Петр Казаков

ТРОПОЙ ЛЕГЕНДЫ

В РАЙОНЕ ЧИСТЫХ ПРУДОВ

В первых числах марта на Чистопрудном бульваре появились проталины. Из-под слежалого снега выбились ручейки. С каждым днем они становились бойчее и, наконец, с разбитным припевом безудержно понеслись вдоль и поперек тротуаров. Пруд жадно глотал мутные потоки до тех пор, пока на нем не всплыл лед. Оказавшись без снега, этих светлых праздничных скатертей, льдины засверкали на солнце, как алмазные.

С наступлением оттепели центр буйных ребячьих забав переместился от подъезда кинотеатра «Колизей» к берегу пруда. Будущие капитаны и штурманы впервые постигали здесь сложную морскую науку. Их бумажные крейсеры и дредноуты из консервных банок совершали свои кругосветные путешествия.

Вместе с малышами, завсегдатаями бульвара, радовался весеннему оживлению и участковый уполномоченный дядя Миша, или, как его уважительно называли родители, лейтенант милиции товарищ Зарубин. Он медленно шел по аллее среди голых деревьев и покачивал на руках полуторагодовалую Светланку. Девочка спала, сладко посапывая, а дядя Миша напевал ей какую-то песенку. Неожиданно дорогу Зарубину преградила пожилая женщина в очках и с собачкой на тонком поводке.

— Обратите внимание на этих безобразников! — воскликнула она и театральным жестом указала на пруд.

Лейтенант глянул по направлению ее руки. Там, на одной из крупных льдин копошилась ватага мальчишек. Гордясь всеобщим вниманием, они старательно отталкивали льдину от берега, пытаясь выйти на середину пруда, в разлив большой полыньи. Это был непорядок. Не только удовольствие несет с собой весна, она прибавляет забот. Рупором приставив к губам ладонь, Зарубин приказал мальчишкам немедленно сойти на берег.

В ответ раздались хохот, мяуканье и веселые крики. Заметив на руках Зарубина Светланку, озорники чувствовали себя в полной безопасности.

— Мы — «Антарктида»! Внимание! Передаем сводку погоды…

От Покровских ворот, от кинотеатра «Колизей», с бульвара к пруду потянулись любопытные. Одни тревожно переговаривались, другие громко возмущались ребятами и их родителями, а некоторые просто радовались непредвиденному развлечению.

Лейтенант милиции нетерпеливо переступал с ноги на ногу, руки его были заняты, и он не мог применить власть из-за улыбающейся краснощекой Светланки.

— Глядите, — все больше смелели на льдине, — оказывается, у милиционеров тоже бывают детишки!

Терпению лейтенанта пришел конец. Он передал Светланку стоявшей рядом с ним женщине, подоткнул под ремень полы шинели и с разбега прыгнул на лед. Мальчишки в панике рассыпались по льдине, легли на животы и принялись торопливо грести покрасневшими от холода руками. И тут вдруг раздался треск — ледяная глыба под озорниками раскололась надвое. «Полярники» мгновенно притихли. Возбуждение их улеглось, а тревожные возгласы взрослых на берегу уже не казались такими смешными…

Последними на берег сошли двое. Встряхнув мокрые полы пальто, они быстро прошмыгнули мимо толпы. И только теперь все увидели, что один из «героев» был девочкой. В лыжных штанах, в шапке-ушанке, из-под которой выбивались темные, необыкновенной толщины косы, она обогнала приятеля и исчезла в вестибюле кинотеатра. Ее спутник шел неторопливой походкой. Рыжеватые вихры, выбившиеся из-под шапки, покачивались в такт шагам. Но вот он остановился, с независимым видом оглянулся назад. Заметив спешившего к нему Зарубина, скорчил смешную рожу и исчез вслед за девочкой.

В толпе загалдели.

— Какой хулиган!

— Вот они, детки!

Зарубин знал почти всех ребят своего района. Этот — вызвавший негодование толпы — был известный всем Чистым прудам Федя Прибытков. А девочка — дочь знаменитого археолога профессора Шапиро, Ина.

* * *

Глубоко засунув озябшие руки в рукава и слегка поеживаясь в промокшей одежде, Федя и Ина сидели в первом ряду кинозала. Затаив дыхание, они смотрели на экран.

Героя всегда представляешь себе необыкновенным, особенным — высокого роста, с горящим, устремленным вдаль взором. И, конечно, с громовым голосом. Уж если такой позовет за собой — полетишь, как на крыльях, куда угодно.

А тут герой — обыкновенный мальчишка, школьник. Вихрастый, непоседливый, с исцарапанными руками и сбитыми коленками. Только глаза у него какие-то особенные… Зоркие глаза, орлиные. Да он и есть Орленок. Вот увидел он карательный отряд гитлеровцев, пробиравшихся в партизанский лагерь, и, не думая о себе, с близкого расстояния метнул гранату. Четыре фашиста убиты наповал, остальные обратились в бегство. Но и сам Орленок пострадал. Раненый, истекающий кровью мальчик спас целый партизанский отряд…

Полтора часа пролетели, как большая перемена. Внезапно вспыхнули боковые плафоны, захлопали откидные сиденья. Зал быстро пустел. Лишь мальчик и девочка, не глядя друг на друга, сидели, не двигаясь, и думали об одном и том же. У них были одинаково сосредоточенные лица. У обоих над переносьем невесть откуда взялись морщинки.

Мимо прошла пара — парень с девушкой. Девушка, увидев задумавшихся приятелей, улыбнулась:

— Вот они где, исследователи «Антарктиды»!

— Тоже мне герой, — усмехнулся парень.

Темные и короткие брови Ины, похожие на запятые, презрительно поднялись вверх. Встрепенулся и Федя.

— Идем отсюда, — он резко дернул девочку за рукав.

Оказавшись на улице, Федя подставил лицо прохладному ветру и, не оглядываясь, побежал. Ина догнала его уже на бульваре.

— Что ты, Федюк? — тревожно спросила она.

— Да ну их всех! — сердился Федя. — Вот настоящее бы дело подвернулось, как Орленку, Вале Котику. Война, что ли!

— Дурак ты, — недовольно оборвала девочка. — Мы за мир боремся, за дружбу. А ты!..

— Ага, боремся, говоришь, — насупился Федя, — а почему нам разрешают только стишки декламировать да в снежки играть?

Ина не ответила. Шла, ни на шаг не отставая от приятеля, и глядела вокруг, глубоко вдыхая напоенный незнакомыми запахами воздух. Да и бульвар казался каким-то другим, изменившимся. Видимо, оттого, что в город входили сумерки. Из-за протянувшихся через все небо высоких штор-облаков несмело появились бледные звезды. Они становились все ярче, и скоро на мокром тротуаре засияли их шаловливые двойники. Ина замедлила шаг, вглядываясь в лужу, но звездочки вдруг задрожали и шарахнулись в стороны, испуганные Федиными сапогами.

— А вон и наши, — сказал Федя.

Около застекленной витрины «Вечерней Москвы» столпились ребята. И ни звезды-малютки, ни их двойники больше уже не интересовали Ину. Верх взяло обыкновенное девчоночье любопытство. Она попыталась через головы ребят заглянуть в газету, но Федя равнодушно остановил ее.

— Брось, наверное, происшествие какое-нибудь или из зала суда: «Их было шестеро школьников, и все хулиганы…»

— А вот и нет, — возразил маленький, вертлявый, как юла, Степанчик Лукашин, Федин одноклассник, — пионеры одной школы клад нашли. Здорово, правда?

Федя властно отстранил его от газеты и сразу увидел заголовок — «Интересная находка».

— Читай вслух, — попросила Ина.

— «Пионеры школы номер… — шепотом передавал Федя газетные строки, — во дворе старого дома расчищали площадку для школьного сада. Неожиданно лопата одного из ребят наткнулась на что-то твердое. Это был деревянный ящик. В нем оказалась небольшая разобранная типографская машина, прокламации Московского комитета РСДРП „Да здравствует вооруженное восстание вооруженного народа!“, самодельные бомбы, патроны. Находка пионеров передана для изучения. Установлено, что ящик захоронен в 1905 году подпольной большевистской организацией».

— Ага! — гордо воскликнул Степа, словно это он зарыл ящик. — Понимаешь, Федюк, бой был с жандармами…

Не ответив, Федя медленно побрел дальше. Ина, поняв его настроение, без умолку болтала о редкой удаче, выпавшей на долю незнакомых ребят.

— Вот бы нам одну бомбу — зеркального карпа на Чистых прудах глушить. Да?

Федя хотел ответить, но перед ним неожиданно выросла долговязая фигура, схватила тонкими длинными руками головы Ины и Феди, больно столкнула их лбами.

— Ой, Виктор! — закричала Ина. — Скажу папе. Проходу не даешь!

— Иди жалуйся, — Виктор Шапиро, брат Ины, широким жестом показал на подъезд. — Дома тебя один дядя с пушкой в футляре ждет!

— Милиционер? Неужели? Ужас какой! — Ина ойкнула и, не попрощавшись с Федей, скрылась под аркой большого серого дома.

Верзила взял Федю за воротник пальто, грубо привлек к себе и дохнул противным папиросным дымом:

— Ну ты, Ромео… Чтоб я не видел вас вместе. Понял?

— Ты что лезешь? Опять пристаешь? — в свою очередь спросил Федя.

— Пшел вон! — заорал Виктор.

Федя распрямил не по возрасту широкие плечи и, задыхаясь от обиды, передразнил, а потом затараторил как пулемет:

— Сам «пшел»! Стиляга несчастный! Плесень! Пенициллин!

И сразу нахальство с Виктора словно ветром сдуло. Чтобы окончательно устрашить противника, Федя метнулся к помойному баку, выхватил из него бутылку с отбитым горлышком: а ну, подойди!

* * *

В подвале, где Федя Прибытков жил со своей бабушкой Анной Петровной, было темно. Пробки перегорели еще вчера, а новые Федя забыл ввернуть. Не мешкая, он нашел ящик с инструментом, бочком выскользнул в коридор. Через минуту в квартире вспыхнул свет, а у соседок — тети Паши и ее дочери Кати — сразу загромыхал не выключенный со вчерашнего дня приемник.

— Ужин на столе, — не глядя на внука, сказала бабушка.

«Уф! — облегченно вздохнул Федя. — Кажется, пронесло…»

Он очень любил свою бабушку. Она прожила трудную жизнь, до слез простую и тихую, и была для него и матерью и отцом — всем самым дорогим на свете. Сегодня она, наверное, не в первый раз подогревает ему борщ, а он вот сидит над тарелкой и не может есть. Перед глазами все еще мелькают кадры из кинофильма — Орленок с зажатой гранатой в руке, партизаны, бросающиеся с автоматами в атаку. И теперь кусочки картошки и капусты, перепутавшись между собой, словно превратились в гранитные надолбы с колючей проволокой.

— А к нам участковый приходил — товарищ Зарубин, — проговорила Анна Петровна. — Тебя спрашивал.

Поняв, что от объяснений никак не уйти, Федя начал рассказывать:

— Пошли на «Че-Пе», ну, это наши Чистые пруды… Инка и говорит: «Надо поселок Мирный построить». Мы и давай строить. На льдине… Всем хотелось чего-нибудь…

Он смолк, увидев на морщинистом лице бабушки печаль. Слез-то у нее нет, за свою долгую жизнь все выплакала, осталась лишь привычка подносить к глазам высохшую, скрюченную от тяжелой работы руку. Феде стало нестерпимо жаль бабушку. Тихонько встал из-за стола, нежно, как только мог, обнял ее угловатые плечи.

— Не надо, ба. Я исправлюсь. Ведь не поздно мне еще! Хочешь, я тебе что-нибудь расскажу? Вот, например, был такой пионер Валя Котик… — он осекся, догадавшись, что упоминание об Орленке сейчас никак не в его пользу, и переменил тему: — Ребята одной школы клад откопали — оружие! — Федя обвел комнату изучающим взглядом, словно впервые попал сюда, и вдруг встрепенулся: — Ба, кто жил в нашем доме до революции? Может, и тут есть тайник?!

Впервые за весь вечер бабушка улыбнулась.

— Тайник? До Октября тут чиновники жили, небогатые. Снимали комнатушки. Нет, Феденька, клады уже все поразыскали.

— Но ведь пишут же в «Вечерке»! То там, то тут находят. И раскопки эти самые… Ты должна что-нибудь знать!

Немигающие глаза внука устремились в одну точку на потолке, Анна Петровна даже взглянула туда.

— Ба, а у деда не могло быть тайника?

— О господи, — взмолилась бабушка. — Да откуда у него? Ведь ты знаешь, он механиком был, у Михельсона…

— Говори по-современному: на заводе имени Владимира Ильича, — живо поправил внук.

С заводом имени Владимира Ильича он был знаком давно. Еще когда учился в четвертом классе, впервые приехал туда на трамвае и застыл в изумлении. За каменной оградой покрикивали паровозы, гремели какие-то цепи, стучало железо, и густой запах масел приятно щекотал ноздри. Сразу припомнились рассказы бабушки об этом заводе, прочитанное в книгах. Перед взором как бы открылись дали-дальние.

В голове молниеносно родился смелый план. Легко перебросив через забор портфель с учебниками, Федя без труда нашел к нему дорогу. «Если будут ругать, скажу: ребята портфель забросили, полез доставать».

— Стой! Кто таков?

Цепкие пальцы вахтера крепко схватили мальчишку за воротник пальто.

— Прибытков я! — только и смог в первую минуту выдавить из себя Федя.

Вахтер пристально посмотрел на мальчика:

— Положим, что ты — Прибытков. Но зачем же через забор?

— Не положим, а в самом деле Прибытков. Дед мой тут работал, потом отец.

Морщинистое лицо вахтера потеплело в едва приметной улыбке, и он выпустил Федин воротник.

— Так бы сразу и сказал. Значит, ты внучек Анны Петровны? Хорошо. А персонально сюда к кому?

— Ни к кому, просто так…

— Ага, — сообразил вахтер. — Ни к кому — значит, ко мне. Пойдем, пропуска проверять будем!

С тех пор Федя не раз приезжал к заводу, но в цехах так и не побывал…

Видя, как задумался сейчас Федя, бабушка пояснила:

— Когда в четырнадцатом году началась мировая война, деда твоего, Игната Никитича, на фронт мобилизовали. А я с Романом, отцом твоим, осталась. Полгодика ему было. А потом — революция. Какие тут тайники да клады… — она медленно провела ладонью по вискам.

— Вот в Польше, это правда, остался у деда тайник. Ну так это ж далеко, в чужой земле, — Анна Петровна вздохнула, будто бы в знак сочувствия внуку. — Вот подрастешь, дознаешься.

Федя прижался к плечу старушки.

— Ба, все равно расскажи. Пожалуйста… Мне вполне можно доверить самую-самую страшную тайну. Могила!

— Какая там тайна! — устало улыбнулась Анна Петровна. — Давно это было, внучек…

* * *

Деда своего Федя знал лишь по воспоминаниям бабушки да единственной в семье пожелтевшей от времени фотографии. На ней в рост изображена только что повенчавшаяся пара. Низенькая, с широко расставленными большими глазами девушка доверчиво прижалась к парню в косоворотке, которая, казалось, вот-вот лопнет на его широкой груди. Хотя для обоих был радостный день, молодые супруги не улыбались. Словно знали, какая суровая судьба ожидает их в будущем.

А сегодня из рассказа бабушки, как бы выплывая из далекой дымки, перед Федей вырисовывался совсем другой образ деда — молодого командира Красной Армии. Чуть выше среднего роста, широкоплечий, он сменил рубаху-косоворотку на кожаную куртку, крест-накрест перехваченную тугими ремнями. Густые рыжие кудри — «как у тебя, внучек!» — едва прикрывала буденовка. Дед служил в Первой Конной, у самого Семена Михайловича Буденного. Когда закончилась гражданская война, когда разбили белогвардейские армии и прогнали с советской земли разных интервентов, он мечтал вернуться на свой завод и строить мирную жизнь, растить сынишку Ромку. Но не суждено было вернуться Игнату Никитичу. На Украину напали легионы панской Польши.

На врага была двинута Первая Конная армия товарища Буденного…

— Зимой в 1921 году получила я весточку об Игнате Никитиче — письмо от раненого его друга, — тихо, с раздумьем говорила бабушка. — Оставила я Романа на попечение соседей, ему уже шестой годок шел, — и на Киевский вокзал, да в путь…

Ох, Федюша, и трудно же я добиралась! Ехала в теплушке, так тогда товарные вагоны называли. А билетом и пропуском мне служило письмо из лазарета, что тот боец написал.

Приехала я в Проскуров, нашла лазарет. А друг-то Игната уже скончался от ран. Добрые люди показали мне холмик на кладбище, на холмике — красный столб. Долго стояла я около могилы без слез, вот как сейчас. И чувствую, кто-то берет у меня из рук узелок с вещичками, усаживает. Гляжу — солдат какой-то, пожилой… И говорит мне, что он тоже из Москвы, только с Цинделевской мануфактуры. Воюет с бандами Махно. В тот день он хоронил своих товарищей. «Много погибло хороших людей от буржуев!» — закончил он. Тогда я поведала свое горе, письмо показала. «Сынок-то жив?» — спрашивает. «Жив, — отвечаю, — да как же без отца-то теперь?» «А Советская власть на что? Наша власть, народная, без помощи тебя не оставит!»

Как я поняла, человек этот был из корпуса червонных казаков. Конечно, он все знал. И не стал от меня утаивать…

В одном местечке, название такое мудреное, красные под командой Игната отбили у белых панов обоз с награбленным добром. Берегли его солдаты, хотели сохранить для Красной Армии. Но бандиты накопили силы и окружили отряд. Видит Игнат Никитич, что нет спасения, и приказал зарыть ценности под двумя каштанами: «Придут наши — возьмут!» Солдаты все закопали, дали залп, и Игнат велел всем переплывать реку. А сам с бойцом, который потом написал мне из лазарета, остался прикрывать отступавших товарищей…

— Какой дед был! — воскликнул Федя и спросил: — Но почему красноармейцы залп дали? Или под каштанами они кого-то похоронили?

— Не знаю, милок. Видно, так полагается…

Федя недоверчиво покачал головой.

— Нет, бабуся. Залп просто так не дают… Это понимать надо!

— Спать, спать пора, — вдруг спохватилась Анна Петровна. — Поздно уже.

В голове у мальчика роились тысячи мыслей. Дед остался на вражеском берегу, послал раненого бойца обо всем сообщить своим и погиб, навеки унеся с собой тайну.

— Ба, а где зарыли-то? Как город называется?

— Не совестно тебе? — пристыдила Анна Петровна. — Дед за революцию сражался, а ты свое — клад. Не знаю! Почти сорок годов минуло. Называли мне бойцы, да я забыла.

— Вспомни, бабуся! — стоял на своем Федя.

— Подольск, кажется…

— Ох, ошибаешься. Подольск же под Москвой. Хорошенько вспомни!

— Или Волочаевск… — нерешительно произнесла Анна Петровна.

— Волочаевские дни! — живо подхватил Федя, но тут же притих. — Это, ба, на Дальнем Востоке.

Почти всю ночь он не спал. А под утро, когда веки закрылись против воли, увидел сон. Но приснился не дед и не его клад, зарытый в далекой стороне, а другое. Федя увидел себя совсем маленьким мальчиком, только что начавшим самостоятельно зашнуровывать ботинки… Бабушка что-то говорит, а он, не слушая ее, спотыкаясь, бежит на звонок к дверям, берет от девушки-почтальона письмо и отдает маме. Она в белом халате врача, веселая. Но вдруг мама выронила конверт. Бабушка нагнулась за ним, да так и осталась лежать на полу. А Федя стоит рядом и никак не может понять своим маленьким сердечком нависшую над всеми троими беду. Потом — мама в военной шинели… И вагоны, вагоны…

Проснувшись, Федя долго лежал с открытыми глазами. Вспомнил, как уже после войны в полуподвал к ним пришел незнакомый человек в выцветшем кителе с медицинскими эмблемами на полковничьих погонах и положил на стол мамину орденскую книжку. Листки ее шевелились на сквозняке… Федя понял тогда, что у него не стало и матери…

За окном, прямо над Фединой головой, показались обутые в резиновые сапоги ноги дворника, по шершавому тротуару зашаркала метла. Наблюдая за всем, что происходит во дворе, Федя думал о том, как потекла бы его жизнь, если бы и отец и мать вернулись с фронта?

Пусть бы отец вернулся даже на костылях, как Николай Николаевич, папа Коли Сергеева. Люди сказали бы: «Федюка знаете? Его родитель. Как на праздник наденет офицерский китель — орденов не счесть! А кто рядом с ним? А, так это Елена Ивановна, мама Федюка! Тоже офицер, имеет два ордена и пять медалей…»

Мальчик отвернулся от окна, сжал ладонями потяжелевшую от нахлынувших дум голову. К горлу подкатил горячий комок. Федя быстро накрылся простыней. Слез его даже бабушка не должна видеть!

ТАЙНУ СОХРАНИТЬ НЕЛЕГКО

Федя Прибытков и Ина Шапиро сидели за одной партой, локоть к локтю, голова к голове. И если у одного возникала какая-нибудь идея, то через мгновение она становилась достоянием другого. Друзей связывало большое уважение друг к другу. Правда, бывали меж ними и недоразумения. Но без недоразумений мальчишеская жизнь потеряла бы всякий смысл!

Особенно нравилось Феде то, что Ина никогда не зазнавалась, не была воображалой, как, например, староста класса Зоя Козлова. А ведь училась она куда лучше Зойки, и, кроме того, у нее были способности к рисованию. В школе все говорили о ней как о будущем художнике. Ее акварели — лучшие во Дворце пионеров. А в прошлом году за рисунок «Голуби» на выставке детского рисунка она получила первую премию.

К этому рисунку Федя имел некоторое отношение. Дело в том, что у Феди наравне с другими привычками есть и такая, которую никто не считает дурной: каждое утро он выбрасывает в форточку горсть крупы для голубей. Увидев однажды во дворе чью-то собаку, он поделился с ней котлетами. На следующий день к окну прибежали уже две собаки. Конечно, они разогнали голубей. Тогда Инка подняла бунт, ворвалась к нему и запретила бросать во двор мясные объедки. Оказалось, что девочка рисовала голубей с натуры, сидя на подоконнике, а Федя мешал ей. Если бы это был кто-нибудь другой, Федя не посчитался бы и назло собрал во дворе уличных собак со всего района. Но это была Инка, товарищ, и он сдался.

Именно потому, что Федя уважал Инку, он с ней первой и поделился новостью, как только начался урок. О том, что дело секретное, Федя не напоминал. Это само собой подразумевалось.

— Только вот беда: название города забыла бабушка, — вздохнул Федя. — Где бы узнать?

— Прибытков! — послышался сердитый голос учительницы Антонины Антоновны. — Ты мешаешь нам работать.

Заговорщики быстро отодвинулись друг от друга. Федя подпер подбородок, уставился в окно, за которым возились и без стеснения горланили грачи. Он с завистью наблюдал за свободным полетом чернокрылых гонцов весны, которые плавно кружили над крышами, над деревьями, устремлялись в непривычно голубое после долгой зимы небо. Вспомнились стихи: «Мы вольные птицы. Пора, брат, пора!..»

— Всем понятно мое объяснение?

Класс дружно загалдел, ребята подняли руки. Даже Степанчик старательно тянул вверх испачканную в чернилах ладошку. Ина подтолкнула Федю, и тот, не понимая, чего от него хотят, тоже приподнял над партой руку. То ли он переусердствовал, то ли по другой причине, но взгляд учительницы остановился как раз на нем.

— Подожди, Прибытков, — улыбнулась она. — Пусть лучше Лукашин расскажет.

Федя внимательно посмотрел на учительницу. Освещенное ярким солнцем лицо ее было доброе, красивое как у мамы на фотокарточке.

Степа, не ожидавший, что выбор Антонины Антоновны падет на него, растерянно поднялся из-за парты, оглянулся зачем-то назад. Но вот желтые глаза его сверкнули:

— А мне на минуточку выйти надо… — И Степанчик сделал такую милую рожицу и так выразительно глянул на учительницу, что отказать ему было невозможно. Гордо неся мимо Феди свою белую, как лен, голову, он победно подмигнул.

— Ну что ж, — вздохнула Антонина Антоновна, — Прибытков, мы слушаем тебя.

Минуты шли, а Федя страдал, мужественно перенося все, что выпадает на долю самого несчастного человека в мире. Даже когда прозвенел спасительный звонок, классная руководительница не отпустила свою жертву.

— Раз ты не смог ответить урок, — сказала она, — то хоть расскажи, как провел выходной день?

Значит, вылазка на Чистых прудах не прошла незамеченной и для школьного начальства… И тут Федя вдруг вспомнил, что муж Антонины Антоновны — лейтенант милиции. Ведь она — Зарубина! И, конечно, все уже знает! Он молчал, не сводя глаз с молодой учительницы. Теперь лицо ее казалось совсем другим, чем четверть часа назад, — хмурое, с мелкими преждевременными морщинками. «Злюка ты, вот что, — думал мальчик. — Все равно не переглядишь меня».

