чём ты болтаешь? – не понял мусорщик. – Глянь-ка, вон сколько пустых коробок за теми киосками. Почему бы тебе просто не взять другую коробку?

– Нет, нет, мне не нужна какая попало коробка, мне нужна вполне определённая, – возразил дядя Генри. – В ней было кое-что особенное.

– Ну, её больше нет, – пожал плечами мусорщик. – Эта машина пережёвывает всё, что в неё загружают. Сминает, давит и пакует. Твоя особенная коробка пропала, мужик. Извиняй. – И он вскочил на мусоровоз и уехал.

Дядя Генри и Руперт посмотрели друг на друга, лица обоих побледнели.

– Это ужасно, – проговорил Руперт. – Мы застряли здесь? Что с нами будет? Как мы вообще можем здесь быть, когда мы ещё не родились?

– Ну, положим, это ты ещё не родился, мне теперь около тридцати, – уточнил дядя Генри.

– Но это же ещё хуже! – воскликнул Руперт. – Это значит, что где-то рассекает второй вы. И я не хочу здесь оставаться. У нас нет дома и вообще ничего. Что мы будем делать?

– Не знаю, – сказал дядя Генри. – Дай мне подумать.

– Может, вы изобретёте другую машину времени? – спросил Руперт.

– Ты смеёшься? Я даже не знаю, как первую изобрёл, – отозвался дядя Генри. – Однако, может, всё не так и плохо. Ну, то есть нам, пожалуй, просто нужно вернуться в Стилвилль. В конце концов, в 1971 году я жил в том же доме, что и теперь. Мы просто придём туда, и я скажу, что ты вселяешься к нам…

– Нет, это дурная идея! – ужаснулся Руперт. – Тогда вас будет двое. А что произойдёт, когда вас будет двое в одной комнате? Который из вас будет ВАМИ?

– Мы можем всем говорить, что мы близнецы.

– Вы не можете быть близнецами, если один из вас старше другого.

– Верная мысль, Руперт. Ладно, я могу быть наставником молодого себя. Наставники всегда крутятся вокруг подопечных, пичкая их советами. Мне такая роль вполне подходит.

– Неужели они не вспомнят, что никакого наставника, да на вас самого похожего, только старше, раньше вокруг не крутилось?

– Вспомнят? Ты, никак, в самом деле думаешь, что людям не всё равно? Ладно, вот другая идея. Может, молодой я исчез, когда появился пожилой я. В конце концов, мы же не знаем, как всё это работает. Может, только одна версия тебя может существовать одномоментно.

– Да, конечно, и это будет проще простого – объяснить им, как вы вдруг так состарились. Ну а я? Как мне может быть десять лет, если моя мать меня ещё даже не родила?

– Не мельтеши так, Руперт. Время – сложная штука, и пусть в деталях разбираются физики с их большущими мозгами. Достаточно и того, что мы, по меньшей мере, знаем, где найти крышу над головой.

– А-аай! – простонал Руперт и потянул себя за волосы. – У вас отличный дом, но я не хочу в нём жить. Я хочу свой собственный дом.

– Правда? – удивился дядя Генри. – Невероятно. Он не может быть и вполовину так хорош, как мой дом. Я бы подумал, что ты свой шанс не упустишь.

– НЕТ, я просто хочу вернуться в свою собственную жизнь! – Руперт едва не взвыл, разрываемый между паникой и раздражением, но тут снова мимо медленно проехал мусоровоз, собирая мусор. – Погодите-ка! Посмотрите, куда теперь поедет мусоровоз!

– Что? – переспросил дядя Генри.

– Это не та палатка с хот-догами. Дядя Генри, я думаю, это всё же не та, где мы оставили коробку. Я думаю, это была вот та, ближе к воротам.

Дядя Генри взглянул на ворота.

– Кажется, ты… чёрт побери, Руперт! Беги. Беги! Мусоровоз почти там.

Дядя Генри бежал быстро. Он был стар, но у него были длинные ноги.

Руперт был молод, но ноги у него были короткие. Оба были близки к панике. Он добежали до киоска как раз, когда мусорщик соскочил с грузовика, чтобы забрать коробки.

– ПОГОДИ! – завопил дядя Генри и бросился метать через плечо коробки из-под хот-догов, лихорадочно ища машину времени.

– Эй, прекратите мусорить! – завопил мусорщик. – Я не хочу собирать эти коробки по всей…

Но прежде, чем он успел договорить, дядя Генри вскричал:

– ЭВРИКА! Мы нашли её, мальчик! Нашли! А теперь быстро! Пока что-нибудь ещё не случилось!

Дядя Генри разложил коробку и запрыгнул в неё, Руперт следом за ним. Дядя Генри даже не начал делать свои хитрые пассы руками, как коробка зажужжала, засвистела, и в следующее мгновение оба сидели на полу на чердаке дома Риверсов.

– Ха! – выдохнул дядя Генри с триумфом. – Ха!

Они оба были настолько вымотаны, что ни один не знал, что тут ещё сказать. Руперт развязал завязанные на талии рубашки и свитер и надел их обратно. Переведя дух, они прокрались вниз по лестнице. Через приоткрытую дверь было видно, что семейство Риверсов сидит в столовой за обедом.

– Ну что ж, я подозреваю, что тебе не терпится сбежать к твоему собственному обеду. Не буду тебя задерживать, – заметил дядя барственно, подталкивая Руперта к дверям. Откровенно говоря, дядя Генри был очень рад оказаться дома и вдвойне рад, что не в 1971 году. Рад, что ему не придётся вводить в дом постороннего человека, а больше всего рад, что никогда больше ему не придётся носить «огурцы».

– Точно, – сказал Руперт. – Что ж, спасибо вам. Я чудесно провёл время.

– Ох, это сущие пустяки, – отозвался дядя Генри и ласково вытолкал его за дверь.

Оба по необъяснимой причине вдруг почувствовали себя ужасно неловко. Как два незнакомых человека волей случая поделившихся друг с другом чем-то очень личным.

– Ладно, до свидания. У тебя было пальто? – рассеянно спросил дядя Генри, нажимая на расположенную возле парадной двери кнопку, чтобы открыть ворота. Было очевидно, что ему не терпится приступить к обеду, вот он и забыл, что у Руперта нет пальто.

– Нет, только это, – ответил Руперт, ковыряя дырку в свитере. – Ладно, до свидания и ещё раз спасибо.

– Не за что. – Дядя Генри закрыл дверь, и Руперт побрёл по дорожке, заваленной свежевыпавшим снегом, приметно дрожа всем телом, разомлевшим в тепле летнего вечера. Он был почти у ворот, когда дядя Генри снова открыл дверь и подбежал к нему. Руперта поразила внезапная надежда, что вот он протянет ему бутерброд или даже булочку, испечённую к обеду, но вместо этого дядя Генри наклонился и быстро зашептал: – Я соврал. Я сожалел не о том, что ты не попробовал рождественский пудинг, а из-за призов. Я сожалел о потерянных тобою призах. Так что я нарушил своё собственное правило. Но мне плевать.

И не произнеся больше ни слова, он убежал в дом.

Руперт удивлённо посмотрел ему вслед, а затем побрёл домой.

У парадной двери он столкнулся с матерью, которая как раз возвращалась домой после уборки помещений на сталелитейном заводе. Отец развалился на диване, где он пролежал весь день, смотря телевизор.

– Ты начал готовить обед? – рявкнула мать Руперта на отца.

– Неа, времени не было, – отмахнулся отец Руперта и засмеялся.

– А ты где был? – спросила Руперта его мать.

– Просто гулял, – ляпнул Руперт, не успев придумать отговорку получше.

Мать Руперта наградила его чудным взглядом. Затем её глаза затуманились, словно она что-то вспомнила, лицо на мгновение смягчилось, но затем снова заледенело, и она молча пошла на кухню, пинками прокладывая себе путь среди беспорядка, и принялась готовить ужин.

Драгоценности тёти Хазелнат

Целую неделю после визита в парк «Кони-Айленд» Руперт просиживал все уроки, мечтая о машине времени. Наверняка дядя Генри отладил её, и теперь они смогут сами определять, куда направиться. Руперту казалось логичным, что тот, кто сумел смастерить машину времени из картонной коробки, сумеет сообразить и как подправить её, чтобы она переносила туда, куда ему хочется.

Руперт придумывал всё новые места, которые можно повидать. Места, где много еды и где тепло. Об этом мечтал куда чаще, чем о диковинных странах и приключениях. У него не было не малейшего желания посещать суровые и холодные страны; на пингвинов он бы хотел поглядеть, но отправиться в Антарктиду – нет, спасибо. Возможно, они могли бы перенестись на тропический остров со спелыми ананасами, кокосами и хлебным деревом. Он читал о хлебном дереве – неужели оно, и правда, плодоносит булками? – и ему всегда хотелось попробовать его плоды. Или, может, им удастся попасть на средневековый пир, чтобы наесться жареного мяса под рёв огня в очаге. Или, может, вернуться в 1950-е на конкурс «Пиллсбери»[22], они могли бы судить выпечку и фланировать от стола к столу, дегустируя пироги. Учительница рассказывала классу, как её бабушка была судьёй на этом конкурсе, и Руперт с нежностью думал о тех старых добрых временах.

Каждый день, возвращаясь из школы домой, Руперт замедлял шаг перед домом Риверсов. Он искал взглядом перископ. Каждый день он ждал, что из изгороди высунется рука, схватит его и затащит внутрь. Но дни уходили, а ни дядя Генри, ни перископа как не бывало, и Руперт был раздосадован. Можно подумать, дяде Генри не было с ним весело! Неужели дядя Генри предпочёл путешествовать в одиночку, когда можно было утянуть с собой Руперта! Но что, если дядя Генри успокоил свою совесть по поводу произошедшего на Рождество и думать забыл о Руперте? Это была невесёлая мысль. Руперт чувствовал странное сродство с дядей Генри после совместного (первого!) путешествия на машине времени. Он испытывал ужасное опустошение при мысли, что дядя Генри, возможно, ничего подобного не ощутил.

Когда прошли две недели, но дядя Генри даже не попытался поговорить с ним, Руперт от безысходности окликнул Тургида в школьном холле перед началом уроков.

– Не знаю, помнишь ли ты меня… – начал он застенчиво.

– Ну да, – кивнул Тургид. – Ты Руди, верно? С Рождества?

Руперт поверить не мог, что Тургид даже не запомнил его имя. Они же провели вместе Рождество! Он, Руперт, наверное, самый невзрачный и незапоминающийся человек на земле!

– Да, это я, я просто хотел спросить, как чувствует себя твой дядя Генри? Он не заболел?

– Заболел? Нет, он как обычно, спасибо, – озадаченно проговорил Тургид.

– Ну, я хочу сказать, он ведь здесь, верно? – спросил Руперт, заливаясь румянцем. За неимением лучшего объяснения он стал думать, что дядя Генри мог отправиться куда-то во времени, застрять там, а семья ничего и не заметила.

– Да, конечно, – сказал Тургид.

– Приходит каждый день к обеду?

– А как иначе? – удивился Тургид.

– Ясно. Просто хотел уточнить, – пробормотал Руперт. Он совсем отчаялся.

– Спасибо. Ты очень… предупредителен, – проронил Тургид, развернулся и отошёл, покачивая головой.

Руперт услышал, как один из друзей Тургида спросил:

– С чего это ты разговариваешь с этим чудиком, он же Браун?

– А, Руди? Он нормальный. Был у нас на Рождество. Не то чтобы наша идея, просто он всё время падал в обморок, так что нам пришлось подержать его, пока он не очухается. Но вообще-то он совсем неплохой, немного неотёсанный… – голоса затихли, когда мальчишки свернули за угол.

Руперт стоял, провожая их взглядом, и краснел всё сильнее. Если эта история разойдётся по всей школе – а он этого меньше всего хотел, – все станут говорить, что он жалкий объект благотворительности. Что его позвали к столу не потому, что хотели разделить с ним праздник, а просто из жалости. И ведь всё произошло совсем не так! Ведь это их ворота подцепили его на крючок и шибанули током. А затем Тургид сам настоял, чтобы он остался. И что Тургид имел в виду, называя его «неотёсанным»? Разве он допустил какую-то бестактность? Однако Руперт был вынужден взглянуть правде в лицо: дядя Генри больше не возьмёт его с собой путешествовать во времени. Первый раз останется единственным. Не будет продолжения сумасбродных похождений вдвоём.

После приключений сначала с миссис Риверс, а затем с дядей Генри он думал: «Вот теперь начинается интересная часть моей жизни!» Он думал, что всё только впереди. Ему даже не верилось, что всё закончилось так скоро и отныне жизнь снова потечёт нудно и тяжко.

Но так оно и было. Январские метели сменились февральскими ледяными дождями. Руперт и сам едва не превратился в сосульку, никогда не тающую, всегда слегка голубоватую.

А в довершение всего настал самый ненавистный ему день в году – День святого Валентина. Все бедные дети в школе с ужасом ждали Дня святого Валентина.

В Рупертовой школе ребята мастерили почтовые ящики для валентинок из разукрашенных обувных коробок. Предполагалось, что все приносят коробки из дома, но редко кто из бедных детей мог это сделать, и поэтому учителя приносили несколько коробок специально для них. Это было первым унижением.

Каждый из учеников должен был одарить валентинками всех в своём классе. Большинство родителей отправлялись с детьми за покупками и скупали коробки открыток с мультяшными персонажами, героями фильмов и сериалов. Часть праздничного дня в школе проходила за выписыванием имён и кратких пожеланий на открытках и их доставке адресатам.

Бедные дети часто приходили в День святого Валентина без открыток. Но и к этому учителя были готовы: они предусмотрительно предоставляли цветной картон, фломастеры, карандаши, клей, блёстки, кружево и наклейки, предлагая деткам сделать валентинки своими руками во время, обычно отводившееся для самостоятельного чтения[23]. Замысел был добрый, но, к сожалению, он лишь приковывал внимание всего класса к тем, кто не мог купить валентинки, ведь они одни трудились в поте лица, клее и блёстках.

Мало кто из детей обижал тех, кто не мог купить валентинки, но кто-нибудь непременно начинал хихикать и дразниться, пока учитель не видит. Но даже если шута не находилось, тратить время на изготовление валентинок – особенно если у тебя руки растут не из того места, а у Руперта они росли чёрт знает откуда, – было настоящей пыткой. Руперт непременно изгваздывал клеем и блёстками всю парту. Однажды он попробовал просто вырезать сердечки, но учительница подошла к нему и сказала: «Ну, ну, мы же можем постараться, как следует, верно?» И свалила на парту перед Рупертом гору блёсток и материалов для творчества. Сидевшие рядом девчонки из вежливости отвернулись. Руперт всё бы отдал, чтобы в День святого Валентина залезть под парту и тихо умереть, но кто ж ему это позволит?

Единственной отрадой праздничного дня было то, что Руперт мог рассчитывать на еду, так как после уроков устраивался праздник в классе. Детям разрешалось приносить в школу вкусности при условии, что они брали на всех. С самого утра матери несли ярко-розовые кексы и печенье в форме сердечек, и в классе воцарялась атмосфера предвкушения. И в кои-то веки было не важно, что Браунов все недолюбливают. Правила – это правила, и угощения делили поровну. Есть не начинали до тех пор, пока не будут доставлены все валентинки, и Руперт утешал себя тем, что как ни унизительно украшать валентинки и ходить с клеем в волосах, в конце дня его ждут сладости.

В тот год троим ребятам из класса Руперта выпало мастерить валентинки. Руперт взял со стола, куда были выложены материалы для творчества, ровно столько, чтобы выглядеть прилежным, но не проваландаться лишнего и не погрязнуть в беспорядке. Он усердно замазывал сердечко клеем и посыпал его блёстками, вдыхая чудесные ароматы выпечки, помадки и сахара, исходившие от передних парт, когда дверь распахнулась, пустив по классу сквозняк, и все подняли глаза. Они ожидали увидеть директора, в особенные дни тот часто заглядывал в классы, но на пороге стояла высокая величавая женщина с орлиным носом, копной рыжих кудрей и ярко накрашенными губами. На ней была горжетка из норки и туфли с высоченными каблуками.

Это была тётя Хазелнат!

«Должно быть, она ошиблась классом, – подумал Руперт. – Шестой класс, тот, в котором учится Тургид, следующий по коридору».

Очевидно, учительница Руперта подумала то же самое, потому что она сказала:

– Миссис Риверс, вы, вероятно, ищете Тургида?

В городе знали всех до единого Риверсов. Они были местными знаменитостями Стилвилля. Одежда, семейная история, автомобили, манеры – всё говорило о том, что они занимают самое высокое положение. Они превосходили даже людей, живших в остальных шести особняках.

– Нет, – заявила тётя Хазелнат. – Я… мне нужен… – Её взгляд заметался по классу и на мгновение остановился на Руперте. – ОН!

– Он? – эхом отозвалась учительница, проследила, куда указывает тётя Хазелнат, но явно не поверила своим глазам.

– Да. ОН! – повторила тётя Хазелнат.

– Руперт? – встревоженно переспросила учительница. И она зашептала на ухо тёте Хазелнат, впрочем, так громко, чтобы Руперт услышал: – Неужели он украл вашего кота?

– Не говорите глупостей, – отрезала тётя Хазелнат. – Что бы я делала с котом? Нет, он немедленно нужен мне. Подготовьте его, пожалуйста.

– Уф, – растерянно проговорила учительница. – Миссис Браун по какой-то причине послала вас за ним?

– Миссис Браун? Я не знаю никакой миссис Браун, – тем же непререкаемым тоном изрекла тётя Хазелнат.

– Мать Руперта, – пояснила учительница. – Или, возможно, мистер Браун?

– Никто ни за кем меня не посылал, юная леди, – проронила тётя Хазелнат.

Руперт был ошарашен тем, что она назвала его учительницу юной. Он никогда не задумывался, что она была молодой, впрочем, если сравнивать с тётей Хазелнат…

– Да, хорошо, а у вас есть письменное разрешение? – спросила учительница, доставая из шкафа папку и пролистывая её содержимое. – Как вы знаете, чтобы забрать ребёнка, вы должны быть в списке доверенных лиц. Родитель предоставляет этот список в начале учебного года. Я просто интересуюсь, дело в том, что миссис Браун не предоставила его. Насколько мне помнится. Позвольте, я проверю, ведь, знаете, я не могу отпустить ребёнка с человеком, которого нет в списке…

Учительница продолжила нервно листать папку, ей было неудобно заставлять Риверс ждать. Тем временем тётя Хазелнат прошла к парте Руперта, взяла карандаш и кусок цветного картона и написала несколько слов. Затем она положила записку на стол учительницы.

– Вот, этого достаточно?

Учительница взяла картонку и зачитала вслух:

– Настоящим даю разрешение Хазелнат Риверс забрать моего сына Руперта. Подпись: Брауны. Мистер и миссис.

Учительница нахмурилась.

– Ясно, – промолвила она. Затем испуганно примолкла. – Э… не вы ли сами только что написали это?

– Да как вы СМЕЕТЕ! – вскричала тётя Хазелнат. – Что за НАМЁКИ вы себе позволяете?

– Ну, видите ли… – нервно начала учительница, не зная, как и поступить.

– Возможно, мне следует пойти с этим к директору? – поинтересовалась тётя Хазелнат.

– Да, будьте так добры, – с облегчением согласилась учительница, радуясь возможности перекинуть ответственность.

– Руперта я возьму с собой, – заявила тётя Хазелнат. – Так будет быстрее.

– Ох, – выдохнула учительница. – Вы заберёте его из класса?

– Вы же не думаете всерьёз, будто я похищу его? – вопросила тётя Хазелнат. – РИВЕРС?

– Ох, нет, конечно, конечно же, нет, – залепетала учительница. – Хорошо. Так, Руперт, пожалуй, тебе лучше собрать свои вещи.

Всё это время Руперт гадал, зачем он понадобился тёте Хазелнат. Может, дядя Генри послал её за ним, чтобы взять в новое путешествие во времени? А не могло быть так, что с его родными случилось что-то ужасное и они по какой-то причине послали за ним тётю Хазелнат?

– Эх, Руперт, ты не успел закончить свои валентинки, – заметила учительница, взглянув на его парту, и встревоженно нахмурилась.

– Не говорите глупости, женщина, у нас есть заботы поважнее, – отрезала тётя Хазелнат, подталкивая Руперта в раздевалку за двумя добавочными рубашками и дырявым свитером, которые он всегда вешал на крючок, придя в класс.

– И ты пропустишь угощение, – сказала учительница. Тётя Хазелнат влекла Руперта за собой, вон из раздевалки, вон из класса и в коридор. Руперт смятённо оглянулся, вдруг учительница выйдет за ними и вынесет ему кекс, или печенье, или даже квадратик мюсли, но она уже закрыла дверь.

– Ну что ж, – сказала тётя Хазелнат, – это ты легко отделался!

– Что вы имеете в виду? – спросил Руперт, спеша за ней по коридору и на школьное крыльцо. – Мы проскочили мимо кабинета директора!

– Ну-ну, не будем же мы ЕГО беспокоить, – проговорила тётя Хазелнат. – Это просто для отмазки. Я и не собиралась с ним беседовать. Нет, послушай, Руперт, я хочу свозить тебя на небольшую экскурсию. Туда, куда я езжу каждый год. Это для меня большая радость, и я хочу разделить её с тобой. Потому что, ну знаешь, – только не говори остальным, и особенно дяде Генри, – я расстроилась из-за того случая с призами на Рождество, и я всё думала, чем же тебя порадовать. И разве можно выбрать день лучше, чем День святого Валентина? Самый кошмарный день в году.

– И вы не любили День святого Валентина, когда были в школе? – ошарашенно пробормотал Руперт, ведь он-то думал, что взрослые пребывают в счастливом неведении, считая, что все рады этому дню, а сами в детстве его просто обожали.

Они сели в машину тёти Хазелнат и понеслись по заснеженным улицам к городским окраинам Стилвилля.

– Не любила? – квакнула тётя Хазелнат. – Да я его НЕНАВИДЕЛА. Все бедные дети ненавидят День святого Валентина. Я ведь, знаешь ли, по рождению не Риверс. Я Макинтош. И все Макинтоши бедные. Мы приехали из Кентукки в надежде сорвать куш на сталелитейном заводе, но, конечно, спасовали. Моя родня родом из холмов Кентукки, и мне часто казалось, что пасовать у нас получается лучше всего. Я училась в той же школе, что и ты, Руперт. Джо Риверс был в моём классе. У нас школьный роман, но наша любовь не угасла. Он женился на мне сразу после школы, и мы переехали в особняк Риверсов, где все они живут, потому что, как иначе, Риверсы живут вместе, словно муравьи в муравейнике. И это было ничего. Я хотела того же, что и Джо. А затем он умер. На шестом году нашего брака он свалился с тяжёлым гриппом и всё. После этого я словно закаменела. Моё счастье умерло вместе с Джо. Риверсы, надо отдать им должное, не выставили меня за порог, но ничто в доме не напоминало мне о Джо. Всё, что осталось у меня от него, всё, что принадлежало мне по-настоящему, – это мои драгоценности, которые он мне дарил по каждому мыслимому поводу: на Рождество, на Новый год, на день рождения (и мой, и его), на День святого Валентина (надо сказать, это многое искупило, и я почти полюбила Валентинов день), на годовщину свадьбы, на день посадки деревьев…

– День посадки деревьев? – недоверчиво переспросил Руперт.