И он добился своего. Антонина Антоновна первая отвела взгляд и тихо сказала:

— Даже в воскресенье нет покоя от тебя! Придется поговорить с директором.

* * *

На стене директорского кабинета висела карта Европейской части СССР. Она занимала полстены. В левом углу карты отчетливо виднелась окрашенная в зеленый цвет Украина. Синими жилками пролегли реки, кружочками чернели города. Федя смотрел на нее как зачарованный.

— Ты меня понял?

Директор школы остановил на Феде прищуренные близорукие глаза.

— Да, — думая совсем о другом, ответил Федя.

— Если еще раз позволишь себе нарушить правила поведения вне школы, мы поставим в известность Анну Петровну. Учти это, Прибытков. А теперь можешь идти.

Федя бегом бросился в раздевалку.

— Ну что? — встретила его ожидавшая там Ина.

— Все то же, — отмахнулся мальчик, — ругают, зачем на льдину ребят зазвал. А я разве знаю, почему эта проклятущая льдина у меня под ногами оказалась! — Он оживился: — Знаешь, какая в кабинете у директора карта? Крупномасштабная. Там все-все города есть. Нам бы такую.

— Для того дела? — догадалась Ина и предложила: — Я готова.

Федя с восхищением уставился на нее. Ну и молодец же девчонка, всегда подскажет самую толковую мысль! Не сговариваясь, стараясь держаться поближе к стенке коридора, приятели пробрались мимо комнаты уборщицы, поднялись на второй этаж.

Вот и цель — снова директорский кабинет. Федя тихонько приоткрыл дверь. В кабинете уже никого не было. Подбежав к карте, толкаясь и мешая друг другу, заговорщики торопливо водили пальцами по шуршащей бумаге. Наконец Федя наткнулся на знакомое название.

— Проскуров!.. Ага, вот… Но почему он зачеркнут?

— Не видишь разве? — захлебывалась в шепоте Ина. — Город переименован, рядом стоит новое название — Хмельницкий. Где-то здесь должен быть городок, напоминающий по названию «Волочаевск». Как высоко! — девочка потянулась, встав на цыпочки.

Спеша Ине на выручку, Федя с трудом приподнял кожаное директорское кресло и потащил его к карте. Не осилив, с грохотом опрокинул, чуть не свалившись сам.

— Ой, — вскрикнула Ина, и, ухватившись за ногу, опустилась на пол. По ее побледневшим щекам покатились крупные слезы. — Перелом, наверное…

— Потерпи, пожалуйста, — попросил Федя, хотя знал, что это невозможно. Уж если Инка заплакала — значит, было действительно очень больно.

С тоской взглянув на карту, так и не рассмотренную до конца, пнув с досады предательское кресло — «троны тут расставили!» — он ринулся к дверям с намерением принести из пионерской комнаты аптечку. Но беда не приходит одна. Эту бабушкину поговорку Федя вспомнил, увидев, как дорогу ему преградила классная руководительница.

— Опять ты, Прибытков? — удивилась Антонина Антоновна и безнадежно опустила руки. Однако, заметив сидевшую на паркете стонущую девочку, сразу обо всем догадалась и властно приказала: — Врача, быстро!

Скоро, запыхавшись, прибежала школьный врач; за ней, тоже в белых халатах, как цыплята за наседкой, примчался целый выводок санитарок-второклашек. И как Федя ни хотел быть полезным в трудные для друга минуты, его бесцеремонно отстранили. Даже сама пострадавшая о нем забыла.

Через полчаса во двор школы ворвалась обшарпанная «Победа». Из нее вышел Витька Шапиро. Антонина Антоновна и врач вывели Ину. Виктор усадил сестру в машину, галантно поклонился Антонине Антоновне.

— А ты не суйся! — крикнул он Феде и с силой оттолкнул его от «Победы». — С тобой порядочным людям и рядом-то быть опасно. Инка теперь к тебе и близко не подойдет. Правда, Инесса?

Дверца хлопнула, и машина двинулась к воротам.

— Чихать я хотел на твою Инессу! — крикнул Федя, и, не находя достаточно обидных слов, добавил: — Пусть она сама ко мне не лезет…

Машина уехала. Антонина Антоновна скрылась в подъезде. Федя остался один. И вдруг ему стало так горько, что захотелось бросить все на свете и умчаться куда-нибудь далеко-далеко: «Мы вольные птицы…»

Федя с досады стукнул кулаком по кирпичной кладке школьной ограды и отправился восвояси. Подождите, он покажет себя!

Но день, полный событиями, еще не был окончен. Дома к нему зашла соседка по квартире Катя, работница электролампового завода. Она только что вернулась с комсомольского собрания, и ей хотелось с кем-нибудь поделиться новостью. Притянув к себе мальчика за пуговицу на пиджачке, она сказала:

— На сибирские новостройки уезжаю. Теперь ты в квартире командиром над двумя старухами будешь. Моей маме, если что надо, поможешь?

— Нет, правда, в Сибирь?

— Если клад найдешь — поделись, — хитро прищурив глаза, сказала девушка.

— Откуда взя-ла-а? — взъерошился Федя.

— Глупый, — безобидно сказала Катя. — А вдруг и в самом деле найдешь! С помощью золота, знаешь, сколько можно изготовить самых разнообразных механизмов — может, даже шагающий экскаватор.

От удивления Федя разинул рот. Катя умела угадывать его самые сокровенные мысли и тайны.

* * *

В конце недели после уроков был назначен пионерский сбор.

— Тебе придется задержаться, — остановил Федю председатель совета отряда Коля Сергеев. Он с достоинством пояснил: — Важное дело: обсуждаем план работы на время каникул. Наметим день экскурсии в музей Советской Армии.

— Сегодня некогда, — заспешил Федя.

В это время в класс вошел Сашко Довгаль, вожатый отряда, — высокий, стройный паренек с большими глазами, обрамленными длинными, как у девочки, ресницами. Хотя Сашко было уже лет девятнадцать и работал он не кем-нибудь, а мастером по ремонту телевизоров («Большой специалист своего дела», — говорил Степанчик Лукашин), однако на вид он казался немногим старше своих пионеров.

Ребята хорошо помнят первое появление Сашко в школе. Дело было на уроке физкультуры. Эти уроки осенью обычно проводились во дворе. Многие ученики убегали к «Колизею», так что к концу урока с физруком оставались самые робкие и безобидные. Сашко был в гимнастерке, полученной еще в техническом училище, держался скромно, с любопытством оглядывался по сторонам. Его спросили:

— Новичок?

Он улыбнулся, кивнул головой.

— Наверняка второгодник, — поделилась своей догадкой староста класса Зоя Козлова и оттопыренным пальчиком поправила свисавшую на прыщеватый лоб прядку волос. — Вот возни будет!

Федя весело обратился к Сашко:

— Послушай, длинный! Сейчас тикать будем. По одному. А ты, как новичок, должен остаться для «количества». Понял?

Каково же было удивление ребят, когда новичок, с первого взгляда показавшийся совсем неспортивным человеком, ловко проделал несколько фигур на перекладине, затем по просьбе физрука перешел на кольца! Как-то случилось так, что «тикать» с урока в тот день никому не захотелось.

После занятий Сашко сказал ребятам, что он вовсе не школьник, не новичок; его направили сюда вожатым. Вот дают только какой-то двенадцатый отряд, а там, говорят, одни озорники да хулиганы.

— Ваш отряд я взял бы с удовольствием, — польстил он ребятам.

Тогда вперед выступил Коля Сергеев:

— А мы и есть двенадцатый отряд!

— Что ты говоришь? — удивился Сашко. — Тогда другое дело: я согласен быть вожатым в двенадцатом отряде. Принимаете?

— Чего там! Вполне! — дружно загалдели все и пошли показывать новому вожатому свою классную комнату.

За зиму ребята привязались к Сашко, полюбили. Особенно не чаяли души в нем Степанчик — большой любитель радиотехники, и Федя, умеющий ценить в людях самостоятельность и силу.

— Кто у нас сегодня отсутствует? — спросил Сашко, оглядев пионеров.

— Ина Шапиро, — раздались голоса.

Зоя Козлова подробно рассказала о болезни Ины и кивнула на смущенного Федю:

— Все из-за него. И на льдину Инку заманил… И дерется на улице. Посмотрите, что у него под глазом!

Хотя весь отряд уже целых два дня видел у Феди Прибыткова здоровенный синяк под левым глазом, все, как один, снова подозрительно посмотрели на Федю. Но, если честно говорить, Федя и наполовину не был виноват в том, что случилось. Во-первых, на лед его зазвала Инка. Не так чтоб сказала: «Пойдем!» — а просто спросила: «Трусишь, да?» Во-вторых, «фонарь» под глазом получен совсем не в драке… Позавчера он занимался, как всегда, зарядкой. Взял кусок резинового шланга и несколько раз растянул его. Раз-два! Раз-два! Затем стал тренировать мускулы ног. Держась за концы шланга руками, средину стал оттягивать поочередно то правой, то левой ногой. Раз-два. Раз… резина сорвалась и со всей своей стихийной силой ударила Федю под левую бровь! Не успел гимнаст опомниться, как глаз заплыл. Даже бабушкины примочки и Катина мазь «Метаморфоза» не помогли.

А ребята, видя, как сник от Зоиной критики Федя, навалились еще дружнее.

— Двойку получил вчера, — вспомнила Кама Иванян, худенькая смуглая девочка.

— Класс тянет назад! — добавила ее подружка Таня Сосновская.

— По-моему, надо наказать Прибыткова: не брать в музей на экскурсию.

Это снова выступила староста класса. Ух, как ненавидел ее Федя! Никто из ребят не возразил Зое. Сашко тоже не заступился.

— Ну и не берите! — обозлился Федя. — Я и сам с вами не пойду.

Когда ребята вышли, Коля Сергеев подошел к Феде.

— Послушай, Федюк, — заговорил он. — Как друг…

— «Друг», да не вдруг! Девчонок на меня натравил, эту хитруху Зойку.

Коля заглянул в самые зрачки рассерженных глаз приятеля, изрек:

— В вопросах пионерской дисциплины я непреклонен. Точка.

— Да ну тебя, очкастый-точкастый! — окончательно вспылил Федя, повернулся и ушел.

* * *

В то самое время, когда Федю «прорабатывали» товарищи, настоящая виновница всех несчастий сидела на диване, вытянув перед собой распухшую ногу, и рисовала. Нога болела не переставая. Мать Ины, Серафима Марковна, пытаясь облегчить страдание дочери, принялась бранить Федю.

— Удивительно несимпатичный этот Федюк, как ты его зовешь. Грубиян и задира. Как ты могла дружить с таким уличным мальчишкой?

Но Ина не любила, когда другие ругали Федю.

— Мамочка, ты ничего не понимаешь. Это необыкновенный человек! Он так много знает и такой настойчивый. Вот, например… Только поклянись, что ни-ко-му!..

— Что «например»? — встрепенулась Серафима Марковна. — Говори, Инесса.

— А ты поклянись! — таинственно округлив глаза, попросила девочка.

— Клянусь! — торжественно воскликнула Серафима Марковна, бледнея от предчувствия, что Ина расскажет ей что-то страшное.

И девочка рассказала все, что знала о забытом всеми партизанском кладе.

— Только-то?

— Федя обязательно разыщет этот клад. И я с ним… — глаза девочки загорелись. — Во-первых, надо уточнить маршрут отряда Игната Никитича, во-вторых…

— Утопия! — вздохнула Серафима Марковна. — Это похоже на твоего отца. Он тоже всю жизнь ищет клады этих, как их?.. Древних варваров. А находит кости верблюдов да черепки от горшков.

Вдруг в дверь просунулась прилизанная голова Виктора.

— Подольск! — крикнул он со смехом. — Эх, ты! На Збруче есть город Подельск.

Ина так и подпрыгнула на здоровой ноге, уронив альбом для рисования.

— Подслушал? — с ненавистью спросила она брата.

— Могу помочь по-родственному. Кроме Подельска, на Збруче есть еще и город Болочиск.

— Покажи, пожалуйста, — сразу позабыв все обиды, попросила Ина и заковыляла за братом в отцовский кабинет, где Виктор разложил атлас.

А вечером заходила Зоя; она долго о чем-то разговаривала с Виктором…

* * *

Солнечно, тепло. Маляры красят павильон лодочной станции, переоборудованной из раздевалки зимнего катка. На пруду вместо льда тускло блестит какая-то ненастоящая, очень уж рыжая вода. Вокруг вырыли ямы для посадок, и около них, облепленные грязью, галдят малыши-первоклассники. И у них сегодня каникулы.

Ни на пруду, ни у подъезда «Колизея», украшенного новыми рекламными щитами, Федя не встретил никого из своего класса. Да и понятно: все уехали в музей.

Феде очень хотелось пойти в музей. Но и слово свое, брошенное сгоряча, тоже не хотелось нарушать. Наконец Федя решился, быстро пересек бульвар и сел в троллейбус, идущий к площади Коммуны.

В музее Феде явно повезло. Он присоединился к группе экскурсантов из технического училища и целых полчаса добросовестно слушал все, что объяснял экскурсовод. В одном из самых больших залов Федя увидел несколько вылинявших алых полотен и с интересом спросил:

— Эти знамена настоящие? Боевые?

— Конечно, — ответил экскурсовод и, подождав, пока вся группа подойдет ближе, пояснил: — Это знамена Первой Конной. С ними красные полки участвовали в боях против третьего нападения Антанты на нашу Родину в 1920 году.

— Правильно, — раздался возглас недалеко от Феди.

Федя взглянул на говорившего. Старик, седые усы, через всю щеку глубокий шрам. «Конник, — залюбовался мальчик, — герой революции и гражданской войны!»

— Вот, товарищи, вам довелось сегодня не только увидеть знамена Первой Конной армии, но, очевидно, и встретиться с участником похода, — сказал экскурсовод, словно угадав мысли Феди. — Правильно я говорю? — обратился он к старику.

Старик подтвердил:

— Верно. Был я и под Уманью, и под Казатином, и под Бердичевым.

Вокруг героя гражданской войны стал собираться народ, и Федю оттеснили. Тогда он принялся внимательно рассматривать знамена. На древках виднелись сабельные удары, полотнища иссечены пулями. От одного знамени сохранился только полуобгорелый клок кумача. «Боевые реликвии!» — с уважением думал Федя и так увлекся, что потерял из виду буденновца. Он уже не смотрел больше на стенды, а бегал по всем залам, разыскивая его, но старик как в воду канул. Зато он увидел свой класс, ребят из двенадцатого отряда. Не желая быть замеченным, Федя вновь вернулся к знаменам и здесь нос к носу столкнулся с отставшей от своих Зоей Козловой. Уж второй раз за последнюю неделю встала она на Федином пути!

— Пришел все-таки? — спросила Зоя и заулыбалась. — А я что знаю!

— Ничего ты не знаешь, — отвернулся Федя.

— А вот и знаю, — дразнила Зоя. — Кладоискатель!

Федя вздрогнул, ссутулил плечи и шагнул к Зое.

— Кто сказал? Ну!

Не дождавшись ответа, отстранил девочку с дороги и бросился в гардероб за пальто. «Неужели Инка предала?» — думал он.

Возвращался из музея Федя в еще худшем настроении, чем ехал туда. Но, когда увидел на лавочке во дворе Ину, совсем расстроился. Ина еще издали заметила его и пошла навстречу, прихрамывая на больную ногу.

— Завтра иду в школу, — весело сказала она. — Все прошло, даже новые ноготки начали отрастать. Знаешь, что я должна сообщить тебе…

Федя в упор глянул в наивные глаза Ины. Нет, он ни за что на свете не простит ей!

— Болтунья несчастная!

Ина встала против него. В глазах сверкнул гнев. В одно мгновение девочка стала похожа на разъяренную сибирскую кошку, какую Федя видел в квартире у Зои. Инка-кошка хотела что-то фыркнуть, но одумалась (это тебе не Колька Сергеев!) и захромала прочь.

Дома Федю ждала неожиданность. Посреди кухни была навалена груда одежды. Бабушка и тетя Паша стояли перед чемоданом на коленях и выкладывали из него вещи, а Катя тут же их впихивала обратно.

Федя все понял.

— Катя, возьми меня с собой в Сибирь! Немедленно! Долго я буду мучиться здесь? Все надоело, со всеми перессорился. И даже с Инкой!

Катя улыбнулась:

— Ничего, помиритесь…

Бабушка же укоризненно покачала головой:

— И зачем только я про деда рассказала?

Федя помогал Кате в сборах, сбегал в магазин за покупками и вместе с двумя старушками пошел провожать девушку на вокзал. На перроне было много людей, все пели комсомольские песни.

Вот кондуктор дал свисток. Это значило: счастливые уезжали, впереди у них были подвиги. Помахав фуражкой, Федя отвернулся. Чувство одиночества, преследующее его последние дни, еще больше усилилось. Было обидно за свою обыкновенную, лишенную больших дел жизнь.

ПАРТИЗАНСКИЕ ПИСЬМА

Дыхание Анны Петровны стало ровным. Федя зажег настольную лампу, сел за письменный стол. За этим столом, рассказывала бабушка, отец готовил уроки, когда был школьником; чертил разные приспособления, когда стал токарем. Вот даже пятно туши, застывшее много лет назад, — родное, отцовское пятно. Мама за этим столом выписывала рецепты больным, писала папе на фронт письма…

Осторожно, чтобы не разбудить бабушку, Федя открыл нижний ящик стола. На самом дне отыскал отцовскую планшетку, перевязанную черной лентой; в планшетке хранились письма. На первом конверте мальчик сразу увидел штамп полевой почты и дату: «1943».

«Дорогая моя Еленка!

В сводке Совинформбюро уже дважды упоминалось о нашем отряде. Гитлеровцы боятся нас, как огня „катюши“. На днях мы вели бой за местечко Р. и разгромили гарнизон украинских националистов-бандеровцев. Фашисты подослали им помощь, но мы и их уничтожили.

Елена, передай привет профессору Шапиро, Я его часто вспоминаю. Между прочим, здесь есть его аспирант — Васютин, наш неугомонный разведчик.

А как мама? Справляется ли она с нашим малышом? Молодец старушка! Успокой ее ради бога — скажи, что я здесь в полной безопасности, что не фрицы за нами, а мы за ними охотимся.

Пиши!

Роман Прибытков».

«Милая Еленка!

Наш отряд несколько отклонился от основного рейда колонны, и теперь мы стоим на берегу реки З., где проходила граница 1939 года, и готовимся к переправе.

Да, передай маме: разведчик Васютин рассказал мне, что местные жители помнят рейд партизанского отряда в 1920 году во время панской оккупации. Украинцы называют отца комиссаром Прибыловым.

Помнишь, я рассказывал тебе о кладе, который отец мой будто бы зарыл где-то в Галиции? Так Васютин Ваня говорит, что это правда. Здорово он мою мальчишескую рану разбередил!

Здесь знают Прибытковых!

Р. П.»

«Елена!

Я очень заинтересовался сообщением Васютина. На днях добился связи с командиром колонны и подробно рассказал ему обо всем, что знал об отце. Командир разрешил мне с группой бойцов обойти ближайшие деревни.

Сегодня вернулись. Можно было подробно описать все, но времени у меня немного. Я тебе все расскажу, когда буду дома. Одним словом, мы идем сейчас почти по маршруту отряда отца в те далекие годы.

Весь ваш Р.»

«Елена!

Сегодня снимаемся с места — и снова вперед. Уходим дальше. А это значит — ближе к победе. Радуемся успехам наших войск, надеемся на них, но сами тоже не плошаем.

С первой же оказией пришлю вам еще весточку!

На днях похоронил я своего друга Васютина… Тяжелая для меня утрата. Еще одним талантом стало меньше.

Васютина схватили националисты, когда он возвращался с задания. Несколько дней назад он, переодевшись в мундир гитлеровца, встретился сначала с бандеровцами, а затем с шайкой мельниковцев, ярых врагов Советской Украины, и стравил их, как голодных псов. Частью перебив друг друга, они, наконец, поняли, что были обмануты, и бросились в погоню за смельчаком. Он отстреливался, но был схвачен.

Мы поклялись отомстить подлым выродкам! Елена, передай профессору Шапиро, что он может гордиться аспирантом Васютиным.

Мне разрешили осмотреть вещи Васютина. Я упаковал их для отправки родителям. Все-таки память о сыне…

Полевая почта наша теперь изменилась. Мы вливаемся в рейдовую колонну генерала К. Как только получим номер почты, сообщу, а ты уж напиши мне, как вы там все живете.

Ну, пока, дорогие!

Всегда любящий всех вас Прибытков». Федя долго сидел над разложенными листками, вдыхал струившийся в форточку прохладный воздух с густым запахом сырого тротуара и думал. Он думал об отце и деде, партизанские дороги которых так неожиданно сошлись на одной и той же земле.

* * *

Решение возникло сразу и бесповоротно. Только подготовиться! Сомневаться в успехе не приходилось.

Без колебаний Федя спрятал в карман «Зоркий» и сказал бабушке, что идет на каток. Но, оказавшись на улице, направился к комиссионному магазину, что у Покровских ворот. С оглядкой, боясь встретить знакомых, проник в скупочное отделение, занял очередь. Все сдают вещи плохие и старые, а у него — совсем новенький фотоаппарат. Летом мечтал пойти с ребятами в лодочный поход и составить для школьного музея фотоочерк. Ничего, теперь у него настоящее дело, а ребяческими затеями пусть занимаются другие. Он и так уж много времени потерял. Еще ночью Федя все подсчитал и пришел к выводу, что каникул ему вполне достаточно для выполнения задачи. До Болочиска на Збруче двое суток езды, обратно — столько же. Пять суток остается на розыски клада. «О, — скажет Антонина Антоновна, — кто бы мог предполагать!»

— Что у вас, молодой человек? — прервал сбивчивое течение мыслей мальчика пожилой работник магазина.

Федя, пыхтя, положил на прилавок свою драгоценность.

— Ого, новенький еще! — воскликнул приемщик. — Где взял?

Он пристально посмотрел на юного клиента и вложил аппарат обратно в футляр. Щелкнули застежки.

— Это мой, мой! — забеспокоился Федя. — Подарок за пятый класс. Одни пятерки были…

— Вот и видно, что «были»! — усмехнулся приемщик. Считая инцидент исчерпанным, обратился к очереди: — Следующий!

Федя упрямо вцепился в прилавок:

— Денег дома нет, вот бабушка и говорит…

— Кричать не надо и волноваться тоже. Есть выход из положения: пусть придет бабушка. Я ее приму без очереди. Договорились?

Федя нехотя отошел от прилавка, буркнул:

— Формалисты вы тут все!

В очереди засмеялись, какой-то старик сердито толкнул мальчика к дверям:

— Какой отпетый растет! Никакого воспитания…

Вдруг Федя увидел Виктора Шапиро. В его взгляде была поддержка.

— Отпевают людей исключительно вашего возраста, папаша, — с наглой улыбкой сказал Виктор старику.

Впервые Федя увидел, что очередь может взорваться, как бомба мгновенного действия. Ее волной и он и Виктор с шумом были выброшены за дверь.

— Так вот, — начал Виктор небрежно, когда они на улице смешались с толпой, — сколько ты хотел бы получить за свою вещичку? Говори прямо.

Федя облегченно вздохнул. Он продаст Виктору, а тот уж никому не скажет о сделке.

— Тысячу, — выпалил он.

— Пардон, — осклабился Виктор. — «Зоркому» красная цена восемьсот.

— Бабушка заплатила…

— Знаю, — согласился Виктор. — Но это было год назад, и то благодаря тиражу трехпроцентного займа, по которому Анна Петровна выиграла. За это время на товары широкого потребления дважды снизились цены. Ты отстаешь от событий. Итак, окончательно?

Федя потер ногу об ногу, задумался. Он не знал, было ли снижение цен на товары и сколько раз, а сейчас деньги ему требовались до зарезу. Дорога туда и обратно, питание, клади по пятерке в день, и другие разные расходы…

— Я даю шестьсот рублей, — предложил Виктор. — Больше ни гроша. Все. Я жду.

Он и в самом деле повернулся спиной. Федя заторопился, сказал: «Согласен». В подъезде старого дома, считая деньги, мальчик обнаружил, что в пачке было всего пятьсот рублей.

— Сотенную я буду тебе должен, — объяснил Виктор и направился прочь.

Оскорбленный до глубины души предательством, Федя с досадой плюнул ему вслед.

— Спекулянт, плесень несчастная!

— За оскорбление — штраф в размере ста рублей, — остановившись, усмехнулся Виктор.

Федя не стал переругиваться. У него были дела поважнее.

* * *

Снимая в коридоре пальто, Федя старался придать лицу спокойное выражение.

— Где ты катался? — встретила внука бабушка. — Ведь льда-то в Москве нигде нет.

— А искусственный! — удивляясь собственной находчивости, воскликнул Федя и порозовел от удовольствия, что удачно опроверг какие бы то ни было подозрения. — Готовь мне, пожалуйста, белье. Пару рубашек, трусы и прочее там… Мыло тоже.

Анна Петровна всплеснула руками:

— Да куда тебе?

— В зимний лагерь, — объявил Федя. — На все каникулы. На автобусе поедем. Лучшие ученики школы и я, конечно. «И почему я не записался в драматический кружок в школе или при домоуправлении? — удивлялся он, ловко расправляясь с подогретым бабушкой обедом. — Здорова у меня все получается, как у настоящего артиста!»

Несмотря на эти легкие мысли, Федя был сильно озабочен. Бросить бабушку на целых десять дней, не знать, как она тут будет жить, — не так-то просто. И Федя стал перебирать своих друзей, кому из них можно было бы передать заботы о бабушке на время его отсутствия. И что же оказалось? Настоящим, самым первым другом была Инка. Правда, в последние дни она «насолила» ему достаточно. Когда увозили ее на машине из школы, даже не кивнула. Потом разболтала о кладе Зойке. Иначе откуда та узнала? Жалко, что Ина не парень, с парнем всегда можно договориться, а тут как быть?

«Ну что ж, — решил, наконец, Федя, — попробую в последний раз!» Он смело подошел к Анне Петровне, хлопотливо собиравшей его нехитрые вещи в походный рюкзак, прильнул к ней:

— Бабуся, до моего приезда ты держи тут связь с Инкой, и больше ни с кем. Ладно?

— Ладно, ладно, — рассмеялась Анна Петровна. — Ох, и глуп ты еще у меня! И что с тобой делать — ума не приложу. Честное слово, отдам-ка я тебя с осени в школу-интернат.

— Ну что ж, — подумав, согласился Федя. — И там хороших людей воспитывают.

За два часа до отхода поезда Федя надел рюкзак, поцеловал бабушку и, не оглядываясь, торопливо юркнул в дверь. Но Анна Петровна успела крикнуть ему в форточку:

— Фотоаппарат свой не забыл?

— Не забыл, ба…

Ну вот, дорога свободна! Молодой путешественник вышел на середину двора. Оглянулся. Инки во дворе не было. Тогда он решительно вошел в подъезд напротив, поднялся на третий этаж. Перед дверью с дощечкой «Профессор И. Л. Шапиро» немного задержался, с силой нажал на звонок. Дверь открыла Серафима Марковна.

— Ого, да ты куда-то собрался? — удивилась она, увидев мальчика в необычном снаряжении.

— В зимний лагерь, — не глядя на Серафиму Марковну, ответил Федя.

— А почему нашу Инессу не берут? — забеспокоилась женщина. — И отличница, и хорошая общественница.

Ина уже стояла за спиной матери. Федя видел, как удивленно вытянулось у нее лицо и заблестели от любопытства глаза. Она сразу догадалась, что дело тут не в лагере. Забыв недавнее оскорбление, схватила Федю за лямку рюкзака и потащила на кухню.

— Сейчас-то я думаю, никто и ни-че-го не узнает? — требовательно спросил Федя.

Ина, оглядываясь на дверь, торопливо заговорила:

— Понимаешь, все Витька подслушал. Пришла Зойка…

— Хорошо, не будем об этом, — перебил Федя. — Что прошло, то прошло. А теперь… Теперь пообещай!

— Обещаю!

Федя испуганно зажал Инке рот.

— Да не ори ты… Клянись еще раз… Чем бы это? Ну, здоровьем всех родных и близких, и своим собственным — тоже. Витькиным не надо!

Ина поклялась сначала здоровьем своим, потом уже здоровьем отца и матери. Тогда Федя порылся в рюкзаке, достал пачку отцовских писем.

— Прочти! Многое поймешь. Спрячь пока и немедленно одевайся.

Через четверть часа приятели шагали к вокзалу. Федя договорился с Иной о том, что она будет каждый день заходить к бабушке, помогать, если понадобится, в ее делах, — ну там нитку в иголку вдеть, пол помыть, в аптеку за порошками сбегать, в булочную… Когда до отхода поезда осталось минут десять, Федя заговорил о главном:

— Так вот, — сказал он многозначительно. — Еду в Болочиск.

Ина стояла перед ним в смешной и неловкой позе. Пальцы затеребили свесившуюся на грудь косу, и скоро кончик ее оказался во рту у девочки. Она всегда жевала свои волосы, когда о чем-нибудь задумывалась.

— Всего десять дней — это раз плюнуть, — разъяснял между тем Федя.

— Уже девять осталось, — поправила его Ина.

— Какая разница, — не стал спорить Федя. — Все равно добьюсь своего.

— Придумал ты хорошо, — раздумчиво произнесла девочка. — Но ведь сразу клад не отыщешь. С тех пор две войны прошло. И даже больше… Может, раздумаешь?

Вместо ответа Федя торопливо поднялся в тамбур. Из окна вагона он не выглянул до тех пор, пока поезд не пересек городскую черту. А когда посмотрел, то очень удивился: на полях еще лежал снег.

* * *

С освещенного бульвара слышались крики ребят. Весна вступала в свои права шумно и, как всегда, неожиданно. Анна Петровна по привычке глянула на «Колизей», но, вспомнив, что Федя там быть не может, зашагала быстрее. В отделении милиции ее встретил знакомый лейтенант.

— Я к вам, — объяснила старушка. — Внук у меня пропал.

— Прибытков? А, это начальник экспедиции «Антарктида» на Чистых прудах! — вспомнил Зарубин. — Приводов не имеет — ноги спасают.

Анна Петровна рассказала Зарубину о том, как своими руками собрала внука в зимний лагерь, а сегодня встретила учительницу и узнала, что никто его туда, не посылал.

— Видно, за приключениями убежал, — в раздумье произнес лейтенант. — Что ж, дело стоящее! Сам бы убежал, да служба вот, — и Анна Петровна увидела у него совсем мальчишескую неловкую улыбку, веселые глаза, в которых было любопытство и даже что-то вроде зависти. — Не беспокойтесь, найдем!

Зарубин проводил Анну Петровну до выхода, вернулся, потирая руки, и остановился перед картой Советского Союза. Прежде всего, размышлял он, нужно поговорить с друзьями этого Федюка, например с той девочкой, которая была с ним на льду Чистых прудов — Иной Шапиро.

Однако встречаться с товарищами Феди Зарубину не потребовалось. Когда он вечером пришел домой, Антонина Антоновна показала ему анонимную записку, обнаруженную в почтовом ящике.

Буквы были крупные, кривые, словно перешли на бумагу с асфальта, где их написали, играя, наивные первоклассники. В записке было: «Федюк с поездом № 62 уехал в Болочиск искать золото».

Когда об этом на следующий день узнала Анна Петровна, она только руками всплеснула. Уже второй раз в ее долгой жизни случалось одно и то же. Когда Роману, отцу Феди, было что-то около тринадцати, он сбежал из пионерского лагеря со своим закадычным дружком Колькой Сергеевым, теперь Николаем Николаевичем, и доехал почти до границы. Обратно привез их тогда молодой пограничник… Он проявил удивительный педагогический такт, сказав Анне Петровне, что ребята решили помочь пограничникам ловить диверсантов, которых на границе хоть пруд пруди. Об этом же он рассказал во дворе всем любопытным. Ни одной насмешки от соседей не услыхали тогда Роман и его приятель.

А тут какие-то анонимки!

* * *

Девочка сидела в кресле, поджав ноги, и смотрела на полки с экспонатами, которых в кабинете профессора Шапиро было множество.

— Папа, скажи, пожалуйста, кто такой Васютин?

Илья Львович прошелся по кабинету, на минутку остановился у одной из полок и затем перед дочерью положил на стол тоненькую книжечку. На пожелтевшей от времени обложке блеснула тусклая фольга: «И. Васютин. Комментарии к Збручскому камню».

— Может быть, не он? — усомнилась Ина. — Я спрашиваю про партизанского разведчика?

— Он самый, — глухо отозвался профессор. — Иван Григорьевич Васютин. Такой непутевый был у меня аспирант…

— А что такое Збручский камень?

— Интересное доказательство высокой культуры славянских народов… А найдено было лет сто тому назад на реке Збруче, пограничной в то время реке между Российской и Австро-Венгерской монархиями. О камне написано много работ, в частности есть и моя, но самая ценная — вот эта маленькая книжечка. Все у тебя?

Он сел за стол, придвинул стопку книг и лист чистой бумаги.

— Да, — вспомнил профессор, — откуда ты знаешь о Васютине?

— Папа, я дала клятву не разглашать… Скажи, известно ли тебе что-нибудь о кладе, которым очень интересовался Васютин?

— А, теперь все понятно, — рассмеялся Илья Львович. — Письма Романа Прибыткова я тоже читал.

— Как? — ужаснулась Ина. — Я их спрятала.

— Не волнуйся. Я читал письма эти лет двенадцать назад; их мне показывала еще мать Феди, Елена Ивановна. Только вот что: клад, который вас с Федей так интересует, — дело пропащее…

В кабинет вошли Виктор и Серафима Марковна. На парне было модное весеннее пальто. Через грудь на тонком ремешке повешен фотоаппарат.

— Отец, я обещаю маман вернуться к двенадцати, если, разумеется, не задержусь, — сообщил Виктор, смахивая с рукава пальто воображаемые пылинки.

Ина не спускала глаз с футляра, на котором были выцарапаны инициалы «ФП». Так вот где Федя взял денег на дорогу! Изловчившись, девочка кошкой налетела на удивленного брата.

— Что ты делаешь? — испугался он.

— Где взял? — закричала Ина. — У Федюка купил, да?

— Разве можно молодому человеку без этой штуки? — проговорила Серафима Марковна.

Профессор привстал, гневно сдвинул седые брови и в упор посмотрел на сына:

— Дай сюда чужую вещь! И сейчас же разденься. Никуда из дому! Завтра обязательно зайду к Ивану Петровичу, договорюсь о твоей работе на заводе. Там за тебя возьмутся, дармоед ты этакий!

Виктор расстегнул пальто, опустился на каменную бабу, привезенную отцом из Хорезма, и плаксивым голосом стал оправдываться.

Девочка наблюдала за происходящим, проклиная себя. В который уж раз она явилась виновницей разразившегося семейного скандала.

Остаток дня Ина никак не могла успокоиться. Обдумав все, что рассказал отец о партизане Васютине, она окончательно поняла, какую ошибку сделал Федя. Не посоветовавшись ни с кем, ничего не узнав о кладе по-настоящему, на собственный страх и риск помчался в далекий край. Может, он и добудет что-нибудь интересное, новое, но это, девочка была убеждена, не разрешит главного.

С чего же начать?

И Ина побежала к Коле Сергееву — председателю совета отряда. Хотя в последнее время Федя и с ним поссорился, но все знают, что Коля самый рассудительный из всех друзей.

* * *

За окном мелькало редколесье, плешины оттаявших пашен, а на вздутых реках — шуршащие ледяные глыбы. Бесконечной нитью разматывалась телеграфная проволока. Пейзажи менялись, а настроение Феди Прибыткова было одним и тем же — что-то щемило в груди. И чем дальше он удалялся от Москвы, тем отчетливее сознавал, что едет напрасно. И снег этот, слякоть, грязь на полях… Весна — никак не подходящее время для поисков клада.

Федя вздохнул. Хотя бы беспризорника встретить какого-нибудь. Поговорить бы с ним. Все-таки товарищ. Клад разыскивать он его, конечно, не возьмет: мало ли жадных людей — еще растащат, а там отвечай перед государством.

Колеса, торопясь, отстукивали неровную барабанную дробь, вагон вздрагивал, и его дрожь передалась Феде. Зябко поеживаясь, он заполз на верхнюю полку и не заметил, как задремал. В полузабытьи вдруг услыхал:

— От Москвы он сам не свой… Не заболел ли?

Федя приоткрыл один глаз. Внизу стоял проводник, а рядом с ним человек в форме железнодорожной милиции.

Милиционер дотронулся до плеча мальчика:

— Прибытков?

Федя встал и почувствовал, что все его лицо залилось краской. «Инка предала!» — первое, что подумал он, когда откликнулся на фамилию.

— Тебе телеграмма из Москвы, — приветливо сказал милиционер. — Пожалуйста, получи. И распишись.

Ни на кого не глядя, Федя спустился с полки и развернул уже распечатанную телеграмму. Пока читал, пальцы его заметно вздрагивали.

«Немедленно возвращайся тчк Есть новые сведения кладе тчк Нашелся отец Васютина тчк Председатель совета отряда Сергеев».

Мальчик так и сел на чей-то матрац. «Откуда Колька узнал, что я здесь? Вот тебе и очкастый-точкастый!» Федя еще раз прочел: «Есть новые сведения кладе тчк Нашелся отец Васютина». Значит, надо и в самом деле возвращаться. Ну что ж! Беглец попытался сделать недовольное лицо, но на самом деле он был обрадован. Так складываются обстоятельства, он тут ни при чем…

Федя оделся, вскинул на плечо рюкзак, коротко сказал:

— Я готов.

— Ого, какой дисциплинированный хлопец! — обрадовался милиционер. — Сейчас я тебя посажу на встречный… Привет Москве!

Пошатываясь, Федя вышел из купе.

Чистые пруды встретили беглеца туманом и моросящим дождиком. Расплывчато отпечатанные на пасмурном небе дома были сердиты. У «Колизея» толкалась редкая кучка детворы. Федя обошел кинотеатр стороной, боясь встретить знакомых. Вот и родная арка с облупившейся штукатуркой, старый, со скучными, недавно посаженными хилыми деревцами двор и, наконец, узкий подъезд, шесть ступенек вниз.

* * *

От самого вокзала Федя держал в руке ключ, но его опередили: дверь в квартиру открыла бабушка. По ее лицу путешественник понял, что никаких упреков не будет, и радостно прижался к мокрому от слез дорогому лицу.

— Господи, да ты весь в жару! — воскликнула Анна Петровна.

— Нет, нет, что ты! — запротестовал Федя и почему-то вдруг стал падать. Перед глазами поплыли фиолетовые круги, словно после долгого глядения на солнце. — Бабушка! Почему это так? — заплетающимся языком забормотал он, сразу став послушным ребенком… Больше Федя ничего не помнил. А когда однажды открыл глаза, перед ним, как из тумана, стали выплывать, становясь все более ясными, лица друзей из шестого «Б» класса. Круглолицый, с ямочкой на подбородке Коля Сергеев смотрел с укором, но в его глазах за стеклами очков в роговой оправе ни от кого не скрылись и сочувствие и забота. Была здесь и смуглая, успевшая загореть за дни каникул, глазастая Кама Иванян. Ни у кого, наверное, не было такого звонкого голоса и таких сильных кулачков-молоточков, как у нее.

— Ребята, — прошептали губы Феди, — я, кажется…

— Тебе надо помолчать, — перебила Ина, отстраняя ото рта кончик своей косы. — У тебя, доктор сказал, воспаление легких. И лежи, пожалуйста!

Феде показалось, что она всхлипнула. Чтоб не смутить ее этим открытием, он немедленно зажмурил глаза. Но все равно чувствовал около себя дыхание товарищей, ставших еще более близкими, родными. Улыбнувшись бледными губами, он снова впал в полузабытье. Сначала тихо, а затем все яснее послышалось:

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь…

Валя, Валентина,

Видишь — на юру

Боевое знамя

Вьется на шнуру.

Или читал кто-то рядом, или припомнилось ему это?

ШТАБ НАЧАЛ РАБОТУ

Какое веселое утро! Без стука оно вошло в комнату, раздвинув оклеенные обоями стены. На чистых половицах в немыслимом танце закружились солнечные «зайчики». Один из них, самый бойкий, отбился от круга, прыгнул на подушку и, дразня, теплой мохнатой лапкой провел по лицу.

Федя потянулся, напружинил ослабевшие после болезни мускулы. Сегодня был день, когда ему разрешили выйти на улицу. Раз-два! Мальчик спрыгнул с кровати, открыл форточку. В комнату ворвался радостный гул улицы, детские голоса. Жизнь шла своим чередом; ни на минуту не умолкал ее торопливый, как ход будильника, ритм. Ослепительно сверкало зеркало Чистых прудов. А над ним, купаясь в лучах весеннего солнца, играли прилетевшие с Московского моря две белые чайки.

Из подъезда напротив вышел сутулый человек в мягкой шляпе. Федя узнал профессора. Илья Львович тоже узнал Федю и приветливо помахал ему жилистой рукой. А через минуту в прихожей раздался громкий топот ног, ребячий смех.

— За тобой товарищи пришли, — сказала бабушка, подавая Феде выглаженную гимнастерку.

В комнату шумно ввалились Кама Иванян и Коля Сергеев. За их спинами спряталась Инка. Но вот она, не утерпев, выскочила вперед, и Федя увидел у нее в одной руке какой-то сверток, а в другой — свой «Зоркий». На отполированной коже футляра заиграли розовые солнечные пятнышки.

— Получай! — заулыбалась девочка. Теперь уж розовые пятнышки прыгали в ее веселых с хитринкой глазах. — А вот пакетик-секретик! Это уж потом.

Коля встал напротив Феди, упер руки в бока:

— А ну, поворотись, сынку!

Наблюдая эту сцену, девочки от души хохотали: уж очень естественно получилось у мальчишек. Потом Ина завязала Феде галстук.

— Ну вот, — сказала она, — все готово…

— Он еще не очень окреп, — говорила Анна Петровна ребятам. — Вы уж далеко не ведите его.

— Не волнуйтесь, бабушка, — смеялся Коля. — Мы недалеко. Дело у нас есть наипервейшей важности. Точка. В случае чего — на руках донесем своего Федюка.

Родное прозвище! В школе и на улице Федя так привык к нему, что уже не отличал от настоящего имени. Значит, все в порядке!

Выталкивая друг друга из квартиры, ватага ринулась на улицу. И там, взяв Федю под руку, Коля, поблескивая очками, спросил:

— Насчет клада ты уже того, охладел? Ведь лето на носу. Пора готовить снаряжение — и на Украину. Сашко пойдет с нами!

Федя от удивления не мог произнести ни слова. А ребята только и ждали этого разговора. Оказывается, у них, пока он болел, уже все было решено.

— Я гербарий соберу, — мечтала Кама.

— А я — коллекцию украинских народных вышивок, — не удержалась Ина.

Федя долго молчал. Он слишком дорого заплатил за попытку найти клад. Почти целый месяц провалялся в постели, отстал от товарищей в учебе. И так не отличался особым усердием, как говорит Антонина Антоновна, а тут еще…

— Найдем легенду о партизанском походе Игната Прибыткова, — снова горячо заговорил Коля. — Ведь у нас в школе, в нашем пионерском отряде — внук красного партизана! Понимать надо! Сашко говорит, что это будет настоящая экспедиция…

— А сейчас куда? — спросил Федя.

Вместо ответа Ина развернула свой таинственный пакетик. Это была книжка. На обложке Федя прочел: «И. Васютин. Комментарии к Збручскому камню».

— Это не настоящая книга, — пояснила Кама.

Оказалось, что, готовясь к встрече с родными партизанского разведчика, Коля и Ина сделали фотокопию «Комментариев», хранившихся у Ильи Львовича, аккуратно переплели, нарисовали красочные заставки. Это будет хорошим подарком родным, решили ребята.

— Какие вы молодцы! — воскликнул Федя.

— И я, и я! — защебетала Кама.

На сквере, около будки телефона-автомата, друзья как по команде остановились. Прямо к ним, толкая впереди себя коляску с младшим братишкой, быстро приближался Степанчик Лукашин.

Приятели сразу загрустили и, не сговариваясь, уселись на скамейку. Ну скажи, пожалуйста, что это за Чистые пруды такие: ничего не удается сделать скрытно!

Заметив нерасположение к себе, Степанчик зашагал прочь. Вкатив в подъезд коляску, он передал брата на попечение лифтерши, а сам понесся к метро, где уже скрылись ребята.

Эх, и почему самодвижущийся поручень на эскалаторе такой шершавый: по-человечески прокатиться нельзя на нем!

— Лукашин!

Степа в смятении присел: заметили-таки! Но нет, это его окликнул приятель Олег Пастухов, спускавшийся на соседнем эскалаторе. Он был в новеньком костюмчике, причесанный, тонкий с горбинкой нос задран вверх. Важная мама, нагруженная свертками, что-то убежденно доказывала Олегу. Степа показал на ехавших впереди Федю с товарищами. Нос у Олега сразу клюнул вниз. Он догадался в чем дело и ответил, также жестами, что на перроне «потеряется».

Первая часть задуманного плана была выполнена блестяще. Пока мама Олега волновалась на перроне, друзья уже ехали в одном вагоне с Федюком. Но вторая часть с треском провалилась. Затаившихся приятелей заметила вездесущая Кама.

— Что делать теперь? — забеспокоилась она.

Коля, подумав, решил:

— Вот что, ребята: секретничать нам не надо. Пусть они едут с нами на Зацепу, и точка. Ведь из нашего же отряда!

Ух, как счастливо засияло худощавое Степанчиково лицо, когда Коля, подойдя к нему и Олегу, рассказал о цели поездки! Но Олег, как и подобает быть Шерлоку Холмсу с Чистых прудов, — так его все звали в классе, — не выдал своего волнения.

— Мы согласны ехать, — сказал он за себя и за Степу. — Но смотрите, чтоб было интересно… А может, его и дома нет?

— Есть! — заверила Ина. — Я звонила…

— Тогда другое дело, — но тут важность покинула Олега. Пятерней приглаживая рассыпавшиеся волосы, торопливо заговорил: — Дундуки вы! Ведь сегодня у нас исторический момент! Магнитофон надо, записать все…

В самом деле, ведь у Степанчика, лучшего радиста школы, был собственной конструкции портативный магнитофон. Собрал он его недавно и только ждал случая использовать новинку в самом что ни на есть полезном деле.

— Быстро! — распорядился Федя, беря на себя командование над всеми. — Степа, мы подождем тебя у выхода из метро «Павелецкая».

Ина с восхищением посмотрела на приятеля. Федюк становился похожим на себя.

Через час, к великому изумлению ожидавших ребят, Степанчик явился не один. Улыбаясь, за ним вперевалку шла лучшая ученица класса Таня Сосновская — полная, с коротко остриженными волосами девочка. Рядом с ней выросла коренастая фигурка Касыма Тажибаева — отрядного барабанщика. Замыкала шествие… Зойка Козлова.

* * *

На обеденном столе Григорий Иванович Васютин увидел записку. Соседка писала: «Никуда не отлучайтесь.

К вам должны прийти знакомые сына».

Старик удивленно вертел в руках бумажку. Потом перевел взгляд на фотографию Ивана в рамке черного багета. Он фотографировался перед отправкой в тыл врага. На нем была грубая гимнастерка с отложным воротником и шевиотовый пиджак, перетянутый широким офицерским ремнем. Лицо худое, с резко выделявшимися скулами.

«Откуда знакомые? — удивился Григорий Иванович. — Товарищи по работе? Столько лет прошло, кто, кроме родителей, вспомнит?»

Старик ломал себе голову до тех пор, пока в прихожей не раздался осторожный звонок. Открыв дверь, Григорий Иванович увидел рослую девочку в коротком пальто, с толстыми косами и большими внимательными глазами. За девочкой, цепочкой растянувшись по лестнице, переминаясь с ноги на ногу, стояли незнакомые ребята.

— Здравствуйте, — сказала девочка. — Можно нам видеть товарища Васютина?

— Добрый день, — поздоровался Григорий Иванович. — Васютин это буду я. Вы все ко мне?

— Все, все! — вразнобой загалдели стоявшие на лестнице.

— Тогда проходите, пожалуйста, в комнату.

Федя с удивлением глядел на старика. Это был тот самый буденновец, что примкнул к группе экскурсантов в музее Советской Армии и рассказывал о знаменах. Вот живой человек, служивший в одной армии с дедом. Они вместе рубили врагов!

Ребята гурьбой направились следом за стариком, и в его комнате сразу стало тесно. Все рассаживались куда кому придется. Григорий Иванович с недоумением по очереди разглядывал гостей. Не сразу он сообразил, что именно эта ребятня и есть «знакомые» его сына. «Наверное, — думал старик, — решили проведать пенсионера, украсить одиночество… Кажется, так говорят воспитатели в школе?»

— Комсомольцы среди вас есть? — чтоб начать разговор, спросил он.

Коля отрапортовал:

— Нет еще. Шестой класс. По тринадцать только. А вообще вступать думаем все. Как перейдем в седьмой класс — будем готовиться.

— Готовиться надо сейчас. Помню, и не совру вам, что в «гражданскую» видел комиссаров полков, которым было по шестнадцать… Но давайте сначала познакомимся.

Ина назвала себя первой:

— Я дочь Ильи Львовича Шапиро, научного руководителя Ивана Григорьевича. Зовут меня просто Ина.