– Маленькие броши в форме дерева, усыпанные изумрудами. Не было такого праздника, на который он не осыпал меня драгоценностями. Тысячи и тысячи долларов в драгоценных камнях. Каждый год я думаю продать их и совершить побег из этого дома…

– Вам там не нравится? – изумился Руперт.

– А тебе понравилось бы? – усмехнулась тётя Хазелнат.

– Думаю, да, – сказал Руперт, вспоминая рождественский обед, и камины повсюду, и мягкие кровати. – Если бы это был мой дом.

– Но в этом-то и дело, – возразила тётя Хазелнат, – это не мой дом, не настоящий дом. Можно выйти замуж хоть за всех Риверсов разом, но если ты Макинтош, ты и останешься Макинтош. Та часть тебя, что с рождения была беднее грязи, так и останется беднее грязи. Жизненные обстоятельства могут перемениться, но ты сама не изменишься. Я так и не сумела приноровиться к этой жизни, однако и вернуться к прежней жизни с моей семьёй я тоже не могу. Я больше не Макинтош, хотя я так и не стала настоящей Риверс. Я думала, я смогу стать Риверс, если мне повезёт, – и мне повезло! – но той придуманной дамой, которой я хотела стать, – холёной и модной, с идеальной жизнью, идеальной причёской, идеальной одеждой, идеальными мыслями и чувствами… Нет, этой придуманной Хазелнат я так и не стала. Я – это я, просто в другом доме. Если уж на то пошло, я осталась тем же несовершенным человеком, только сделалась ужасно скучной. Каждый год я думаю, что отправлюсь в Калифорнию и стану ловить рыбу в Тихом океане. Я очень люблю рыбу. Если продать драгоценности, я смогу оплатить этот безумный побег. И вот каждый год, когда зима делается невыносимой, я еду в банк к своему клиентскому сейфу, в котором я храню драгоценности, и навещаю их. По плану я должна забирать их, отвезти в Цинциннати и продать. Я даже ювелира выбрала и всё такое. Но потом… случается одно и то же.

– Что? – спросил Руперт. Он так заслушался, что едва заметил, что они припарковали машину и зашли в банк.

– Я смотрю на них и вижу не драгоценности, а лицо Джо, обращённое ко мне, и его улыбку, когда он дарил мне эти украшения. И я не могу их продать. Никогда больше передо мной так ясно не встаёт лицо Джо – только тогда, когда я смотрю на драгоценности. И тут мне начинает казаться, что вместе с ними я лишусь и его лица. Поэтому я кладу драгоценности обратно в сейф, возвращаюсь в особняк и думаю, ну, может, в следующем году. Но… – лицо тёти Хазелнат снова стало чётким и деловым, едва они ступили на мраморные полы и подошли к двери с табличкой «УПРАВЛЯЮЩИЙ БАНКА». – Быть может, сегодня всё будет иначе. Быть может, мне и хватит храбрости сбежать от прошлого. Быть может, ты принесёшь мне удачу.

Тётя Хазелнат резко постучала в дверь управляющего.

– Миссис Риверс! – воскликнул управляющий банка, кланяясь и лебезя. – Как чудесно. Что я могу для вас сделать?

– Я здесь, чтобы проверить мой клиентский сейф, – проронила тётя Хазелнат.

– Конечно-конечно, – воскликнул управляющий. – Я тотчас достану свой ключ. Ваш ключ при вас?

Тётя Хазелнат продемонстрировала ключ от клиентского сейфа, и все трое спустились в большое помещение со сводчатым потолком, два ключа отомкнули хранилище, и управляющий оставил Руперта и тётю Хазелнат одних.

– Была не была, – выдохнула тётя Хазелнат, доставая шкатулку и открывая её. – Садись на этот стул Руперт и держи ноги вместе.

Руперт сделал как велено. Тётя Хазелнат открыла сумочку, вынула наволочку и расстелила её на его коленях.

– Вот так, – сказала она. – Для пущего эффекта.

И она высыпала всё содержимое ему на колени. Руперту показалось, будто отверзлись небеса и осыпали его звёздами. Определённо, никогда в жизни он не видел такого блеска. Там были и ожерелья, и серьги, и браслеты, и броши, и тиары, и кольца – дождь рубинов, изумрудов, сапфиров и бриллиантов.

– Ух ты! – воскликнул Руперт. – Невероятно!

– Да, в выборе драгоценностей Джо не знал себе равных, – промолвила тётя Хазелнат.

Они смотрели на драгоценности в тишине и благоговении, но в следующее мгновение сверху донёсся грохот и крики. Шум было слышно даже в хранилище.

– Боже правый, что там такое могло произойти? Кто посмеет кричать в банке? По моему опыту, в банках всегда царит благоговейное молчание, словно в церкви, – возмутилась тётя Хазелнат, открывая дверь и высовываясь за порог, чтобы лучше слышать. Вдруг она завизжала, а двое мужчин в масках и с пистолетами втолкнули её обратно.

– Это налёт! – сообщили они.

Похищение

Не успели они опомниться, как люди в масках сгребли драгоценности тёти Хазелнат вместе с наволочкой и прямо с дрожащих колен Руперта смахнули всё в большущую сумку. Затем они погнали тётю Хазелнат и Руперта вверх по лестнице. Все в банке лежали, уткнувшись лицом в мраморный пол. Люди в масках то и дело стреляли в потолок, шумно и суетливо, и поэтому никто не смел и пошевелиться, пока грабители и заложники не дошли до машины и не рванули с рёвом по шоссе. Грабитель, сидевший на переднем сиденье, держал в каждой руке по пистолету, направив их на Руперта и тётю Хазелнат, усаженных сзади.

– Это на редкость грязная машина, – светским тоном заметила тётя Хазелнат. Она пнула дорогой туфелькой на высоченном каблуке пустую банку из-под колы.

– Ага, прощения просим, – отозвался человек в маске с пассажирского сиденья. – Мы собирались почистить её перед отъездом, но всё времени не было.

– Мне пришлось везти мою кошку к ветеринару, – объяснил тот, что вёл машину.

– Ох, – молвила тётя Хазелнат. – Бедняжка. Что с ней случилось?

– Наглоталась шерсти.

– Ну, вот видишь, поэтому-то у меня нет кошки, – заявила тётя Хазелнат, повернувшись к Руперту. – Тебе нужно убедить своих братьев начать воровать собак. Собака – это достойный питомец. Собака будет любить тебя и никогда не бросит. Собака необычайно величественна в своём исключительном пренебрежении к собственному величию, если речь идёт о счастье хозяина. У собаки крепкие моральные устои. А кошка… кошка – это просто животное.

– Я не хочу, чтобы мои братья воровали животных, всё равно каких, – возразил Руперт, и голос его дрожал, поскольку, в отличие от тёти Хазелнат, он не мог забыть о нацеленном на его голову пистолете.

– Да, ты прав, – согласилась тётя Хазелнат. – Это безобразие.

– Они всегда их возвращают, – уточнил Руперт.

– Да, но говорят, что это дело рук твоей матери. Если бы не она, твои братья оставляли бы кошек себе, вот что люди говорят. Однако я бы хотела отметить, что, хотя все твердят, будто кошки чистоплотнее собак, это неверно. Кошки вечно срыгивают шерсть, а кроме того, притаскивают в дом дохлых мышей и повсюду раскладывают их кишки. И это чокнутые кошатники называют «чистоплотностью»?!

– Я люблю свою кошку, – запротестовал водитель.

– Хорошо, а подумал ли ты, кто будет кормить её, когда ты окажешься в тюрьме? – поинтересовалась тётя Хазелнат. – Можешь не отвечать. Ей наплевать. Кошки не привязываются к людям. Ещё одна причина, по которой я предпочитаю собак.

– Кошка живёт у моей матери. Кроме того, мы не собираемся в тюрьму, – сказал мужчина с пистолетами. – Мы получаем ваши драгоценности и делаем ноги.

– Однако вы их не получите. На них основан мой план побега, – заявила тётя Хазелнат, откинувшись на сиденье, казалось, совершенно безмятежно. Руперт же ёрзал, не знал, куда девать руки, и чувствовал, что вот-вот описается.

– Побега от чего? От чего вам бежать, вы же богаты! – удивился мужчина с пистолетами.

– Вообще-то нет, – возразила тётя Хазелнат. – Эти драгоценности – всё, что принадлежит мне. Остальное принадлежит Риверсам, а я живу с ними из милости. Вам приходилось жить где-то из милости?

– Пожалуй, нет.

– Пожалуй, нет! – тётя Хазелнат скривилась. – Так я и думала. Так что не говорите о том, чего не знаете. А потом, вероятно, вы не знаете, где продать их. Вам не получить за них хорошую цену. А теперь разворачивайтесь и везите нас обратно. – Тётя Хазелнат взглянула на Руперта. – И снова, думается мне, у меня ничего не выйдет, Руперт. Я думала, что, возможно, в этом году я уеду на запад, стану рыбачкой… Однако ж нет! Как только я вывернула тебе на колени эту переливающуюся кучу драгоценностей, я увидела лицо Джо. Вот он в день нашей годовщины протягивает мне бриллиантовый теннисный браслет. Вот он в день рождения Вашингтона дарит мне подвеску в виде вишнёвого деревца с крошечными рубиновыми ягодками. – Тётя Хазелнат смахнула слезу.

– Вот чёрт, Натти, ты не можешь его забыть до сих пор? – вспылил стрелок. – Тридцать лет прошло, как Джо отбросил коньки! Что, чёрт подери, с тобой такое?

Тётя Хазелнат, тихонько плакавшая в платочек, который она извлекла из своей сумочки, при этих словах подняла голову. Затем она пристально вгляделась в лицо стрелка, словно пытаясь заглянуть под его маску. Её лицо застыло, а тон сделался резким.

– И как я не догадалась! Как я только не догадалась! Никто не звал меня Натти со времён самой зелёной молодости. Это же Чарли Таннер и Час Маккензи, так? И не говорите мне, что я не права. У вас двоих вечно были идеи одна другой глупее, сколько я вас знала, но эта самая дурацкая. Вы что, думали, я вас не узнаю?

– Ай, Натти… – заныл Чарли, опуская пистолеты, однако Час просто ехал дальше. – Мы не думали, что наткнёмся на кого-то, кто нас знает. Мы точно уж не думали, что схватим тебя. Вот фигня. План был – ворваться в банк, заграбастать того, кто подвернётся в хранилище, в качестве заложника, ну и всё, что они отперли, в придачу. Мы не собирались ни в кого стрелять. Пистолеты просто для антуражу. Мы собирались отпустить заложника, как только уберёмся прочь.

– Как вы узнали, что там вообще кто-то будет? – поинтересовалась тётя Хазелнат. – Вы вполне могли спуститься и обнаружить, что в хранилище пусто.

– У нас был свой человек в банке, ну, точнее, женщина. Одна из кассиров. Час с ней встречается. Встречался. Думаю, этот грабёж подпортит романтику. Мы сказали ей, что будем сидеть в кафе напротив, и велели отойти в туалет и махнуть нам в окошко, когда кто-нибудь спустится в хранилище.

– А вот это не по мне, – отрезала тётя Хазелнат. – Вы думаете, так годится, взять и подвести девушку под неприятности? Ведь кто-нибудь непременно узнает, что она вам помахала.

– Ну, чёрт подери, Натти, мы не сказали ей, ПОЧЕМУ мы её об этом попросили, а она и не спросила. Она, как говорится, не самая яркая лампочка в гирлянде. Мы посчитали, сама понимаешь, что если она не будет знать, что делает, так и нас не выдаст.

– Она мне не особо и нравилась, – прибавил Час.

– Вот это просто чудненько, – процедила тётя Хазелнат. – Знаю, знаю, вы, мальчики, никогда не были гениями, но и подлецами тоже не были. Эдаких подлых фокусов вы раньше не отчебучивали.

– Кто бы говорил, – отозвался Чарли. – Расскажи-ка мальчонке, как его звать-величать, как ты надула меня.

– Мы с Чарли встречались, – чопорно пояснила Руперту тётя Хазелнат. – Недолго.

– Но я думал, вы вышли замуж за свою первую любовь, – удивился Руперт, начиная оттаивать. Похищение оказалось куда более странным, чем он ожидал.

– Да, ну просто, когда мы закончили школу, Джо пришлось немножко подтолкнуть, чтобы он таки сделал предложение. Мне нужно было чем-то пригрозить. Мужчины часто ведут себя так, Руперт. Это женщинам нужно вить гнездо, а мужчинам достаточно порхать кругами и чирикать. Как бы там ни было, я пригрозила ему Чарли.

– И это не то чтобы очень нечестно, – заметил Чарли.

– Ой, вырасти уже и живи в своё удовольствие, – ответствовала тётя Хазелнат. – Все это в далёком-далёком прошлом. И почему ты не развернул машину обратно, как я тебе велела, а, мистер Час Маккензи?

– Потому что мы не вернёмся, – сказал Час. – Извини, Натти. Не можем. Или мы в тюрьме окажемся.

– Ясно, – задумчиво проговорила тётя Хазелнат. – Тогда куда вы нас везёте, не соизволите сообщить?

– В наше логово! – ответил Час.

И они поехали дальше.

Тётя Хазелнат и Руперт после этого не проронили ни слова.

Руперту снова сделалось страшно. Ему не понравилось это слово, «логово». Оно наводило на мысли о львах, затаскивающих свой обед в большую пещеру и оставляющих её там.

Тётя Хазелнат с недовольным видом сидела, откинувшись, на своём сиденье и хмуро смотрела в окно.

Через час они добрались до логова: автомобиль заехал в старый амбар.

– Что это? – спросила тётя Хазелнат, как только все вылезли из машины.

– Это старая ферма, мы с Чарли купили её, – ответил Час. – Мы хотели её перестроить.

– В таунхаусы, – пояснил Чарли. – Ну, знаешь, мы думали, что на нынешнем рынке недвижимости мы сможем утроить наши деньги.

– Очень мило, – проговорила тётя Хазелнат. – Но кого вы убедите поселиться в такой глуши? Сюда час езды от Стилвилля и более часа от Цинциннати. Если вы не разводите цыплят, не вижу в этом никакого смысла.

– Ну да, – промычал Чарли, шаркнув башмаком по пыли, – это мы уже поняли. И с деньгами мы в полном пролёте.

– Да, беда с вами, мальчики, – вздохнула тётя Хазелнат. – Вечная беда с вами, мальчики. Вы хватаетесь за идею, но НЕ ПРОДУМЫВАЕТЕ ЕЁ ДО КОНЦА! Вот, например, что вы собираетесь делать со мной и Рупертом? Ладно, ладно, это всё очень мило, похищать людей, но не можете же вы держать их в трёхлитровых банках. Мы не консервы, знаете ли. Не ягодное желе. Ты не желе, Руперт?

– Нет, – тихо проговорил Руперт.

– Вот именно. Руперт – не желе. И я не томатный соус. Вам следовало просто забрать драгоценности. Тогда вы были бы просто грабителями. А теперь ваше преступление отягчается похищением. А это очень серьёзное обвинение.

– Эй, но ты же не станешь возбуждать дело, а, Натти? – вопросил Чарли.

– Ну, допустим, лично я не стану, – сказала тётя Хазелнат. – И не по старой памяти, а просто потому, что я не мстительна. Однако вам нужно подумать о мальчике. А его семья тоже может выдвинуть обвинение. И, вполне вероятно, предъявит иск. В гражданский суд. Психологическая травма и всё такое.

– На мой взгляд, он не выглядит травмированным, – отметил Час, посмотрев на Руперта.

– Он выглядит чуточку травмированным, – поправила его тётя Хазелнат. – Это вовсе не выражение счастья на его лице. Хотя, вообще-то, он из тех, кто всегда выглядит чуточку травмированным. Но дело не в этом. Брауны на мели. Они могут увидеть в этом свою путёвку в жизнь.

– Путёвку в жизнь! – фыркнул Чарли. – Ты свою путёвку не упустила, Натти. И что хорошего?

– Я никогда не хотела путёвку в жизнь как таковую, – промолвила тётя Хазелнат. – Мне был нужен только Джо. И это был правильный выбор. Он бы не украл у меня драгоценности!

– О, давай, добивай меня, не стесняйся! – воскликнул Чарли. Он снял маску, закрыл глаза и запрокинул голову, скривившись, словно от боли. – Эх, Натти, неужели ты думаешь, что я оставлю себе твою нычку? Ладно, возможно, поначалу такая мысль у меня была, вспомнить, как ты меня бросила, но в конечном итоге, должна же ты понимать, что я так не поступлю с тобой. Но мы не могли просто оставить тебя в банке. Чтобы выбраться, нам нужны были заложники. Вот, – сказал он и протянул тёте Хазелнат свёрток с драгоценностями, но вдруг дёрнулся и выронил его. Все четверо стояли над большущей дырой в полу амбара, и драгоценности ухнули прямо в широкую трубу, предназначенную под канализацию.

– Чёрт побери! – закричала тётя Хазелнат вне себя… – Посмотрите, что вы наделали, разини!

Но все внезапно услышали то, из-за чего Чарли выронил драгоценности. Полицейские сирены.

– Вы, мальчики, оставайтесь здесь, – велела тётя Хазелнат, выходя из амбара. Она заглянула за угол и увидела четыре полицейские машины, которые с мерцающими мигалками и ревущими сиренами подъезжали к ферме.

– Шухер, это копы! – брякнул Час, когда тётя Хазелнат торопливо вернулась в амбар.

– Я вам говорила, я же вам говорила, что это плохая идея, – бросила тётя Хазелнат.

– Быстро, в машину! – прикрикнул Чарли.

– Не глупи, вам не уйти в скоростной гонке от четырёх полицейских машин. Вы что, в кино никогда не были? Оставайтесь в амбаре. Мы с Рупертом выйдем и прикроем вас. Чарли, надень-ка на всякий случай свою маску. Я скажу им, что вы не снимали масок, бросили нас здесь и уехали с сообщниками. Что вы ничего не украли, потому что в моём клиентском сейфе ничего и не было, кроме старых любовных писем, но вы взяли нас в заложники, на случай если вас подкараулят на выходе из банка. И что я думаю, что вы направляетесь в Цинциннати.

Руперт и тётя Хазелнат вышли из амбара, закрыв за собой дверь. Когда они обошли его, полицейские машины были почти на месте, но тётя Хазелнат быстро сказала Руперту:

– Послушай, мы скажем полицейским, что ты дружишь с Тургидом, и я подхватила тебя, так как мы собирались попить чаю, а затем поехала за моими любовными письмами – я хотела почитать их вам с Тургидом в День святого Валентина и подобный вздор, – а потом мы устроили бы сюрприз Тургиду, заехав за ним. Но нас похитили, прежде чем мы успели вернуться за ним в школу.

– А почему вы сначала заехали за мной?

– Потому что ты попросил меня забрать тебя пораньше. Ты терпеть не можешь делать валентинки.

– И это даже правда, – согласился Руперт. – А что если копы вам не поверят и захотят войти в амбар?

– Не поверят мне? – промолвила тётя Хазелнат, выпрямившись, высоко вздёрнув подбородок и изогнув губы в самой своей светской улыбке, как раз когда копы затормозили и вылезли из машин. – Как так они мне не поверят? Я – РИВЕРС. А теперь пойдём, пора ехать домой.

Но всё вышло так. Копы, похоже, безоговорочно поверили каждому слову тёти Хазелнат. Две машины двинули в сторону Цинциннати, одна вернулась к патрулированию, другая отвезла тётю Хазелнат и Руперта в полицейский участок, где у обоих взяли показания о случившемся, а затем полиция довезла их туда, где стояла машина тёти Хазелнат, а потом уже тётя Хазелнат завезла Руперта домой.

Когда Руперт вошёл в гостиную, отец смотрел телевизор.

– Только что видел новости, – сказал отец Руперта. Он повернулся и несколько минут пристально смотрел на Руперта. Ни один из них не произнёс больше ни слова. Руперт не понимал, что происходит. Наконец его отец рявкнул: – Какие новости о твоём похищении? ХА!

– А, – протянул Руперт, понимая, что к чему. – Это было в новостях? Я не видел ни камер, ни репортёров, ничего такого.

– Ну, кто-то разнюхал эту историю. Ты думал сохранить всё в секрете? И что вообще ты делал с этой дамочкой Риверс?

– Она хотела почитать нам свои любовные письма, потому что сегодня День святого Валентина, – смятённо пролепетал Руперт. – Я думаю, она собиралась пригласить меня в гости попить чаю вместе с Тургидом, потому что мы вроде как дружим с Тургидом, хотя вообще-то нет, но миссис Риверс думала, что да, но она, наверное, спутала меня с кем-то ещё, но затем, прежде чем мы успели подхватить Тургида, нас похитили, так что только мы с миссис Риверс…

Мистер Браун махнул рукой и повернулся обратно к телевизору.

– Ладно, малыш. Ты меня утомил.

Руперт был уже на лестнице, когда отец крикнул ему вдогонку:

– Тебе, значит, не пришлось слушать, как она зачитывается своими старыми любовными письмами?

– Нет, – сказал Руперт, останавливаясь.

– Что ж, легко отделался! – заржал мистер Браун, прибавляя громкости на телевизоре.

Новая жизнь

На следующий день в школе Руперт оказался в центре внимания. Все хотели знать, каково это, когда тебя похищают, хотя Руперту совсем не хотелось об этом говорить.

– Да нормально, – отвечал он всякий раз.

Наконец, от него отстали все, кроме Малькома, школьного хулигана.

– Я спросил, как оно было, – процедил он. – Или ты хочешь получить по башке?

Руперт замер, казалось, обдумывая, насколько приятное разнообразие внесёт в скучные будни удар по башке, но пока он подбирал ответ, Тургид вступился за него.

– Оставь его в покое, – потребовал он, становясь между Рупертом и Малькомом.

– Оставь его в покое, – писклявым голосом передразнил Мальком. – Оставь его в покое. Богатей! – он с вызовом плюнул под ноги Тургиду, но тут зазвонил звонок, и все потянулись к классам.

– Спасибо, – сказал Руперт, заходя в школу.

– Без проблем. В любом случае тётя Хазелнат велела тебе передать кое-что. Она хочет встретиться с тобой после школы на углу Ильмовой улицы и Кленовой.

– Ага, спасибо, – отозвался Руперт.

Весь день он гадал, что могло понадобиться от него тёте Хазелнат. Ему-то казалось, что их приключение подошло к концу. Едва прозвонил последний звонок, он побежал на Ильмовую улицу и увидел её машину. Он запрыгнул в неё, и тётя Хазелнат рванула с места, так что завизжали покрышки.

– Как ты, наверное, догадываешься, я еду за моими драгоценностями, – заявила тётя Хазелнат.

– Я совсем забыл про них, – признался Руперт. – Но вдруг полиция установила слежку за местом преступления? – Он как-то слышал это выражение по телевизору.

– Установила слежку? Зачем? Я сказала им, что грабители ушли с пустыми руками, и я не стану подавать в суд. Их, конечно, всё равно разыскивают за учинённый беспорядок и пальбу и всё такое, но полиция Стилвилля работает, мягко говоря, спустя рукава, так что, я думаю, с этой стороны нам бояться нечего.

Какое-то время они ехали молча. Затем Руперт спросил:

– А я-то зачем еду?

– Ты видел трубу, в которую упали драгоценности?

Руперт кивнул.

– Ну, мне в неё никак не пролезть, хоть я и сохранила девичью фигуру. И Чарли, и Часу тоже не втиснуться, если им хватило глупости остаться там. Тут нужен кто-то… твоих габаритов…

– Ага, хорошо, – протянул Руперт, которому вовсе не понравился такой поворот.

– Тебе же не в грязную нору придётся лезть, – с фальшивым энтузиазмом воскликнула тётя Хазелнат. – Это просто труба.

– Хорошо, – повторил Руперт.

– А затем в знак благодарности я свожу тебя в какой-нибудь ресторан и накормлю по-настоящему вкусным обедом.

– Ух ты! – воскликнул Руперт, при мысли о целом обеде он тут же забыл свой страх застрять или даже потеряться в сети подземных труб.

– Я отведу тебя в любой ресторан, куда захочешь.

– «Макдоналдс», – не колеблясь, ответил Руперт. Он исходил слюнями под рекламные ролики «Макдоналдса» уже не один год. Казалось, все, кого он знал, даже бедные одноклассники, уже побывали там. Все брали хэппи-мил. В хэппи-мил была вложена игрушка. Он съест обед, а игрушку принесёт домой, Элизе. А может, даже оставит ей часть обеда. Хотя, как показало Рождество, начав есть, он забывал все благие намерения: остановиться было ужасно сложно, а то и вовсе невозможно. Может, тётя Хазелнат купит для Элизы ещё один хэппи-мил.

– «Макдоналдс»? Думается мне, мы сможем найти местечко получше, – заметила тётя Хазелнат. – Как насчёт «Вилмар стейк-хаус»?

– Ой, нет, я взаправду хочу в «Макдоналдс». Это мой выбор, – сказал Руперт. – Пожалуйста! Я всегда хотел там побывать.

– Ну, ладно, – сдалась тётя Хазелнат.

Оставшуюся дорогу до фермы они ехали молча. Прибыв на место и зайдя в амбар, они с удивлением обнаружили там Чарли и Часа, сидевших на бампере машины, той самой, что участвовала в похищении.

– Ну и туфрари сидят в этом полицейском участке! Чтобы даже не обыскать это место! – воскликнул Чарли. – Эти копы ни разу не приехали поглядеть, вдруг мы вернулись на ферму. Я ничего не говорю, мне неохота под арест, но где радость в том, чтобы быть суперпреступником, когда они настолько упрощают тебе жизнь!

– Не выдумывай, никакой ты не суперпреступник, – отрезала тётя Хазелнат. – Даже близко не стоял. Спорим, копы патрулировали окрестности, следя, не возвращается ли ваша машина на ферму. Лучше вам подержать машину здесь, пока вы не уедете. И лучше вам уехать быстро.

– Ай, любишь ты выбивать почву из-под ног, – упрекнул Чарли.

– Как Чарли может вернуть себе уважение, если ты вечно на него напускаешься? – добавил Час.

– Я всего лишь говорю правду, – ответила тётя Хазелнат. – И это одна из причин, по которой Чарли любит меня. Почему вы, мальчики, давным-давно не сделали ноги?

– Мы думали дождаться тебя и помочь достать драгоценности, – сказал Час.

– Спасибо, – отозвалась тётя Хазелнат. – Это очень мило.

– А ещё, знаешь ли, я подумал, быть может, ты захочешь дать нам второй шанс, – буркнул Чарли, рисуя в грязи круги носком своей теннисной туфли.

Тётя Хазелнат помолчала, глядя перед собой невидящими глазами, и, казалось, подыскивала верные слова. Наконец она проговорила:

– Это очень мило с твоей стороны, Чарли. Чудесное предложение для любой женщины. Но, увы, не для меня. Моё сердце навсегда принадлежит Джо. В таких делах ничто не указ. Чем скорее ты выбросишь меня из головы и оставишь прошлое в прошлом, тем лучше.

– Ну да, я просто решил спросить, – промямлил Чарли. – Видишь ли, просто потому, что у меня сейчас никого нет. А вообще-то я давно забыл тебя.

– В самом деле? – промолвила тётя Хазелнат, тон у неё был не самый довольный. – Отлично!

Наступило неловкое молчание, в разные стороны повернулись лица, от постных до раздражённых.

Наконец Час предложил:

– Ну что ж, давайте займёмся делом?

– Да, действительно, – подхватила тётя Хазелнат. – И давайте в темпе. Моя-то машина не спрятана в амбаре. Я хочу покончить с этим и уехать до того, как появятся копы. Вот, я привезла с собой Руперта, чтобы извлечь драгоценности из трубы. Он единственный из нас пролезет в неё, если я не ошибаюсь.

– Верно мыслишь, – одобрил Чарли. Хоть он и уверял, что давно забыл тётю Хазелнат, вид у него был расстроенный. И он вовсе не спешил достать драгоценности и умчаться прочь. Он сидел на бампере, пожёвывал кончик старой сигары и смотрел вдаль через открытую дверь амбара.

– ПОТОРАПЛИВАЙТЕСЬ! – прикрикнула тётя Хазелнат. – Вы что, не слышали, что я сказала?

Но когда вместо ответа Чарли хмуро посмотрел на неё, тётя Хазелнат вздохнула, подошла и села рядом с ним.

– Слушайте, два гения, что вы планируете делать теперь, когда ваше ограбление провалилось?

– Ну, у нас есть кое-какие запасные ходы, – буркнул Чарли.

– И какие же?

– Скажем, мы с тобой женимся и живём долго и счастливо, – отвечал Чарли.

– Хорошо, только мы уже признали, что этому не бывать, – заметила тётя Хазелнат.

– Не вижу, почему нет. Будь ты сколь угодно верна памяти Джо, это его не вернёт. Я соврал раньше. Я люблю тебя до чёртиков. И всегда буду любить, Натти.

– Я знаю, Чарли.

– И я думаю, ты тоже меня любишь.

– Пожалуй, немного люблю. Или могла бы любить. Я не буду врать, между нами всегда была волнующая искорка. Если бы я не встретила Джо и не вышла за него, мы с тобой могли бы быть потрясающей парой. Но дело в том, Чарли, что Джо вроде как иссушил меня. Так бывает: если долгое время держаться за по-настоящему сильное чувство, силы иссякают. Он любил меня так сильно, что иногда мне казалось, будто он ветер, а я камень, который этот ветер стачивает. И я больше не камень. Я стала камнем, обточенным ветром.

– А разве вы сами не любили его? – спросил Руперт, который стоял, прислонившись к двери машины тёти Хазелнат, и жадно слушал. Ему ещё раз удалось мельком заглянуть во взрослый мир любви и брака, и мир тёти Хазелнат кардинально отличался от того, в котором жила миссис Риверс. Неужели у брака столько разных сторон, дивился он. А сильно ли брак его родителей был сходен с любым из этих? Или он был совершенно другим? Руперт часто ломал голову над этим. Почему его родители просто не развелись, как развелись многие родители его одноклассников?

– Я любила его экстравагантно. И больше на такое не способна. Я не могу быть сосудом для твоей любви, Чарли, да и не хочу этого. Думаю, я просто заберу мои драгоценности и вернусь домой. Ну, скажи мне, каков твой план? Ты не можешь вернуться в Стилвилль.

– Это ясно, как день, – вздохнул Час.

– Ну, а что тогда?

– У нас есть пара козырей в рукаве, – ответствовал Чарли.

– Допустим, – кивнула тётя Хазелнат. – Например?

– Мы сделаемся космонавтами, – заявил Чарли.

Тётя Хазелнат отрывисто рассмеялась.

– Что? Что такого смешного? – возмутился Час. – Можно подумать, у нас меньше шансов стать космонавтами, чем у тебя сделаться рыбачкой или ещё кем?

– Простите, что засмеялась, мальчики, – сказала тётя Хазелнат. – Но мне это не кажется хорошим планом. Я хочу сказать, что уверена, там куча тестов и прочего, что нужно пройти, чтобы стать космонавтом. Им не нужны двое мальчиков из Огайо, давно разменявших шестой десяток и растерявших форму. Тренироваться нужно, пока ты молод.

– Ты не можешь знать наверняка, – парировал Чарли. – Послушай, то, чего нам не хватает в плане резвости, мы наверстаем за счёт крепких нервов и выносливости. У стариков – вот у кого настоящая выносливость; после того что они пережили, у них нет другого выхода, как терпеть. Уж они знают, как это делается.

– Ну, в этом ты, может быть, и прав, – признала тётя Хазелнат. – Не мне вставлять палки вам в колёса. – Затем, словно потеряв весь интерес к их дальнейшим планам, она повернулась к Руперту. – Слушай, Руперт, ты собираешься лезть в эту трубу или как?

– А, ну да, – отозвался Руперт и подошёл к отверстию огромной трубы. Она была установлена вертикально. Он заглянул в её громадное чёрное нутро, но не смог разглядеть ровным счётом ничего.

– Как мне спуститься в эту штуковину? – спросил он. – Я не могу просто спрыгнуть. Я не вижу, насколько там глубоко. Это просто большущая чёрная дыра.

– Ну, не думаю, что она уходит глубоко, верно, мальчики? – тётя Хазелнат переадресовала вопрос Чарли и Часу, которые подошли к Руперту и тоже заглянули вниз. – Не более десяти-двенадцати футов.

– Около того, – подтвердил Чарли. – Почему бы тебе не прыгнуть и не проверить?

– Я не хочу прыгать в большую и пустую чёрную дыру, – отказался Руперт.

– Мальчишка не растерял свой здравый смысл, – заметил Час. – У меня в машине есть верёвка. Давай-ка обвяжем его вокруг талии и спустим его потихонечку, а, Чарли?

Итак, верёвка была найдена, и Руперта опустили в трубу. Это оказалось не так и плохо. Там было темно, но вверху он мог видеть лица Чарли и Часа, и спускаться пришлось недалеко. Спустившись, он пошарил по земле и с лёгкостью нащупал мешок с драгоценностями.

– НАШЁЛ! – завопил он вверх, и его вытянули обратно.

– Ну, теперь всё в порядке, – сказала тётя Хазелнат, когда Руперт отдал ей драгоценности. – Мы тогда поедем, а вы, мальчики, дуйте во Флориду, чтобы стать космонавтами. Их же там тренируют?

– Не знаю, – пожал плечами Чарли. – Наверное, мы разузнаем на месте. Мы просто можем двинуться в этом направлении.

– Кажется, место, где тренируют для цирковых выступлений, тоже во Флориде, – припомнил Час. – Если мы не попадём в космическую программу, мы, пожалуй, пойдём в цирковое училище.

– Звучит увлекательно, – отвечала тётя Хазелнат. – Осторожнее со слонами.

– Я не люблю слонов, – буркнул Чарли.

– Кто же не любит слонов, да что с тобой такое? – воскликнул Час.

– Я даже лошадей не люблю. Коли мы едем в такую даль, думаю, тебе следует это знать, – заявил Чарли.

– Что ж, что справедливо, – признал Час.

– А ты? Просто двинешь обратно в банк и припрячешь цацки? – спросил Чарли у тёти Хазелнат. – И всё? Ничего нового, никаких приключений, никаких шагов в будущее для тебя?

– НЕТ! – вскрикнул вдруг Руперт. Обычно у него на подобное не хватило бы духу, но сейчас что-то словно поднялось из глубин его души. Часть его внимала этому взрослому разговору, и он не мог смолчать, сдержать то, что представлялось ему истинной сутью произошедшего. – Как вы не видите, тётя Хазелнат? Джо не затем дарил вам эти драгоценности, чтобы вы навещали их раз в год и вспоминали его. Он давал вам что-то вроде страховки на случай, если с ним что-то случится, чтобы у вас была возможность уехать и найти свою судьбу. Всё же найти себя, хоть прежде вы и были частью чего-то, вам чуждого. Чего-то не вашего, вдвойне чуждого. Не Макинтош, не Риверс. Он хотел, чтобы вы нашли, кто вы на самом деле. Что хорошего мог он видеть в том, что вы годами держите кучу украшений в банковском хранилище? А он должен был знать, что вы не будете их носить.

– Нет, мне никогда не нравились драгоценности, – призналась тётя Хазелнат. – Они колются.

– Ну, вот видите. Поэтому вам нужно продать драгоценности; идите, продайте их, пока снова не струсили. И отправляйтесь в Калифорнию.

– Ловить рыбу? – вопросила тётя Хазелнат, вымаливая у Руперта совета, словно он был гуру.

– Верно, – брякнул Руперт, но уже менее уверенно.

Но тётя Хазелнат приняла его ответ за чистую монету, и глаза её безумно блеснули. Рука, державшая свёрток с драгоценностями приметно дрожала.

– Я сделаю это. И сделаю это НЕМЕДЛЕННО! – завопила она и побежала к машине. – Сразу, пока не струсила. Спасибо вам, мальчики. Без вас я бы никогда не решилась. Спасибо за всё! – Она запрыгнула в машину и унеслась прочь.

Руперт, Чарли и Час смотрели ей вслед, пока машина не потерялась вдали. Затем Руперт произнёс:

– И как мне теперь добраться домой?

– Пошли, – позвал Чарли. – Мы подбросим тебя до границы города. Натти права, нам нужно убираться отсюда, на случай если полицейский патруль изредка проезжает мимо. И мы не рискнём заезжать в Стилвилль, ну как кассирша Часа сдала нас. Ты не против немного пройтись?

Руперт покачал головой. В ней кружили мысли о «Макдоналдсе». В горячих спорах о жизненных планах и продаже драгоценностей планы на обед были забыты.

Он задумался, не спросить ли Чарли и Часа, где они собираются остановиться на обед. Затем решил, что не осмелится. Это отдавало попрошайничеством. Просить стыдно.

К счастью, дом Браунов стоял на самой окраине города, так что, когда Чарли и Час высадили его возле электростанции, Руперту оставалось пройти всего полквартала.

– Надеюсь, тебе не слишком далеко идти, малыш, – сказал Чарли.

– Нет, мой дом прямо вон там, – указал Руперт.

– Это здесь ты живёшь? – воскликнул Чарли.

Руперт кивнул. Чарли и Час переглянулись.

– Хочешь поехать во Флориду? – предложил Чарли.

– Нет, спасибо вам, – отозвался Руперт, который в эту минуту не хотел ничего, кроме своей порции овсянки и кухонных отходов, и затем улечься с братьями под кровать. Он открыл дверь машины и вылез. – Вы в самом деле поедете во Флориду? – спросил он, прежде чем закрыть дверь.

– Угу, – отозвались они.

– Кем станете – космонавтами или циркачами?

– Думаю, поживём – увидим, – отмахнулся Чарли.

Руперт закрыл дверь машины, и она уехала. Он думал, что теперь всю жизнь будет гадать, стали они космонавтами или циркачами. И стала ли тётя Хазелнат рыбачкой. Из чужих жизней мы выхватываем лишь куски, подумал он. Единственная жизнь, которую мы знаем целиком, наша собственная.

Но через пару месяцев, когда весна только-только начиналась, он всё же кое-что узнал. Он получил от тёти Хазелнат письмо.

Дорогой Руперт!

Хотя я не хочу, чтобы меня нашли (поэтому не говори никому, куда я уехала, особенно никому из Риверсов), я решила, что ты, по меньшей мере, должен знать, куда привёл меня твой добрый совет. Я обналичила свои драгоценности. Они стоили, чёрт возьми, целое состояние, могу тебе сказать. И поехала в Сиэтл, чтобы заняться рыбалкой. Но оказавшись на рыбном рынке (в Сиэтле он зовётся «щучьим» [24] ), я смалодушничала. Все эти вытаращенные рыбьи глаза! Честно говоря, я поняла, что для этой работы у меня кишка тонка. К тому же пришвартованные лодки тоже воняли рыбой. Это было отвратительно. Я не стала дикой и свободной рыбачкой из моей мечты. Я – это просто я. Обидно узнать, что, куда бы я ни уехала, я по-прежнему та же, всегда только я.

Так что я двинула на юг вдоль побережья и так и ехала, пока не очутилась в Мендосино. Я остановилась в небольшом пансионе и заснула в ту ночь под шум океана. И тут-то нашла себя, такую, какой могла быть. Не надуманную. Счастливую себя, в таком месте, где я чувствовала себя на своём месте. Так что я купила небольшой домик. И я открыла свой пансион. У меня есть крошечный садик и вид на океан. Каждое утро я встаю и пеку булочки. В жизни всегда есть новая глава, Руперт, и благодаря тебе я нашла свою.

Твой добрый друг,

Тётя Хазелнат.

P.S. Сожги это письмо.

Руперт так и сделал.

Костюм

После этого всё вернулось на круги своя. Со временем, утёкшим без особых событий, Руперт решил, что все приключения с членами семейства Риверсов, какие могли, на него уж свалились. Но жизнь налаживалась. В Огайо пришла на диво роскошная ранняя весна. Цвели тюльпаны, холмы вокруг Стилвилля оделись великолепием зелёной травы. Большие пушистые облака плыли по тёплому влажному небу, словно на картинке из детской книжки. Как и всегда весной, отец прекратил смотреть телевизор, а вместо этого выгнал из гаража свой «Транс Ам» и днями напролёт возился с ним на улице. Руперт иногда усаживался на подъездной дорожке и наблюдал за ним. Они и словом не перемолвились, но их объединяло компанейское молчание, да и просто сидеть на солнышке было приятно. Руперт пока не снял ни одну из дополнительных рубашек, но ему больше не было вечно холодно и, самое главное, ноги у него больше не были заледеневшими и промокшими.

Однажды Руперт сидел, ублаготворённый, в классе и смотрел, как в окно настойчиво пытается вломиться колибри, когда дверь с грохотом распахнулась, явив на пороге полицейского. Это был полный внушительный мужчина в синем мундире с оружием на поясе. Все выпрямились, а учительница вздрогнула.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она, встревоженно сморщив лоб.

– Простите, если помешал, – сказал полицейский, – но мне нужно забрать Руперта Брауна на остаток дня.

– Пропал очередной кот? – выкрикнул кто-то из мальчишек с задних парт, и все засмеялись.

– Довольно, дети, – одёрнула учительница. – Руперт, собери свои вещи. Позвольте спросить, офицер, в связи с чем вы его забираете?

– Мистер Браун, – произнёс полицейский (и все дети были немало впечатлены тем, что Руперта назвали мистером Брауном), – был свидетелем серьёзного преступления. Нам нужны его показания.

– Снова попытка убийства и похищение? – поинтересовалась учительница Руперта.

– Но я их уже дал, – едва слышно выдавил Руперт. Ему не хотелось снова идти в полицейский участок. Он слегка встревожился, вдруг полиция нашла тётю Хазелнат или Чарли и Часа, и у него будут неприятности из-за того, что в первый раз он наврал. Когда тётя Хазелнат пропала, полицейский также заходил в школу и допрашивал его и Тургида в кабинете директора. Руперт тогда сказал, что не знает, куда она поехала, и никаких известий от неё не получал.

– В конце концов, – добавил он и был горд своей придумкой, – не то чтобы мы с ней были друзья.

– Нет, конечно, нет, – согласился полицейский. – Но тогда почему она забрала тебя с уроков?

Тут Руперт явно смешался, но Тургид вмешался и сказал, что, наверное, тётя Хазелнат думала, что они с Руди близкие друзья, потому что он был у них на Рождество. То, что Тургид упорно звал Руперта неверным именем, хотя полицейский дважды поправлял его, сыграло ему на руку. Офицер ушёл совершенно удовлетворённый.

Во всяком случае, Руперт полагал, что полицейский удовлетворился допросом, однако же вот пришёл другой. Руперт схватил свой свитер и две дополнительные рубашки, натянул их на себя и поплёлся по коридору, вниз по главной лестнице и к полицейской машине. Ему разрешили сесть спереди, но, увы, соседство с ружьём было не слишком умиротворяющим. Ему подумалось, что людям не следует разъезжать с ружьями на переднем сиденье. Даже полиции. Вблизи ружьё оказалось больше, тяжелее и опаснее, чем можно было вообразить.

Полицейский не сказал Руперту ничего, кроме своего имени – офицер Крамер – и того, что ему всё объяснят, когда они доберутся до допросного кабинета в полицейском участке. Для Руперта это обещание прозвучало очень пугающе.

Когда они уже были почти на месте, офицер Крамер оглядел его и заметил:

– А ты, однако, худосочный сопляк, н-да?

«Худосочный» – это ещё мягко сказано; Руперту редко доставался полноценный или изрядный обед с самого Рождества. У него начали выпирать скулы. Руперт кивнул.

– Разве школа не участвует в программе бесплатных завтраков? – спросил офицер Крамер, паркуя автомобиль.

Руперт снова кивнул. Как тут объяснишь, что все недолюбливают кошачьих воров Браунов, и поэтому он не получает свой бесплатный завтрак.

– Ну, я бы на твоём месте не пропускал эти завтраки. У меня самого двое мальчишек-подростков, и они лопают, как львы. А ты лопаешь, как лев?

Руперт покачал головой. Разговор получился на редкость неловкий. Он бы предпочёл, чтобы полицейский просто отвёл его в участок и приступил к допросу.

Офицер Крамер вздохнул, а затем провёл Руперта в участок и запустил в комнату, где за столом сидела женщина-полицейский.

– Тебя допросит офицер Томлин, – сообщил он, когда мальчик сел.

– Привет, Руперт, – с улыбкой сказала офицер Томлин.

Тут офицер Крамер вышел. Офицер Томлин спросила, как у Руперта дела и сильно ли его напугало похищение, – ну, в общем начала с обычной болтовни, а затем сказала:

– Ну что, начнём?

В этот момент вернулся офицер Крамер и со словами: «Перекус!» – положил перед Рупертом пакет шоколадного молока и упаковку чипсов.

– Отличная идея, – обрадовалась офицер Томлин. – Я и сама не прочь иногда устроить перекус.

Теперь Руперт не знал, что ему делать. Это прозвучало так, будто офицер Томлин собиралась съесть чипсы и выпить шоколадное молоко, однако лежали они перед Рупертом. Он изо всех сил старался не замечать их. Офицеры Томлин и Крамер, однако, сидели и выжидающе поглядывали на него. Наконец офицер Томлин мягко проговорила:

– Ты можешь есть, пока мы разговариваем, Руперт.

Руперт смел всё в десять секунд. Офицер Томлин и офицер Крамер незаметно переглянулись, и офицер Крамер произнёс:

– Думаю, я быстренько схожу в кафе напротив и принесу Руперту обед. Раз мы кормим обедом заключённых, можем накормить и свидетеля. – Он вышел, бормоча себе под нос: – Христос в пижаме, куда катится этот город.