— Очень приятно, — кивнул старик. — Об Илье Львовиче я много наслышан…

Ина рассказала, что привело ее друзей на далекую от Чистых прудов Зацепскую улицу. Григорий Иванович внимательно слушал, не проронив ни слова.

Однако как странно складывается жизнь человеческая! Оказывается, у Игната Прибыткова — одного из эскадронных командиров Первой конной в Москве остались жена и маленький сын. Сын вырос, воевал вместе с Иваном и тоже погиб, только позднее. Иван из партизанского отряда много писал о боевом товарище, а он, старик, не мог навестить его семью, так как вместе с заводом эвакуировался в глубокий тыл. «Огневой комэск!» — вспомнил он об Игнате Никитиче.

Федя привстал со стула, слегка откинул голову:

— Бойцы бабушке рассказывали…

— Это внук Игната Прибыткова, — запоздало представил Федю Коля. — Он учится в нашем классе.

— Внук? — привстал и Григорий Иванович, глядя на Федю ласково, внимательно. Ребята заметили на жестких щеках старика маленькую, расцвеченную радугой слезинку. — Мой сын с твоим отцом… До Карпат вместе дошли, а один другого не сберегли…

У Феди что-то защипало в горле, и он поспешил отвернуться от девочек. Григорий Иванович заметил это, погладил его по рыжим вихрам, переменил разговор:

— Известно, что бойцы могли рассказать… Хорошо воевал твой дед, Федя. Посланный однажды с двадцатью двумя конноармейцами в разведку с эскадроном под Новель — это на Украине — он ввязался в драку с целым полком панских агрессоров. И выиграл ведь бой! После, когда наши полки громили Врангеля на подступах к Крыму, эскадрон Прибыткова разросся в тылу у панов до партизанского отряда. Отряд сдерживал банды Тютюнника и Палия… Были такие наемники буржуазии в те времена. — Старик задумчиво глянул куда-то вдаль, поверх голов ребят, и тихо вымолвил: — Во многом осталась неясна судьба Прибыткова. А время было героическое!

— Героическое, — подтвердил, краснея, Федя. — Каждый понимал, что надо делать. А мы опоздали вот…

Григорий Иванович притронулся рукой к планшетке Феди, надетой поверх школьной гимнастерки, раздумчиво заметил:

— Опоздал? Неверно! Мало ли значительного делается сейчас… Каждому поколению столько отпущено судьбой, что успевай только поворачиваться!

Коля Сергеев понял, что настало время сказать главное. Потрогав на подбородке ямочку, он встал.

— Мы, Григорий Иванович, пришли попросить вас рассказать все, что вы знаете об Игнате Прибыткове.

— Дело в том, что ходят слухи о каком-то кладе, — вмешалась Зоя. — Для Феди это главное!

— Я буду записывать, — приготовилась Кама, извлекая из кармана школьного передника блокнот.

Степанчик немедленно оттеснил ее, поставил на стол магнитофон, включил ток. Он не разрешил Григорию Ивановичу рассказывать до тех пор, пока аппарат не прогрелся. Потом энергично махнул рукой: начали!

Удобно устроившись среди пионеров, Васютин с улыбкой наблюдал за манипуляциями юного техника.

— 25 мая 1920 года в город Умань, где сконцентрировалась наша Первая Конная, приехал Михаил Иванович Калинин.

Построились мы на площади, а он ходит перед эскадронами и разговаривает с красноармейцами. А в армии, надо сказать, было много рабочих с Цинделевской мануфактуры и с других заводов Москвы. Вот подходит Михаил Иванович к разведчикам Прибыткова (они недалеко от нашего эскадрона выстроились) и спрашивает: «Никак москвич?» — «Москвич», — отвечает Игнат. «С „Михельсона?“» — «Так точно!» — «А много ли вас здесь?» — «Много», — говорит Прибытков. «Хорошо овладели кавалерийской рубкой, пешим боем?» Улыбнулся Прибытков: «Семен Михайлович Буденный научил!» Калинин заметил тогда: «Способен рабочий класс к военной науке, если нужда в этом имеется». Тут он берет привезенное с собой из столицы Красное знамя с портретом Владимира Ильича, подходит к Прибыткову и говорит: «Рабочие просили передать вам вот этот подарок. С честью воюйте за освобождение родной сестры нашей — Украины, прогоните с ее территории панов!»

Через несколько дней эскадрон под командой Прибыткова покинул полк.

Немного слышал я с тех пор об этом человеке. Никто точно не знал подробностей его гибели. Говорили, что он после закрытия границы остался на Западной Украине и еще долго бился там против панского господства.

В 1943 году мой сын Иван сообщил, что воюет вместе с сыном Игната и что на Западной Украине не забыли красного командира…

Ребята сидели тихо, боясь пошевелиться. Взгляды их были направлены на портрет Ивана Васютина, висевший на видном месте.

— А как же клад? — вдруг спросил Олег Пастухов. — Говорят люди, что он захоронен между двумя каштанами по ту сторону Збруча…

— Постойте! — спохватился старый буденновец. — В письмах Иван мне что-то писал об этом… насчет двух деревьев! В одном письме на черчен план местности: дорога, небольшая роща, около нее строение неопределенного типа. В стороне — овраг, на краю которого примостились два знака, обозначающие лиственные деревья. С левой стороны плана — две буквы: «ЗМ».

— Два дерева, — воскликнул Федя, поворачиваясь к Ине: — А ты говорила: срублены!

— А что означают «ЗМ»? — спросил Олег.

— Сейчас я вам все скажу.

И старик вышел в соседнюю комнату. Его долго не было. Вдруг раздался приглушенный вскрик. Ребята встрепенулись и, опрокидывая стулья, Побежали на помощь. Григорий Иванович стоял посреди беспорядочно выброшенных из старого комода вещей.

— Что с вами? — спросил Федя, подхватывая вдруг ослабевшего Григория Ивановича.

— Пакет с письмами… Выкрали! И часы — подарок Буденного.

Пионеры в сильном смущении переглянулись.

* * *

В двенадцатом отряде шел бурный сбор. Пионеры столпились вокруг огромной карты, которую принес вожатый Сашко. Это была та самая карта, что висела в кабинете директора, — Федя и Ина сразу узнали ее. По ней легко можно было определить путь намечавшейся пионерской экспедиции, и каждый старался предугадать этот путь. Даже Коля Сергеев, председатель совета отряда, член боксерской секции школы, забыл о своей солидности. Навалился грудью на стоявших впереди; его длинные руки быстро перебирались на карте от города к городу.

Но самой ловкой, как всегда, оказалась Кама. Кулачки-молоточки быстро расчистили ей дорогу, растолкали мальчишек и помогли первой завладеть указкой.

— Ох, какая большая дорога! — повизгивала она. — Это, пожалуй, дальше, чем от Москвы до Еревана.

— Но ближе, чем до Алма-Аты, — подзадорил ее Касым Тажибаев.

Начавшуюся было ссору предотвратил Сашко. Он сказал:

— Давайте перейдем к организационным вопросам. Предлагаю все имеющиеся материалы сдавать…

— Какие материалы? — засуетилась Зоя. — У нас еще ничего нет.

— Есть, есть! — возразил Коля. — Во-первых, записан рассказ Анны Петровны. Во-вторых, пленка с сообщением Григория Ивановича. В третьих, известны имена людей…

— Семь писем отца, — добавил Федя.

Кама в восторге закричала на весь класс:

— Федюк, милый!

— Вроде и незаметно, а документов все прибавляется и прибавляется, — заметила Таня Сосновская. — А это главное в исторических поисках.

— Понесла наша «историчка», — недовольно бросил Олег Пастухов.

Как только шум утих, Сашко предложил:

— Нам надо выбрать штаб. Штаб экспедиционного отряда.

— Вот это дело, — отозвался со своего места Касым Тажибаев. — Тогда и я играю…

— Тут уж не игрой пахнет, — возразил ему Олег. — При штабе отряда должна быть контрразведка: врагов вылавливать!

— Штаб будет сосредоточивать внимание на главном, — поправил Сашко, — чтоб не повторялось больше того, что случилось с вами на Зацепе.

Разговор перекинулся на события последних дней. Знакомство со старым буденновцем было так неожиданно испорчено! Расстроенные, не смея даже утешить старика, ребята по одному вышли тогда на улицу, недолго постояли около дома, а потом направились в ближайшее отделение милиции. Вчера вечером Ина и Кама ездили еще раз в милицию, но им там сказали, что результатов пока никаких нет, пакет с письмами не найден. Все терялись в догадках: кому и зачем понадобились старые письма партизанского разведчика?

— Наверняка орудует коварный враг, — предполагал Олег, известный своей страстью к приключениям. Недаром он зачитывался книжками о Шерлоке Холмсе и даже выменивал их на книги из библиотеки отца-юриста.

— Штаб нужен, ребята, — повторил Сашко. — Вы понимаете меня?

Ребята понимали. Предложение вожатого затронуло самые затаенные мальчишеские страсти. Ведь еще совсем недавно, может быть час назад, они тоже думали об этом, но не смогли сформулировать свои мысли в такую простую и понятную идею. Штаб! Такой же, какой был в каждом партизанском отряде, во всех известных подпольных молодежных группах в оккупированных врагом городах.

Сашко заметил, что ребята почувствовали себя на голову выше. Слово «штаб» мобилизовывало, заставляло по-иному взглянуть на своих товарищей, требовало по-военному выполнять порученное, заставляло считать себя творцами полезного, а может быть, даже и необходимого для Родины дела.

— Начальником экспедиционного отряда предлагаю выбрать нашего вожатого Сашко Довгаля! — чуть заикаясь от серьезности момента, произнес Коля Сергеев.

— Нужен и комиссар, как везде, — предложил Олег.

— Колю, — подхватила Кама и вдруг нарушила торжественность, царившую в классе: — Он любит всякие политические посты…

Все взглянули на нее осуждающе. Коля снял очки, которые мешали ему при волнении, просто сказал:

— Да, я считаю, что такой политический пост, как комиссар отряда, надо очень любить. Точка.

— И даже две! — не сдавалась Кама.

Федя, не подавая вида, страдал. Ему было досадно, что в голову лезут не подходящие сейчас мысли, и обидно, что никто о нем не вспоминает. Идет серьезный разговор, намечается руководство экспедицией, начало которой положил он один (ну, и Инка, конечно!), а о нем (ну, и Инке, конечно!) словно забыли.

— Начальником штаба — Прибыткова! — воскликнул Коля. — Я думаю, что это самый подходящий товарищ.

Ина первая захлопала в ладоши, ее дружно поддержали остальные. Федя смущенно встал из-за парты.

— А теперь, когда у нас сформирован штаб, давайте составим план дальнейшей работы, — снова выступил Коля Сергеев.

И хотя Кама снова передразнила его, пропищав своим тонюсеньким голоском: «Нашим дальнейшим делом является…», ребята согласились с Колей. Все стали вносить пожелания, что нужно было сделать в первую очередь.

Сашко записал: «Первое: пойти на завод имени Владимира Ильича, где работал товарищ Прибытков. На заводе найти людей, лично знавших Игната Никитича. Они расскажут много интересного. Второе: организовать рабочие звенья по сбору металлолома, скалыванию льда и уборке снега во дворах. Вырученные деньги передать в фонд экспедиции…»

* * *

Домой Федя вернулся в приподнятом настроении. Еще в коридоре, увидев свою бабушку, похвастался:

— Мы организовали настоящую экспедицию. А я — начальник штаба отряда.

Анна Петровна всплеснула руками:

— Ну, какой ты начальник!

Федя промолчал. В самом деле, как он сам не мог догадаться, что ему не хватает чего-то такого… серьезного.

Он открыл старый сундук. В нем издавна хранились самые дорогие вещи Прибытковых. Вот мамина гимнастерка, когда она еще работала в московском госпитале, пилотка с красной, местами отставшей эмалью, отцовские сапоги. Мальчик взял щетку, хотел было смахнуть с шершавой кирзы невидимые соринки, но вовремя опомнился. Может быть, на сапогах осталась пыль тех бесконечных дорог, по которым прошагал отец…

Начал отец свой путь с завода, где и дед работал, потом, километр за километром, прошел по украинской земле. А там этот путь, как и у деда, вдруг оборвался. Некому больше из Прибытковых, как только ему, Федюку с Чистых прудов, продолжить эту дорогу. И ничего, если она начинается с тропинки, и не с завода, а со школы. На заводе он еще будет, как только чуток подрастет.

Федя надел пилотку, заглянул в зеркало. Ух, ты! Совсем другой вид. Вот бы Инка сейчас посмотрела… Он повернулся к окну, почувствовал, что и в самом деле за ним кто-то наблюдает. На подоконнике лежала нескладная тень. У нее были тонкие и большие, с загнутыми носами ботинки.

— К маскараду готовишься? — спросила тень.

Федя вздрогнул. У оконной решетки, освещенной настольной Фединой лампой, как прожектором, стоял, покачиваясь, Виктор.

— У меня к тебе конфиденциальный разговор, — задушевно обратился он к мальчику. — Зайти?

В комнате Виктор внимательно рассматривал старую мебель, притаптывал толстыми подошвами пол.

— Да-а, — протянул он, дотрагиваясь до стены пальцами. — Между прочим, безобразие, что внуку знаменитого героя приходится жить в таком скверном помещении. Требовать хорошую жилплощадь надо!

— У кого? — не понял Федя.

— У государства, — отрезал гость. — Ты в настоящий момент сын государства, а Анна Петровна это понять не может. — Неожиданно Виктор переменил тему разговора. — Отдали тебе фотоаппарат? — спросил он и сам пояснил: — Это я сам попросил сестру.

— Если так, спасибо, — взгляд у Феди потеплел. — А деньги, как будут, я отдам. Вот бабушка…

— Брось ты! — махнул рукой Виктор. Он подошел к Феде, протянул руку и зашептал: — Давай, Федюк, мировую… Из-за чего мы ссоримся? Из-за ерунды. Больше этого не будет. А в доказательство своего миролюбия я уже помог тебе найти место, где находится клад твоего предка. Скажи, не прав я?

— Похоже, что немного прав.

— «Немного»! — передразнил Виктор. — А есть еще доказательства?

— Будут, — спокойно ответил Федя.

— М-да… Ну что же. Пока пионеры собираются в эту экспедицию, мы с тобой провернем быстрее.

— То есть как? — не понял Федя.

— Все так же, — уверенный в своей победе, сказал Виктор. — У меня машина-быстрошина: махнем и дело с концом. Что же касаемо вашей экспедиции…

— Откуда тебе известно про экспедицию? — перебил Федя.

— Мне, браток, все известно, — самодовольно усмехнулся Виктор и решительно отрубил: — И поедем вдвоем. Когда дело идет о презренном металле — это золото так величают, — надо быть очень осторожным. А пока… пока ты работай с экспедицией. О всех новостях сообщай мне… Толково?

Федя покраснел.

— А ты кто такой? — закричал он, бросаясь к Виктору. — Кто?

Виктор отступил от него, укоризненно покачал головой:

— Отказываешься? Эх, Федя, Федя! Железно уел ты меня… Ну ладно, найдем других, получше тебя. Гут бай. Для тебя же, дубина, стараюсь.

Он выскользнул за дверь. Федя вскочил на подоконник, всунул голову в форточку. Насвистывая, Виктор вихляющей походкой удалялся в сторону бульвара. Навстречу ему вышел невысокий паренек в расстегнутом пальто. Федя узнал: это был «гроза» Чистых прудов Васька Самойлов, недавно освобожденный по амнистии из заключения.

* * *

На следующий день Сашко откомандировал начальника штаба экспедиционного отряда на завод.

Подходя к выкрашенной в серо-стальной цвет проходной, Федя вспомнил, что когда-то он проник на территорию завода через забор. Усмехнулся про себя. Теперь он имеет право идти смело через главную дверь. А сознание того, что сам директор дал разрешение на его пропуск, придало ему особую уверенность в успехе.

Договорившись об экскурсии, Федя позвонил в школу и стал ждать товарищей. Встретил он их, как хозяин, у огромных ворот с золотыми буквами на сетчатой арке. Пионеры горохом посыпались из грузовика на асфальт, окружили Федю.

— Это твой завод? — спросила Кама, забегая вперед.

— Мой, мой! — гордо выкрикнул Федя.

— Начнем с цеха, где работал Игнат Прибытков, — сказал Сашко.

Ребята ожидали, что цех встретит их грохотом, лязгом и скрипом. Они вспомнили знакомые стихи: «А колесо чугунное вертится!!!» Но там, куда они пришли, было хоть и шумно, а совсем не так, как представлялось. Ровными рядами стояли станки, под стеклянной крышей от стены к стене передвигались большие краны, которые Сашко назвал консольными.

— А все-таки грязно, — недовольно заметила Зоя. Она испачкала свои светлые туфельки о какую-то чугунную болванку, лежавшую на полу. И теперь старалась незаметно вытереть их фартуком.

Сашко подозвал парня в лихо заломленной кепке, упрекнул:

— Будущий рабочий класс пришел местечко себе присмотреть, а у вас беспорядок.

Он повел ребят к длинному станку со множеством замысловатых приспособлений. Тут пионеров ждал один из старейших рабочих, которого Сашко назвал просто дядя Гриша. Дядя Гриша радушно улыбнулся, каждому по-взрослому пожал руку и вдруг спросил, сразу спугнув ребячью неловкость:

— Неужто все внуки Прибытковские?

Пионеры дружно ответили:

— Все!

— Тогда познакомьтесь. — Дядя Гриша широким жестом показал на станок. — Вот здесь работал Игнат Никитич…

Ребята с недоверием глядели на станок. Он блистал никелированными рукоятками, станина и другие массивные части хранили следы свежей краски.

— Не верится? — улыбнулся дядя Гриша. — Секрет в том, друзья мои, что машины у хорошего хозяина не стареют. Когда Игнат ушел в Красную гвардию, за станок встал его товарищ, такой же, как он, коммунист. Потом подрос Рома Прибытков, и станок охотно подчинился ему. Когда Роман Игнатьевич ушел на фронт, за станок встал комсомолец, теперь коммунист… Не дал и он состариться агрегату. Смотрите, сколько разных приборов и новых узлов прибавилось: автоматический пуск, останов, приспособление для контроля за работой резца, ограничитель хода шпинделя…

Пройдя вперед, Федя с завистью наблюдал за руками старого рабочего, прикасавшимися к деталям. Страстно захотелось за что-нибудь взяться самому, — вот например, за это небольшое колесико, похожее на штурвал. И мальчик протянул руку.

— Смелее, не бойся, — заметил его движение дядя Гриша. — Как тебя зовут?

— П-прибытков, — выдавил из себя Федя.

— Ага, — обрадовался дядя Гриша, — таким я тебя и представлял… Значит, готовишься на смену отцу? — Не дождавшись ответа, ласково потрепал Федю по плечу, поинтересовался: — А учимся как?

— Последняя четверть трудная, — замялся Федя и вдруг вспомнил, что утром, когда уходил в школу, не повторил домашнее задание.

— Пока тройки есть, — донеслось до него. Это Ина, краснея за приятеля, сказала правду.

— А ты не балуй, — строго заметил дядя Гриша. — Не к лицу это нам, брат, — тройки.

— Я обязательно исправлю, — твердо сказал Федя. — Как исправлю, приду и доложу!

— Вот и дело, — подхватил старый рабочий. — Тогда я научу тебя работе на станке. Договорились?

Это было сегодня самое большое Федино счастье. Вот когда он окончательно понял то, о чем часто говорит бабушка: кепка на голове квалифицированного рабочего все равно, что королевская корона!

Меж тем дядя Гриша продолжал свой рассказ:

— В двадцатом году, как вам известно, напали на нас белые паны. Узнали мы, что Михаил Иванович Калинин собирается на юг, в армию Буденного. Посоветовались, и решили красным воинам послать революционное знамя. Работницы вышили по шелку золотыми нитками портрет любимого Владимира Ильича Ленина и надпись «Вперед, к победе мировой революции!» Числа десятого мая мы пошли делегацией к Михаилу Ивановичу. Принял он нас моментально. «Спасибо, — сказал, — за заботу и доверие. Передам знамя красным конникам…»

Верим, передал Михаил Иванович знамя, да только какому полку — не знаем. А в Конной в то время был и наш земляк — Игнат Прибытков. Может быть, и он ходил в бой под нашим подарком…

Так вот, ребята, когда будете вы в тех местах, где буденновская конница врага гнала, всю правду узнайте о славе знамени нашего!

Пионеры пообещали не забыть в походе просьбу старого рабочего.

Было уже поздно, когда ребята вышли из цеха. Все молчали. Каждый по-своему переживал виденное и слышанное. И только когда грузовик оказался у родных Чистопрудных берегов, Кама дерзко, на самых высоких нотах запела:

Чистые пруды

Полным-полны воды!

Федя не сдержался и баском поддержал:

Мутная водица —

Никак нельзя напиться!

Сейчас уже подхватил Коля:

И купаться тоже

Здесь, друзья, не гоже…

Над бульваром, где грузовик делал разворот к школе, несся громкий залихватский припев:

Чистые пруды —

Ни туды и ни сюды:

Эх, для красоты!

Красоты!

В ДАЛЬ НЕОГЛЯДНУЮ

Кинотеатр «Колизей» потерял многих своих постоянных посетителей.

Ребята из шестого «Б» класса теперь чаще и охотнее собирались дома у Феди Прибыткова. Там временно помещался штаб экспедиции. Вот и сегодня они пришли к Феде и занялись своими делами. Сашко объявил, что пора подумать о составе экспедиционного отряда.

— Лукашина придется оставить дома, — вздохнула Кама. — Ничего не поделаешь: у него до сих пор не исправлена двойка по русскому.

— А он не даст нам тогда свой магнитофон, — заметила Ина.

— Обяжем пионерской дисциплиной, — авторитетно заявил Коля, — и точка.

— Ты обяжи лучше, чтобы он к контрольным как следует подготовился, — посоветовала Кама.

— Степа всю нашу экспедиционную радиоаппаратуру собирать помогал Сашко, — горячился Олег. — Ведь, кроме него, в передатчике никто из нас не разбирается… Надо взять со Степанчика слово!

Олег всячески пытался защитить товарища, но ребятам хорошо были известны жаркие обещания Степанчика, так и не выполненные. Перед контрольными работами он, как и прежде, не брался за учебники, часто уходил с уроков.

— Не достоин он идти в поход, и все тут! — заявил Федя.

Олег с ним не согласился. Начавшемуся спору помешал звонок в дверях. Это на огонек к ребятам решил зайти Илья Львович.

— Ну, как дела, будущие путешественники?

Ему дружно поставили сразу три стула; на каждом были навалены предметы, необходимые для похода. Таня Сосновская, не спуская восхищенных глаз со знаменитого профессора, поспешно убрала с одного стула кипу рюкзаков, смахнула с сиденья пылинки.

— Палатки есть у вас? — спросил профессор.

— Нет, — ответил Федя. — Они очень дорого стоят…

Илья Львович взял лист бумаги, попросил карандаш.

— Смотрите сюда, — он быстро набросал чертеж. — Это палатка «памирка». В ней легко размещаются четыре человека вместе с походным снаряжением. Она хорошо защищает от непогоды, просто и быстро устанавливается. Такую палатку можно изготовить из легких и дешевых тканей, рекомендую бязь. Пропитайте ткань составом: полкилограмма мыла, граммов сто столярного клея, чуть-чуть серной кислоты и восемьсот граммов квасцов. Будет чудесный брезент! И весит палатка всего три килограмма. А ведь у нее и боковые стенки и пол! Девочки, — обратился он к Ине, — дело за вами! Шить умеете?

— Руководящие указания Сергеев нам даст, и точка, — сказала Кама.

Все рассмеялись.

— А вы были на Збруче? — спросила Илью Львовича Таня, все время выжидавшая момент, чтобы расспросить ученого о том, что интересовало ее все эти дни — о Збручском камне.

— Был, — улыбнулся профессор и внимательно посмотрел на девочку. Она была в стареньком, тщательно выглаженном школьном платьице, коротковолосая, с большими серыми глазами. — Ты и есть Таня? — спросил Илья Львович. — Ина мне много о тебе рассказывала. Археологией увлекаешься? Это наука, которая через прошлое помогает узнать о будущем.

— Расскажите нам о камне, — попросила девочка.

— О камне? — блеснул очками профессор. — Ну, что ж, послушайте, ребята. Если вы бывали в Историческом музее, то, возможно, обратили внимание на высокий, четырехгранный двухметровый столб. Это копия Збручского камня, образца славянской культуры девятого века. Оригинал вот уже больше ста лет хранится в Кракове. На камне изображена славянская космогония. Внизу — бог подземного мира, в середине — люди и земля, наверху — небо и боги. Небо к концу столба суживается, образуя человеческую голову с четырьмя лицами. Голова увенчана княжеской шапкой.