– Ну и ну! – проговорила офицер Томлин. – Не обращай внимания на офицера Крамера. Он любит… видишь ли… – она осеклась, взглянув на смущённое лицо Руперта, и решила сменить тему: – Давай, пока его нет, просто продолжим. Не знаю, успел ли тебе объяснить офицер Крамер, что я не из полиции Стилвилля. Я из Цинциннати. У нас произошло ограбление и похищение, которое весьма напоминает попытку ограбления, при которой ты был взят заложником. Поэтому мы бы хотели снова допросить тебя и миссис Хазелнат о том, что вы помните о произошедшем в тот день.

– Но я уже говорил, – запротестовал Руперт, теряясь в догадках, неужели Чарли и Час вернулись и грабят клиентские сейфы в Цинциннати. Неужели им не удалось начать новую жизнь в качестве космонавтов или циркачей?

– Да, это нам известно. И, надо сказать, ты хорошо держался, Руперт. Я читала протокол. Но повторный опрос свидетелей – это стандартная процедура. Иногда нам необходимо снова услышать описание произошедшего, потому что при повторном рассказе люди могут вспомнить новые подробности. Ты ведь не против помочь нам таким образом? Хотя, я понимаю, допрос может быть довольно тягостным и немного пугающим.

Руперт кивнул в знак согласия, и тут дверь распахнулась. Он повернулся, надеясь увидеть офицера Крамера с обедом, но это оказался дядя Моффат. В удивлении Руперт выпалил:

– Дядя Моффат!

– Вы родственники? – тут же уточнила офицер Томлин.

– Нет, не совсем, не совсем, – жизнерадостно отвечал дядя Моффат. – Но Руперт слышал, как ко мне так обращаются. И, насколько я понимаю, он звал Хазелнат тётей. Видите ли, Руперт всегда является в самый необычный момент – к рождественскому обеду, например, или в банковском хранилище с Хазелнат.

– Но это была её идея. Она пригласила меня! – запротестовал Руперт, который никак не мог отогнать от себя мысль, что, пока он заточен в этой комнате, его могут арестовать за что угодно.

– Верно, – заметила офицер Томлин. Она что-то записала. – Как и ты, и она говорили ранее. Она хотела почитать тебе свои любовные письма. А теперь она исчезла. И никто не знает, где она.

– Она прислала нам открытку от самого большого в мире мотка бечёвки[25], – сообщил дядя Моффат. – Говорит, что она на пути к новой жизни. Ну, и в общем всё, скажу вам.

– Я полагаю, вам объяснили, почему вы здесь? – спросила у дяди Моффата офицер Томлин.

– Больше никого не оказалось дома, когда вы заехали, к этому всё сводится, верно? – ответствовал дядя Моффат. – Вы хотели услышать от кого-то из семьи, куда уехала тётя Хазелнат, но, как я уже сказал, мы понятия не имеем. Она никогда не была Риверс, знаете ли, она просто вышла замуж за моего брата. Она урождённая Макинтош.

– Да, однако мы и ей надеялись задать пару вопросов, – сказала офицер Томлин. – Интересное совпадение, что она уехала именно тогда. Особенно учитывая, что никто из вас этого не ожидал.

– Э, нет, тут вы ошибаетесь, – заявил дядя Моффат, сев без приглашения и развалившись так вальяжно, что стало ясно, что он везде, куда ни зашёл, чувствует себя хозяином. – Нас заранее не проинформировали, однако нельзя сказать, что мы не ожидали подобного. Говоря откровенно, мы ждали этого все тридцать лет, как умер Джо. Сами понимаете, зачем ей было оставаться? Это был не её дом. Она не выросла в нём. Мы всегда думали, что она, конечно же, захочет вернуться к собственной жизни и прежнему кругу общения, но она осталась. Когда она, наконец, уехала, никто из нас не был удивлён, если не считать того, что мы недоумевали, почему ей потребовалось столько времени. И она могла бы оставить нам свой адрес, чтобы мы могли перенаправить её корреспонденцию, но, что поделаешь, разве можно ждать такой предупредительности от Макинтош.

– Значит, вы не думаете, что её исчезновение как-то связано с попыткой ограбления и похищением? – уточнила офицер Томлин.

– С чего бы? – удивился дядя Моффат. В этот момент вернулся офицер Крамер с бургером и жареной картошкой, он перегнулся через стул дяди Моффата, чтобы положить их перед Рупертом, но дядя Моффат выхватил свёрток с лету. – О, ланч с доставкой! Очень любезно с вашей стороны. – Он проглотил всё настолько быстро, что никто не успел и слова сказать.

Офицер Крамер наградил дядю Моффата ошарашенным взглядом и пробормотал, что сходит ещё, но тут в дверь просунулась голова ещё одного полицейского со словами:

– Офицер Крамер. Вы нужны. Ограбление в мини-маркете на Третьей.

И Крамер умчался.

– Ладно! – сказала офицер Томлин. – Ну что, Руперт, мы тогда чуть позже раздобудем тебе обед. А теперь, минутку, я достану твои показания. – Она пролистала стопку бумаг. – Вот и они. Руперт Браун, десять лет, дата рождения… Ого… – Она перестала читать и подняла глаза. – Дата рождения – шестнадцатое апреля. Сегодня. Выходит, тебе уже не десять, а одиннадцать лет. С днём рождения!

– Спасибо, – краснея, пробормотал Руперт.

– Ну, тогда мы постараемся тебя не задерживать. Празднуете дома? – с улыбкой спросила офицер Томлин.

– Да, – соврал Руперт. Мать Руперта всем детям покупала на день рождения пакетик пастилок с ментолом и эвкалиптом. У них был мерзкий вкус микстуры от кашля, и их не любил никто, кроме самой миссис Браун. Для семьи, выживающей благодаря кухонным отходам, это была серьёзная трата, и всё же, несмотря на то, что пастилки были чем-то новым и с технической точки зрения съедобным, дети их на дух не переносили, так что леденцы в конечном итоге возвращались к миссис Браун, которая всякий раз наигранно удивлялась.

– Ладно, давай ещё раз пройдёмся по тому, что произошло. И, мистер Риверс, не могли бы вы послушать, что расскажет Руперт, и посмотрим, не всплывут ли у вас в памяти какие-нибудь подробности того, что миссис Риверс рассказывала, вернувшись домой в тот вечер. Может, вы припомните что-то, о чём она упомянула при вас, но нам сказать забыла.

– Хмм, – замычал дядя Моффат, прижав ладонь ко лбу и глубоко задумавшись.

Целый час дядя Моффат и Руперт рассказывали, снова и снова, всё, что могли вспомнить. Но ничего нового не всплыло. Руперт был невероятно горд собой. Он ни разу не проговорился о том, что произошло на самом деле, и офицер Томлин явно верила его словам.

– Ну что же, спасибо вам обоим, вы можете идти, – наконец произнесла офицер Томлин. – Весёлого тебе дня рождения, Руперт! Давай, я найду, кто может подбросить тебя домой?

– Я его завезу, – вставил дядя Моффат.

– Хорошо, – согласилась офицер Томлин и отпустила их.

Дядя Моффат и Руперт шли к машине.

– Ну, Руперт, – усмехнулся дядя Моффат, – думается мне, мы их обдурили. Идеальное преступление!

Руперт поднял на дядю Моффата перепуганные глаза – неужели знает больше, чем можно подумать, – но затем сообразил, что дядя Моффат просто шутит, и услужливо засмеялся.

Когда оба уселись в огромный «Кадиллак» дяди Моффата, дядя Моффат заметил:

– Уроки ещё даже не закончились. Гляди-ка, ты получил целый час свободы, да ещё в день рождения. Ну, Руперт, на что его потратим?

– Что? – переспросил Руперт.

– Твой свободный час, – пояснил дядя Моффат.

– Не знаю, – растерялся Руперт. Он не понимал, почему они вообще должны его на что-то тратить.

– Я знаю, – сообщил дядя Моффат. – Поедем и купим тебе костюм.

– Костюм? – повторил Руперт, убеждённый, что недослышал.

– Да, каждому молодому человеку полагается пошить костюм по мерке в день рождения. У тебя есть костюм, Руперт?

– Нет, – проговорил Руперт.

– Вот видишь, а у каждого молодого человека должен быть костюм, и точка. А у меня есть чудесный портной на Четвёртой. Отличные ткани. Я у него часто заказываю. Он знает, как меня порадовать. Если я скажу, сей же час пошей мне костюм, он так и сделает, не откладывая в долгий ящик. Я покажу тебе, как выбирать костюмную ткань и какую просить посадку. Это будет частью твоего образования.

– Хорошо, – согласился Руперт. Он стеснялся сказать, что ему совершенно некуда носить костюм. Он бы надел его в школу, для тепла, да только его в тот же день отделают по первое число. В школе была целая шайка задир, у которых руки так и чесались вздуть всякого, кто вздохнёт не так, как все, и у Руперта хватало ума не давать им повода. Но он сможет в нём спать. Он слышал, что есть пижамные костюмы. И тут он сообразил, что даже своим братьям не сможет объяснить, откуда у него взялся костюм.

Дядя Моффат повернул в сторону коммерческого центра города, всю дорогу насвистывая. Похоже, мысли о костюме его привели в самое солнечное расположение духа.

Когда они вошли в ателье, первое, что увидел Руперт, – это бесчисленные рулоны ткани, лежавшие вдоль стен.

Как тут можно выбрать?

– Моему юному другу необходим костюм, Берни, – оповестил дядя Моффат.

– Могу себе представить, – сморщив нос, заметил Берни. – Только посмотрите на его рубашку. В ней же дыры.

– Ну, ну, Берни, не будь снобом.

– Когда вам нужен костюм? – спросил Берни.

– Сегодня, – беспечно заявил дядя Моффат.

– СЕГОДНЯ?! – возопил Берни.

– Да, в течение часа. И мы возьмём также семь рубашек.

– Эхе-хе, – вздохнул Берни. – Но тогда вам придётся взять готовые рубашки.

– Вот что я тебе скажу, мы возьмём одну готовую рубашку, чтоб было в чём прогуляться сегодня, оставшиеся шесть ты сделаешь позднее и сообщишь мне, когда они будут готовы. Нет смысла шить мальчишке костюм на заказ, если он станет носить его с дурно сидящей рубашкой.

Берни скривился.

– Нет уж, не надо хмуриться. Это подарок Руперту на день рождения. И без костюма мы отсюда не уйдём.

Берни закатил глаза. Он вызвал своих ассистентов, работавших за швейными машинками в задней комнате ателье, и повесил на дверь табличку «Закрыто».

– А теперь, Руперт, я расскажу тебе, что ты хочешь, а что не хочешь видеть в рубашке, – провозгласил дядя Моффат.

Он подвёл Руперта к стене, у которой готовые рубашки лежали стопками по цвету. Казалось, тут были тысячи, миллионы рубашек, за ними даже не было видно стены. Красные переходили в оранжевые, переходили в жёлтые. Стопки тёмно-синих бледнели и светлели. Рядом таким же образом были разложены зелёные. Это было невероятно красиво. Ничего красивее Руперт и не видел. Его кольнуло воспоминание о том, как мать тогда в парке «Кони-Айленд» сказала отцу, что однажды у неё будет костюм и туфли из крокодиловой кожи. Вот бы ей здесь понравилось! Наверняка она и не была никогда в таком магазине и не видела, как делают костюмы. И почему всё это происходит с ним, а не с ней?

Это казалось несправедливым, но эти мысли вылетели у него из головы, едва ему потребовалось выбирать. Как можно выбрать один-единственный оттенок, да хотя бы и семь, когда кругом столько вариантов?

Дядя Моффат вытянул коричневую рубашку.

– Эта идеальна.

– Ох, – вымолвил Руперт, разочарованно глядя на ткань цвета грязи. – А нельзя ли выбрать хотя бы одну шикарного цвета?

– Не говори чепухи! – отрубил дядя Моффат. – Я вырос в этом городе. Я знаю, что такое грязь. И что такое шоколад. Спорим, шоколад тебе по вкусу, а, Руперт?

– Да, – мечтательно протянул Руперт.

– А теперь мы посмотрим костюмные ткани.

Дядя Моффат заставил Руперта перещупать все ткани. Тут была камвольная шерсть[26], кашемир, хлопок, лён, полиэстер, вельвет и шёлк. Ткань была разной плотности, от семи до четырнадцати унций на квадратный ярд.

Наконец, дядя Моффат глубокомысленно изрёк:

– Итак, Руперт. Я приложил все усилия, чтобы обучить тебя. Теперь настало время тебе принять решение.

– Я хочу самый тёплый, самый плотный костюм, какой только есть, – решил Руперт. – Из четырнадцатиунцевой шерсти. Плотного тёплого плетения.

– Ладно, мы берём шёлковый, – провозгласил дядя Моффат. – Мальчик не понимает, что к чему. Сейчас весна. Скоро придёт лето. Не волнуйся, Руперт. Ты ведь выбираешь костюм в самый первый раз. И ты, очевидно, не усвоил ничего из моих объяснений, но ведь поэтому я здесь, чтобы направить тебя в нужную сторону. Так, посмотрим, мы выберем базовый коричневый. Ничего излишне затейливого.

– Шёлк, замечательно, – согласился Берни, выхватывая выбранный дядей Моффатом рулон у него из рук. Он снял с Руперта мерки, а затем унёс ткань в подсобку, где её разметят, разрежут и сошьют костюм.

Затем дядя Моффат учил Руперта разбираться в сорочечных тканях. Руперт выбрал приятный хлопок с полиэстером, который можно не гладить.

– Ладно, лён. Опять-таки скоро лето, – сказал дядя Моффат. – Ты хочешь подобрать цвета?

Руперт не успел кивнуть, как дядя Моффат сказал:

– Конечно же, нет. У тебя ужасный вкус. – И быстро выбрал коричневый лён, который, по его мнению, отлично пойдёт на оставшиеся шесть рубашек.

Через полчаса на Руперте был новёхонький костюм из коричневого шёлка и готовая коричневая рубашка. Его старая одежда лежала в пакете. Берни умолял Руперта позволить ему сжечь эту старую одежду, но, конечно же, Руперт воспротивился.

– Вот теперь ты просто картинка, хотя эта похвала скорее мне, – одобрил дядя Моффат. – Вот видишь, деньги могут купить счастье. Ты только посмотри на себя.

Руперт стоял перед трёхстворчатым зеркалом, и ему не оставалось ничего другого, однако он не мог не признать, что выглядел просто замечательно. Он словно стал другим человеком. Он выглядел, несмотря на свой юный возраст, как человек при деньгах и с образованием. На голову выше окружающих. Он выглядел, сказал он сам себе, как кто-то важный. Он выглядел даже более важной персоной, чем дядя Моффат; он вдруг понял, что значительность придавал не сам хороший костюм, а то, как его носили. Дядя Моффат был тучным. Иначе не скажешь. Щёки у него были красные, словно у него было высокое давление. Выглядел он, если хотите знать, распухшим настолько, что, казалось, вот-вот лопнет. Руперт же выглядел свежим, спокойным и собранным. Он был худ, как вешалка, а оказывается, именно это нужно, чтобы дорогая одежда выглядела по-настоящему эффектно.

– Ты когда-нибудь работал моделью? – поинтересовался Берни, сделав последний стежок на обшлаге брюк. – Тебе следует подумать об этом. У тебя подходящее строение. И интересная костная структура лица. Даже и не заметил при том, как ты был раньше одет.

– Да, Руперт, – промолвил дядя Моффат, благожелательно кивая. – Теперь я с гордостью могу взять тебя куда угодно. И в самом деле, да, я возьму тебя в одно место. Особенное место. Так-так, куда же? Я возьму тебя в свой клуб на поздний ланч. Сам ещё не обедал и просто умираю от голода. А ты умираешь от голода, Руперт?

Руперт удивился: дядя Моффат, похоже, разом сбросил со счётов бургер и картошку, которые съел в полицейском участке, – но, естественно, отказываться от обеда он не стал и энергично закивал.

– Ах, ну конечно, ты голоден. Мальчишки всегда голодны. Когда был мальчишкой, я был постоянно голоден. Решено, мы идём в клуб «Унион». Мы щегольнём там твоим новым костюмом. И съедим хороший, нормальный ланч – такой, как умеют готовить только в клубе. Любишь гамбургеры, Руперт? В клубе их делают размером с твою голову. А картофель фри у них, как твои пальцы. И молочный коктейль не меньше Ниагарского водопада. Вперёд!

Руперт едва сдерживал возбуждение. Он – наконец-то! – получит настоящий обед. В других обстоятельствах он был бы вне себя от ужаса при мысли оказаться в клубе богатеев. Он и представить себе не мог, на что похоже такое заведение, но знал точно, что такого, как он, оттуда мигом вышвырнут за шкирку. Однако с костюмом на него снизошла уверенность в себе.

Даже пока они шли к припаркованному автомобилю дяди Моффата, Руперт чувствовал на себе взгляды прохожих, и в кои-то веки не порицающие. От необычного ощущения у него голова шла кругом. Люди, идущие по тротуару навстречу им с дядей Моффатом, невольно расступались перед ними, словно перед особами королевских кровей. Как Руперту хотелось носить этот костюм, не снимая!

В клубе «Унион» мужчина в униформе только что не бегом бросился открыть перед ним дверь и забрать машину у дяди Моффата. Он поехал парковать её. Подумать только, удивился Руперт, если ты богатый, даже машину паркуют вместо тебя. Затем Руперт и дядя Моффат вошли в лифт и стали подниматься, и подниматься, и подниматься. Ресторан клуба «Унион» находился на самом верху самого высокого здания в Стилвилле. Если вы могли позволить себе пообедать там, вы знали, что весь мир лежит у ваших ног.

У входа в клуб метрдотель поприветствовал дядю Моффата, сложившись практически пополам.

– Ваш обычный столик, сэр?

– Да, Джеймс, – вальяжно проронил дядя Моффат.

– Позвольте, я возьму ваш пакет, сэр? – обратился метрдотель к Руперту.

Руперт крепко прижал к себе пакет. Зачем метрдотелю понадобился его пакет? А он вернёт его? Дядя Моффат заметил испуганное выражение на лице Руперта и сказал:

– Нет, спасибо, Джеймс. Он предпочитает держать его при себе. Так, принесите нам меню тотчас же. У этого молодого человека сегодня день рождения, и мы празднуем.

– Да, сэр, немедленно, – отозвался метрдотель, подвёл их к столику у окна с видом на реку. За рекой был даже виден сталелитейный завод, а ещё дальше, похоже, можно было рассмотреть окраины Огайо.

– Нравится вид, Руперт? – спросил дядя Моффат.

– Я и не знал, что можно видеть настолько далеко! – воскликнул Руперт, вжавшись носом в стекло. – Это блистательно!

Дядя Моффат рассмеялся. В новом костюме Руперт даже говорил иначе.

– Да, так и есть, Руперт, так и есть. Да и вся моя жизнь блистательна. Я блистательный человек. А теперь бери своё меню и давай решать, что закажем.

Руперт уже знал, что он хочет. Он хотел гамбургер. В школе пятница считалась «гамбургерным» днём: еду заказывали в «Макдоналдсе». Любой из детей мог принести деньги из дома и получить заказ в обеденный перерыв. Руперт никогда не пробовал гамбургер, но он смотрел, как едят другие дети, и у него аж слюнки текли. Он поклялся, что если у него когда-нибудь заведутся деньги, он попробует гамбургер. Мечта почти сбылась, когда тётя Хазелнат пообещала сводить его в «Макдоналдс», и была практически в его руках, когда офицер Крамер принёс ему обед и он едва его не съел, и вот, наконец, его шанс. Он заказал гамбургер, картошку фри и самый большой молочный коктейль, в меню он значился как «Отпадный», а описание обещало, что от него всенепременно разболится живот, и Руперту не терпелось испытать на себе.

После того как они сделали заказ, Руперт окинул взглядом комнату и тогда-то обнаружил, что люди, обедавшие в клубе «Унион», украдкой поглядывают на него и даже подталкивают друг друга локотком, словно говоря: «Какой замечательной наружности молодой человек, какой привлекательный ребёнок! И что за костюм!»

– А вы когда-нибудь приводили сюда Тургида, или другого Тургида, или Сиппи, или Роллинга, или других кузенов? – внезапно спросил он.

– О, да, мы все здесь ели, только детям не понравилось. Они считают, что здесь напыщенно. Другой Тургид однажды изрисовал скатерть карандашом, так что ему пришлось сделать внушение. В целом это не лучшее заведение для детей, но ты замечательно ведёшь себя, Руперт. Ты ни разу не пнул официанта. Одобряю!

Руперт задумался, каково жить такой жизнью, когда тебе не нравится есть там, где тебе не разрешают рисовать карандашом на скатерти и пинать официантов. А покончив с разглядыванием людей, одетых в не менее роскошные костюмы, он принялся присматриваться к тому, что они едят. Бог мой, что эти люди ели во время ланча! Во время очень позднего ланча. Да, ведь шёл четвёртый час, а они уписывали стейки и гигантские салаты, целых лобстеров и огромные десерты, укутанные взбитыми сливками. Слюни текли у него по подбородку, и ему снова и снова приходилось промакивать их салфеткой, которую он положил себе на колени по примеру дяди Моффата.

Дядя Моффат ёрзал на стуле и барабанил пальцами по столу.

– Обслуживание здесь обычно лучше, чем сегодня. Сегодня они, похоже, никуда не торопятся. Я сожалею, Руперт, – начал было он, когда косяк официантов выплыл из кухонных дверей. Они несли два огромных подноса с гамбургерами для Руперта и дяди Моффата. Рупертов гамбургер был утыкан бенгальскими огнями, которые складывались в слова «С днём рождения, Руперт». Это были самые большие и самые сверкающие тарелки с едой, которые доводилось видеть Руперту. Когда официанты приблизились к ним длинной неспешной, как процессия монахов, вереницей, они хором запели «С днём рожденья тебя». И припев подхватил весь клуб «Унион». Люди не просто подпевали, они вставали. Целый ресторан с иголочки одетых богатых людей торжественно пел для Руперта. Ничего более невероятного с ним не случалось. И он был совершенно уверен, что ничего более невероятного с ним и не произойдёт.

– А, небольшая клубная традиция, – промолвил дядя Моффат. – Пение богатых. Что ж, наслаждайся моментом, Руперт.

И Руперт наслаждался, хотя часть его думала: «Просто дайте мне еды!»; от жирного зажаренного на гриле мяса и картошки исходили такие чудесные запахи, что он едва сдерживался, чтобы не пробежать несколько шагов до официанта и не схватить свою еду прямо с подноса. Когда наконец-то официанты опустили подносы на пустующий столик, чтобы затем поставить тарелки перед дядей Моффатом и Рупертом, раздалось жужжание и пол начал дрожать.

– ТОРНАДО! – возопил дядя Моффат, вываливая хлеб из хлебницы, чтобы надеть её себе на голову вместо шлема.

– Землетрясение! – закричал официант, заползая под стол.

А затем между официантами и столом Руперта вдруг появилась большая картонная коробка, в которой стояли дядя Генри и Тургид.

– Что за чёрт! – возмутился Тургид. – Я думал, ты сказал, что это машина времени. А она всего лишь перенесла нас в этот нудный клуб «Унион».

Президент

Официанты застыли. Все в ресторане застыли, кроме метрдотеля, который поспешил к ним, вытянув руки.

– Мистер Риверс, сэр, – обратился он к дяде Генри. – Как приятно видеть вас снова. Мистер Тургид. Позвольте мне взять эту коробку…

– НЕТ! – заорал Тургид. – Не трожьте машину времени!

– Тургид, – с упрёком проговорил дядя Генри.

– Извините, – сказал Тургид. – Я не хотел грубить. Но мы не знаем, сколько у нас времени. Эта штуковина примчалась сюда и может снова умчаться в любую секунду.

– Опять ты изобретаешь? – обвинительно крякнул дядя Моффат. – Я думал, что ты обещал завязать с этим.

– Руперт? – воскликнул дядя Генри, когда его глаза неожиданно остановились на нём. – Это Руперт? В костюме?

– Да, – пробормотал дядя Моффат, неловко переваливаясь на стуле. – Что с того?

– Да то, что он выглядит смехотворно, вот что, – заметил дядя Генри.

Руперт покраснел. До этого момента ему представлялось, что он выглядит крайне щегольски и все ему завидуют.

– Не выглядит, – упрямо заявил дядя Моффат. – Он выглядит стильно. Разве не стильно он выглядит, Джеймс?

– Вполне стильно, сэр. И, если позволите, – сказал метрдотель, тревожно косясь на дядю Генри, поскольку оба, и дядя Генри, и дядя Моффат, были влиятельными завсегдатаями, – чуточку смешно тоже. В самом лучшем смысле этого слова.

– Бога ради, Джеймс, перестань изворачиваться, – проговорил дядя Генри, а затем повернулся к дяде Моффату. – Это ты купил ему этот костюм?

– Дядя Генри, – перебил Тургид, – можно мы просто двинем дальше?

– Почему ты ему купил костюм? – поинтересовался дядя Генри, не обращая на Тургида никакого внимания.

– Если хочешь знать, сегодня у него день рождения.

– А, – протянул дядя Генри. – С днём рождения, Руперт. Да, но почему костюм? Я совершенно уверен, проведя с ним немного времени, что костюм – далеко не самый желанный для него подарок. Как и для любого нормального мальчишки.

Так я теперь нормальный мальчишка, удивился Руперт. Это вызвало у него двойственное чувство. Нормальный – это значит, он такой же, как другие мальчишки, несмотря на то, что он Браун с бедной городской окраины. И это хорошо. Но это также означает, что он больше не особенный. И это тревожило и удручало его.

– Ага, с днём рождения, старина, – бросил Тургид, который также заговорил как-то иначе, оказавшись в «Унионе». – Всех благ.

– И значит, вы обедаете в клубе? – продолжил дядя Генри. – Празднуете? Великолепно. Мы к вам присоединимся? И что мы едим? – он потянулся к столу, на котором стоял один из подносов и стащил картошку. – Ммм, в клубе делают отличную картошку.

– Можно подумать, всё время в наших руках, – проговорил Тургид, закатывая глаза. – Давай, Руперт, залезай к нам в машину времени. Мы возьмём тебя куда-нибудь поинтереснее, чем это место, и отпразднуем как следует.

– Нет, не возьмёте. Я ещё не загладил вину, – брякнул дядя Моффат.

– АГА! – вскричал дядя Генри. – Ты привёл его сюда не потому, что это его день рождения. Ты взял его сюда, потому что распереживался из-за призов. А это строго, строго против правил!

Руперту хотелось сказать: «Так и вы поступили так же», – но смолчал.

– Ты знаешь не хуже меня, – продолжал дядя Генри, – что ты не должен переживать из-за того, что кто-то проиграл, и ты не должен компенсировать ему проигрыш. Пошли, Руперт, раз Моффат нарушил правила, ему придётся лишиться твоего общества.

– Вот и не придётся. Не двигайся с места, Руперт, – велел дядя Моффат. – И давай приступим к обеду.

– Да, давайте приступим к обеду, – прошептал Руперт, жадно глядя на еду, но никто его не услышал.

– Никаких обедов, – возмутился дядя Генри, вылезая из коробки.

Он двинулся прямо к Руперту, поднял его со стула – Руперт едва успел схватить свой пакет с одеждой – и забросил в коробку. Для такого сухопарого дядьки он был необычайно силён. А затем, как раз когда он собрался и сам запрыгнуть в коробку, она завела своё своеобразное жужжание, и в следующий момент дядя Генри стоял возле заставленного едой стола, не сводя глаз с места, где только что была машина времени.

– Да окуни меня в масло и зажарь во фритюре! – воскликнул он в изумлении.

– Да, – вставил дядя Моффат. – Вот видишь, что ты наделал? Из-за тебя Руперт лишился праздничного ланча. Крайне недостойная уловка.

– Ерунда, уверен, Тургид найдёт ему еды, где б там они ни очутились. И вообще, когда ты, наконец, поймёшь, что детям не нравится клуб «Унион»? – спросил дядя Генри.

– Вздор, Руперт отлично проводил время, пока не явился ты, – ответствовал дядя Моффат.

– Мммм, но это в самом деле выглядит аппетитно, – дядя Генри схватил Рупертову тарелку, украшенную бенгальскими огнями, к этому моменту догоревшими. Он выдернул их, пододвинул себе стул и сел напротив дяди Моффата, затем поставил перед собой тарелку и без лишних церемоний принялся за еду. – Не пропадать же добру, – сказал он, набив рот бургером.

Посетители ресторана всё это время оставались стоять, и теперь только, когда инцидент был очевидно исчерпан, сели и вернулись к еде. Их мало интересовало, в чем секрет фокуса с появлением и исчезновением картонной коробки. Они были богаты и привыкли к самым лучшим развлечениям. А теперь им нужно было закончить одно важное дело – обед – и вернуться к другим важным делам текущего дня.

Дядя Моффат вздохнул, подал официанту знак, что можно подавать, и, когда его тарелка материализовалась перед ним на столе, также начал есть.

– Интересно, куда их перенесло, – проговорил дядя Генри с полным ртом латука и помидоров, склонившись над своим циклопическим гамбургером. – Куда-нибудь с хорошей едой, надеюсь.

Тургида и Руперта волновал тот же вопрос, когда мгновение спустя машина времени совершила посадку посреди просторной комнаты с большим письменным столом.

– Ух, – озадачился Тургид. – Это выглядит прямо как чей-то дом.

Руперт огляделся. На его взгляд, помещение вовсе не походило на чей-то дом. Комната была большая и роскошно обставленная, но всё же это, несомненно, было какое-то учреждение. Он не смог бы сказать, как и почему, ну, разве что отделкой занимался редкостный ретроград. И всё было чересчур безупречным. Он вдруг понял, что мать имела в виду, когда, смеясь, говорила, что у их дома на диво обжитой вид, – именно его и недоставало этой комнате. И всё же она выглядела смутно знакомой, словно он где-то видел её раньше – возможно, на фотографиях. По центру комнаты на полу лежал большой круглый ковёр с изображением орла. Тут был большой письменный стол, несколько диванов и пара огромных окон.

– Тургид, – возбуждённо начал он, поскольку его вдруг осенило, но тут дверь в комнату открылась.

Вошла женщина.

– Мистер президент, – начала она, запнулась и завизжала.

Тургид и Руперт подпрыгнули. Руперт со страхом глянул, не прорвали ли они дно коробки.

– Как вы сюда попали? Бог мой, мистер президент! – запричитала женщина, затем прокашлялась и попыталась взять себя в руки. – Что с вами произошло?! Кто сотворил это с вами?! – И она выбежала из комнаты.

– Я думаю, мы в Овальном кабинете Белого дома, – закончил Руперт шёпотом.

– И в самом деле, – согласился Тургид, который тоже видел фотографии этого кабинета. – Но где же президент? Я никого не вижу.

– Может, она решила, что он с нами в коробке, – предположил Руперт. – Может, она решила, что мы упихали его внутрь.

Это звучало малоправдоподобно, но их время думать и гадать истекло. В ту же минуту в кабинет вбежала группа мужчин и женщин в синих костюмах, в ухе у каждого торчала телефонная гарнитура.

– Видите! – воскликнула первая женщина, вбегая вслед за ними. – Точь-в-точь как на его детских фотографиях. Это и есть он в детстве. Кто-то превратил его из шестидесятидевятилетнего мужчины в ребёнка! – она выхватила с полки фотографию и приложила её к Тургиду, чтобы и остальные увидели сходство.

– Наверное, это племянник, – пророкотал один из мужчин. – Это представляется более правдоподобным, чем ваша идея со спонтанным омоложением в ходе реализации коварного плана, осуществлённого вот им, – он указал на Руперта.

– Нет, никакого плана не было, – нервно затараторил Руперт. – Тем более коварного.

– У президента нет племянников. Ни одного, – возразила женщина. – Как его личный секретарь я знаю о президенте всё, и если бы у него был племянник, это было бы мне известно. И вам это должно быть известно, ведь вы в службе безопасности.

– Ну, возможно, дальний родственник, – терпеливо гнул своё агент службы безопасности.

– Бога ради, просто спросите его! – воскликнул ещё один агент. Он повернулся к Тургиду. – Откуда вы знакомы с президентом, молодой человек?

– Я с ним не знаком, – честно ответил Тургид. – Я попал сюда благодаря волшебной коробке. – Такое определение показалось ему более разумным, чем машина времени. «Машина времени, – решил он, – настолько заезженная штука, что в неё никто не поверит. А о передвижении с помощью волшебной коробки не часто услышишь».

– Вот видите, – заметил один агент, повернувшись к другому, – это просто детки, гостящие у президента, играют в свои игры. Куда ушёл президент, молодой человек? И кто твой нарядный друг? – Руперт, естественно, был по-прежнему одет в свой дорогой шёлковый костюм.

Тургид и Руперт переглянулись, пронзённые одной и той же мыслью. Одно дело появиться в волшебной коробке на глазах у целой комнаты бизнесменов из Огайо, обедающих в клубе «Унион». Совсем другое – появиться в подобном транспортном средстве перед агентами безопасности, работающими на самом высоком уровне в столице государства.

– Ага, президент… Понятия не имею. С турецкой пасхи его не видел, – небрежно брякнул Тургид. Он слышал это выражение в передаче Би-би-си, и ему казалось, что оно задаёт ту либеральную тональность, которая присуща высшему классу.

– Ты со мной не умничай, юноша, – начал один из агентов, но затем сообразил, что эти мальчики, возможно, друзья президента или дети высокопоставленных дипломатов, и смягчил свой тон. – Вот что, не хотите ли пройти со мной, мальчики, мы найдём для вас на кухне молока и печенья и разберёмся, что происходит.

– Ох, да, пожалуйста, – воскликнул Руперт.

– Нет, благодарю вас, – ответил Тургид, многозначительно взглянув на Руперта.

Однако, тем не менее, два агента подошли к ним и вытащили из коробки.

– Так, и куда нам выбросить эту коробку? – огляделись они.

– Но что вы сделали с нашим президентом? – взвыла секретарь.

– И что в пакете? – спросил Руперта один из агентов.

– Мои старые вещи, – ответил Руперт, крепко вцепившись в пакет. Если у него отберут старую одежду, он попадёт в переплёт, вернувшись домой.

– Бога ради, Хелен, – проговорил один из агентов, обернувшись к личному секретарю, – тебе следует знать, где находится президент.

Руперт вздохнул с облегчением, когда никто не стал расспрашивать его, почему он носит в пакете старую одежду.

– Он не мог выйти отсюда так, чтобы ты его не видела, – подхватил другой агент.

– Но он не выходил, я клянусь, он не выходил из этой комнаты.

– Мы ничего с ним не сделали, вот честно, – сказал Руперт.

– Ну разве что немного накостыляли ему, – брякнул Тургид, у которого от сильного волнения не к месту развязывался язык. Он захихикал. – И, пожалуйста, оставьте нам нашу коробку. Она особенная.

Мужчина, державший её в руках, заколебался.

– Думаю, нам нужно сначала пропустить её через лазерный, рентгеновский и химический детектор. Мало ли что. Может, это оружие.

Но агент с более добрым взглядом проговорил:

– Да побойся Бога, Эндрю, ты что, забыл, что значит быть мальчишкой? Ты что, никогда не играл в коробку? Отдай им эту картонку. И давайте найдём им поесть, во всём разберёмся и выясним, куда подевался президент.

Руперта и Тургида торжественно провели по серии длинных коридоров три агента и личный секретарь президента; она завладела коробкой и несла её на вытянутых руках, словно опасаясь вшей.

Однако посреди какого-то тёмного коридора один из агентов вдруг остановился и предложил:

– А перед тем, как идти на кухню, не взять ли на всякий случай у этих двух быструю пробу ДНК?

– Отличная идея, – поддержали его остальные.

Руперт и Тургид мигом очутились у главного входа в Белый дом, где посетители проходили через металлодетектор, а затем сдавали пробу ДНК, прежде чем следовать по своим делам.

Скучающий охранник потёр палочкой за щекой у каждого из мальчишек.

– А теперь подождём пару минут, пока компьютер подберёт соответствие, и пойдём вам за печеньем, – сказал агент службы безопасности, а охранник тем временем вбил серию цифр и сел ждать.

Через мгновение на экране высветилось что-то, заставившее его нахмуриться.

– Это невозможно! – воскликнул он. – Это просто невозможно.

– Что невозможно? – переспросил один из агентов. – Совпадение не найдено?

– Так, программа говорит, что этот – Руперт Браун, американский гражданин. Но этот…

Он перечитал результат теста, словно не веря собственным глазам.

– Этот мальчик – Тургид Риверс.

– Да, верно, – подтвердил Тургид.

– Ох, – сказал агент. – Так значит, он всё-таки родственник президента?

– Нет, если верить тесту ДНК, он и есть президент, – растерянно произнёс охранник.

– Я же вам говорила, – вставила секретарь, сжимая в руках коробку.

Мгновение тишины, и мальчиков умчали вовсе не на кухню, а в какую-то комнату в цоколе Белого дома. Несколько звонков, и вокруг собралась новая группа людей.

– Ладно, мальчики, – проронил выглядящий очень и очень важной шишкой мужчина. – Говорят, ДНК одного из вас совпадает с ДНК президента Соединённых Штатов, и вот что я хочу знать: кто вы и как вы выкрали ДНК президента?

– Я ничего не крал! – возмутился Тургид.

– Ты клон? – спросил очень важный мужчина, стукнув по столу кулаком.

– Невозможно, – вмешалась женщина в лабораторном халате. – Просто невыполнимо. Если этот мальчик обладает ДНК президента, этот мальчик и есть президент.

И все люди в комнате повернулись к Тургиду, изучая его, как чашку Петри, в которой выросло что-то совершенно невообразимое.

– Мы не можем допустить, чтобы Соединёнными Штатами управлял десятилетний мальчишка.

– Мне двенадцать, – сообщил Тургид. – Это ему, – он показал на Руперта, – только что стукнуло одиннадцать.

– Да, это просто замечательно, мистер президент, но вопрос, который нам предстоит решить, кто вы, клон или оригинал в изменённом состоянии? Вы помните вето, которое наложили сегодня утром на акт Задески о мусоре?

– Не очень, – признался Тургид.

– В каком угодно раскладе я не верю, что ты президент, – заявил другой агент.

– Прошу вас, это же президент, как вы с ним разговариваете? – воскликнула личный секретарь. – Сэр, могу я принести вам пончик с нутеллой? Они всегда поднимают вам настроение.

– Да, пожалуйста, – согласился Руперт.

– Нет, спасибо, – отказался Тургид, бросив на Руперта хмурый взгляд. – Послушайте, здесь прячется какая-то ошибка. Я не могу быть президентом. Этому просто не бывать. Я никогда не хотел быть президентом.

– Другая возможность, – объявила, входя в комнату, новая женщина, которую вызвали на совещание немедленно после получения результатов ДНК-сканирования, – заключается в том, что кто-то сумел повернуть время вспять для ДНК президента, и теперь он молодеет и, без сомнения, скоро уменьшится до состояния эмбриона. Я бы назвала это эффектом Дориана Грея.

– Но не похоже, чтобы он помолодел с момента, как мы пришли сюда, доктор, – заметил агент. – Он выглядит так же.

– Но, послушайте, меня вот что беспокоит, – сказал другой агент. – Я готов принять тот факт, что лидер свободного мира каким-то образом омолодился до двенадцати лет. Мой вопрос в другом – кто этот его приятель, этот Руперт Браун, и что он делал в одной коробке с нашим президентом?

– Я – это просто я, – бестолково изрёк Руперт. Он не знал, как иначе это объяснить. Он умирал от голода и грезил о том, чтобы им принесли пончиков с нутеллой и прекратили все эти домыслы.

– Довольно. Дайте мне коробку, – велела доктор. – Я забираю её для анализов.

Она прищёлкнула пальцами, но личный секретарь ещё крепче сжала картонку, заявив:

– Эта коробка принадлежит лидеру свободного мира!

– Верно! – выкрикнул Тургид.

– Хорошо, мистер президент, тогда, возможно, вы объясните, что это за коробка, – проговорил очень важный мужчина.

– Э-э-э, – замычал Тургид. – Вот что я скажу… я с радостью всё объясню, но нам придётся продемонстрировать вам, как она работает. Руперт, будь добр, залезь со мной в коробку.

Все обернулись на очень важного мужчину, и тот кивнул в знак согласия.

Личный секретарь положила коробку на пол, а два агента спецслужб подошли к Тургиду и Руперту и перенесли их в коробку. Стоя внутри, мальчики с надеждой ждали, что раздастся знакомое жужжание и свист, и машина времени унесёт их в любое время, кроме этого, но ничего не происходило.

У Руперта сердце ушло в пятки. Если машина времени перестала работать, они застряли здесь, в неведомом будущем в Вашингтоне, округ Колумбия. Что с ними станет?

– Понятно, – проронил очень важный мужчина. – Я вижу, что эта коробка ничего не делает. Ребята, уносите её.

– ПОДОЖДИТЕ! – закричал Тургид. – Нам нужен солнечный свет. Я обещаю, что покажу вам, как работает коробка, но только на свежем воздухе. Вы должны мне верить. В конце концов, вы голосовали за меня.

– Не я, – возразил один из агентов, и все развернулись и гневно уставились на него.

– Пока мы заперты в этой комнате, мы не можем почувствовать себя в своей тарелке и, хм, дать волю словам, – продолжал Тургид, – и, хм, провести эффективную презентацию.

– Выведите их наружу, – распорядился очень важный мужчина. – Что такого они могут сделать на солнце, чего не могут сделать здесь? Если все мы окружим их, им никуда не деться.

– Кроме того, – заметила личный секретарь, – я никогда не видела, чтобы президент пытался уйти от ответственности. Его жизнь – служение долгу. Его жизненные ценности – это семья, отчизна…

– Побойся Бога, Хелен, выборы позади, – грубо оборвал её очень важный мужчина.

Два агента подняли коробку прямо с Рупертом и Тургидом, и вся процессия снова прошествовала по коридору к главному входу в Белый дом, затем вниз по ступеням, которые охрана расчистила от посторонних. Агенты опустили коробку на землю и почтительно отступили.

Руперт понять не мог, почему Тургид так настаивал на том, чтобы выйти на улицу. Даже если им удастся выбраться из коробки, с лужайки перед Белым домом им нипочём не сбежать, ведь они совершенно окружены.

И всё же у Тургида, очевидно, был план, потому что он зашептал на ухо Руперту:

– На счёт три скажи «вверх»!

– Что? – шёпотом переспросил Руперт, уверенный, что недослышал.

– Скажи «вверх». Нет времени объяснять. Раз, два, три…

Руперт послушно сказал: «Вверх!». И вложил в это слово всё сердце и душу. Хотя не имел ни малейшего представления, что это значит. И, к его изумлению, коробка безо всякого жужжания просто поднялась в воздух. Она взмыла вверх так быстро, что прежде, чем Руперт опомнился, запрокинутые лица агентов спецслужб и персонала Белого дома превратились в крошечные точки на траве.

– Вот так, – обрадовался Тургид, поворачиваясь к Руперту. – Сегодня твой день рождения. Куда ты хочешь полететь?

В бегах

– Вбок! – крикнул Тургид прежде, чем Руперт успел ответить, и прежде, чем они вылетели в открытый космос. Коробка прекратила набирать высоту и в более неспешном темпе заскользила по небу над округом Колумбия. Она двигалась медленнее, чем вертолёт, но быстрее, чем воздушный шар, и при этом столь же беззвучно.

– Ого! – воскликнул Руперт, перегибаясь через борт коробки. Мальчикам впервые представилась возможность рассмотреть машины из будущего. Но и без них было чему подивиться: под ними раскинулся весь Вашингтон с его величественными зданиями и памятниками. Тут у Руперта закружилась голова, и ему пришлось сесть.

– Дядя Генри рассказал мне, как он случайно обнаружил, что коробка может передвигаться не только через время и пространство, но и таким макаром. – Тургид, которого высота ничуть не смущала, небрежно перегнулся через край коробки. – Смотри, на каких штуках люди передвигаются: сами они стоят, а эти штуковины парят над тротуаром. А люди ни с места не сходят! И они не на колёсах. Как же они двигаются? Невероятно!

Руперт встал, взглянул и снова сел.

– Вон мемориал Линкольну, а вон Национальная аллея, что-то вроде парка, а вон Стена Мемориала ветеранов Вьетнама, – возбуждённо тараторил Тургид, указывая куда-то вниз.

– Откуда ты всё это знаешь? – удивился Руперт.

– В прошлом году папа взял сюда меня, Сиппи и Роллинга. У него были здесь дела, и он позволил нам поехать с ним. Мы осмотрели практически всё, но мне больше всего-всего хотелось побывать в Национальном музее воздухоплавания и астронавтики. Я хотел увидеть «Дух Сент-Луиса», самолёт Линдберга[27]. Но мы так его и не увидели. Нам пришлось уехать раньше, чем мы дошли до этого музея, а все потому, что мы кучу времени провели в Национальном музее американской истории. Никак не могли оттащить Сиппи от рубиновых туфелек Джуди Гарланд из «Волшебника страны Оз».

– Так давай пойдём и посмотрим на «Дух Сен-Луиса» сейчас, – предложил Руперт.

– Правда? – улыбнулся Тургид. – Но это же твой день рождения. Так что тебе и выбирать.

– Нет, я даже не знаю, что здесь есть, так что мне всё равно. И потом, если бы не ты и не вся твоя семья, ничего этого со мной просто не произошло бы, – стал объяснять Руперт и тут же пожалел об этом. Вдруг Тургид спросит, что такого с ним произошло? Руперт не хотел выдавать чужие семейные тайны.

Но Тургид просто кивнул и сказал:

– Вниз!

По непонятной Руперту причине он выглядел озабоченным.

– Тебя что-то беспокоит? – спросил Руперт.

– Я просто пытаюсь кое-что вычислить, – проговорил Тургид, и тут они приземлились на дерево.