Вокруг этой находки разгорелась борьба науки и религии. О камне написано много статей. Иван Васютин в 1940–1941 годах, исследуя добытые материалы, высказал предположение, что Збручский камень ничего общего не имеет с религией древних славян, а просто был пограничным столбом, который как бы в четырех своих лицах представлял единение славянских княжеств того времени: Галицкого, Угорского, Киевского и Буковины…

Таня оказалась единственной из присутствующих, видевшей в музее копию Збручского камня. Теперь она слушала археолога и завидовала Ине. Вместо рисования карикатур на озорников в классе она бы лучше побольше выпытывала у отца о том, как он работает в экспедициях, что находит при раскопках.

— Я вот почему зашел, — кашлянул Илья Львович. — Васютин в «Комментариях» высказал мысль, что известный нам Збручский камень был не единственным в своем роде. Доказательства тесного содружества четырех славянских княжеств, которые мы находим в многочисленных документах, должны найти и дальнейшее подтверждение… Так что вы, друзья, приглядывайтесь там, в своем походе.

— Это надо обязательно внести в наш план, — поторопилась высказаться Таня.

Ребята поддержали ее. Илья Львович взглянул на часы: стрелки показывали половину десятого. Простившись с ребятами, профессор вышел на бульвар и сразу же попал под освежающий ветерок, струившийся с пруда.

На аллее Илья Львович встретил Антонину Антоновну. Она прогуливалась со своей Светланкой.

— Как теперь учатся ребята, не мешает увлечение романтикой? — поинтересовался профессор.

— Нет, — охотно ответила учительница. — Сорванцов моих словно подменили. Никогда прежде они не занимались с таким, я бы сказала, рвением, как в конце этой четверти.

— Я очень боюсь за Ину. Сын у меня вырос лентяем… Знаю, сам проглядел, но почему, как это вышло? Я решительно отказываюсь от Виктора!

— Мне думается, напрасно, — заметила Антонина Антоновна. — Никогда не нужно терять надежды исправить человека.

— Так думают только начинающие педагоги. Да, я согласен, что исправить человека можно, но он все равно не будет таким, каким должен быть. В нем остается такая, знаете ли, червоточинка. Упущенного никогда не наверстаешь…

— Я не согласна! — горячо заспорила учительница.

— Не надо говорить об этом, — поморщился профессор. — Мне за шестьдесят, я больше видел! Сегодня Виктор ушел из дома. Он угнал мою машину и оставил вот что…

Илья Львович извлек из кармана пальто бумажку, Антонина Антоновна прочла:

«Отец! Не сердись на меня, пожалуйста. Весна есть весна, и для меня нашлось дело. „Победу“ я беру как свою долю в хозяйстве. Больше я ничего не требую. Еду на юг, где больше солнца; в Батуми у меня есть дружок».

— Надо задержать его! — воскликнула учительница.

— Не стоит! Это не побег Феди Прибыткова, а нечто сов-сем дру-уго-е. Сорную траву…

Не договорив, он простился и, ссутулившись, медленно пошел прочь.

* * *

Многим ребятам на Чистых прудах не верилось, что ни сегодня, ни завтра не надо готовить уроков: наступили большие каникулы — на все лето. Однако ученики шестого «Б», теперь уже седьмого «Б», все еще продолжали ежедневно ходить в школу. Там для них была отведена специальная комната. На дверях ее красовался таинственный знак: изображение конверта с сургучной печатью, перекрещенного лопатой и пионерским горном. В этой комнате складывали банки, ящики, мешки, сумки, шили палатки, собирали брезентовую лодку, монтировали радиоаппаратуру.

Здесь работал экспедиционный отряд пионеров.

На последний перед отъездом сбор спешили ребята из Чистопрудного переулка. Ина догнала Федю на полпути, у Покровских ворот. Оглядела его военную (мамину!) гимнастерку, большие не по ноге сапоги (отцовские!) и удивилась:

— Ты совсем взрослый. — И, рассмеявшись, добавила: — Теперь портупею надо бы.

Федя поправил ремешок планшетки, согласился с ней:

— Достану.

Ина оглянулась по сторонам и вкрадчиво сообщила:

— От Виктора письмо пришло.

На сером клочке бумаги Федя прочел: «Отец, мама и сестренка! Я нахожусь в Батуми, машина у меня в порядке, не беспокойтесь. Живу на заработки от фотографий. Снимаю направо и налево. Курортники хорошо платят. За сим прощайте. Будет время — черкну. Ваш непопутный Виктор».

— Куда забрался! — без всякой зависти сказал Федя, возвращая Ине письмо, и передразнил: — «Непопутный»! И правда, не по пути тебе с ним, Ина…

Словно в подтверждение его слов, девочка вложила письмо в конверт и размашисто разорвала его, а клочки выбросила в урну, стоявшую на углу улицы.

Сбор участников экспедиции начался ровно в двенадцать. Казначей экспедиционного отряда Касым Тажибаев обзавелся конторскими счетами, которые Степанчик назвал «электронно-несчетной машиной», и с удовольствием подсчитывал общий фонд. Все с любопытством следили за ним. Каждому хотелось поскорее узнать итог трехмесячных трудов пионеров двенадцатого отряда.

— Собрано и сдано заводу «Серп и молот» металлолома на сумму полторы тысячи рублей, — Касым энергично защелкал костяшками. — Сдано бумаги и хлопкового утиля — на восемьсот; заработано на уборке дворов и скверов, на скалывании льда и погрузке снега — триста пятьдесят. Кроме того, комсомольцы завода имени Владимира Ильича передали сбор от платного концерта… С родителей будет собрано… Итак, всего пять тысяч двести.

— Ты забыл еще мою зарплату за отпуск, — напомнил Сашко.

— А ну, пересчитаем снова, — решил Касым и счастливо засмеялся. — Только условие: в походе деньги тратить мал-мало.

— Сразу заскупердяйничал, — съязвил Олег. — Вот из таких, наверное, капиталисты и вырастают.

Касым сузил и без того узкие свои глаза, с яростью отшвырнул от себя счеты. Костяшки их в панике заметались туда-сюда по металлическим стерженькам.

— Я тебе чи-то, кап-талист, да?! Иди к шайтану, я лучше не с тобой, а к своему деду-чабану поеду на джайляу, горное пастбище.

— Продолжай работу, — тихо сказал разбушевавшемуся казначею вожатый. — А ты, Олег, сейчас же извинись.

— Я что, я готов… Подумаешь, нервный какой.

Когда страсти немного улеглись, Сашко объявил, что к походу все готово. Пионеры дружно закричали: «Ур-ра!» Коля Сергеев выскочил на середину комнаты, встал в боксерскую позу. Сзади подбежала Кама, толкнула. В результате всеобщей свалки у Коли раздавили очки.

— А как же мне теперь быть? — искренне растерялся комиссар экспедиции.

Ребята с хохотом вытолкали его за дверь, потребовали немедленно заказать, пока не поздно, две пары очков про запас.

Вскоре все затихло, пионеры разошлись по домам.

Федя остался в штабе. Сегодня по расписанию до семнадцати ноль-ноль было его дежурство. Положив перед собой дневник, он так и не придумал, что в него можно занести. О ссоре Касыма с Олегом писать, конечно, не стоило, о разбитых Колиных очках — тоже.

Скучая, Федя подошел к окну, переставил вымпел экспедиции, чтоб он был лучше виден в окно, полил на подоконниках цветы, стал подметать пол. И вдруг, сваливая мусор в ящик, заметил телеграфный бланк. Адрес на нем был сорван, но частью сохранившаяся белая полоска рассказывала: «……щи время выезда ……нкт ……чен… …рут». На зигзагообразном кусочке бланка целиком уцелело знакомое Феде слово «Болочиск».

«Из Болочиска! — вздрогнул начальник штаба экспедиционного отряда и сел на пол. — Витька! Пишет домой, что в Батуми, а сам… Кому телеграмма? Где она лежала? Тут? Нет, здесь сидела Ина. Она не может идти на подлость. Здесь — Коля, Зоя, там — Кама. Кому же послана телеграмма?»

Дождавшись сменщика, — это был Олег Пастухов, — Федя передал ему дежурство и заспешил. Перехватив тревожный взгляд начальника штаба, Олег спросил:

— Ты все еще думаешь о пропавшем пакете Васютина, да? Я, между прочим, тоже думаю. Ищу след. — Он приблизился к Феде, по-гусиному вытянул шею и зашептал: — Кое-что проясняется… Теперь бы зацепиться за улику!..

Федя дружески отвел Олега от дверей. Он решил показать клочок телеграммы и действовать вместе. Пробежав глазами текст, Шерлок Холме с Чистых прудов превратился в вопросительный знак. Выпрямившись, наконец извлек из кармана штанов огромное, чуть ли не с чайное блюдце увеличительное стекло в блестящей медной оправе.

— Садись за парту, Федюк, и бери карандаш! — приказал Олег. — Записывай все слова, в которых есть частицы «нкт», «щи» и так далее.

Он стал диктовать. Федя с восхищением наблюдал за Олегом, который с заложенными за спину руками вышагивал по комнате. В одну сторону пройдет — слово, в другую — два слова. Так через полчаса были исписаны целых три тетрадные страницы.

— Теперь из написанного надо выбрать такие слова, которые бы чем-то объясняли фразу «время выезда», — распоряжался Олег. — Начали!

— СообЩИ! — первым нашелся Федя.

— Молодец, — похвалил Олег и воскликнул в свою очередь: — иНКТвизитор!

— Инквизитор, — поправил Федя.

— Чего ты смыслишь! — вдруг рассердился Олег. — Это же кличка главаря…

— Ладно, пусть будет так, — миролюбиво согласился Федя. — Только «нкт» это скорее всего «пуНКТ», а «рут» — «маршРУТ».

— Может, ты и «чен» угадал? — ехидно спросил Олег.

Федя угадал. Но ему стало жалко Олега, который мучительно переживал свое невезение, и медлил.

— Чен… чен… чен! — бормотал следопыт, грозя кому-то увеличительным стеклом: — Назначен… НазнаЧЕНия!

Разгадав последнее слово, ребята нагнулись над телеграммой и в два голоса прочли:

«Сооб-щи время выезда пу-нкт назна-чен-ия марш-рут».

— Вот что значит умелый подход к делу, — похвалился Олег, — находим из словесного мусора…

— Мусора? — воскликнул Федя, вспомнив синенький конверт в руках Ины.

Не попрощавшись с Олегом, он со всех ног помчался к Чистопрудному переулку. Вот и урна! Не раздумывая, он засучил рукав гимнастерки. Что-то острое, в тысячу жал, впилось в опущенную руку. Вскрикнув, мальчик отшатнулся. И тут же из горлышка урны повалил едкий дым. Закашлявшись, Федя взглянул на саднящую острой болью руку. Нос и рот наполнились удушливой вонью, глаза заволокло слезами. Мальчик ударил носком сапога по урне, опрокинул ее и стал разгребать тлеющий мусор. Скорее, пока не сгорел конверт!

Вокруг собирались прохожие. Кому-то пришло в голову оттащить мальчика от урны. Но это только удесятерило его рвение. Боли в правой руке он уже не чувствовал, да и не до этого было. Наконец среди съежившихся от тления апельсинных корок он увидел несколько синих обрывков. Надо найти весь конверт, сложить его…

— Встаньте, гражданин!

Прямо перед собой Федя увидел начищенные ботинки и темно-синие с малиновым кантом брюки.

— Кому какое дело… — Федя поднял голову и умолк: перед ним стоял лейтенант Зарубин, муж Антонины Антоновны.

— Пройдемте-ка со мной, гражданин, — официально сказал Зарубин, беря Федю за руку. Мальчик застонал и дернулся. — Что это у тебя? А, черт, ожог!

Сначала Федя пытался во что бы то ни стало уклониться от опеки лейтенанта, но это было бесполезно. Он покорно поплелся в аптеку, куда часто забегал бабушке за лекарствами. Там ему надежно забинтовали руку, вытерли проспиртованной ватой закопченное лицо. Увидев рой рыжих веснушек на носу и щеках у мальчика, аптекарша ахнула:

— Да ведь это Прибытков!

Теперь узнал Федю и Зарубин.

— А, Прибытков, — как родному обрадовался он. — Что тебе понадобилось в урне? Тайна?

— Тайна, — нерешительно ответил Федя.

Правильно ли он делает, что не хочет предупредить о грозящей опасности? Ведь подозрительная слежка за работой ребят может кончиться плохо. А пионерская экспедиция — дело государственной важности!

— Могу рассказать только с разрешения начальника экспедиционного отряда, — тихо сказал он, поворачиваясь лицом к лейтенанту.

* * *

Дежурный по отделению милиции провел Сашко Довгаля и Федю в кабинет к начальнику. Зарубин тоже был здесь. На нем был светло-серый гражданский костюм. Поздоровавшись с вошедшими, он представил их своему начальнику. Тот улыбнулся:

— Вы уж идите, товарищ лейтенант. Отдыхайте, раз отпуск. А то, смотрите, раздумаем…

— Слушаю, товарищ майор, — весело щелкнул каблуками Зарубин. — Но меня интересует, что у них с экспедицией?

Сашко прошел вперед.

— У начальника штаба отряда Прибыткова есть важное сообщение, — заявил он. — Разрешите?

Выслушав Федю и Сашко, майор поднялся из-за стола, подсел к ним на диван.

— Школа и родители доверяют вам, Довгаль, таких вот неровных парнишек, путешествие будет длительным и трудным, а у вас, я вижу, не все продумано. Виктор Шапиро думает перехитрить вас, он надеется на легкую удачу…

— Разрешите, товарищ майор, — не вытерпел Зарубин. — Знаете что, — он придвинулся к Сашко, — я всю жизнь мечтал сделать что-нибудь этакое… Ну, когда еще мальчишкой был! Африка там и прочее. А теперь я в отпуске. Возьмите меня с собой! Есть плащ-палатка, ружье двустволка…

— Мотоцикл с коляской! — подсказал, улыбаясь, майор. — Ребята, да вам лучшего попутчика и не надо. Идет?

Сашко и Федя стояли рядом, польщенные и обрадованные.

— Конечно, идет! — в один голос ответили они.

В тот же день Олегу и Касыму, которые окончательно помирились, пришлось на Киевском вокзале с боем доставать еще один билет, а на следующий день они же сдали в багаж все имущество отряда, к которому теперь прибавился мотоцикл лейтенанта Зарубина.

* * *

Пусть грозит нам в пути непогода,

Мы любые преграды возьмем.

И уступит, сдаваясь, природа

Перед дружбой, упорством, трудом!

Неслась над Москвой песня юных путешественников, и вместе с нею несся по Москве грузовик марки «Зил-150», принадлежавший заводу имени Владимира Ильича. Над кузовом развевался красно-синий вымпел экспедиционного отряда пионеров. Сашко держал древко обеими руками, а оно все равно беспокойно вибрировало, передавая ему возбуждающую дрожь теплого летнего ветра.

Мы забытые тропы отыщем,

След героев в народе найдем,

И легенды и песни запишем,

С вами вместе их все пропоем!

С улицы Чернышевского грузовик повернул на площадь Дзержинского, оттуда — на улицу 25 Октября, на Красную площадь. Еще издали ребята увидели мавзолей с именами великих дедов своих «В. И. Ленин — И. В. Сталин», и песня стихла. Закричал горн. Звуки рванулись ввысь, к башням Кремля, разрастаясь в призывное и торжественное эхо.

— Выходи строиться!

Небольшой дружной колонной отряд двинулся к мавзолею. Пионеры были одеты в легкую походную форму — длинные шаровары, белые рубашки с галстуками. В руках несли по букету цветов.

— На караул у входа в мавзолей Ленина — Сталина равняйсь! Смирно!

Ребята замерли. На этом месте, где они сейчас стоят, прощаясь на лето с любимой Москвой, много лет назад Владимир Ильич Ленин с военного грузовика произнес известные любому школьнику слова: «И дети, подрастающие пролетарии, должны помогать революции».

«Мы помогаем, будем помогать!» — мысленно отвечали сейчас пионеры. Каждый из них клялся в верности идеям, которым были верны их деды и отцы.

Пройдя вперед, ребята осторожно положили на мраморные ступени двенадцать букетов.

— С Украины привезем еще, — не вытерпев, пообещала Кама Иванян.

В ногу, строго держа равнение, отряд вернулся к своему грузовику. И в ушах ребят снова засвистел ветер…

* * *

Провожать экспедиционный отряд собралось много людей. Пришла Антонина Антоновна в светлой кофточке, красивая и спокойная. Зарубин держал на руках заметно подросшую Светланку.

На подножке вагона, словно на посту, стоял Федя Прибытков. Что-то горячее медленно перекатывалось у него в горле, мешая дышать: второй раз в этом году он покидал свою бабушку. Как она тут без него?.. Даже вот на вокзал не могла приехать, все болеет. Он почувствовал ласковое прикосновение. Внизу, протягивая к нему руки и смущенно улыбаясь, стоял Григорий Иванович Васютин.

— Иди сюда, — шепнул он.

Не раздумывая, как будто не впервые, Федя положил голову на грудь старого буденновца, и горький ком, застрявший в горле, стал медленно таять.

— Ты уж, сынок, пиши — как и что, — наставительно попросил старик.

— Здесь он, здесь, бабушка! — вдруг радостно взвизгнула Ина.

Растолкав всех, она подвела к Феде Анну Петровну.

— Не утерпела, — извинилась перед внуком старушка. — Илья Львович с собой захватил, говорит, что хуже не будет…

— Может, мне остаться, ба? — решился сказать Федя.

Анна Петровна так взглянула на него, что мальчику стало не по себе.

Ровно в семнадцать ноль-ноль поезд нехотя отошел от перрона и, набирая скорость, пошел навстречу жаркому солнцу, на юго-запад. Ребята бросились к окнам, потом запели, подражая старшим своим товарищам — комсомольцам:

До свиданья, мама, не горюй,

На прощанье сына поцелуй!..

Неожиданно песню прервали. В дверях вагона появилась рассерженная проводница. За воротник дорожной клетчатой рубашки она держала барахтающегося Лукашина.

— Ваш этот? — спросила у изумленных ребят проводница. — Где билет на него?

— Степанчик?! — заорали все. — Как ты здесь?

— Да вот… — Степа умоляюще поглядел на Сашко. — Товарищ начальник отряда!

Сашко подошел к нему, упрекнул проводницу:

— Что вы его так держите? Это наш пионер.

— Возьмите меня! — взмолился Степа. — Я подумал-подумал: скучно мне без вас будет…

Олег громко подтвердил:

— И правда, скучно ему, ребята, без нас…

— А переэкзаменовка? — спросила Зоя.

— «Переэкзаменовка»? — передразнила Кама. — Ну, а кто с ним заниматься будет, если мы все уезжаем? В походе будем помогать ему.

— Факт! — радостно согласился с ней Олег.

— А как думает начальник штаба? — обратился Сашко к Феде.

И тут вдруг Феде пришла мысль, что именно Степанчик Лукашин является тем глазом Витьки-пенициллина, который тайно следит за экспедиционным отрядом. Телеграмма, несомненно, была адресована Степке.

— Я категорически возражаю, — решительно заявил он.

Степанчик взглянул на него испуганными, какими-то чужими, стеклянными глазами, потом заморгал. По загорелым худым щекам покатились две крупные, величиной с горошины слезы. Он вытер их кулаком, отвернулся, поставил на пол чемодан-магнитофон и вынул из подкладки новенькой кепки мятый конверт.

— Ладно. Я сойду на первой остановке. Возьмите мой магнитофон и пленки для записей. А вот, — Степа протянул Сашко конверт, — тут отец собрал деньги мне на путешествие и письмо написал вам…

Не глядя ни на кого, он стал пробираться в тамбур.

— Подожди, — не выдержал Сашко. — Мы согласны.

Лейтенант Зарубин, или, как его звали ребята, товарищ Миша, с любопытством наблюдал за своими спутниками. Неужели это те самые пацаны и девчонки, с которыми он «с переменным успехом» «воевал» у подъезда кинотеатра «Колизей»?

За окном с нарастающей стремительностью появлялись новые и новые поселки, деревни, мелькали рощи, громыхали мосты. Даль неоглядная! Ребята притихли. Они словно повзрослели. Каждый готовил себя к большим испытаниям, утомительному, но благородному труду искателей легенд.

ПО ПАРТИЗАНСКИМ ТРОПАМ

8 июля.

Позавчера мы пересекли границу Украинской республики. Какая большая эта страна: она занимает площадь в 601 тысячу квадратных километров — больше, чем любое из западноевропейских государств! Тут живет 42 миллиона человек. Украина дает почти половину чугуна, более трети стали, вырабатываемых в СССР, три четверти сахара…

Сегодня у нас был объявлен день отдыха. Но я все-таки не мог сидеть, тем более, что город этот меня очень интересует. Прежде он назывался Проскуров, а теперь — Хмельницкий. Гетман (должность такая) Богдан Хмельницкий первым еще 300 лет назад поднял революционный вопрос объединения Украины с Россией в одну семью, чтоб горе и радости делить вместе. Здесь в госпитале умер неизвестный красноармеец, вместе с которым дед преграждал путь врагам, когда их партизанский полк переправлялся через Збруч.

Я сказал Сашко, что хочу найти могилу этого бойца. Сашко предложил на кладбище пойти всем. А тут входят Олег и Степанчик и докладывают, что старого кладбища уже нет. Местные ребята сказали, что во время Отечественной войны на старом кладбище гитлеровцы устроили учебный танковый полигон.

Милая бабушка! Не удалось мне положить букет цветов на холмик красного солдата.

10 июля.

Ребята столпились в купе и с нетерпением посматривали в окно. Виднелась холмистая земля с аккуратными лесочками и селами. Вот вдали блеснула река. Кто-то из пассажиров сказал:

— Збруч.

— Збруч? — заорали мы в двенадцать глоток.

Да, это был Збруч, река, по которой до 1939 года проходила граница нашей Родины с панской Польшей. Мы уже много знали об этой реке — ее протяженность, ширину, наиболее важные события, происходившие на ней в старые времена, какая рыба тут водится, и еще многое другое. Но это лишь по книгам. Теперь же мы видим эту реку сами!

Неожиданно Збруч так же стремительно, как и появился, исчез между высоких скал, а поезд подошел к небольшому вокзалу. Мы приехали в Болочиск.

Я и Коля следили за выгрузкой, проверяли, не забыли ли что ребята в вагоне. К нам подошла взрослая девушка с пионерским галстуком.

— Из Москвы? — спросила она.

Это было удивительно. Оказалось, что нас здесь ждала местная дружина, предупрежденная о нашем выезде пионерами из Хмельницкого. Мы шли, город смотрел на нас, и все улыбались. Повсюду слышалась мягкая, чуть окающая украинская речь.

Разместили нас в одноэтажной школе. Мне поручили поднять наш вымпел. Вечером мы по очереди бегали на противоположную сторону улицы и смотрели на него. Ветер колышет кумач, и он так радостно щелкает, словно благодарит за то, что не забыт вдали от родной столицы.

12 июля.

Значит, так. От Болочиска мы идем в Подболочиск, что на той стороне Збруча, а затем — в Скалат. Потом сворачиваем к югу — на Курупчино, Гришайлов, Смолокурово. Это первый этап.

13 июля.

Сегодня вышел первый номер нашей экспедиционной стенной газеты. Название придумала Таня: «По следам истории». Олег таким стал «следопытом», что прямо смех разбирает! Я попросил нарисовать на него карикатуру «Шерлок Холмс с Чистых прудов», да Ина отказалась. «Все мы должны что-то искать», — сказала.

А вот Зойку Козлову она нарисовала, а ребята сделали подпись: «Как только я подстригла косы, то поехала с зеркальцем, бантиками и ребятами из нашей школы в экспедицию, в те места, где бывает заря, летает стая птиц и какие-то облака носятся немного ниже неба… Штаб отряда поручил мне заниматься со Степой по русскому, а мне все некогда. За все время я один раз сварила картошку, да и то с помощью Тани. А аппетит у меня хороший!»

— Это же Наденька из произведения Антона Павловича Чехова, а не Зойка! — смеялся товарищ Миша.

Поделом Зое, что ее так прохватили. Хоть она и дуется на Ину немножко за карикатуру, однако от правды никуда не денешься. Вот Ина целый альбом украинскими вышивками изрисовала, Кама коллекцию насекомых собирает и гербарий готовит, Таня старинные легенды записывает, а Зойке все нипочем — ничего не делает.

Вчера у нас был переполох. Коля получил из дому телеграмму. А адрес такой: Збруч, Пионерский экспедиционный отряд. Нас уже тут знают! Почтальон гнался за отрядом много километров на велосипеде. Поэтому все бросили свои дела и засели писать письма папам и мамам. Лестно получить телеграмму на такой адрес!

Я написал письма Григорию Ивановичу Васютину, тети Пашиной Кате на стройку в Сибирь и, конечно, бабушке своей — Анне Петровне Прибытковой.

14 июля.

Колхозники нам показывают свое хозяйство. Здесь вовсю идет уборка урожая. У них огромные, до самого горизонта поля. Кое-где по ним, как морщинки, пролегают лесистые балочки. И вот по такому полю идут комбайны. Раньше я почему-то думал, что они красные, кирпичного цвета, а они все голубые-голубые!