Это оказалось скорее удачей, потому что зелёные ветви укрыли мальчишек, и они незаметно сложили коробку поаккуратнее, чтобы можно было взять её с собой, не привлекая лишнего внимания. Затем мальчики съехали по стволу и шмякнулись оземь. Их приземление привлекло взгляды прохожих, потому что жители Вашингтона, округ Колумбия, не привыкли к тому, чтоб с деревьев падали мальчишки, а уж тем более в шёлковых костюмах. Но мальчики, как ни в чём не бывало, пошли прочь, и после этого уже никто не обращал на них никакого внимания.

У Тургида при себе было пять долларов, так что они зашли в мини-маркет, купили пару банок колы и попросили самый большой пакет, какой был в магазине. Благодаря тому Рупертову шёлковому костюму они легко получили искомое. Потом они сели на скамейке, выпили колу и положили коробку в пакет. Поскольку Руперт по-прежнему нёс пакет с одеждой, коробка поступила в ведение Тургида.

– А где находится Национальный музей воздухоплавания и астронавтики? – полюбопытствовал Руперт, когда они прикончили колу. Кола была дивно вкусна, но она скорее раздразнила аппетит. Он хотел спросить Тургида, хватит ли им денег на что-нибудь ещё. Шоколадный батончик, например. Но, конечно, он не решился.

– Точно не уверен, – отмахнулся Тургид, – но я помню, что он на Национальной аллее, так что если мы пройдём вдоль неё, мы его увидим. Уверен, мы успеем посмотреть «Дух Сен-Луиса», прежде чем агенты вычислят, где мы приземлились. В конце концов, они же не знают, куда мы направимся, и даже если они засекли коробку каким-нибудь футуристическим прибором, который мы и вообразить не можем, всё равно им нужно время, чтобы нас догнать и отыскать.

Ребятам повезло: пройдя всего пару минут по внешней стороне аллеи, они увидели Национальный музей воздухоплавания и астронавтики и рванули к нему. Но возле музея Руперт остановился.

– Как мы войдём внутрь? – спросил он. – У нас осталась только сдача с твоей пятидолларовой купюры.

– Вход бесплатный, – ответил Тургид. – Все государственные музеи бесплатные.

Тут Руперт испытал прилив гордости за свою страну, которая бесплатно открывает двери к своим национальным сокровищам.

– Подумать только, – сказал он, когда они поднимались по музейным ступеням, – что в один прекрасный день, ты станешь президентом этой великой страны. У меня из головы не идёт твоя ДНК и…

– Да, у меня тоже, – перебил его Тургид. – И я всё пытаюсь придумать какое-то другое объяснение, но не могу. ДНК президента у меня может быть только в одном случае: если мы перенеслись в будущее, когда я – президент. И ничего хуже со мной не случалось. Это ужасно, Руперт, и я не знаю, как всё поправить.

– А зачем что-то поправлять? Это огромная честь! И теперь ты знаешь, кем станешь, когда вырастешь, знаешь, что ты станешь не просто кем-то успешным, а кем-то ОСОБЕННЫМ.

– В этом-то и проблема! – вдруг взвыл Тургид. Несколько людей обернулись к нему. – В этом-то и проблема, – повторил он уже шёпотом. – Я не хочу быть президентом. А теперь мне придётся. Я знаю, что должен. И все другие вещи, которыми я хотел заниматься, все прочие возможности просто исчезли. Моя жизнь лишена всякой интриги. Но мало этого, машина времени перестала работать, и я боюсь, что я застрял здесь и мне придётся встать во главе свободного мира прямо сейчас. А я не готов. Моя учительница говорит, что я очень развитой для своих двенадцати лет, но ведь не настолько.

Руперт вспомнил своё путешествие во времени с дядей Генри и тот их разговор, и догадку, что, возможно, одна только версия тебя может существовать в каждый момент времени. Он решил, что, наверное, так и есть, ведь, судя по всему, президент исчез тогда, когда юный Тургид появился в Овальном кабинете. Но он не мог сказать об этом Тургиду, не проболтавшись про своё с дядей Генри приключение, а он не был уверен, вдруг дядя Генри хотел сохранить его в секрете. Ну и потом, подумал он, а какая разница? Им надо посмотреть на «Дух Сен-Луиса» и вернуться в своё время.

– Так давай уйдём отсюда. Отнесём машину времени в какое-нибудь тихое место и попробуем ещё раз, – предложил он. – Может, это просто помехи, ну как на школьном компьютере, когда интернет вдруг на минуту вырубается, а потом всё снова работает.

– Может, – согласился Тургид, но он всё же выглядел встревоженным.

Тут мальчики замолчали, и все мысли о машине времени вылетели у них из головы, потому что за разговорами они вошли в музей, и прямо перед ними висел «Дух Сен-Луиса».

– И в этом он перелетел океан? – прошелестел изумлённо Тургид.

– Ничего себе! – ошеломлённо пролепетал Руперт. – Ух ты!

– И этому тоже не бывать, – пригорюнился Тургид. – Не быть мне пилотом. Не хочу я заниматься дурацкой кабинетной работой по управлению Соединёнными Штатами. Я хочу летать!

– Ну, может, ты станешь и лётчиком, и президентом.

– Спросим кого-нибудь? Как думаешь, обычный гражданин будет знать, что его президент – ещё и лётчик?

– Я думаю, нам нужно найти туалет и опробовать машину времени, пока нас не настигли агенты спецслужб, а они наверняка идут по следу. Кто их знает, что они сделают с нами, увидев, как летает наша коробка? Может, в этот раз они бросят нас в тюрьму, откуда нам никогда не выбраться?

– Это верно, – признал Тургид, и мальчики побежали к ближайшему мужскому туалету. Там они зашли в самую большую кабинку, разложили коробку и после многих хитрых манёвров с трудом влезли внутрь. Они стояли и надеялись, а минуты шли, но коробка и не думала жужжать и вибрировать.

– Эта коробка мертва, – скорбно возвестил Тургид. – По крайней мере, как машина времени. Ну и что теперь? Матушка на стенку полезет, если я не вернусь домой к ужину. Дяде Генри ни за что не объяснить, что произошло. Матушка очень практичный человек. Она точно не поверит в историю о машине времени.

Руперт подумал, что знает о матери Тургида кое-что, о чём сам Тургид и не догадывается, но выдать её секрет он, конечно, не мог.

– Нет, машина времени не может быть мертва, – в отчаянии продолжал Тургид. – Просто не может. Мы должны её как-то починить.

– Ну, у меня есть вроде как одна идея, – смущённо проговорил Руперт, в голове которого свербела смутная мысль с того самого момента, как Тургид упомянул рубиновые туфельки.

– Какая? – спросил Тургид. – Давай побыстрее. У меня такое чувство, что в любую минуту нас найдут и схватят, и мне от этого ужасно не по себе.

– Ну, я не знаю… это, наверное, немного глупо, – начал Руперт.

– Бога ради! Глупая идея – всё ж лучше, чем ничего, а у меня вообще никаких идей нет, – нервничал Тургид.

– Ну, что если мы пронесём машину времени в Национальный музей американской истории и поставим перед рубиновыми туфельками. Может, капелька волшебства от туфелек перельётся в машину времени.

– Ты прав, – заявил Тургид. – Это глупо.

Лицо Руперта вытянулось.

– Прежде всего, – объяснил Тургид, – рубиновые туфельки – это реквизит фильма. Они вовсе не волшебные.

– Но, с другой стороны, кто-то может сказать, что это просто коробка, – расхрабрился Руперт.

– Верно, – признал Тургид.

– И ты сам сказал: всё ж лучше, чем ничего.

– Верно, – согласился Тургид.

– И я слышу топот, там люди бегают, – добавил Руперт. – Может, это они нас ищут.

– Быстро складывай коробку! – оживился Тургид. – Давай уносить ноги.

Мальчики вышли из кабинки, сложили коробку, убрали её обратно в пакет и, приоткрыв на самую щёлочку дверь, выглянули наружу. Им было видно, как перед входом в музей прохаживаются двое мужчин в тёмных костюмах с телефонными гарнитурами в ушах.

– Может, это музейная служба безопасности, – предположил Руперт.

– Они ходят взад-вперёд, словно что-то важное произошло. Словно им сказали быть начеку и следить, не появятся ли два мальчика с коробкой, – отозвался Тургид.

– Нам нужна маскировка, – решил Руперт.

И как раз в этот момент из одной из музейных выставок вышла школьная экскурсия и ребята потянулись в туалет «на дорожку».

– Смешаемся с ними, – предложил Тургид. – Они примерно нашего возраста. Мы пробьёмся в центр группы и так проскочим.

Руперт и Тургид изнывали в ожидании, пока мальчишки пользовались туалетом, мыли руки, швыряли скомканные бумажные полотенца в мусорную корзину, будто бы играя в баскетбол – в общем, с точки зрения Руперта и Тургида, впустую тратили время. Наконец все собрались, и Руперт с Тургидом протолкались в середину группы мальчишек, поваливших из туалета. Школьная экскурсия была громогласной и многоголосой, и учительница немало устала от подопечных, так что Руперту и Тургиду удалось, не привлекая ничьего внимания, выйти из музея в толпе ребят. Оказавшись снаружи, они откололись от группы и быстрым шагом пошли в сторону Национального музея американской истории.

– А что если там тоже караулят нас? – спросил Руперт, когда они уже подходили к музею.

– Нам нужна ещё одна группа школьников, – Тургид нервно крутил головой по сторонам, но, к сожалению, экскурсий поблизости не было. Зато они увидели приятную пару старичков, как раз собиравшихся зайти.

– Простите, – сказал Тургид, решительно подходя к ним. – Вы не позволите нам зайти вместе с вами? Нам будет спокойнее со взрослыми.

– Батюшки, – воскликнула пожилая леди. – Вы двое ещё слишком молоды, чтобы разгуливать самим, право слово. Где ваши родители?

– Да они сказали, что мы можем встретиться внутри, – отвечал Тургид. – Мы никогда здесь не были и хотели постоять снаружи, чтобы как следует напитаться атмосферой этого места.

– Странное желание, милый, – проговорила пожилая леди, явно чуя подвох.

– Нет, я их понимаю, – вступился немолодой джентльмен, который явно был из тех, кто всегда понимает. – Но, мальчики, здесь, в Вашингтоне, впрочем, как и везде, полно всякого сброда. Готов поспорить, вы из маленького городка, угадал? Наверное, у вас даже входную дверь на ночь не запирают.

– Мы из Стилвилля, Огайо, – сказал Руперт.

– Ну, вот видишь? – подхватил пожилой джентльмен. – Слушайте, вы уж скажите своим родителям, чтобы они не отпускали вас бродить без пригляду. Как знать, на каких нехороших людей вы можете наткнуться. Давайте, вы войдёте вместе с нами, и мы за вами приглядим, пока не найдём ваших родителей.

– Ой, да это не обязательно, – затянул Тургид.

– Точно, внутри мы и сами справимся, – поддержал его Руперт.

– Но, может, вы могли бы взять нас за руку, пока мы не войдём, – прибавил Тургид, старательно прикидываясь милым потерявшимся щеночком.

– Взять за руку? – удивилась пожилая леди.

– Брось, Матильда, бедные мальчики явно перепуганы, я же по глазам вижу, – заявил её муж. – Наверняка они никогда не были за пределами Огайо.

– Ага, Руперт не был, – подтвердил Тургид.

– Ну вот видишь? – снова воскликнул пожилой джентльмен и взял руку Тургида. Руперт схватил свободной рукой, той в которой он не сжимал пакет с одеждой, руку Матильды. Особо довольной она при этом не выглядела, но и руки отнять не могла, не желая показаться грубой. – А теперь пойдёмте, все вместе отыщем ваших родителей.

Мальчишкам повезло, что Тургиду пришла в голову мысль взять взрослых за руку, потому что за дверями музея вышагивали двое охранников, очевидно, проинструктированных относительно мальчиков. Их глаза, зорко бегавшие по вестибюлю, на мгновение остановились на них четверых, а затем вернулись к слежке. Двое внуков с бабушкой и дедушкой охранников не заинтересовали.

– Так, и где, вы говорите, ваши родители?

– Возле рубиновых туфелек, – ответил Тургид.

– Хорошо. Матильда, принеси нам, пожалуйста, план, – распорядился джентльмен, – и мы прямиком туда и направимся.

Матильда попыталась высвободить руку, но Руперт вцепился мёртвой хваткой. За планом музея к стойке информации они пошли вместе. Затем все четверо отправились к рубиновым туфелькам. Перед витриной толпились посетители. Как только им удалось пробраться в первые ряды, Тургид вытащил из пакета машину времени и оба мальчика запрыгнули внутрь.

– Эй, – воскликнул пожилой джентльмен, – что это вы делаете?

– Я так и знала, что-то тут не так, – объявила Матильда. – Могу поспорить, это рекламный трюк.

– Кто из вас родители этих мальчиков? – вопросил её муж у толпящихся посетителей, как всегда, пропустив слова жены мимо ушей. Но те глядели на них четверых и расходились, притворяясь, будто не замечают мальчишек в коробке, – люди часто так поступают, когда кто-то начинает вести себя странно.

Руперт и Тургид стояли в коробке, затаив дыхание, но машина времени не подавала признаков жизни.

– Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – бормотал Руперт. И тут случилось кое-что похуже: они услышали беглый перестук шагов, и в зал влетела орава агентов спецслужб, включая очень важного мужчину.

– ВОТ ОНИ ГДЕ! – заорал один из них. – Я же вам говорил, на мальчишке костюм!

– Надо было переодеть тебя! – зашептал Тургид. – Мы забыли про костюм, идиоты!

– Это ваши родители? – невпопад спросил пожилой джентльмен.

– Ну, конечно же, нет. Это охрана, – сказала Матильда. – Ах, Моррис, ну почему ты всегда лучше всех знаешь, что происходит!

– Ничего не понимаю, где родители этих мальчиков? – вопрошал джентльмен.

– Ох, что же нам делать?! – отчаянно вскрикнул Тургид. – Как нам вернуться домой? – Он в ужасе вцепился в руку Руперта, как вдруг Руперта осенила мысль.

Домой. Это было волшебное слово в фильме.

– Нет ничего лучше дома, нет ничего лучше дома, – затянул Руперт, стараясь исхитриться и прищёлкнуть каблуками внутри тесной коробки. – Давай ты тоже! – велел он Тургиду.

– Может, они снимают фильм, – проговорила Матильда.

– Не будь дурой, где же камеры? – поинтересовался её муж.

– Нет ничего лучше дома, нет ничего лучше дома, – возгласили Руперт и Тургид хором, и вдруг раздалось еле различимое жужжание, похожее на тихое урчание кошки.

– Схватить их! – закричали агенты, но когда руки потянулись к коробке, дрожь пробрала Тургида и Руперта до костей, а в следующее мгновение они со свистом приземлились в каком-то новом месте.

Тургид, высовываясь из коробки, заметил:

– Похоже, мы уже не в Канзасе, Тото[28]. И не дома тоже.

– Ой, нет, – прошептал Руперт, указывая на край коробки. Десять пальцев того, кто висел за бортом, вцепились так крепко, что даже костяшки побелели.

Один из агентов в последний момент успел схватить исчезающую коробку. Он в ужасе смотрел на мальчиков.

– Прекрасно, – воскликнул Тургид. – Ну и что мы теперь будем делать?

Друг

Агент отпустил коробку, лёг на пол и уставился в потолок. Произошедшее просто не укладывалось у него в голове, и он, не переставая, шептал:

– Этого не может быть.

– Ш-шш, вас никто и не приглашал, – безжалостно заметил Тургид. – Мы сожалеем, что вас затянуло, но вы сами виноваты.

– Хотя вы выполняли свой долг, – вставил Руперт. – Как думаешь, куда нас занесло?

– Похоже на чью-то кухню, – сказал Тургид.

Руперт и Тургид выкарабкались из коробки и вместе с агентом прошли в смежную комнату, оказавшуюся большой застеклённой верандой, и увидели там нечто поразительное.

– Тётя Хазелнат! – вскричал Тургид.

Тётя Хазелнат, изящно сидевшая за столом и маленькими глоточками пившая чай, вскочила на ноги и завизжала. Этого мальчики меньше всего ожидали.

– Не волнуйся, – тотчас подбежал к ней Тургид и взял за руку, борясь с желанием зажать ей ладонью рот. – Мы не призраки, не галлюцинации, ничего такого.

– Да, мы вполне настоящие, – подхватил Руперт, держась поодаль. Несмотря на пережитое вместе, он не чувствовал, что знает её достаточно близко, чтобы хватать за конечности.

– Господи, так я и знала! Вы нашли меня, вы нашли меня! – заходилась тётя Хазелнат. Она выбежала из дома, а затем забежала обратно. – А где все остальные? – спросила она, прерывисто дыша.

– Кто остальные? – не понял Тургид.

– Остальные члены семьи. Риверсы. Вы меня выследили. Вы выследили исток реки Риверс. ХА-ХА-ХА! – в голосе тёти Хазелнат непреложно звучала истерика. Её смех пробирал Руперта до костей. Подумать только, женщина, так невозмутимо державшаяся при похищении, совершенно потеряла голову при мысли о визите родственников! – А кто этот мужчина? Частный сыщик?

– Нет, мы одни, – объяснил Тургид. – И агент секретной службы из нашей столицы.

– Ах да, ну конечно. Ну конечно. Это они вам так сказали? Когда оставили вас здесь? Скажите тёте Хазелнат, что он из секретной службы, и она ничего не заподозрит, пока он не накроет её своим сачком.

– А почему сачком? – с живым любопытством поинтересовался Тургид.

– ПРИ ЧЁМ ТУТ САЧОК! – завопила тётя Хазелнат и промаршировала на кухню – проверить, не сидят ли там в засаде другие Риверсы. – Погодите минутку, эта коробка в углу. Вы собираетесь уговорить меня влезть в неё, а потом отправите меня срочной посылкой или, если решите сэкономить, обычной бандеролью.

– Бога ради, тётя Хазелнат, возьми себя в руки! – потребовал Тургид, когда тётя Хазелнат и вереница её гостей вернулись на веранду.

Не слушая его, она повернулась к Руперту и нацелила на него тощий палец.

– ТЫ! Никогда не думала, что ТЫ предашь меня.

– Но я не предал! – запротестовал Руперт. – Мы даже не собирались сюда. Эта коробка, которую вы видели, – это наша машина времени. Она перенесла нас сюда волшебным образом.

– Ну конечно, волшебным образом. Машина времени. – Тётя Хазелнат подозрительно сощурилась. – И с чего это ты так разодет, Руперт? И что ты так вцепился в этот целлофановый пакет?

– Дядя Моффат купил ему костюм, – объяснил Тургид. – А в пакете его старые вещи.

– Полагаю, смысла в этом не больше, чем в остальной вашей истории, – кисло проговорила тётя Хазелнат и снова присела за чайный столик.

Тем временем мальчишки осмотрелись по сторонам. Когда машина перестала жужжать, они ожидали увидеть перед собой чердак Риверсов. Ведь когда Дороти пропела свои известные слова: «Нет ничего лучше дома», – рубиновые туфельки перенесли её домой. Ну уж, во всяком случае, мальчики думали оказаться в Стилвилле. Тургид выглянул из окна, за которым от берега до самого горизонта били морские волны.

– А где мы находимся?

– В Мендосино, – бездумно ляпнул Руперт. Он, естественно, знал, где теперь живёт тётя Хазелнат. Это был секрет, но он решил, что раз уж они стоят прямо перед тётей Хазелнат, секрет раскрылся.

– А где это, Мендосино? – спросил Тургид, оглядываясь.

С застеклённой веранды открывался потрясающе красивый вид, хотя оценить его было бы проще, не пронесись они из будущего в настоящее и через всю страну и всё в такой короткий срок. Но даже теперь у Руперта перехватило дыхание. Он никогда не видел такого великолепия природы. Он-то думал, что Цинциннати – это картинка! Он зауважал тётю Хазелнат раз в семь сильнее. Сбеги он сам из Стилвилля, он вряд ли двинулся бы дальше Цинциннати и его красот, но тётя Хазелнат ехала всё дальше и дальше, пока не нашла этот рай на земле.

– Руперт, закрой рот, или ты закапаешь слюной весь линолеум. Ты в Калифорнии, Тургид, – ответила тётя Хазелнат, начиная понемногу приходить в себя. Пусть они и галлюцинации, но по крайней мере ведут себя прилично.

– А как так вышло, что ты знаешь, где мы? – поинтересовался у Руперта Тургид.

– Я сказала Руперту, вот почему, – отвечала тётя Хазелнат. – Я написала ему письмо и доверила свой секрет.

– Но почему? – не понял Тургид. – Почему ты сказала ему, но не нам?

– Потому. Я поступила так по праву человека на планете Земля, – язвительно пояснила тётя Хазелнат.

– А, ладно, как угодно, – обиженно протянул Тургид. Он сел на стул в углу комнаты и стал смотреть через окно в сад, словно говорить больше было не о чем. Он совсем посмурнел. – Никто мне ни о чём не говорит, и у меня нет будущего.

Как нередко бывает, когда что-то идёт не так, как хотелось бы, Тургид припомнил все свои беды и стал страдать из-за всех сразу.

– С ним-то что такое? – спросила Руперта тётя Хазелнат.

– Он только что узнал, что станет президентом Соединённых Штатов, когда вырастет, – пояснил Руперт. – Это нагоняет на него тоску.

– Полная чушь, – воскликнула тётя Хазелнат. – Все маленькие мальчики и девочки мечтают стать президентом Соединённых Штатов, когда вырастут.

– Но не он, – возразил Руперт.

– Выше голову, – потребовала тётя Хазелнат. – Я уверена, что в Белом доме подают пудинг. Ты же любишь пудинг, Тургид. Ты, вероятно, будешь есть пудинг с утра до ночи, если станешь президентом.

Тем временем агент встал, отряхнулся и подсел к чайному столику тёти Хазелнат со странным выражением на лице. В нём мешалось недоумение с чем-то ещё. Руперт сразу опознал это «что-то ещё». А ведь агент спецслужб глаз не сводил с тёти Хазелнат. Руперт был удивлён, ведь тётя Хазелнат была в его представлении старая, ну или весьма средних лет. Он был готов признать, что она неплохо выглядит для своих лет пятидесяти, однако агент спецслужб смотрел на неё совсем другими глазами. Он глядел на неё так, словно она кинозвезда. Конечно, и агент, по всей видимости, был примерно тех же лет, что и тётя Хазелнат, так что, возможно, он ничего не имел против её возраста.

– Джон Рейнольдс, – представился он, протягивая через стол тёте Хазелнат руку для рукопожатия.

– Хазелнат Риверс, – сказала тётя Хазелнат. Она взглянула ему в глаза, пожала руку и вдруг вздрогнула, словно увидела что-то удивительное и неожиданное. После этого она скромно опустила глаза.

– Что ты делаешь в Мендосино? – спросил Тургид, не желая больше обсуждать свою президентскую карьеру. Его опасения оправдывались. Никто не понимал навалившейся на него ноши. На вершине, пусть едва наметившейся, было очень одиноко.

– Размышляю о моей жизни и весьма успешно управляю пансионом, – отвечала тётя Хазелнат. – Точнее, размышляла о жизни, пока не появились вы. Ну да ладно, раз уж вы прервали мои размышления, так и быть, устрою вам экскурсию. Одни рождаются гостеприимными, другие такими становятся, а иным приходится быть гостеприимными.