С Инкой сегодня случай произошел. Рисовала она разные штуки, все ходила, смотрела, а потом как брякнет:

— Почему это у вас в колхозе одни женщины?

Одна девушка рассмеялась ей в ответ:

— Женщины в колхозе — большая сила!

Пожилая колхозница пояснила:

— Война была тут у нас, милая! А до войны было у меня в доме трое мужчин: муж, два сына…

И как-то сразу все заговорили. Сашко и товарищ Миша использовали это для короткого митинга.

— Нашему народу нужен мир! Много мы потеряли близких и дорогих нам людей в войнах, которые нам навязывали империалисты разных стран.

Взял слово и Коля. Он ведь без этого не может. Я думал, что он что-нибудь тоже насчет войны и мира скажет, а он как трахнет:

— Среди нас есть мальчик один — Федя Прибытков. Дед его погиб в этих краях за Советскую власть, отец и мать защищали Родину от гитлеровских орд и тоже не вернулись…

Колхозники схватили меня, да как начали тискать да обнимать, ужас что было! И все в гости тащат, молоком, разной снедью угощают.

А женщина, та, что Инке насчет мужа и сыновей говорила, сказала вдруг:

— Внучек Прибылова, значит? Слыхала я от мужа о красном командире…

Эту женщину звали Ядвига Станиславна Асинович. Вечером ее рассказ Степа Лукашин записал на пленку. Но оказалось, что муж ее был совсем в другом отряде, но знал о героях-кавалеристах деда Игната. После заключения мира, когда была назначена граница между нашей Родиной и панской Польшей, партизаны подались через Збруч на советскую сторону, а поляк Асинович остался дома. Всю жизнь до освобождения Западной Украины его преследовали дифензива (это — польское гестапо) и чиновники. Он был убит националистами-бандеровцами в 1942 году, когда пытался уничтожить склады зерна, отобранного у колхозников гитлеровскими сельхозофицерами.

Подробностей отхода полка деда к Збручу Ядвига Станиславна не знала. Жалко! Но и те сведения, которые она дала, нам сильно пригодятся.

15 июля.

Мы захотели принять участие в народном празднике, который состоится 22 июля в польском селе Гать-Гацисском. Этот день отмечается народной Польшей так же, как мы отмечаем седьмое ноября — наш Октябрьский праздник. Ребята прямо с ума сходят, готовятся. Коля наперекор всем решил стать конферансье. Лично я должен был плясать «барыню». Я отказался, так как от этого наверняка пошатнется мой авторитет. Товарищ Миша говорит, что это ничего, наоборот, сближает с массами.

22 июля.

В Гать-Гацисском клубе собралось так много народу, что уместиться всем было невозможно. Вечер решили перенести на открытый воздух. Сценой служили два колхозных грузовика. На раскрытые кузова поставили стол с кумачовой скатертью, цветы.

Председатель сельуправы открыл праздничное заседание и предоставил слово пожилому человеку в застиранной гимнастерке. Мы записали его выступление.

— Гать-Гацисское — польское местечко, возникшее на Украине в давние времена. В мире и дружбе живут здесь поляки со своими соседями — украинцами, русскими и белорусами. Вот мне здесь старики рассказывали, что не помнят сколько-нибудь серьезного конфликта между разноплеменными деревнями и селами.

Дружно и весело справляет наша округа народные праздники. С недавних пор прибавился в Гать-Гацисском еще один большой польско-советский праздник: День независимости народной Польши…

Дальше докладчик рассказал о том, что со дня образования Советского государства, когда Владимир Ильич Ленин провозгласил лозунг самоопределения народов вплоть до отделения от России, польские трудящиеся видели в Советском Союзе надежного и преданного друга. Однако фабриканты и помещики, захватившие в 1918 году власть в Польше, ненавидели большевиков, весь советский народ. Вот почему они пошли на поводу у империалистов и в 1920 году развязали войну. Потерпев поражение от Красной Армии, они стали убивать в своей стране коммунистов и передовых рабочих. Занятые удушением свободы собственного народа, польские руководители проглядели смертельную опасность, нависшую над государством от гитлеровской Германии. И когда фашисты оккупировали страну, они предали народ, бросили его на произвол судьбы. Только благодаря помощи Советского Союза Польша смогла вернуть свои земли, возродиться в сильное социалистическое государство.

— Вот почему каждый год 22 июля польский народ отмечает День возрождения Польши, день создания первого в истории страны народного правительства, — продолжал докладчик. — На польских стройках социализма создаются огромные ценности, и в первую очередь самая большая ценность — новые люди. Благодаря дружеской помощи великого соседа новая Польша быстро залечила страшные раны, нанесенные гитлеровскими оккупантами…

Когда стихли аплодисменты, Коля, сидевший в заднем ряду, передал докладчику записку.

— Меня спрашивают из Московского экспедиционного отряда пионеров: что известно мне о прибытковцах? Очень мало, ребята. В 1920 году я прибыл в Польский ревком, возглавляемый товарищами Дзержинским и Мархлевским, и получил срочное задание: догнать партизанский отряд, сформированный на Галичине конноармейцами под командой Прибыткова, и дать ему новые директивы. Обстановка на театре военных действий изменилась, шли мирные переговоры и ставился вопрос о выводе наших войск с территории, по договору передаваемой польскому государству. Полмесяца плутал я по дорогам Станиславщины и Тернопольщины, пока догнал отряд. Это была довольно крупная сила — около трех тысяч сабель и штыков. Она наводила панический ужас на отступавшие белопольские части, подрывала их коммуникации, срывала планы обороны.

Меня принял командир. Это был невысокий, еще молодой, но уже с посеребренными висками человек. Я передал директивы и в тот же день отбыл в другой красный отряд.

Через несколько дней мирные переговоры с Польшей были завершены, граница закрыта. Командование белополяков обязалось беспрепятственно пропустить через границу наши отряды, в том числе и Прибыткова. Однако банды, которыми командовали пилсудчики Тютюнник, Куровский, Палий и головорезы Петлюры, решили уничтожить отряд, прослышав, что в своем обозе он имеет ценности. Долго гонялись они за красным отрядом.

Многие прибытковцы вышли к своим, но штаб во главе с командиром попал в очень сложные условия. Проследить дальнейший ход событий не представлялось возможным…

Прошло много лет. И вот в 1943 году я, как командир местного отряда партизан, допрашивал взятого в плен полицая-бандеровца. Когда-то, во время советско-польской кампании, он был в банде Тютюнника. Из допроса выяснилось, что бандеровец участвовал в одном из боев с отрядом Прибыткова. Это было около Тысмянницы, когда отряд отходил на юго-восток к Збручу. Тютюнник окружил красных партизан, но сил у бандитов оказалось недостаточно. Подкрепление подоспело только утром. Бой был коротким и жестоким. На лесной опушке партизаны сбились в одну небольшую группу и яростно оборонялись. Когда у них кончились патроны, они схватились с врагом врукопашную.

«Я был в нескольких шагах от Тютюнника, — рассказывал бандеровец, — и видел, как посерело от злобы лицо начальника, когда он присмотрелся к партизанам».

«Это не весь полк! — взвыл он. — Они ушли!..»

Четверо партизан были взяты живыми. Двое — местные жители, украинцы, один — рабочий из Донбасса, четвертый — поляк, член Коммунистической партии Австрии. Их повесили.

Бандеровец показал мне место этого боя.

«Мы около ста человек потеряли тогда», — признался он.

«А где похоронили партизан?» — спросил я.

«А шут их знает, — отмахнулся враг. — Вечером в тот же день их сняли с деревьев. Кто-то тайно увез и похоронил. Где — не знаю».

Докладчик помолчал, подумал:

— Рассказывают, что около Тысмянницы жил один прибытковец, у него даже сохранилась буденовка, но, боясь репрессий, он ушел на хутора, и след его потерялся… Вот и все, что знаю о Прибыткове, мои молодые товарищи!

Последняя фраза очень огорчила меня. Но ничего, мы все-таки «проследим дальнейший ход событий». Хорошо бы разыскать буденновца, о котором рассказал докладчик.

Завтра идем в Курупчино…

* * *

Над палатками раздаются то резкие, то торжественно-плавные звуки горна. Они бесцеремонно забираются под одеяла, обрывают скупые ребячьи сны. Превращаясь в звонкий марш, уходят в луга. Шустрый Збруч несет их все дальше, дальше, к тем вон высоким холмам с зубчатой кромкой леса, над которыми набирает силу умытое росами и насухо вытертое облаками-полотенцами ласковое украинское солнце.

— На зарядку становись!

Посреди густой травы стоит Сашко Довгаль. Он энергично разводит в стороны руки; каждое его движение усердно повторяется всеми.

— Раз — два — три — четыре!

Вдруг ребята срываются с места и вперегонки, что есть духу, бегут к обрывистому берегу. Возвращаются широким шагом, глубоко вдыхая теплеющий с каждой минутой влажный аромат лугов. Идущая за Степой Лукашиным Кама Иванян делает прыжок вперед и звонко нарушает минутную тишину:

— А он опять пыль за ушами не отмыл!

— Не видно за ними ничего, — оправдывается Степа, но поворачивает назад и вновь бежит к реке.

— Степка нарочно не умывается как следует, чтобы искупаться еще раз, — догадывается Олег Пастухов.

Дежурная по кухне Зоя Козлова поставила прямо на примятую траву ведро с картофельным пюре, разложила ломти хлеба с ровными квадратиками тугого масла. Касым Тажибаев, пробегая мимо, успел нагнуться и от крайней горбушки отщипнуть корку, но сразу же поперхнулся. Кама застучала по его широкой коричневой спине своими кулачками-молоточками:

— Не давись, если болен — спать ложись…

За всем, что происходило в лагере экспедиционного отряда москвичей, ревниво наблюдал из-за густого ивняка парнишка лет четырнадцати. Больше всего его удивило натянутое между двумя шестами полотно с яркими разноцветными буквами. Когда ребята побежали умываться к реке, то они не забыли захватить с собой и холстину. А там каждый подбегал к ней, прикасался руками к какой-то одной букве, и холстина, как скатерть-самобранка, выдавала то мыло, то зубной порошок, то полотенце. Не скоро сообразит посторонний, что перед ним остроумный набор туалетных принадлежностей. Буквы были пришиты на карманчиках, их было двенадцать, по числу ребят, и они составляли приветствие «С добрым утром!!» Под двумя восклицательными знаками карманы были чуть крупнее: в них помещались бритвенные приборы двух старших участников экспедиции.

Довольный своими наблюдениями, парнишка подождал, пока ребята в лагере позавтракают, а затем, торопливо поправив выцветший на солнце пионерский галстук, решительно направился к палатке, на которой было написано «штаб».

— Тебе кого? — оглядывая незнакомца с ног до головы, спросила Зоя.

— Начальника отряда, — немедленно последовал ответ. Не выдержав взгляда девочки, паренек отвернулся, провел ладонью по кудрявым волосам.

В своем обычном походном костюме — в длинных шароварах и футболке — из палатки вышел Сашко.

— Пионер Курупчинской дружины Тарас Чухно прибыл в ваше распоряжение проводником на один переход.

— Вовремя, — Сашко пожал проводнику руку и распорядился: — Касым, зачислить на довольствие!

Он пригласил Тараса в штабную палатку. Посредине ее стоял складной столик, на котором поместился миниатюрный радиопередатчик. По углам палатки лежали готовые к походу рюкзаки.

Федя Прибытков, не теряя времени даром, извлек из планшетки маршрутную карту, положил ее перед Тарасом. Тот нагнулся, провел по карте линию, которая некоторое время шла параллельно Збручу, потом резко отклонилась вправо и ушла в лес. Вот она уперлась в точку, обозначенную на карте словом Курупчино.

— Дорога здесь, — сказал Тарас, проведя пальцем по карте в сторону Збруча. — Через зыбун придется шагать…

— Зыбун? — удивился Федя. — Что это такое?

— Болото. Почти непроходимое.

В палатку вошел третий член штаба — Коля Сергеев.

— Какой же это маршрут, если он непроходимый?

Тарас с обидой отодвинул от себя карту.

— Я сказал «почти». А в общем — как знаете… Партизаны Прибылова, рассказывают старики, двигались не по шоссе, которого в ту пору не было, а как раз вот по этому «зыбуну». В Отечественную войну тут прошла колонна генерала Сидора Артемьевича Ковпака, а гитлеровцы, преследовавшие их, утопли. Идем, ребята!

Долго молчавший комиссар отряда Коля Сергеев урезонил проводника:

— Ведь гитлеровцы тоже хотели перейти болото и «утопать» не собирались. Может, они переоценили свои силы? Понимаешь, мы совсем не против сократить путь, но…

Все почувствовали ответственность, которую возлагал на себя штаб, меняя прежний маршрут по шоссе на тяжелый и опасный.

— Я думаю, — вмешался Зарубин, — наша задача — идти по партизанским дорогам.

Сашко приподнялся, ткнувшись головой в верх палатки.

— Все мы не пройдем, у нас много имущества. Лучше всего экспедиции разделиться на две группы. Встреча — в Курупчино. — Он протянул листок. — Я уже составил списки.

Федя развернул бумагу. Его фамилия значилась в левой колонке, под рубрикой «болото». Рядом с ним стояли фамилии Олега, Степы. Внизу были приписаны Тарас и Сашко.

— Надо внести в нашу группу Шапиро, — попросил он.

Ина, стоявшая в дверях палатки, благодарно улыбнулась ему. Коля и Сашко, как будто не заметив смущения товарища, тут же согласились с его предложением.

Когда первая группа двинулась в путь, проводник Тарас заметил у огромного муравейника Каму. Рядом лежал порядком потрепанный блокнот, змейкой вилась старая рулетка.

— Это жилище больших красно-коричневых, — объяснила Кама подошедшим товарищам. — Смотрите, сколько протоптанных дорожек. Муравьи несут по ним строительный материал для своего дома, а выносят из него остатки пищи. За пятнадцать минут только по этой одной тропинке они пронесли к себе вот сколько! — она показала спичечную коробку, в которой были собраны личинки насекомых, и продолжала: — А всех дорожек здесь восемь. Знаете, сколько муравьи за это время уничтожили вредителей леса? Ага! Ну-ка, подсчитаем…

— С удовольствием, да нам некогда, — язвительно перебил Олег.

Кама изучающе оглядела ребят, на секунду задержала взгляд на довольном лице Ины.

— К-куда вы?

Сашко коротко объяснил. Кама сунула в карман блокнот, свернула рулетку.

— Иду с вами, — решительно отрезала она. — Ведь там интересная флора и фауна! И не отговаривайте, пожалуйста. Все равно не отстану.

Сашко и Федя переглянулись. Их улыбки Кама поняла как согласие.

Шли размеренно, стараясь сохранить привычный темп, принятый с первого дня похода. Кама несла срубленный для нее Олегом шест. Через минуту он надоел ей.

— Я легкая, — тараторила она, забегая вперед. — А в случае чего, — девочка перекинула со спины на грудь иссиня-черную косу с бантиком из капроновой ленты и протянула ее Олегу, — вот так! Держи!

Трава становилась все гуще, выше, достигая до плеч, а деревья, наоборот, ниже и реже. Федя нашел глубокую, наполненную водой яму, по краям заросшую осокой. Наклонившись, поднял заржавевший величиной с палец кусок железа, впившийся в корень расщепленной сосны.

— Осколок от снаряда, — догадался Сашко.

Федя смотрел вокруг, заслонившись ладонью от солнца. Здесь по заросшим теперь тропам много-много лет назад прошел с боевыми товарищами дед, а в 1944 году — отец, а вот сейчас идет он — московский школьник, абсолютно мирный человек. Перед ним лежали дороги огромных партизанских странствий и боев, больших побед. Вот даже этого болота не хотели уступить наши люди захватчикам!

Земля под ногами путешественников то и дело оседала. И болото глубоко вздыхало, как сильно уставший человек. Тарас смело находил дорогу среди маленьких кочек и еле приметных извилин в рыжевато-зеленом ковре.

Нагнувшись, Кама сорвала какое-то растение.

— Кукушкин лен, — пояснила она. — Семенная коробочка его очень похожа на настоящий лен. А вот росянка. У нее… раз, два, три отмерших розетки. По ним определяется прирост сфагнума. Ну, это поверхность болота, где в большинстве растет такой вот мох…

Ребята давно знали страсть Камы к ботанике. Ее все вокруг интересовало, каждая травинка, каждый жучок-паучок. Весной, когда в городских скверах у верб появлялись нежные «заячьи лапки», переливавшиеся матово-стальным светом, Кама уже собирала ранних бабочек, с наступлением сумерек опылявших эти цветы. Где-нибудь в уголке бульвара она клала выкраденную из дома простыню и на ее белый четырехугольник заманивала маленьких насекомых. Однажды на простыню уселась летучая мышь. Кама принесла ее в класс. Зое что-то понадобилось в ее портфеле. Испугавшись мыши, она бросилась вон из класса и в коридоре взобралась на стол к дежурному педагогу. Пострадавшей грозили сделать несколько уколов от возможной инфекции: мышь успела-таки царапнуть девочку. Но Кама так и не дала своего зверька на анализ. «Пусть Зойке оторвут голову, а мышку мучить не дам», — отбивалась она от школьного врача.

В двенадцать часов, когда группа уже порядком устала, Тарас нашел небольшой холм. По его жесту ребята сбросили с плеч рюкзаки. Радист Степа Лукашин раскрыл передатчик, установил антенну, забросив моток проволоки на одну из хиленьких сосен. Минут через пять он нашел нужную волну, подключился.

— Радиостанция Львовского дворца пионеров запрашивает, не нуждаемся ли мы в помощи, — сообщил он Сашко.

— Передай привет, поблагодари, — сказал Сашко и вдруг весь обратился в слух.

За бугорком редкого сосняка послышался душераздирающий вопль. Олег первым сорвался с места, и хотя не узнал голоса, но догадался:

— Это Кама рухнула!

Сашко схватил шест, приказал:

— Пастухов, Прибытков — за мной!

Метрах в двадцати от холма по пояс в пузырящейся густой болотной массе стояла Кама и размахивала руками. Увлекшись своим делом, она оступилась, сползла с кочки и, резко вскочив, прорвала моховой ковер. На месте, где теперь стояла девочка, проступила коричнево-рыжая вода. Над болотом разносилось зловоние гниющих растений.

— Ничего, ничего, — глядя на приближавшихся с трех сторон товарищей, хныкала Кама жалобно. — Я теперь уже на чем-то твердом стою…

— Она же в «окно» влезла, — рассердился Тарас. — И зачем только таких в экспедицию берут!

Олег протянул Каме шест. Та подалась вперед и снова чуть не упала в тину. В течение минуты «окно» сузилось, оставив круг диаметром не больше метра. И тут Олег рукой задел за что-то твердое. Мох отвалился, и все увидели выступивший из болота крупный металлический предмет.

— Честное пионерское, пушка! — воскликнул он и попросил: — Камочка, ты постучи ногами, на чем стоишь?

— Скользкое что-то… Ага! — Кама осторожно обводила одной ногой место, на котором стояла. — Пень! — Бултыхаясь, она легла на шесты и по ним медленно продвинулась к холму.

Когда опасность миновала и Кама была уже на сухом месте, Сашко с показным равнодушием отошел от нее, сказав Феде:

— Запиши в дневник: обнаружен засосанный болотом гитлеровский танк. Наша «ботаничка», к счастью, на его башне и стояла. «Окно», в которое она провалилась, незарастающее.

— Понятно, — живо подхватила Кама. — Железо окисляет воду и…

— Замолчишь ли ты, наконец! — вспылил Сашко. Его нервы были так расстроены случившимся, что он, всегда такой сдержанный и ровный, чуть не выругался. Что ж поделаешь, — оказывается, и у пионерских вожатых бывают срывы.

Поняв, как взволновала и чуть не подвела товарищей своей неосторожностью, Кама уткнувшись головой в колени, громко всхлипывала.

— Пусть, — махнул на нее рукой Олег. — Все-таки плачущий человек приятнее утопленника.

Сашко поднял к глазам бинокль. За фиолетовой кромкой леса в далеком мареве солнечного дня ярко сверкал круг ветродвигателя. Это было Курупчино.

ПРИКЛЮЧЕНИЙ ХВАТИТ НА ВСЕХ

Вторая группа экспедиционного отряда — лейтенант Зарубин, Коля Сергеев, Касым Тажибаев, Зоя Козлова и Таня Сосновская — вышла с большой дневки на полчаса позже. Группы встретились, как и было намечено, на опушке Курупчинского леса.

Высланные вперед разведчики Олег и Степанчик нашли сельуправу, к которой уже спешили местные школьники, предупрежденные невидимой эстафетой, следовавшей впереди экспедиции на протяжении всего ее маршрута. Под огромными вязами у самого крыльца сельуправы москвичи дружно сбросили рюкзаки. Коля прикрепил на вязе вымпел отряда, а Таня занялась приготовлением обеда. Из толпы по сигналу Тараса Чухно выдвинулся рослый парнишка и направился к Сашко.

— Насчет еды не трудитесь, — сказал он. — Сейчас принесут.

И действительно, скоро появились четверо хлопцев с двумя ведрами. В одном плескался жирный украинский борщ, во втором была аппетитная пшеничная каша со свининой. Курупчинские пионеры расстелили белый холст на траве и пригласили гостей «к столу».

В это время к крыльцу подъехал всадник. Он свободно сидел на коне, но, когда спешился, ребята заметили, что вместо ног у него были протезы. Это был председатель сельуправы. Сашко пригласил «к столу» и его.

— Ну, что ж, — не стал отказываться председатель. — Покажем, как надо работать ложкой, тем более я сегодня с четырех утра — на четырех ногах.

— Как это? — не поняла Зоя, откровенно глядя на поскрипывающие, неживые ноги украинца.

— Да все вот на Буланке, — под общий смех ответил тот.

Когда было покончено со щами и кашей, Федя, не откладывая, стал расспрашивать о людях, которые, возможно, помнят рейд конармейского эскадрона.

— Батько мой кое-что рассказывал, да это было давно, еще до Отечественной войны, — начал председатель задумчиво. — А в сорок третьем, как проходили мимо люди Ковпака, он, старый, примкнул к ним, да и не вернулся. Сам-то я под Сталинградом страдовал тогда…

— А что именно говорил ваш папа? — насторожилась Ина, и ребята плотнее окружили рассказчика.

— В наших краях паны господствовали в те времена: ведь по условиям Брестского мира западные украинские земли были оторваны от братского русского и украинского народов, — начал председатель сельуправы. — Маленьким хлопчиком был я тогда, а помню, как не нравилось трудящемуся крестьянству панское лихоимство. В России — революция, власть перешла в руки рабочих, у нас же, как и сто лет назад, — помещики и капиталисты. И помощи нам ждать неоткуда. Красная Армия в это время с белогвардейцами и иностранными интервентами на многих фронтах билась…

Весной в двадцатом году паны так обнаглели, что напали на советскую землю. К этому их толкнули американские, французские и английские империалисты. Захватывая одну губернию за другой, они приказывали вернуть помещикам все имущество, отнятое у них народом… Главным у панов был буржуазный контрреволюционный националист и шпион многих империалистических стран Пилсудский. Ну, думаем, сломает ему шею Красная Армия! Так оно и случилось: погнали панов советские солдаты. Меж тем и у нас народ стал подниматься на борьбу. Да слабы еще были галицкие партизанские группы. И тут слух прошел: на помощь партизанам пробивается через линию фронта конный отряд. Командовал им комиссар Прибылов, смелый мужчина, друг, говорят, самого Семена Михайловича Буденного… Да ведь об этом я подробно говорил уже вашим товарищам, — вдруг вспомнил рассказчик.

— Что вы, что вы! — зашумели ребята. — Когда?

— Был тут ваш передовой пост на легковой машине…

Москвичи так и застыли от удивления. Что за «передовой пост»? Значит, кто-то стремится овладеть раньше их партизанским кладом! Федя и Олег понимающе переглянулись и как по команде приложили к потрескавшимся губам пальцы.

Сашко и Зарубин удалились с председателем сельуправы в сторонку и долго беседовали там, выясняя подробности встречи с неизвестными конкурентами пионеров. Когда они вышли, отряд уже построился, готовый к движению.

Оглядев колонну, Федя не увидел проводника.

— Куда исчез Тарас? — тревожно спросил он у Олега.

— А, чуть не забыл! — откликнулся тот. Порывшись в грудном кармане рубашки, он извлек сложенную вчетверо бумагу.

Начальник штаба прочел: «Скоро вы о нас кое-что услышите. Тарас Чухно, Курупчинская пионерская дружина».

«Не из этого ли „передового поста“ Тарас-проводник? — подумал Федя. — Не может быть, чтоб он связался с…»

Когда московские школьники отправлялись в далекую дорогу, Федя Прибытков полагал, что дорога эта будет такой же спокойной и размеренной, как утренняя гимнастика под радио. Все было за это: и тщательно составленный план на время похода и строго распределенные обязанности между участниками экспедиции. Присутствие старших — Сашко и товарища Миши — уберегали от всяких случайностей, не то что когда он пытался разыскать клад один, без поддержки друзей. А на деле вышло иначе. Права оказалась Инка, считавшая, что впереди будет много приключений. Ей с азартом вторили Кама и Олег:

— Ну что за путешествие без приключений!

Зарубин, посмеиваясь, обещал:

— Погодите, хватит на всех…

И приключения начались сразу же. Поезд еще не пересек черту Москвы, а отряд столкнулся с первым не предусмотренным планом событием: неожиданно пришлось брать с собой Степанчика. Потом чуть не утонула в болоте Кама. А тут еще и «передовой пост» и Тарас-проводник!

Не слишком ли много приключений? Как бы они не увели отряд от основной цели экспедиции…

Решив, что этого он ни в коем случае не допустит, Федя взвалил на плечи рюкзак и встал в голове отряда.

* * *

Следующая стоянка экспедиционного отряда пионеров была в селе Гришайлове. На отдых москвичей поселили в пустующей летом школе-семилетке.

Перед отбоем в одном из классов собрался штаб отряда. Подводили итоги, обсуждали дальнейший маршрут. От Болочиска до Гришайлова ребята пешком и на попутном транспорте преодолели 106 километров. Теперь они находились в самом центре бывшего партизанского района. Отсюда открывались дороги к Подгайцам, Жовтеню, Тысмяннице и к другим городам и местечкам.

Сашко давал задание. Обработать собранный материал поручалось Ине и Тане. Разработать дальнейший маршрут — Феде и Коле. Кама и Касым должны были привести в порядок коллекции для школы, Олег с утра направлялся в местный колхоз договориться там о закупке продуктов. Степанчику следовало не прерывать радиосвязь с Москвой и украинскими пионерскими дружинами.

Кажется, все было предусмотрено, но штаб еще долго не расходился. Ждали товарища Мишу, уехавшего в районный центр по делам. Федя знал, какие это «дела», и беспокоился больше остальных. Он глаз не спускал со Степанчика. Тот заметил это и напрямик спросил:

— Ты, Федюк, влюбился в меня, что ли?

— Влюбился, — мрачно ответил Федя.

— Непонятно что-то, — приглаживая свои белые волосы, улыбался Степа, — то протестовал, чтоб я с отрядом ехал, то…

Федя наконец отвернулся от него, махнул рукой и ушел на дорогу встречать Зарубина. Тот приехал лишь к вечеру.

— «Передовой пост» — это Витька Шапиро, — под возгласы удивления большинства путешественников сообщил товарищ Миша.

— Забрать его — и всё! — вспылил Касым.

— За что? Противозакония в поступках Шапиро пока нет. Мы не монопольно изучаем историю отряда Прибыткова. Вот, например, мне сказали, что в поход ушли и курупчинские пионеры. Свой маршрут они согласовали с райкомом комсомола.

Коля, довольный, потер руки:

— Ага, поднялась ребятня. Ну, если у нас будет столько помощников, успех можно считать обеспеченным! Точка!

Федя, наоборот, был обеспокоен. Возможно, случится так, что самые интересные материалы, да и сам клад, в который он беспредельно верил, окажутся в других руках.

Расходились поздно. Оставшись один, Федя долго думал над тем, что занести в дневник.

Он подошел к окну. На дорожку в школьном дворике упала короткая тень. Внизу стояла девочка. Заслышав стук оконных створок, она отшатнулась. «Местная», — решил мальчик и удивился любопытству, с которым ребята украинских местечек встречали экспедицию москвичей.

Вышедшая из-за посадок луна снова на секунду вычертила на земле быстро уходящий в темноту силуэт. Не раздумывая, Федя выскользнул из окна и кошачьей походкой прокрался за ограду школы.

— Инка!

Девочка бросилась бежать. Догнать ее, конечно, для такого бегуна, как Федя, было пустяком. Запыхавшись, он схватил Ину за плечо, повернул к себе. На миг блеснули холодные, светлячковые глаза. На дорогу упала коробка.

— Почему одна? — поняв в чем дело, спросил Федя, помогая собирать рассыпавшиеся карандаши. — Ведь страшно, наверное?

— Жутко! — с дрожью в голосе согласилась Ина. — Но это-то и хорошо…

Она пошла впереди. Скоро минули окраину села, вышли на огороды. Там господствовала огромная серебряная луна. Небо было сизым, сказочно бездонным. Кто-то словно продырявил его, и через каждую дырку на землю глядели луны-малютки.

— Вот он! — шепотом сказала Ина, протянув руку вперед.

На краю оврага в беспокойной позе застыл старый-престарый осокорь. Его седая, словно посыпанная алюминиевой пылью, разлохмаченная крона четко выделялась в лунном сиянии.

Как зачарованная, полными восторга глазами смотрела на дерево Ина.

— Я хотела посмотреть, каким он будет ночью.

— Ну и ничего особенного, — вгляделся Федя. — Осокорь, одним словом. Обиженное природой растение. Дряхлеет.

— Ничего-то ты не понимаешь, Феденька… Это же отец всех! Ты видишь, сколько растет маленьких осокорят с его южной стороны. Они защищены от холода широко расставленным стволом. Это еще днем Кама подметила. Мудрое дерево! Знаешь, свой рисунок я назову «Мудрец».

Осокорь Феде и впрямь не нравился. Во все стороны от корявого, с наростами бородавок, ствола отходили колючие побеги: дерево словно ощетинилось против всего на свете.

— Единоличник твой мудрец, индивидуалист он, вот что!

Ина села на землю. Федя примостился рядом, смотрел на ее пальцы, ловко обхватившие карандаш, на низко склонившуюся над блокнотом голову с рассыпавшимися по плечам косами.

— Какой же это индивидуалист — мой осокорь? — вполголоса спросила Ина. — Правда, стоит один, но он самый первый вырос тут! А недоверчивый он потому, что его, наверное, часто обижали: рубили, выдирали корни…

Федя никак не мог согласиться с юной художницей. Талант талантом, но надо и меру знать: спорить с человеком, который гораздо больше пережил, больше видел!

— «Отец»! — как можно злее и обиднее рассмеялся он. — Видишь, один осокоренек отбился, как твой братец. Ты посмотри внимательнее!

Ина отодвинулась. Федя мысленно выругал себя за несдержанность. Плечи у девочки слегка вздрагивали. Он вскочил на ноги, торопливо сбросил куртку:

— Надень!

— Отстань.

— Ничего, надень, — настаивал мальчик. — Кто за тобой смотреть будет?

— Спасибо. — Ина позволила Феде набросить на себя куртку, вздохнула: осокорь больше не интересовал ее.

Возвращались той же тропинкой. У школы Ина показала Феде язык и с разбега прыгнула на крыльцо. И только она исчезла в дверях, как к Феде неслышными шагами подкрался Олег.

— Здесь был! — зловеще прошипел он.

— Кто? — испугался Федя.

— Плесень-пенициллин!

— Что же ты тревогу не поднял?

— Поднимешь! — присвистнул Олег. — У него тут свой человек есть. — Он распрямился. — Товарищ начальник штаба, разреши мне провести полную разведку. Найду!

Получив разрешение, Олег немедленно скрылся. Федя постоял-постоял и тем же ходом, как и вышел, — через окно — вернулся в школу.

* * *

Олег и в самом деле сдержал слово. Утром он торопливо докладывал Коле и Феде:

— У крыльца школы следы. Один каблук стесан; из него гвоздь выпирает, вдавливается в землю. Номер обуви — тридцать третий. Я уже все рассчитал. Ступня равна седьмой части роста человека, значит — след девочки. — Олег взял под руки Колю и Федю, повел за собой. — Вот на этом месте она кого-то ждала. Испугалась. Потом, убедившись, что ее не преследуют, а, наоборот, ждут, остановилась. Теперь уже две пары следов. Следы парня. Рост приличный. Видите, шаг широкий…

Олег привел товарищей к оврагу. При дневном свете осокорь совсем разочаровал Федю. Это было хилое, доживавшее последние годы дерево.

— Здесь парень и девочка сели. Разговаривали, — вдохновенно продолжал Олег, — записывали…

— А что записывали? — спросил Коля, с уважением заглядывая в незакрывающийся рот Олега.

— Как что? — удивился тот. — Про наш маршрут! Потом парень пошел провожать… Идемте обратно! — Олег довел ребят до школы. — Девочка взошла на крыльцо, а парень постоял-постоял под окном и…

— И? — спросил Федя.

— След пропал! — развел руками Олег.

Сдержаться при такой ситуации было невозможно.

Схватившись руками за живот, Федя упал на траву.

— К-кто же это б-были?

— Вот ты ржешь, Федюк, а я…

— Ой, не надо! — взмолился Федя. — Убьешь… Ей-богу, не надо!

Чем больше он смотрел на серьезное лицо Олега, тем смех его становился сильнее. Увидев катающегося по земле Федю, из школы выбежали девочки.

— Ребята, — хрипел Федя. — Олег… Превзошел сам себя! Не следопыт, а конферансье!

Олег готов был немедленно растерзать обидчика.

— Я нашел предателя, — взвизгнул он и торопливо стал объяснять: — Сегодня ночью предатель встретился с Витькой Шапиро и передал ему наши планы. Предатель этот — Инка!..

Федя одним прыжком оказался возле Шерлока Холмса с Чистых прудов и закрыл ему рот ладонью. Но у Олега появился неожиданный союзник.

— Не мешайте! — подавшись вперед, выкрикнула Зоя. — Федюк, ты что, боишься за дружка?

Создалось опасное для Ины положение. Федя почувствовал, что ребята, покоренные аргументацией Олега, явно склоняются на его сторону. Видя это, Олег еще больше распалился. Резко оттолкнув Федю, он завопил:

— Не зажмешь правде рот! Не зажмешь!

— Что здесь происходит? — спросил подоспевший Сашко.

Перебивая друг друга, ребята рассказали. Не поддержав ни Олега, ни Федю, Сашко приказал отряду построиться. Кроме Ины, оставшейся на прежнем месте, все быстро встали на свои места. Гордо тряхнув косами, Ина медленно направилась к крыльцу. Олег быстро подбежал к оставшимся отпечаткам ее ботинок:

— Что я говорил?

Это было уже слишком! Надо было сейчас же, немедленно, пока Ина поднимается на крыльцо, рассказать обо всем, что случилось в прошлую ночь. И как искал в дорожной пыли карандаши, и как ругал осокорь, и… как предлагал Ине куртку. Только это может опровергнуть ложные доводы Олега.

Решившись, Федя сделал несколько шагов и рядом с Иниными следами сделал на мягкой земле оттиск подошв отцовских сапог, с которыми не расставался. Олег оторопело посмотрел сначала на него, потом на землю, быстро нагнулся, выхватил из кармана огромную свою лупу в медной оправе.

— А вы меня не путайте! — закричал он, вставая и стряхивая с колен грязь. — Я четыре часа потратил на распутывание интриги… Зачем ты ходил к осокорю, Федюк?

Голос Камы покрыл все остальные:

— Какое твое дело? Ты что, классная дама?

— Тихо, — приказал Сашко. — Всем на линейку! Ина, на линейку!

Ина вышла из школы с рюкзаком за плечами, в полной походной форме. Ни на кого не глядя, направилась к калитке. Уже у ограды ее вторично догнал сердитый и требовательный голос вожатого. Она замедлила шаг, оглянулась и, привалившись к деревянной ограде, заплакала.

Федя дернул Олега за рукав, с глубочайшим презрением прошипел:

— Тебя убить мало за это!

После обеда отряд на попутном грузовике отбыл из Гришайлова. Проезжая мимо злополучного осокоря, все отвернулись. Но Касым заметил на стволе приколотую булавкой бумажку.

— Федюк, смотри!

Ребята окружили дерево, сняли записку. «Ехали на велосипедах вашим маршрутом, теперь едем в Шепетовку, на родину нашего земляка — Героя Советского Союза пионера Вали Котика. До побачення! Тарас Чухно».

— Счастливой вам дороги, хлопцы, — сказал Сашко.

— У них все дружные, — с завистью произнес Степанчик.

Федя хотел было сказать: «Конечно, таких, как ты, двурушников, нет!» — но вместо этого приказал:

— Передай радиограмму в Шепетовку: начальнику экспедиционного отряда Курупчинской пионерской дружины Чухно шлем привет…

— От имени нашего отряда просим возложить венок… — продолжал Коля Сергеев.

— …На могилу любимого Орленка, — закончил Сашко.

Феде ничего не осталось, как напомнить:

— Смотри, Лукашин, не проморгай время передачи.

Степа по-военному отсалютовал:

— Так точно!

— К пустой голове руку не прикладывают, — проворчал Федя.

— У кого голова пустая, тот пусть ее и прикрывает, — отпарировал за Степанчика Олег.

КОЛИНЫ ТРОФЕИ

Маршрут отряда лежал на запад — к Коршеву. Попутных машин не оказалось, и путешественники решили по ближайшим селам пройти пешком.

Утро выдалось солнечное, жаркое, разбитая сотнями машин дорога пылила. Пришлось свернуть на проселочную тропу. Зарубин на мотоцикле поехал по грейдерной дороге, условившись встретиться с ребятами на послеобеденной стоянке.

Тропа шла по открытым солнцу полям. На многие километры не виднелось ни одного деревца, ни одной тенистой балки: всюду пшеница и пшеница. Хлебное море, сначала радовавшее ребят, начинало пугать. Казалось, никогда не добраться до его берегов.

Кама пробовала расшевелить товарищей песней:

Небо полуденное,

Жара — не подступи…

Голос ее, высокий и звонкий, обиженно заглохнул в пшенице: песню не поддержали. Тогда Кама начала подсчитывать:

— Селекционеры Украины создали полтысячи новых сортов культурных растений, в том числе зерновых…

С каждой минутой палило сильнее. Налетевший однажды легкий ветерок где-то застрял и больше не вернулся. Над притихшими полями потянулись раскаленные струйки воздуха, обжигающие дыхание. Спрятаться от них было невозможно.

— Эх, — облизнулся Степа Лукашин, — пломбирчику бы или эскимо…

Зоя Козлова поспешно согласилась с ним, представив себе, что в такой день, как сегодня, все Чистые пруды в Москве запружены лотками и киосками с мороженым, тележками с газировкой.

— Чаю надо, — пробубнил Касым, — горячего. Крепкого. Можно подсоленного.

— Верное средство в жарких странах, — поддержал его Олег и оживился: — Хотите, прохладный анекдот расскажу? Одна семья села за стол обедать. Все с аппетитом уплетают окрошку. Только ребенок сидит перед тарелкой и слюнки глотает. «Ты почему не кушаешь?» — спрашивают его. А он отвечает. «Жду, когда остынет!»

— Ничего смешного, — отвернулась Кама. — Потому что и в самом деле очень душно тут…

— Ничего, ребята, потерпим, — улыбнулся пересохшими губами Федя. — Вот выйдем на лесистую местность, будет веселее.

— Надо взять левее, — предложил Коля. — Выйдем к реке Серет.

— Нельзя нам теперь отклоняться, — не согласился Сашко. — Иначе мы не встретимся с Зарубиным.

Впереди, километрах в трех, зоркие глаза Ины приметили медленно движущуюся точку. Федя приложил к глазам бинокль:

— Это комбайн. За ним еще… раз, два… шесть комбайнов!

Ребята пошли веселее. Но тропа неожиданно повернула вправо.

Сашко оглядел потные лица ребят.

— Сергеев! — позвал он. — Передай рюкзак Прибыткову!

— Есть!

— Выясни у комбайнеров, где тут близко река или озеро.

Осторожно разгребая руками колючие колосья пшеницы, Коля быстро пошел наперерез комбайнам. Через несколько минут поле поглотило его.

— Пшеничка, — без всякого восхищения проговорил Федя, пристегивая рюкзак приятеля рядом со своим. — Фу, что там наложено?

Рюкзак был тяжелым и неудобно прилегал к спине: на лопатки давили какие-то комья, мешавшие при ходьбе. Федя решил переложить Колины вещи. В рюкзаке, завернутые в полотенце, лежали старые боксерские перчатки.

— Выбрось к чертям! — посоветовал любопытствующий Олег.

— Что ты, — не согласился с ним Степа. — У меня рация вон какая тяжесть, так может и ее — к чертям?!

Впервые за все время похода Федя молчаливо согласился со Степанчиком: бокс — любимое занятие Коли Сергеева. Пожалуй, не занятие, а страсть.

Федя помнил Колю с первого или второго класса. Рос он слабеньким парнишкой. Никто не провожал его в школу, никто не встречал. Ребята с соседнего Лучникова переулка обижали мальчишку. Да и на Чистых прудах он не дружил ни с кем. Когда учились уже в пятом классе, Федя отобрал на катке у Коли коньки, а тот даже не попробовал защищаться.

Вечером, узнав об этом случае, Анна Петровна настояла, чтобы Федя отнес коньки назад и извинился.

— А ведь Колин отец, Николай Николаевич, дружил с твоим отцом, — добавила она, вздохнув.

Увидев вечером Сергеева-старшего, мальчик был потрясен. Известный во время Отечественной войны танковый офицер сидел в мягком передвижном кресле и чинил валенки. Не свои, а сынишки. Ног у Николая Николаевича не было.

— Ага, явился, — обрадовался Сергеев-старший, подняв от работы веселые, да-да, веселые, серые с искоркой, как и у сына, глаза. — А раз явился, садись, герой, — пригласил он Федю и отложил в сторону валенки с мотком черной дратвы.

— Я вот Коле коньки принес, — замялся Федя. — Где он?

— Картошку чистит. Он у меня за хозяина сегодня. Дежурим по очереди. А тебя, брат, я знаю. Ты — Федор, сын Романа Прибыткова.

— Ага. Бабушка говорит, что вы дружили с отцом…

— На Чистых прудах росли, — просто сказал Николай Николаевич и рассмеялся, припомнив, видимо, какой-то забавный случай из своей мальчишеской жизни.

— А какой он был, отец мой? — тихо спросил Федя. — Расскажите!

— Ромка-то? — прищурил один глаз Сергеев-старший. — Занятный малый был! Прежде всего — рыжий. Веснушек этих — так больше, чем у тебя. За прямоту и честность мы его выбрали в совет отряда. Завоевали тогда знамя Барселоны. В то время пионерские отряды соревновались за овладение этим знаменем, подаренным советским ребятам испанскими республиканцами. Год у нас было это знамя. А потом отобрали…

— Почему?!

— Да, понимаешь, взбрела нам с Ромкой в голову блажь — удрать на границу, за приключениями… Нарушили дисциплину пионерскую! Знамя и отвоевали у нас сибирские пионеры! Ох, и было нам!

Николай Николаевич задумался, а потом вдруг сказал:

— А коньки можешь взять себе, Федор. Николаю я другие куплю… Уж побегай и за меня.

Вошел Коля и тоже стал настаивать:

— Возьми, возьми. Только папка их наточит сначала.

Федя попятился к дверям, положил на сундук коньки и выбежал на улицу.

Скоро он узнал от девочек, что мамы у Коли нет, а бабушка доверительно, как равному, пояснила: Колина мама ушла из дому сразу после войны. Говорят, что у нее новый муж. В отпуск она приезжает в Москву, но Коля не хочет ее видеть.

Твердо храня эту тайну, Федя по-иному стал смотреть на Колю Сергеева. И однажды, когда чужие мальчишки сбили его с ног на катке, он подлетел к обидчикам, ловким ударом опрокинул их на лед.

Так Федя и Коля подружились.

Однажды танкисты-однополчане принесли Николаю Николаевичу продолговатый кожаный мешок, похожий на грушу, и пару боксерских перчаток. С тех пор Коля стал аккуратно ходить в клуб пионеров на занятия боксерской спортивной секции, а зимой участвовал в соревнованиях.

Вот почему сейчас, несмотря на то, что рюкзак Коли Сергеева неудобно прилегал к спине, Федя нес его и не чувствовал тяжести.

* * *

Татаканье моторов, тихо слышимое в пшенице, вдруг стало резким, как только Коля выбрался на жнивье. Прижавшись к голубому, сверкавшему на солнце боку комбайна, шел пятитонный грузовик, а из-за пригорка спешил второй, за ним вдали торопился третий. Колю обдало горячим дыханием моторов. Штурвальный приветливо подал руку, пригласил к себе. Коля с удовольствием поднялся на мостик.

— Насчет колосков? — спросил штурвальный, смеясь. — Нет, браток, ничего я вам не оставил!

— Каких таких колосков? — не понял Коля.

Сейчас удивился штурвальный:

— Наши пионеры меня контролируют, как я хлеб убираю, не оставляю ли за собой колосья…

— Я из пионерской экспедиции! — пояснил Коля. — Мы к Коршеву идем. Река тут близко есть?

Комбайнер охотно показал.

— В пяти километрах отсюда будет балочка, а там и река. — Он прищурил глаза, внимательно оглядел Колю. — А на усадьбе не ваши парни гуляют? Тоже, говорят, из экспедиции. «Победу» чинят! Между прочим, сомнительные парни. Один такой гогусь — франт, с завитым оселедцем. Ну, это чуб по-нашему…

Коля так и присел от неожиданности. Он сразу понял, о ком идет речь: «гогусь» с «завитым оселедцем» — это наверняка Витька Шапиро!

— Где усадьба? — заторопился комиссар экспедиции.

— Садись на грузовик, подвезем.

Коля шаром скатился с комбайна, забрался в кабину пятитонки. Шофер осторожно вывел машину из-под брезентового рукава хедера и направил ее к видневшемуся вдали неподвижному ветродвигателю.

Минут через пятнадцать Коля был уже на усадьбе колхоза. Здесь ему указали на чайную, около которой стояла с помятым радиатором запыленная «Победа». Из-под брезентового зонта чайной кто-то вполголоса напевал:

Все московские стиляги

Помешались на «Бродяге»…

Присмотревшись, Коля узнал Ваську Самойлова. Рубашка на нем была расстегнута, и на впалой груди виднелась татуировка. «Факт, Васька ездит вместе с Витькой», — смекнул пионер и направился к столику, за которым сидел парень.

— Алло, Самойлов!

Васька взглянул невесело. В белесых бессмысленных глазах не отразилось ничего, кроме полного безразличия. Он был пьян.

Даже бабушка моя

Говорит: а-ба-ра-я…

Коля присел за стол напротив, огляделся. В садике чайной было пусто.

— Где Виктор? — спросил он.

— К-какой Виктор? — в упор глядя на Колю и медленно осмысливая происходящее, переспросил Самойлов. — П-пенициллин? Механика ищет… Постой, — вдруг приподнялся он, протягивая пионеру руку. — Москвич ведь ты, из экспедиции! Ну, нашли золото?

— Какое золото?

Самойлов нетвердо поднялся, шагнул к Коле.

— Не притворяйся, гад! — выдохнул он. — Говори где?

Коля отстранился, бросил взгляд на стол, куда тянулась рука Васьки. Среди изгрызенных окурков и мутных стаканов лежал, с грязным лезвием, большой складной нож. Нельзя было допустить, чтобы Самойлов завладел им! Пионер встал в привычную боксерскую позу: расставил слегка согнутые в коленях ноги, выдвинув вперед левое плечо, а туго сжатые кулаки подтянул к подбородку.

Хулиган не разглядел в мальчишке бойца, напролом полез к нему и сразу же получил сильный сдвоенный удар в челюсть. Падая, Самойлов зацепился за стол, повалил его. Не теряя времени, Коля схватил упавший на пол нож и бросился вон из садика. Около машины остановился, заглянул внутрь. На заднем сиденье увидел раскрытый чемодан с тряпьем. На откинутой крышке чемодана лежал завернутый в старую газету сверток, из которого выглядывали треугольные конверты. Но больше всего привлекали массивные серебряные часы. Они мелодично и размеренно тикали, показывали время: 12.15.

Коля рывком распахнул дверцу машины, взял в руки часы. На обратной стороне прочел выгравированную надпись: «Г. И. Васютину за бое…»

— Мальчик, ты что тут делаешь? — вдруг раздался голос.

Коля обернулся и в нескольких шагах от себя увидел Витьку Шапиро. Витька узнал Колю. Оба растерялись от такой неожиданной встречи.

Коля пришел в себя первым. Зажав в руках пакет и часы, он метнулся от машины и, не оглядываясь, побежал вдоль улицы.

— Эй, комиссар! — наконец завопил Витька. — Подожди, дело есть!

«Нет уж, дудки!» — думал Коля, набирая скорость.

Только часам к трем пополудни Коля догнал товарищей, вставших на дневку. Не говоря ни слова, прошел в палатку с надписью «штаб» и положил на брезентовый столик перед удивленным Сашко пакет, в котором были серебряные часы и пачка пожелтевших от времени конвертов с письмами. Рядом с пакетом Коля положил листок с зарисовкой какой-то местности. В левом верхнем углу рисунка ясно выделялись буквы «З» и «М».

* * *

«Милый мой старик!

С сегодняшнего дня я могу держать с тобой регулярную связь.