Тётя Хазелнат разом поднялась и направилась с веранды на кухню и в основную часть дома. Мальчишки ошеломлённо шли за ней. И агент безопасности следом. Руперт и Тургид не представляли, что с ним делать.

– Это моя гостиная. Она небольшая, но и пансион небольшой. У меня есть вот этот основной коттедж с двумя спальнями на втором этаже и два бунгало с собственными ванными комнатами. Мне пришлось их установить, и это, Руперт, съело почти весь остаток ювелирных денег.

– Остаток чего? – переспросил Тургид.

– Неважно, – отозвалась тётя Хазелнат. – Вы двое не сказали, на сколько останетесь. На поверку у меня пустует одно бунгало, и то только до завтрашнего вечера, когда прибудут постояльцы.

– Ох, мы не можем остаться, я думаю, машина времени скоро отправит нас обратно, – засомневался Тургид.

– Я возьму бунгало, – сказал агент.

– Разве вы можете? – воскликнул Тургид. – Разве никто не ждёт вас дома? И вообще, вы принадлежите другому времени.

– И тем не менее я здесь, – возразил агент, явно испытывая от этой мысли всё большее удовлетворение.

– Да, но так не должно быть, – настаивал Тургид. – Вряд ли мы можем позволить вам остаться. Это противоречит законам физики или ещё чему такому.

– Не груби, Тургид, – вступила тётя Хазелнат.

Тургид с Рупертом посовещались немного шёпотом, как им вернуть агента в его собственное время, но ничего не придумали. У них не было контроля над машиной времени, и в любом случае им нужно было возвращаться домой. Тётя Хазелнат тем временем рассказывала жадно ловившему каждое её слово агенту, как перетягивала стулья в гостиной, и, закончив шептаться, мальчики поймали её последнюю фразу:

– Вот я и выбрала голубую шениль[29].

– Меня всегда восхищала голубая шениль, – выдохнул агент.

Тётя Хазелнат бросила на него изумлённый взгляд. Словно опять столкнулась с чем-то совершенно неожиданным. А затем покраснела.

Показав гостям две небольшие спальни и одну маленькую ванную, она вывела их из дома, чтобы показать участок. Снаружи вид открывался ещё более потрясающий: пансион стоял на небольшом мысу, и со всех сторон был океан. Наглядевшись в восхищённом молчании, они пошли по обсаженной тюльпанами дорожке и, выйдя через небольшую калитку, пошли по тротуару в направлении города.

– Мендосино – просто милейший городок. Очень живописный. Туристов полно, но ведь это хорошо для моего бизнеса. Мне здесь весьма нравится, – стрекотала тётя Хазелнат.

Они прошлись туда-сюда по улицам, и мальчики покладисто восхитились свечной лавкой и кафе-мороженым. Агент восхищался всем подряд с такой неумеренной галантностью, что Руперт был уверен, она не может не наскучить. Ради тёти Хазелнат он надеялся, что он со временем угомонится. Впрочем, пока тётя Хазелнат неудовольствия не выражала и обращалась к нему без той будничной властности, с которой разговаривала с Чарли. Будь Руперт посмелее, он бы с радостью сказал агенту, как удивительно нетипичен её сдержанный и уважительный интерес.

Наконец тётя Хазелнат сказала:

– Ну вот, пора возвращаться. Время зажигать свечи.

– Свечи? – спросил Тургид.

– Сам увидишь, – отвечала тётя Хазелнат.

Когда они вернулись в коттедж, тётя Хазелнат первым делом достала кувшин розового лимонада и накрыла стол на веранде. Солнце садилось, сияющий оранжевый шар катился к горизонту.

– С вашего позволения, я не буду готовить ужин, – произнесла тётя Хазелнат. – В моём возрасте чувствуешь, что много есть по вечерам – это лишнее. Особенно сегодня. Сказать по правде, я полагала, что это и будет мой ужин, поскольку собиралась в одиночку отъесть добрую половину, но я готова поделиться с вами. Руперт, открой-ка вон тот ящик и достань свечи и спички.

С этими словами тётя Хазелнат отворила буфет и достала блюдо, на котором покоился великолепный розовый именинный пирог. Руперт вытаращил глаза. Как тётя Хазелнат узнала, что у него сегодня день рождения? И где она достала этот торт, который лежал и дожидался их возвращения в коттедж? Он открыл указанный ящик и достал пачку полосатых свечек для торта и коробок спичек. Тётя Хазелнат воткнула свечи в торт и поставила его на стол. Затем она вернулась к буфету за четырьмя тарелками, четырьмя бокалами, четырьмя вилками и праздничными салфетками.

– Ну вот. Крохотное торжество, – заметила она, когда все уселись за столом.

– Я не понимаю, – проговорил Тургид, задававшийся явно теми же вопросами, что и Руперт. – Как вы узнали, что мы придём? Мы ведь и сами не знали.

– Естественно, я ничего не знала, – отвечала тётя Хазелнат. – Простое совпадение. Я сама собиралась съесть торт. Вы, молодые люди, только о себе думаете. Вы полагаете, что важны только ваши дни рождения. И что такого, коли день рождения какой-то старушенции пройдёт без воздушных шариков или именинного пирога! Она же сухарь. Только юным дозволено праздновать. Верно? Но ведь и я могу праздновать и есть торт, а, Тургид? Ты дозволишь мне это, я надеюсь?

– Вы вовсе не старая, – возмутился агент. – Я в свои пятьдесят три стариком себя не считаю, а я намного старше вас.

– Ничего подобного, – заявил Тургид. – Вы ещё даже не родились.

– Он, должно быть, родился уже, – возразил Руперт, пытаясь прикинуть в уме, но от хитрых расчётов времени у него голова шла кругом.

– «Старушенция» – это, естественно, гипербола. Впрочем, и пятьдесят три – далеко не старость, – сказала тётя Хазелнат, награждая агента ласковой сияющей улыбкой. Она явно не собиралась сообщать свой точный возраст. – День рождения начал было казаться довольно одиноким. И я даже рада, что вас сюда занесло. Это подходящее место, чтобы начать новую главу моей жизни. По-хорошему мне следовало сделать это давным-давно. Я чувствую, будто впервые дышу полной грудью, ну или разминаю ноги, как лошадь, выпущенная из тесного загона в чьём-то амбаре. Мне хочется носиться кругами и ржать. Я, Тургид, не сказала никому из вас, куда отправляюсь, просто потому, что не хотела, чтобы вы обрушились на меня с семейными визитами или чувствовали себя обязанными поддерживать отношения или засыпали меня советами. Люди страшно любят давать советы тем, кто остался один.

– Я знаю! – перебил её вдруг загоревшийся Тургид. – У Руперта просто жуткая жизнь. А ты совсем одна. Ты можешь усыновить Руперта! Вот поэтому машина времени и прислала нас сюда!

– НЕТ! – хором закричали Руперт и тётя Хазелнат, не сумев сдержаться. Затем оба овладели собой, и тётя Хазелнат пригвоздила Тургида взглядом.

– Бога ради, Тургид, – продолжила она раздражённо, – именно об этом я и говорю. Ты не можешь сдержать поток советов, что МНЕ следует сделать. Люди, что бы ты там ни воображал себе, желают прожить собственную жизнь во всём её несовершенном величии, а плоская идеализированная картинка им ни к чему. Люди могут хотеть как чего-то хорошего, так и чего-то дурного, но это ИХ хорошее и дурное. Да, я рассказала Руперту о своём переезде, но, конечно же, мне и в голову не могло прийти, что он заявится с членами семьи, машиной времени и не пойми с кем. В самом деле, к чему это? Видишь ли, это место для меня – как глоток свежего воздуха. Никто не говорит мне, что делать, и не обсуждает мою жизнь. А обратная сторона, вполне естественно, заключается в пустоте. Когда ты совсем одна, всё кажется чуточку пустым. Всё какое-то стерильное. Мне нравится смотреть в одиночестве, как солнце вечером опускается за океан. Ну, или так я себе говорю, однако это ложь. Конечно, я вижу красоту заката, но, оказывается, самой смотреть недостаточно, нужно, чтобы и тебя видели.

Джон Рейнольдс восхищённо глядел на неё.

– Возможно, ты скучаешь по пудингу, – возразил Тургид.

– Не умничай, – оборвала его тётя Хазелнат.

– Но всё равно не понимаю, как ты узнала, что Руперт приедет сюда на свой день рождения, – продолжал Тургид, которого мало интересовали размышления тёти Хазелнат и восхищённые взгляды Джона Рейнольдса.

Тётя Хазелнат открыла рот, чтобы ответить, как Руперт вдруг понял и перебил её:

– Да нет же, она отмечает свой день рождения, она и не знала, что это и мой тоже, – закончил он коряво и практически шёпотом, потому что неожиданно сообразил, что провозгласил, что сегодня у него день рождения.

– Ах, вот к чему клонил Тургид, когда интересовался, откуда я знала, что вы приедете, – промолвила тётя Хазелнат. – Вот ведь, Руперт, какое совпадение! Тогда мы задуем свечи дважды, и ты тоже загадаешь желание.

Она чиркнула спичкой, зажгла свечи и вежливо настояла, что начинать Руперту. Руперт закрыл глаза и задумался, чего бы пожелать, и тут же у него перед глазами возник большой сочный гамбургер. Для него одного. Или даже два гамбургера. Я желаю гамбургеры, подумал он и задул свечи. Затем тётя Хазелнат снова зажгла свечи, прикрыла глаза, загадала желание и тоже задула.

– Что ты загадал? – спросила она у Руперта, открыв глаза.

– Мне бы хотелось кусочек пирога, – прошептал он, надеясь, что она решит, что это и было его желание. Даже он знал, что о желании нельзя никому рассказывать, иначе оно не сбудется.

– А что пожелали вы? – спросил тётю Хазелнат Джон Рейнольдс, но в эту минуту раздалось громкое жужжание, и пол завибрировал.

– ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ! – закричала тётя Хазелнат.

– Быстро! Становитесь в дверной проём, это самая надёжная часть дома, – велел Джон Рейнольдс, который, конечно же, как агент спецслужб, чего только не знал. А затем он сделал нечто невероятное. Он обежал вокруг стола, легко, будто она ничего не весит, поднял тётю Хазелнат и перенёс в дверной проём.

Это выбило почву из-под ног Руперта, Тургида и тёти Хазелнат не хуже землетрясения.

– Нет! – воскликнул Тургид. – Это не землетрясение! Посмотрите на машину времени! Она вибрирует. Если мы не поторопимся, она отправится без нас.

Мальчики бросились к коробке и залезли внутрь.

– Поставьте тётю Хазелнат, мистер Рейнольдс, – попросил Тургид. – Вы не можете здесь оставаться, или вы застрянете тут. Вы никогда не вернётесь в своё время.

– Я думаю… – Джон Рейнольдс смолк и не сдвинулся с места. Он не отпускал тётю Хазелнат, хотя всем было ясно, что землетрясения нет.

– Да, пожалуйста… – промолвила тётя Хазелнат, глядя ему в глаза. Но что она собиралась сказать, пожалуйста, останьтесь или, пожалуйста, идите, мальчики так и не узнали, потому что коробка затряслась ещё сильнее, а в следующее мгновение они были уже на полу чердака в доме Риверсов.

– Вот теперь он точно застрял, – сказал Тургид. – Ему бы прыгнуть, пока ещё было время. У тёти Хазелнат нет машины времени, чтобы помочь ему вернуться в родное время.

– Не похоже было, чтобы он хотел туда возвращаться, – заметил Руперт. – Как думаешь, тётя Хазелнат хотела, чтобы он остался, или нет?

– Кому какое дело? – удивился Тургид. – Он сглупил, оставшись в нашем времени. Пока я стану президентом, он уже умрёт.

Эта странная мысль их отрезвила.

– И вообще, дерьмовая это машина времени, если хочешь знать, – продолжал Тургид. – Мы сказали: «Нет ничего лучше дома», – а она отправила нас не домой, а в Мендосино.

– Да, я думал об этом, и знаешь, может, это из-за того, что агент повис на коробке. Может, она перенесла его туда, где будет его дом. Может, даже если у них с тётей Хазелнат ничего не срастётся, ему по какой-то причине суждено жить в Мендосино. А может, это вовсе не связано с ним, и машина отправила бы нас туда, даже если бы он не вцепился в коробку, просто чтобы тёте Хазелнат не пришлось праздновать свой день рождения одной.

– А может, чтобы ты получил кусок именинного пирога, пока твой день рождения не прошёл.

– Но мне не досталось пирога, – возразил Руперт.

Тургид принялся шагать взад-вперёд по чердаку.

– Я только надеюсь, что они никому не проговорятся, кто будет президентом. А что если она начнёт рассказывать всем подряд и слух дойдёт до Стилвилля? Я умру, если кто-нибудь узнает.

– Но кто им поверит? – заметил Руперт. – Кстати, не волнуйся, я никому не скажу.

– Наверное, не скажешь, но давай скрепим кровью, – предложил Тургид и стал рыскать по чердаку в поисках ножа. Наконец он его нашёл в старой коробке с рыболовными снастями. – Вот. Сгодится. Дай палец.

– Я не хочу резать свой палец этой штукой, – запротестовал Руперт. – Похоже, он ржавый. Мы получим столбняк.

– Не я. У меня от него прививки. А, ну да, верно, – согласился Тургид и швырнул нож на пол. Он снова начал шарить по коробкам и старым комодным ящикам, пока не нашёл шкатулку для рукоделия. – Вот, тогда иголкой. Уколи большой палец, и я тоже уколю.

Тургид написал ручкой на клочке бумаге, что ни один из них ни слова не скажет о будущем президенте. Затем каждый начертил кровавым пальцем крестик возле своего имени.

– Вот, – провозгласил Тургид, когда всё было готово. – Теперь ты мой брат.

– Правда? – удивился Руперт.

– Ну, по крайней мере, очень хороший друг. Если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится, что угодно, можешь обратиться ко мне. С самого Рождества, когда ты принял участие в игре, ты стал одним из нас. Практически членом семьи.

– Ого, – выдохнул Руперт. Он был так тронут, что готов был расплакаться. Он подозревал, что это из-за того, что он давно не ел.

Они сидели и смотрели на судьбоносный документ, который они только что подписали.

– У кого это останется? – спросил Тургид.

– Лучше у тебя, – ответил Руперт. – Мне негде хранить важные вещи.

– Ладно, – согласился Тургид.

– ТУРГИД! – позвала снизу миссис Риверс. – Обедать!

– Умница коробка доставила нас домой к обеду, – обрадовался Тургид.

– Мне нужно переодеться, – спохватился Руперт, который по-прежнему не выпускал из рук пакета с одеждой. Он надел своё, а костюм и новую рубашку сложил в пакет.

– Пошли, – велел Тургид, и они спустились по лестнице. Он проводил Руперта до входной двери.

– Ну, что ж, увидимся, – сказал Тургид.

– Да, завтра увидимся, – отозвался Руперт.

– Ага, в школе, – кивнул Тургид.

Руперт шёл домой. Тургид сказал, что они друзья! У него есть друг! Лучше подарка на день рождения и придумать нельзя. Теперь всё изменится!

Когда он добрался домой, мать как раз вернулась и шла на кухню, чтобы сварить вечернюю овсянку и разобрать кухонные остатки. Как обычно, она едва взглянула на него, от усталости у неё всё плыло перед глазами. Но он все равно улыбнулся и побежал на второй этаж. Ему хотелось показать ей костюм, но он инстинктивно чувствовал, что не нужно этого делать. Она только разозлится, увидев его у него. Где же спрятать костюм? Единственное, что ему принадлежало, помимо одежды, – драное одеяло и подушка, которые всегда лежали под кроватью. Только там он и мог спрятать костюм и быть уверенным, что никто из братьев или сестёр на него не наткнётся. Наволочки на подушке не было, но он спустился вниз за ножом и вспорол подушку. Затем запихнул в неё костюм. Вся семья смотрела телевизор. Он спустился в гостиную и сел с ними. Мать раздавала тарелки с овсянкой. На овсянке Руперта она выложила смайлик из изюма, который специально купила по дороге домой.

– С чего это ему изюм? – поинтересовался один из братьев Руперта.

– Сегодня его день рождения, – буркнула мать. – Так что оставь его в покое. А после ужина у меня для тебя кое-что припасено, Руперт.

– И что он ещё получит? – спросил другой брат.

– Пакет ментоловых пастилок! – провозгласила мать. – Для него одного!

Сюрприз

На следующее утро Руперт проснулся с ощущением, что что-то изменилось. Такое чувство бывает после долгих месяцев зимы, когда просыпаешься под весенние звуки птичьего пересвиста и замечаешь на кустах первые почки. Приближается что-то новое и хорошее. Руперту потребовалось несколько минут, чтобы вспомнить, что произошло, и понять, что это не сон. Что-то действительно изменилось. Сегодня он увидит в школе Тургида. У него есть друг.

Руперт ел свою овсянку, витая в мыслях о том, чем это обернётся. Может, они будут сидеть рядом в столовой. Возможно, Тургид даже поделится своим бутербродом, и это, решил Руперт, всё же не благотворительность. Делиться с другом – это святое. Конечно, Руперту было нечем поделиться в ответ, но, возможно, между друзьями все эти счёты лишние. Или, быть может, Руперт придумает что-то не менее ценное, чем поделиться с Тургидом. Может, он придумает, как Тургиду отвертеться от поста президента.

Руперт поспешил к дверям. Ему хотелось прийти в школу пораньше, найти Тургида и хоть поздороваться до того, как прозвенит звонок. Всю дорогу до дома Риверсов он бежал. Затем перед высокой изгородью замедлил шаг. Теперь он знал, что скрывается за ней – дяди и кузены, застенчивая библиотекарша, машина времени, мать, каждый вторник тайком сбегавшая из дома в надежде стать шеф-поваром. Руперту было любопытно, нашла ли она себе новый ресторан.

Руперт помедлил немного возле изгороди, но никаких признаков жизни не было, и он побежал дальше и бежал до самого школьного двора. Дети высыпали из школьных автобусов, а те, кого подвозили, выпрыгивали из машин; кто-то гонял мячи или играл в «квадрат». На площадке царила обычная неразбериха, банда школьных хулиганов, как всегда, расхаживала с грозным видом. Руперт понял, что он не имеет ни малейшего понятия, что Тургид делает до уроков и где его искать, и, прежде чем он успел сориентироваться, зазвенел звонок. «Не страшно, – подумал Руперт, – найду Тургида в обеденный перерыв. Наверняка он будет в столовой».

Руперт с нетерпением ждал конца утренних уроков. Однако во время обеда Тургида не было ни в столовой, ни в классной комнате, куда Руперт, не сразу собравшись с духом, всё же заглянул. И хотя за время обеденного перерыва он обошёл вокруг всего здания, около школы Тургида тоже не было. Может, он вовсе не пришёл в школу. Может, он заболел. При этой мысли на Руперта накатило огромное разочарование, но затем он подумал, что они ведь теперь друзья и не один день будут гулять вдвоём.

Однако наступил следующий день, и ничего не изменилось. Тургида нигде не было. Когда его не было уже целую неделю, Руперт понял, что вообще-то не видел никого из Риверсов, и призадумался. Он выглядывал Сиппи в крыле школы, отведённом для младших классов, но и её не нашёл. Тогда он спросил Элизу, видела ли она её или ещё кого из Риверсов на этой неделе.

– Сиппи Риверс? – удивилась Элиза. – Почему?

– Просто интересно, – сказал Руперт. – Если увидишь её, можешь спросить, что, Тургид заболел?

– Я её не знаю, – проговорила Элиза, которая была ещё застенчивее Руперта.

– Но ты же можешь её спросить? – настаивал Руперт.

– Ладно, – ответила Элиза едва слышно, но Руперт сомневался, что она осмелится.

Разочарование Руперта росло и росло. В глубине души он ожидал, что, даже если он не увидит Тургида, так дядя Моффат разыщет его, чтобы довершить обед в клубе «Унион» или отдать оставшиеся шесть рубашек, которые он для него заказал, но тот тоже не появлялся. Руперт думал, что Тургид мог рассказать своей семье, что у Руперта был день рождения и, возможно, миссис Риверс испечёт ему запоздалый именинный пирог. С тех пор как случилось невероятное и он подружился с Тургидом, с той минуты, как Тургид сказал, что он стал практически членом семьи, Руперту казалось, что возможно всё, и он весело жонглировал самыми разными фантазиями.

Но теперь ему начинало казаться, что семья Риверсов возлюбила его вовсе не так сильно, как убеждал его Тургид. Но иногда он с надеждой думал, что, возможно, вся семья свалилась с жутким гриппом и не встаёт с кроватей. А что, это представлялось ему вполне вероятным объяснением, а значит, приключения продолжатся с понедельника, как только им станет полегче.

И вот наступил понедельник, но Руперт не увидел в школе ни Тургида, ни Сиппи, а также никто из Риверсов не подошёл к нему с приглашением отобедать, протестировать машину времени или просто подвезти его. Руперт даже досадливо припомнил, что мистеру Риверсу, единственному из всех взрослых членов семьи, было, очевидно, ничуть не жаль, что Руперт потерял все свои призы. Как будто Руперт был в своём праве, получая от Риверсов возмещение ущерба. А иногда он фантазировал, какую форму примут извинения мистера Риверса, и надеялся, что съедобную. К исходу пятницы, когда ничего нового и захватывающего не произошло, Руперт, совсем кислый, отправился домой. Всю неделю его фантазия разыгрывалась всё сильнее, и он даже воображал, как Риверсы умоляют его стать их семейным консультантом, возможно, с небольшим жалованием – настолько вырос он в их глазах.

А в довершение всех бед, апрель с присущим весне непостоянством повернул от тепла к промозглому холоду, и едва зазеленевшие кустарники и только проклюнувшиеся нарциссы запорошил снег.

Куда уж хуже могла обернуться эта неделя?

Но когда Руперт пришёл домой, оказалось, что могла и обернулась хуже, потому что первым, кого он увидел, подходя к дому, была мать, сидевшая на просевших ступенях крыльца с кружкой кофе в заскорузлых покрасневших руках и безрадостно смотревшая на падающий снег.

Она даже не заметила приближения Руперта. У неё на лице были снежинки и застывшее выражение.

«Что же могло приключиться?» – удивился Руперт. Мать никогда не возвращалась домой раньше шести вечера.

– Руперт! – вскрикнула она, вдруг словно пробудившись. – Полагаю, ты недоумеваешь, что я дома делаю. Полагаю, думаешь, что я работу потеряла. Ну что ж, так оно и есть. Но не по той причине, которую ты можешь себе вообразить. Не потому, что я плохо убиралась. Я лучшая клятая уборщица на всём заводе, Руперт. Лучшая клятая уборщица во всём Стилвилле. После меня эти офисы сверкали. И не думай, что я преувеличиваю!

– Ага, – пробормотал Руперт.

– Не знаю, откуда мы теперь возьмём деньги. Это всегда было на мне. Я не знаю, что мы будем есть. Я не знаю, где мы будем жить, если мы не сможем внести аренду, и что тогда будем делать. И я даже не смогла отца твоего разыскать, чтобы ему сообщить.

«И это тоже странно», – подумал Руперт. Он и припомнить не мог, чтобы отец не сидел на диване перед телевизором или не лежал на подъездной дороге под своим «Транс Ам».

– И почему я потеряла работу? Потому что сталелитейный сокращает штат, и одну из уборщиц было решено уволить, как они мне сказали.

Руперт сел на ступеньку рядом с матерью.

– Что же мы будем делать? – спросил он встревоженно. Он подумал, не будет ли он однажды с ностальгией вспоминать старые добрые времена, когда можно было спать под кроватью.

– Голодать, полагаю, – ответила мать, в отчаянии даже не попытавшись смягчить удар. – Жизнь несправедлива, Руперт.

Сердце Руперта заколотилось втрое сильнее. Что же им делать? И так денег на еду едва хватало. Может, бросить школу и найти работу? Но кто наймёт одиннадцатилетнего мальчишку?

– А что особенно обидно, что меня уволили, а какая-то финтифлюшка, которая убираться-то начала всего два года тому назад, сохранила работу. И почему? Потому что она знает Риверсов. Она даже не друг им, а просто раньше носила им газеты, и поэтому она остаётся. Они чудовища, эти Риверсы. Ну почему не я знакома с ними? В этом гнилом мире всё сводится к тому, кого ты знаешь, Руперт. А я никогда никого не знала. И никогда не буду знать.

– Но я знаю! – вскричал Руперт, вскакивая на ноги. – Я дружу с Риверсом. Со всеми Риверсами вообще-то. И Тургид сказал, что, если мне понадобится что-то, я могу обратиться к нему.

– Не дури, Руперт, – упрекнула мать. – Это не время для сказочек.

– Но это правда. Я дружу с тётей Хазелнат, и с дядей Генри, и с дядей Моффатом, и даже с миссис Риверс. А Тургид Риверс – мой лучший друг.

Руперт не сказал матери, что они кровные братья, потому что это был секрет. Но побратим точно не бросит его в такой беде.

– Ладно, Руперт, я поняла, они тебе практически как вторая семья, – глумливо фыркнула мать и отхлебнула ещё кофе, словно за свою жизнь так наслушалась лжи, что она давно перестала будоражить или ужасать.

– Я не вру. Я не вру. Мы можем прямо сейчас пойти к ним домой, и я объясню, что произошло и что ты моя мать, и они вернут тебе твою работу.

– Не дури, Руперт, меня не Риверсы уволили, а менеджер. Я никогда и не встречалась с Риверсами.

– Вот именно, – воскликнул Руперт. – Вот видишь! Именно поэтому нужно им сказать. Тогда они скажут управляющему, что он совершил ошибку. Пошли!

Руперт встал и дёрнул мать за рукав, пытаясь поднять её на ноги.

Она так долго просидела на крыльце, не обращая внимания на кружащий снег, что он запорошил её всю, как будто она была статуей.

– Перестать, – огрызнулась мать. – С меня хватит. Всё это меня просто придавило. У тебя ещё остались эти эвкалиптовые пастилки? Думаю, это повод их прикончить. Если хочешь сделать для меня что-то хорошее, сбегай, принеси их.

Руперт побежал в спальню, принести матери пастилки, которые он спрятал в подушке. Он и так планировал отдать их ей по прошествии должного времени, как и всегда. Сунув руку вовнутрь, он нашарил и вытащил не только пастилки, но и костюм. Костюм!

Он рванул вниз по лестнице и вылетел на крыльцо, гордо держа его перед собой.

– Погляди, погляди! – крикнул он. – Вот моё доказательство. Видишь этот шёлковый костюм? Дядя Моффат, это брат мистера Риверса, взял меня в нём на обед в клуб «Унион». Он заказал его для меня в ателье. Он заказал для меня ещё шесть рубашек, только я их ещё не забрал! Даже не знаю, почему он не сказал мне, готовы они или нет! И весь день в школе я всё думаю, отчего он не приходит сказать, что мои рубашки готовы. ОТЧЕГО? – Руперт, приходя всё в большее волнение, начал тараторить всё, что приходило на ум, так что даже самому себе казался ополоумевшим.

Миссис Браун, очевидно, разделяла его опасения, потому что она встала, прижалась к балясинам крыльца и уставилась на него как на сумасшедшего.

Руперт понял, что никакие слова мать не переубедят, и поэтому надел костюмный пиджак поверх своей одежды и сказал:

– Гляди!

Мать поглядела на него, в испуге не находя слов, а затем закрыла лицо руками и завыла:

– Ты украл из магазина КОСТЮМ? А ты не мог украсть что-нибудь более полезное?

– Разве такое можно найти в магазине? – возмутился он. – Он же скроен специально для меня.

Тут Руперт вывалил ей всё то, что узнал о пошиве костюмов. Различие тканей, плотность шерсти, особенности раскроя. Он покрутился и продемонстрировал, где костюм был посажен по фигуре, а когда замолчал, увидел в её глазах искорку доверия и глубочайшее замешательство.

– Но, Руперт, – проговорила она, – зачем кому-то дарить тебе костюм?

– Не важно. Это длинная история. Но ты должна поверить мне, что мы можем пойти к ним домой, рассказать, что произошло, и ты получишь свою работу обратно.

Мать встала. Она зашла в дом, взяла плащ, в котором проходила всю зиму, и надела его. Он заметил, что она причесалась и накрасила губы. Глядя на её красные губы, он задумался, сколько лет этой помаде и где она хранила её всё это время, ведь прежде он никогда не видел её накрашенной. Он подумал, не та ли это помада, которой были накрашены её губы в тот день в парке «Кони-Айленд», они ведь и тогда были красные.

– Ну что ж, пойдём, – сказала она. – Хотя, вероятно, ничего хорошего из этого не выйдет.

Они направились к дому Риверсов, и сердце Руперта яростно колотилось при мысли, как удачно всё обернулось. Всё вело к счастливой развязке, потому что, без сомнения, как только Риверсы узнают, что его мать работает уборщицей, они предложат ей работу получше.

Когда они подошли к воротам дома Риверсов, мать повернулась к нему и спросила:

– Как я выгляжу?

– Ты отлично выглядишь, – подбодрил её Руперт, впрочем, зная, что её вид не имеет никакого значения, потому что она была с ним.

Затем он нажал на кнопку у ворот. Он нажал снова. И в третий раз. Но ответа не было. Он хотел нажать в четвёртый раз, когда мать перехватила его руку.

– Не надо, – попросила она. – Ты же не хочешь разозлить их. У них наверняка есть какая-нибудь там скрытая камера. Они наверняка видят, кто им звонит, и не хотят открывать. Давай, пойдём домой. Быстренько, пока хуже не стало.

– Может, никто не слышал звонка, – предположил Руперт. – Они бы открыли, увидев, что это я. И даже если их нет дома, дворецкий откроет дверь. У них даже и кухарка есть.

– Кухарка и дворецкий, – почти беззвучно сказала сама себе мать, словно не веря, что домашняя жизнь может быть настолько великолепной.

Руперт снова нажал на звонок, но по-прежнему никто не открывал, и он начал трезвонить не переставая.

– Прекрати, – велела мать. – Давай валить, пока они копов не вызвали.

– Я не понимаю, – пробормотал Руперт. – Я же дружу с ними. Честно.

– Ну, конечно, Руперт, – проговорила мать, и в её голос вернулся всегдашний цинизм. – Пошли.

Она оторвала его от решётки, и они двинулись в сторону дома, когда Руперт вдруг увидел, что им навстречу идёт библиотекарша с кучей пакетов из магазина.

– Здрасте! – воскликнул он обрадованно и подбежал к ней.

Она не сразу узнала его, но затем сказала:

– Да это же Руперт, верно?

– Да. Мама, это библиотекарша, которая живёт с Риверсами, – затараторил он. – Это моя мать, миссис Браун.

– Как поживаете, мисс Браун? – поздоровалась библиотекарша.

– Ничего, – отозвалась мать Руперта.

– Мы как раз пришли поговорить с Риверсами кое о чём, – начал было Руперт, но библиотекарша перебила его.

– Ну, это вы слишком поздно пришли, – сказала она. – Да, увы, слишком поздно. Они уехали.

– Уехали? – эхом отозвался Руперт.

– Ну да. Все.

– Все? И Тургид? – ошарашенно проговорил Руперт.

– Именно так. Миссис Риверс перебралась в Цинциннати. Она открывает собственный ресторан, назвала его «У Бетти». Сразила меня наповал. Риверс работает в ресторане! Мистер Риверс дал ей бой, но тогда она заявила, что уезжает и забирает с собой детей, а он может поступать, как ему вздумается. Ну, а без миссис Риверс он никуда. Она всегда была душой этой семьи. Вот все они и переехали. Бум! Без лишних слов. Говорят, они в отёле живут, подыскивают дом, и миссис Риверс ужасно счастлива. Ну а Генри, он просто исчез. Я всегда думала, что он немного странный. Может, он и вернётся, потому что все его вещи по-прежнему в доме, но от него уже несколько дней нет ни слуху ни духу. Исчез даже до отъезда мистера и миссис Риверс. Миссис Риверс считала, что нужно сообщить в полицию, но Тургид сказал, что дядя Генри предупредил его, что отправляется путешествовать, и попросил не беспокоиться, если он будет отсутствовать некоторое время. Он сказал, что это каламбур, однако я его не понимаю. Моффат забрал детей в Висконсин к жене, с которой он воссоединился. Они держат молочную ферму. Он говорил, что они разъехались из-за того, что он встал, как Буриданов осел, и ни туда ни сюда. А коровы – её страсть. Коровы! Что значит корова, хотел бы он знать! Но обед в клубе «Унион» напомнил ему о том, что корова – это стейки и гамбургеры, и, возможно, его жена согласится держать половину молочных коров, а половину мясных. Это он может одобрить. Так что он снялся с места вместе с Уильямом, Мелани и другим Тургидом. Да, Руперт, мне следовало передать тебе, что твои рубашки готовы и ты можешь их просто забрать. Я думала, может, ты зайдёшь в библиотеку, и тогда я скажу тебе, но ты не пользуешься библиотекой, верно?

– Я не записан в библиотеку, – заметил Руперт.

– Ну так запишись. Это, знаешь ли, бесплатно, – сказала библиотекарша.

– Правда, бесплатно? – изумился Руперт. Если это так, выходит, он давным-давно мог брать книги для Элизы. Книги для себя!

– Да, Руперт, правда, – подтвердила библиотекарша.

– Точно, бесплатно, – протянула миссис Браун. – И где я уже это слышала?

Но библиотекарша, поглощённая изложением сводки перемещений членов семьи, пропустила шпильку мимо ушей и продолжала:

– Хазелнат, как ты знаешь, скрылась, не оставив адреса. Ну, это их нимало не удивило – она же Макинтош. А кухарка и дворецкий ушли, потому что готовить и прислуживать стало некому, я не в счёт, я же не член семьи. И, как они сказали, мне прислуживать не престижно. Оказывается, среди дворецких всё сводится к тому, на кого ты работаешь. Так что, похоже, дом и все двадцать четыре спальни в моём распоряжении. Как бы там ни было, вот я иду из бакалейной лавки. А потом мне придётся заняться уборкой, уборщицы-то тоже разбежались, а то я бы пригласила вас к чаю. Вы по делу пришли или просто в гости?

– Моя мать потеряла работу на сталелитейном заводе, и мы собирались попросить Риверсов, чтобы они распорядились вернуть её обратно, – пояснил Руперт.

– Мне необходима эта работа, – сказала миссис Браун. – Или мы потеряем крышу над головой.

– Позор! – воскликнула библиотекарша. – Я бы предложила вам переселиться ко мне, но у меня всего двадцать четыре спальни. Будь у меня, скажем, двадцать пять, я бы могла выделить гостевую спальню, ну а так у меня в самом деле нет места. Что ж, удачи вам. Пойду-ка я, пока мороженое не растаяло, – и с этими словами библиотекарша ввела код на панели, и ворота открылись перед ней. Она удалилась по дорожке.

Руперт на мгновение застыл, не сводя глаз с дома за воротами.

– Я познакомился с ними, и столько всего произошло, а теперь… – он замолчал, не зная как выразить своё смятение: машина времени, миссис Риверс, дядя Моффат, тётя Хазелнат с её драгоценностями, его друг – его друг! – и, пуф, все исчезли.

– Я понимаю. – Мать смотрела в том же направлении, что и Руперт. – Есть вещи, которые проносятся очень быстро, так, словно их и не было вовсе.

Мать, наверное, в эту минуту заглянула далеко в прошлое с тем же чувством, с каким Тургид смотрел в будущее, которого он не ожидал и не желал, потому что она сказала:

– Это оказалось не то, что я полагала, я сама оказалась не той, какой полагала себя…

Время даёт всё и забирает всё. Сколько раз это должно произойти, прежде чем расхочется что-либо чувствовать? И плохое и даже хорошее?

Руперту хотелось, чтобы его мать увидела всё то, что видел он – океан, солнце, уходящее в Тихий океан, драгоценности тёти Хазелнат, выражение на лицах людей, попробовавших искрящийся салат. Как же ему повезло! Но, быть может, мать устала видеть, и даже видеть собственных детей. Его отец повторял, что она – кремень! Но Руперт теперь думал, а не ошибается ли он? Может, дело не в том, что у неё нет чувств, а в том, что у неё их слишком много.

Они шли домой, и дома по обе стороны от них тянулись, как коридор, в самом конце его, ровно по центру, висело солнце, подсвечивая чудесным бледным зимним светом снежные сумерки. Но видел эту картину один Руперт.

Придя домой, они увидели, что по всему крыльцу раскиданы письма. Почтальон просто бросил их. Он отказывался опускать их в специальную щель. У него был кот.

– Письмо тебе, – мать протянула Руперту конверт так, словно ничего более удивительного и не видела. Она открыла парадную дверь, и они вошли. – Шёлковые костюмы, почта, – бормотала она. – Мир с ума сошёл. – Качая головой, она прошла на кухню и начала готовить ужин, а Руперт остался удивлённо разглядывать конверт.

Единственное письмо, которое он получал, было от тёти Хазелнат, но на этом конверте был не её почерк. Он надорвал конверт. Письмо было от Чарли и Часа.

Дорогой Руперт!

Мы подумали, что тебе интересно будет узнать, как сложились наши дела во Флориде. Мы не можем написать Хазелнат, потому что не знаем, где она, наши письма к ней вернулись обратно, но, возможно, ты можешь передать ей новости, когда увидишь её в следующий раз или же получишь письмо. Ну а пока мы в курсе, что ты захочешь знать, стали мы циркачами или космонавтами. Ну, поначалу мы одно попробовали, а потом передумали. Когда мы были подростками, Натти часто говорила мне, что твоя жизнь уникальная, а потому она блистательная штука – НИ У КОГО нет второй такой, – парящая посреди вселенной, которая течёт и изменяется, и так оно и есть, и всё же, я думаю, она удивится, узнав, что мы стали…

Руперт в изумлении дочитал предложение. Он бы предположил, что всё было наоборот. Он как раз собирался перечитать письмо, когда с кухни донёсся вопль.

Все, кто был дома, сбежались туда и увидели, что миссис Браун опрокинула на себя овсянку, а возле плиты стоит отец, чертовски довольный и одетый в костюм.

– Дети, – объявила миссис Браун, – ваш отец нашёл работу.

И вот все они услышали, как этим утром мистер Браун возился со своим «Транс Ам» на подъездной дорожке, когда какой-то мужчина остановился, заинтересовавшись автомобилем. Мистер Браун рассказал, как перебрал мотор и на что автомобиль теперь способен. Тут они разговорились о машинах вообще. Мужчине принадлежала площадка для подержанных автомашин, и он хотел бы заняться ретроавтомобилями, но не мог найти механика, которому их доверить. За время длинного разговора и он и мистер Браун постепенно поняли, что оба одинаково понимают машины – что можно, а что нельзя с ними делать. Затем мужчина сказал, что хотел бы не просто реставрировать ретроавтомобили, но и продавать их. Однако ему нужен правильный продавец. И он думает, что мистер Браун – это его человек. Не сходя с места, он нанял его механиком и продавцом. Отец Руперта приступит к работе завтра же. Поэтому днём мистер Браун отправился в город и купил костюм на деньги, отложенные на арендную плату.

– Костюм, – прошелестела мать Руперта. – Два костюма в один день.

– Как бы то ни было, не переживай. Я снова соберу деньги на аренду. Я буду зарабатывать больше тебя, – заявил мистер Браун, к удивлению матери Руперта.

– Я всегда думала, что носить костюм буду я, – прошептала миссис Браун и рассказала намного более короткую историю о своём увольнении.

– Э, не переживай, – отмахнулся мистер Браун. – Давай об этом до завтра и думать не будем. Давайте отпразднуем! Погодите и только посмотрите, что у меня есть.

Он метнулся в гостиную и вернулся с двумя большими пакетами. Дети с криками обступили его, требуя показать, что там. Мистер Браун заставил их угадывать, а когда они сдались, прокричал:

– Гамбургеры!

Собравшись вокруг телевизора, они съели свои гамбургеры, которые оказались даже лучше, чем мечталось Руперту. Сидевшая рядом с ним Элиза, чувствуя счастливую атмосферу в комнате, расхрабрилась и вскочила на ноги.

– Я сегодня получила звёздочку, – воскликнула она. – Наша учительница раздаёт их домой, если ты отлично выполнил задание. Я положила её в свою подушку. Сейчас принесу.

– Не надо, – вздохнула мать, поднимаясь и направляясь к лестнице. – Учителя просто очарованы тобой. Вот почему они дают тебе эти штуки. Если так пойдёт, скоро и ты будешь ходить в костюме. Я иду спать. Мне завтра ещё работу искать.

«Мать всё ещё мечтает о костюме, крокодиловых шпильках и прилагающейся к ним жизни», – подумал Руперт. Но сам он был счастлив не из-за костюма, не из-за прочих вещей, которые могли бы дать ему Риверсы. Счастьем было то, что он повидал, крутясь среди них. Риверсам повезло жить в очень богатом квартале. Но и в очень бедном, и в бедном, и в зажиточном, и в богатом, и в очень богатом районах города у всех были глаза.

Тётя Хазелнат была права: твоя жизнь, ТВОЯ жизнь, кто бы ты ни был, была уникальной и блистательной. В жизни одних было больше денег, но в жизни всех была равная доля чуда. Однако, чтобы увидеть её, нужно было охватить взглядом и всё остальное, а зоркость давалась страшной ценой чувствования.

Это то решение, к которому нельзя подтолкнуть, а можно только прийти. Нельзя заставить других видеть или чувствовать, но можно поделиться частью того, что принадлежит тебе.

– Пойдём, – позвал он, вскакивая на ноги и беря Элизу за руку, чтобы утянуть её за собой. Они пошли наверх.

– Слушай, – сказал он, заходя в спальню, – завтра мы пойдём, запишемся в библиотеку, возьмём книги о приключениях и будем читать их. Но сегодня я расскажу тебе одно из моих собственных.

Элиза запрыгнула на свою кровать, а Руперт сел на пол.

– Одной зимней ночью, Элиза, – начал он, и слова потекли сами собой, – пока весь Стилвилль спал – и очень бедные, и бедные, и зажиточные, и богатые, и очень богатые, – я вышел из тёмного гаража, чтобы увидеть, как столики с мерцающими огоньками парят в ночи…

БОЛЬШОЕ СПАСИБО:

Марии Кэмпбелл

Маргарет Фергюсон

Линн Миссен

Карле Реганольд

Примечания

1

«Твинки» – мягкое бисквитное печенье с кремом.

2

Дни повышения квалификации устраиваются для учителей, уроков в эти дни нет.

3

Этот коктейль называется «Ширли Темпл».

4

Продуктовый банк, он же пищевой или продовольственный банк, – благотворительная организация. Они собирают продукты от магазинов или людей, упаковывают их и через сеть других благотворительных организаций раздают нуждающимся.

5

Запеканка из хлебных крошек с овощами, изначально использовалась как начинка индейки, а затем превратилась в самостоятельное блюдо.

6

Пирог из песочного или слоёного текста с нежным кремом, напоминающим пудинг.

7

Серия детективов, главный персонаж которых молодая американская девушка, вчерашняя школьница, издаётся с 1930-х гг.

8

Казу – американский духовой инструмент африканского происхождения, изменяющий голос поющего через него человека благодаря вставленной в цилиндр винтовой пробке с мембраной из папиросной бумаги.

9

В данном случае – карты у игрока в руках.

10

Три карты одного достоинства и две карты другого.

11

Десять, валет, дама, король и туз одной масти.

12

Вилочка – косточка птицы, представляющая собой сросшиеся ключицы, используется в гаданиях и при загадывании желания.

13

Поскольку фамилия Риверс созвучна со словом «river», «река», оба имени представляют собой каламбур: Тургид Риверс – это «turgid river», «полноводная река», а Роллин Риверс – это «rolling river», «катящая река».

14

Поильник – «sippy cup».

15

Стилвилль (Steelville) буквально означает «стальной город».

16

pain au chocolat (фр.) – булочка с шоколадом.

17

Parlez-vous [français] (фр.) – говорите ли вы [по-французски]?

18

«огурцы», или «пейсли», – стилизованный растительный узор, обычно на ткани.

19

Корн-дог – сосиска в корочке кукурузного теста.

20

Поло – футболка с воротником, короткими рукавами и застёжкой на две или три пуговицы, чиносы – мягкие свободные брюки, пенни-лоферы – мужские туфли без шнурков, у которых язычки украшены ромбовидными прорезями.

21

«Транс Ам» (англ. Trans Am) – изначально спортивные седаны различных автопроизводителей, участвовавшие во всеамериканских гонках (Trans-American Sedan Championship), особенно популярных в конце 1960-х гг.

22

Pillsbury Bake-Off – конкурс выпечки, с 1949 г. проводившийся компанией «Пиллсбери», производившей зерновые продукты.

23

В школах США один из уроков отводится специально для чтения.

24

Pike’s Place Fish Market, англ. – в дословном переводе «Рыбный рынок «Щучье место».

25

Несколько городов оспаривают право на эту достопримечательность – буквально огромный клубок бечёвки, последний рекорд зарегистрирован за Кавером, Канзас.

26

Камвольная шерсть – очень мягкая и шелковистая шерстяная ткань.

27

Самолёт, на котором Чарльз Линдберг 20–21 мая 1927 года совершил беспосадочный полёт через Атлантику, стартовав из Гарден-Сити (Лонг-Айленд, Нью-Йорк) и приземлившись в парижском аэропорту Ле-Бурже.

28

Крылатая фраза из книги Л.Ф. Баума «Удивительный волшебник из Страны Оз». У нас больше известен пересказ этой книги «Волшебник Изумрудного города» А.М. Волкова.

29

Шениль – тяжёлая хлопковая ткань с двусторонним ворсом.

Content

Полли Хорват
Большое богатство

Ошибка

Приглашение на обед

Игры

Один последний вопрос

План

В воздухе

Машина времени

Кони-айленд

Фредди и Делия

Драгоценности тёти Хазелнат

Похищение

Новая жизнь

Костюм

Президент

В бегах

Друг

Сюрприз

Примечания