Тебя, наверное, интересует, где мы сейчас и как попали сюда? Когда ты проводил меня на Стромынку, я сразу же был назначен в партизанский отряд, так как знал немецкий язык. А то бы генерал не согласился. Летели мы на самолетах. Своими глазами видел линию фронта. Ночью внизу сплошное зарево. Мои товарищи готовы были коршунами наброситься на гитлеровцев, а я вот чувствовал себя скверно, особенно когда за нами увязались „мессершмитты“.

Зачислили меня в разведку. Товарищи от зависти чуть не взвыли. А я им: надо было учить иностранные языки!

Жизнь у нас вполне удовлетворительная и гигиеничная. Моюсь регулярно в реках, которые форсируем, а чаще собственным потом. Вот как сделаешь бросок километров семьдесят в сутки, так и с мылом…

Обрадовать тебя пока нечем, гитлеровца ни одного я еще не уничтожил. Больше всего знакомлюсь с документами, читаю письма (разумеется, без разрешения адресатов), чтобы точно знать, что представляют собой „завоеватели“.

Отец, милый мой старик, не волнуйся за меня. Я здесь не один, нас много… Да, книги мои никому не давай, а то исчезнут закладки…

Твой всегда Иван Васютин».

«Привет из Партизанского края!

Отец, я жив, здоров, у меня хороший аппетит и великолепный сон. Как лягу, двое еле-еле добудятся. Командир научил солдат обливать меня водой. Ты представить себе не можешь, как страшно недосмотреть сон: Москва, наша Зацепская, и я „Вечерку“ покупаю; или — институт, а я с кандидатской диссертацией о Збручском камне проваливаюсь в преисподнюю. Профессор Шапиро, мне кажется, немного обижен на меня. На фронт я удрал, не спросясь его.

Отец, помнишь, ты рассказывал мне о Прибыткове, что когда-то служил с тобой в армии. Так здесь есть один Прибытков. Это его сын. Зовут его Романом, он командир роты. Секретов я не выдаю, так как все равно гитлеровцы с ним знакомы. Немножко угрюмый, такой светловолосый парень, до войны работал мастером на заводе имени Владимира Ильича. Недавно в Москве у него родился сынишка. По этому случаю мы тут закатили пир горой съели по полкило трофейных галет.

Как-то на днях я рассказывал Прибыткову о тебе, и он очень заинтересовался.

„Мечта мальчишеская была у меня, — стал вспоминать Роман, — найти отцовский клад. Не удалось. Но зато нашел свой рабочий путь. Привела меня мать после семилетки на завод, с рабочими, знавшими отца, поговорить, я и остался, к станку прилип…“

Роман сообщил мне, что рейд партизанского отряда его отца почти параллелен движению нашей колонны.

Вот и мне выпало на долю пройти по дороге отцов, сделать ее более широкой. Не пожалею ничего — ни крови, ни жизни, чтобы камни ее не топтал враг.

Твой И. В.»

«Дорогой мой, седенький!

Ты, конечно, волнуешься за меня. А я живу хорошо. Иду дальше на Запад.

Отец, я по-настоящему начал интересоваться судьбой Игната Прибыткова.

На днях жители одного местечка рассказали мне, что в 1920 году, примерно в октябре, здесь прошел преследуемый белополяками большой отряд красных. По всем признакам, это был эскадрон Прибыткова, выросший в панском тылу в грозный партизанский полк.

Старики говорят, что у партизан было какое-то священное знамя, которое помогало им. Много раз окруженные, они выходили победителями. Священное знамя берегло их.

Роман Прибытков недавно был награжден орденом Красного Знамени. Меня же для начала удостоили орденом Красной Звезды.

И. Васютин».

«Отец!

Спасибо за весточку. Принесли письмо уже распечатанным. Видят партизаны, что на конверте стоит штамп Москвы, — интересно. Тебе привет от всех.

Стоим мы сейчас на реке З. Как раз до сентября 1939 года здесь проходила граница. Я тут бывал прежде — помнишь, будучи аспирантом, когда работал над Збручским камнем после освобождения Западных областей. Профессор Шапиро просил меня выполнить работу „на высоте“, как он говорил…

Очень жаль, что тогда мне не пришлось познакомиться с историей партизана Прибыткова. Я тогда больше всего думал о своем исследовании. Несомненно, однако, героический рейд Игната Прибыткова оставил глубокий след в памяти народа. Мы горды тем, что продолжаем славные традиции красных партизан.

Всегда твой Иван».

«Привет, старый вояка!

На днях мы снимаемся с места. Знаем, гитлеровцы готовят нам „баню“. Им помогают мельниковцы и бандеровцы — ярые и злобные буржуазные националисты. Я сейчас занят изучением их наступления… Наш командир хочет применить испытанную партизанскую тактику, какую когда-то продемонстрировал Прибытков. Мы одурачим врага, ускользнем у него из-под носа и ударим ему в тыл.

Отец, на днях я беседовал с одним стариком. Он мне рассказал, что, кажется, в ноябре 1939 года, после освобождения Западной Украины, органами советской власти были найдены следы партизан Прибыткова. По его мнению, клада никакого не было. Если бы он был, то за много лет панского лихоимства его могли бы откопать польские осадники, тем более — этим интересовалась и дефензива.

Старик этот сказал мне, что в одном селе лет десять назад слышал дивную песню, в которой пелось о красных орлах и их командире Прибылове (не Прибыткове, а Прибылове). Командир погиб в неравном бою и похоронен на высоком берегу Збруча.

Теперь о своих делах. Отец, ты пишешь, что наш институт и профессор Шапиро все еще в эвакуации. Прошу тебя, сообщи ему, что у меня теперь есть подтверждение моим „Комментариям“. На днях я нашел то, что рано или поздно должно было найтись. Дело в том, что увлекшись поисками истоков легенды о Прибылове… Извини, меня зовут к командиру колонны.

Отец, я ухожу на важное задание. Не беспокойся обо мне, за мной стоит Родина.

Твой Иван»

В землянке было холодно, снизу несло сыростью. С редкими интервалами бухали фашистские пушки, а им короткими очередями часто-часто отвечали партизанские автоматы. К нарам, на которых лежал Федя, подошел отец, точно такой же, как на последней фотокарточке. Поправив на юном партизане спадавшую шинель-одеяло, сказал: «Вот кончится война, вернемся домой, и заберу-ка я своего Федюка на заводище… Так, что ли, товарищ Васютин?»

Вдруг страшный взрыв потрясает воздух, и Федя стремительно летит в темную-претемную пропасть, наполненную пороховым газом. В голове бьется одна-единственная мысль: «Никого не убило, никого не убило!..»

Федя вскакивает, озирается. Так и есть, это Олег подставил к его уху горн и изо всех сил трубит подъем. Какой сон перебил!

Завтракали под открытым небом. Таня приготовила пшенную кашу с салом. Каша явно была пересолена.

— Галичина! — меж тем восторженно ораторствовала повариха. — Галиция! Край, по которому проходило великое переселение народов. Здесь жили скифы, это еще в шестом веке до нашей эры, потом племена предков славян — венеды. Отсюда славяне вели торговлю с Византией. Потом пришли мадьяры, современные венгры. Славяне учили их земледелию. Затем мадьяры были оттеснены на запад…

Ребята, бросившие было ложки, снова принялись за кашу и с интересом слушали Таню. Всегда у нее в запасе захватывающие сведения обо всем, что касалось старины. Лишь Олег сидел с насмешливой улыбкой: ври, ври, мол, проверить-то тебя некому!

— Ты ешь, Олежка, — предложила Таня простодушно, — каша из концентрата, вкусная.

— «Кашетрата»! — передразнил Олег. — Ты вот лучше скажи, кашетрат, почему именно Галичиной называется эта область? — Он подмигнул Степе, приглашая его принять участие в подтрунивании над Таней.

— Галичина? А может от города Галич, что недалеко отсюда. Вообще-то это народ привык так любовно называть свою землю со времени княжеств Киевского и Галицкого… Даниил Галицкий в тринадцатом веке создал здесь много крепостей и городков. Кстати, он основал и Львов.

— Львов? — удивился Степа. — Откуда Даниил знал про африканских зверей, если город так назвал. Львы-то здесь не водились!

Он ждал, чтобы кто-нибудь подхватил его смех, но все смотрели на Таню, ожидая ее ответа.

— Водились здесь львы, — победоносно объявила девочка. — Сын у Даниила был по имени Лев. Вот в честь его и назван так город.

Но Олега не так-то просто переспорить. Усевшись поудобнее, он насмешливо начал:

— Однажды с Таней такой случай произошел: она обнаружила ценные археологические находки…

— Где? — заинтересовался Степа, но чувствовалось, что он уже заранее знал ответ.

— На стендах одного исторического музея! Федюк это зафиксировал в своем дневнике.

Ребята рассмеялись. Лишь Федя, находясь с Олегом в ссоре, нахмурился.

Лейтенант Зарубин любил слушать ребят, охотно смеялся над их шутками, шутил сам. И многому удивлялся. Откуда, например, ленивая с виду девочка Таня Сосновская так много знает? Она помнила даты, имена, названия мест и городов, рассказывала о важнейших битвах славянских племен с кочевниками. Сначала по простоте душевной он думал, что рассказов Тани хватит на один-два перехода, а она полмесяца говорит все новое и новое… А вот Лукашин. Кажется — это «ходячее легкомыслие». Но когда Степанчик на клочке бумаги начертил сложную схему генератора, а в другой раз подробно объяснил устройство телевизионного приемника на полупроводниках, причем Сашко, телевизионный мастер, не нашел в схеме ни одной ошибки, Зарубин развел руками. Чувствовалось, что многое, о чем Степа рассказывал, выстрадано долгими вечерами в техкабинете школы и в своей маленькой домашней лаборатории.

Каждый участник экспедиции изо дня в день раскрывался перед наблюдательным милицейским работником, как только еще строящийся дом: фундамент, первый этаж, второй, третий. А вот и внутреннее убранство… Сначала молодой офицер любил своих спутников просто так, как обычно взрослые любят всех ребятишек, но потом понял, что любит их за внутренние качества, как интересных своих современников. Даже сама их затея пойти по следам героев внушала уважение. Выходит, взрослые первыми, как это ни странно, начали забывать бывших товарищей по оружию. Героев, павших в боях за счастье народа, были тысячи. Но память с каждым годом отсеивала, отсеивала, и вот, наконец, пришло время, когда стали вспоминать лишь о десятках наиболее выдающихся. А где же основная масса, грудью своей преградившая путь завоевателям? Большинству из них не поставлены даже коллективные памятники. Взрослым не пришло в голову издать алфавитные списки погибших…

Прерывая мысли Зарубина, Сашко дал команду:

— Ста-ановись!

Олег бросил Тане в подставленный передник ложку, приложил к губам горн. Коля Сергеев в такт вырывавшимся на простор металлическим звукам декламировал:

Тревогу трубят!

Скорей седлай коня!

Оружие оправь,

Себя осмотри…

А все нараставшая песня трубы взывала:

Быстро на сборное место веди коня,

Стой смирно

И приказа жди!

Этому боевому сигналу научили ребят галицийские партизаны-кавалеристы.

— Группы, приготовиться к поиску!

Еще вчера после беседы с местными комсомольцами и пионерами было решено для сбора материалов разделиться на три группы, чтобы обойти как можно больше хуторов и сел. По наиболее трудному маршруту направлялись Федя, Ина, Степа и Касым. Вторая группа — Олег, Кама и Сашко — должны были двигаться по ранее намеченному плану. Остальные — Коля, Зоя, Таня и Зарубин — собирались в городок Золотой поток.

Проверив у всех снаряжение, Сашко еще раз предупредил, что в походе слово старшего группы — закон.

— У кого есть вопросы?

Ребята чувствовали себя солдатами, идущими на выполнение боевого задания, и пустых вопросов не задавали.

На мотоцикле вместе с дядей Мишей уехала группа Коли Сергеева. В коляске, доверху нагруженной имуществом, уселись Зоя и Таня. Следом за ними со стоянки снялась группа Сашко. Федя подошел к Олегу, протянул руку. С того утра, когда Олег заподозрил Ину в предательстве, мальчики не разговаривали. Настала пора сгладить недоразумение. Но Олег демонстративно отвернулся. Кама выскользнула вперед, пожала Феде кончики пальцев.

— Не волнуйся, товарищ начштаба. Я за ним присмотрю.

— Лучше за муравьями смотри, — отвернулся Олег, откидывая за спину горн. — Ну, чего ждем?

Федя долго смотрел вслед группе. Подошла Ина, дотронулась до его командирского ремня.

— Не огорчайся. Олег ни при чем…

— Я сам во всем виноват, — вдруг произнес Федя, — и зачем тогда в Москве показал телеграмму от Витьки! Думал — следопыт, разберется. А он… Лучше бы за Степанкой последил!

— Тс-с! — зашептала Ина, оглянувшись на подходящего Лукашина.

Федя нахмурил брови, скользнул взглядом по худенькой фигурке Степы, подумал: «Все равно разоблачу, дай только срок». Оглядев опустевшую стоянку, еще больше разозлился. Там, где стояли палатки и горел костер, остались обрывки бумаги, недогоревшие сучья, пустые консервные банки. Одну из них Федя пнул ногой. Она жалобно звякнула.

— В море, когда с военного корабля выбрасывают банки, их обязательно пробивают, чтобы они затонули. А почему, ответь, Лукашин?

— Чтобы ты, рыжий, не нашел эти корабли! — огрызнулся Степанчик.

Через десять минут третья группа экспедиции под командой Феди Прибыткова тоже вышла на дорогу.

* * *

Ласковый утренний ветерок коснулся кудрей кустарника. Невдалеке, поднявшись в голубую высь, запел жаворонок. Но вдруг, будто поперхнувшись, он смолк, кинулся вниз, к своему гнезду. На полянку, раздвинув орешник, крадучись вышел Витька Шапиро. Он свистнул. Тотчас же появился его товарищ по путешествию — Самойлов.

— Ну, что?

— Давненько убрались, — сказал Виктор.

Скоро на одном из кустов они увидели приметный красный лоскутик. Виктор поковырялся в корнях и извлек наружу маленький комочек бумаги. Печатными буквами химическим карандашом было написано:

«След. стоянка в Золотом потоке. Эксп. отряд разделился на три группы. Общий сбор в Коршеве. Там подробнее ты узнаешь. Часы, письма и чертеж в коляске мото у З.»

Васька глянул на записку, нахмурился.

— А кальки-карты почему нет? — раздраженно спросил он Виктора. — Ты предупредил, чтоб копия «Золотого места» была?

— Предупредил.

— Сосунок ты, длинный! — сплюнул Самойлов. — Теперь хоть работу бросай. Дать тебе напоследок как следует — и смыться!

— Да я тут при чем? — возразил Витька. — Ведь ты прозевал документ…

Самойлов приблизился к приятелю, вполголоса сказал:

— Ну, хватит. Попробуем сами схапать чертежик…

— Сдурел! Там же Зарубин.

Васька, не обратив внимания на возражения Виктора, присел на корточки перед потухшим костром и стал обдумывать план дальнейших действий.

* * *

Товарищ Миша вынашивал тайную мысль перехватить где-нибудь на дорогах Тернопольщины или Станиславщины серую «Победу» Витьки-пенициллина. Зарубина торопила все возрастающая активность противников экспедиции. Шапиро и Самойлов колесили по партизанским местам и всюду, где бывали, показывали пожилым людям замусоленную карту-кальку, спрашивали: «Не знаете, где это?» Получив отрицательный ответ, мчались дальше, надеясь опередить пионеров и захватить партизанский клад. После того как Коля Сергеев принес в штаб экспедиции письма молодого Васютина и часы Григория Ивановича, причастность «передового поста» к преступлению была доказана. И пора было действовать более энергично. Самый старший по возрасту участник экспедиции не мог допустить, чтобы победа была вырвана из рук ребят, самоотверженно преодолевавших трудности первого в жизни похода. Зарубин решил попросить местную милицию в Золотом потоке, где была назначена встреча двух групп отряда, принять меры. Сказав ребятам, что будет часа через два, лейтенант помчался на мотоцикле в городок.

* * *

В косых лучах заходящего солнца Золотой поток пестрел сотнями огней. Они искрились в окнах домов, густо разбросанных на покатой возвышенности. И по мере того как солнце садилось, огней становилось все больше. Они быстро взбегали вверх, к нагорным улицам, огибая зеленые островки садов и палисадников. На какое-то мгновение солнце потускнело, заслоненное облачком, и пестрая радуга, дрогнув, стремительно ринулась на нижние улицы, обдавая их сверкающим золотым потоком.

— Жалко, Инки-картинки нет с нами, — проговорила Таня и вздохнула. — Соскучилась я по ребятам.

— А мы? — ревниво подняла на нее глаза Зоя и замерла, глядя мимо подруги.

Коля повернул голову по направлению ее взгляда. Лицо его расплылось в радостной улыбке.

— Легки на помине!

От опушки леса к стоянке отряда, опережая друг друга, бежали ребята из группы Сашко Довгаля. Первой ворвалась в лагерь Кама. Вся в пыли, с растрепанными тонкими косичками, она бросилась в объятия Тани, доверчиво прильнула к ней.

— Наконец-то!

Сашко сбросил с плеч выцветший рюкзак. Он обрадовался встрече не меньше остальных и неловко проявлял свои чувства. Колю чуть даже не поцеловал. Одумавшись, толкнул ладонью в плечо, пробасил:

— Привет комиссару! Как раз на твое дежурство по отряду явился…

— Он знал, что сегодня заступать, так днем выспался. Прямо в очках заснул, — смеясь, сообщила Таня.

— Это чтоб нас получше во сне видеть, — не удержался от шутки Олег.

— А что делает группа Федюка? — спросил Коля. — Есть сведения?

— Полчаса назад Степанчик радировал, что подходят к хутору Усачи, — сообщил Сашко. — Мы будем ждать группу в Коршеве.

В разговорах и играх незаметно летело время. Путешественники угомонились только после возвращения товарища Миши. Новостей он, кажется, никаких не привез и на расспросы отвечал уклончиво.

Ребята сгрудились у догоравшего костра. На тесную от надвинувшегося мрака поляну вышла напоенная влагой и надушенная прелыми листьями прохлада. На ясном небе алюминиевыми заклепками заблистали редкие звезды. В овраге, около которого расположился отряд, все покрылось сизой, ползущей из каких-то таинственных глубин дымкой.

— Спать, спать! — скомандовал Сашко.

Когда наконец ребята разошлись по палаткам, Коля Сергеев приступил к дежурству. Обойдя кругом стоянку и не обнаружив ничего подозрительного, он заскучал. Подумав, раскрыл рюкзак, вынул из него мешочек из бязи и быстро набил его травой. Получилась упругая «груша». Не мешкая, повесил ее на прочный сук ясеня. Затем надел перчатки, сделал первый удар, потом еще, еще…

От усердной тренировки дежурного оторвал сильный шум. Не скоро понял Коля, что произошло несчастье: мотоцикл, в коляске которого удобно пристроился на ночь Зарубин, с грохотом летел в овраг. Бросив в костер хворосту, чтоб было светлее, дежурный, крича во все горло, помчался на помощь. В лагере поднялась суматоха. Ребята полуодетыми выскочили из палаток, побежали к оврагу.

Заглянув в пугающую бездну, Зоя вдруг пронзительно завизжала, заплакала неудержимо, навзрыд. Кама обняла ее за плечи, стала утешать.

— Ничего ты не понимаешь, — отстранилась Зоя.

Из глубины оврага раздался приглушенный голос Зарубина.

— Спокойствие, ребята! Все в порядке…

Сашко и Олег, а за ними Кама спустились вниз. Лейтенант сидел на траве, перевязывая носовым платком кровоточащую руку…

Проснулся он от шума мотора. Мотоцикл без управления несся к оврагу. Навстречу стремительно надвигалась мгла, и вот уже заблестела полоска свинцово-замшелой болотной тины. Лейтенант с трудом дотянулся до руля, вывернул мотоцикл в сторону. Машина ударилась о невысокую кочку, затерянную в осоке, и остановилась.

— Испугал я вас, братцы! — виновато улыбаясь, закончил свой нехитрый рассказ товарищ Миша. — Но, честное слово, не понимаю: как мотоцикл снялся с тормозов?

Дрожащими пальцами Кама осторожно коснулась царапины на его лице.

— Говорила я… Кругом одни бандиты тут!

Найдя среди взволнованных ребят Олега Пастухова, Зарубин попросил:

— Осмотри-ка место, где стоял мотоцикл. Возможно, это объяснит нам кое-что…

Не прошло и четверти часа, как Олег обнаружил свежие следы. Увлекая за собой ребят, он, как заправский следопыт, пошел дальше.

— Еще один человек! — шаря руками в траве, воскликнул Олег. — Вот оба закурили. Спичка! Надломлена. Значит, нервничали.

Следы оборвались у самого шоссе. Зато на росном асфальте появились свежие отпечатки автомобильных скатов.

— Легковик, — угрюмо разъяснил Олег товарищам и сделал вывод: — Все ясно: мотоцикл товарища Миши снят с тормозов! Понятно, это могли сделать только Витька Шапиро и Васька Самойлов…

Уже совсем рассвело, когда пионеры окончательно пришли в себя. Все с опаской посматривали на кручу, с которой падал Зарубин.

— Как бы чего не случилось с группой Феди Прибыткова? — заволновался Сашко.

Он сел за рацию, долго прощупывал эфир, наконец услышал позывные передатчика Степы Лукашина…

НА ДАЛЕКОМ ХУТОРЕ

— Населенный пункт Усачи! — важно сказал Федя. — Здесь станем на ночевку.

Он поднял к глазам бинокль, потом медленным жестом черкнул на карте «галочку»: еще одно украинское местечко.

Наблюдая за манипуляциями Феди, Ина едва сдержала улыбку. Она невооруженным глазом давно уже видела хутор. Он состоял из аккуратных хат-мазанок, выстроившихся двумя порядками вдоль реки Серет. На средине выделялся одинокий кирпичный дом.

Однако и этот ориентир явно не удовлетворил Федю. Он вскинул вверх левую руку с наручным компасом, проверил, где юг, а где север. Ничего не поделаешь, начальник штаба экспедиционного отряда любит подчеркнуть свое особое положение, щегольнуть перед друзьями умением пользоваться и биноклем, и картой, и компасом. Хочет дать понять, что не зря таскает это снаряжение по шляхам и проселкам Галиции.

Так, идя след в след за Федей, путешественники миновали первые хаты, подошли к просторному, недавно выстроенному кирпичному дому.

Над дверями все увидели вывеску:

Усачівська

неповна середня школа ім. Степана Хомчіка

— Какой такой есть этот товарищ Хомчик? — прервал длительное молчание Касым Тажибаев.

— Разве не ясно: украинский государственный деятель, — уверенно ответил Федя. Оглядев свою группу, спросил: — Ну, где нам остановиться?

— А вон, — Степанчик Лукашин показал на ближайшую мазанку. Ему очень хотелось поскорее отдохнуть. За всю дорогу он так и не доверил никому нести свою тяжелую рацию.

Федя внимательно окинул взглядом хату. Выбор Степанчика, как и следовало ожидать, он не одобрил. Не мог же старший группы прислушиваться к мнению ненадежного человека! Достав из глубокого кармана штанов-галифе пилотку и натянув ее на непослушные свои вихры, энергично махнул рукой, показывая на самую крайнюю хату. Касым, Ина и Степанчик беспрекословно подчинились.

Дверь путешественникам открыл пожилой колхозник. Правый рукав его порыжевшей от времени трофейной куртки заколебался на ветру. «Инвалид войны», — подумал Федя с уважением, прикладывая руку к пилотке.

— Разрешите остаться ночевать, товарищ.

Колхозник внимательно оглядел его, улыбнулся, заметив поверх запыленной гимнастерки мальчишки бинокль, планшетку и еще какие-то ремешки.

— Здоровеньки булы, хлопцы, — поздоровался он. — Звиткиля путь держите?

— Из Москвы…

— О то добре! — обрадовался колхозник. — За писнями?

Не ожидая ответа, он до отказа распахнул дверь, радушно пригласил в дом.

Держа в руках отяжелевшие за день рюкзаки, ребята вслед за своим предводителем перешагнули порог. Хозяин повернул выключатель. В ярком электрическом свете Ина увидела диван самодельной работы, небольшой квадратный стол, на котором лежали снопики пшеницы и грудка початков кукурузы. На стене висела небольшая рамка с вделанной в нее фотографией мальчика лет тринадцати-четырнадцати. Ниже, на гвозде, висела старая противогазная сумка.

— Располагайтесь, хлопцы, — заспешила к ребятам невысокая женщина. Загорелое, еще не старое лицо ее обрамляли совершенно белые волосы, уложенные на затылке в небольшой узел.

Первым на гостеприимный голос хозяйки отозвался Лукашин. Он смело прошел к облюбованному еще с порога дивану и опустил на него рацию. Федя и тут захотел проявить свою власть, сказал:

— Вещи вон туда надо, Степан, — и показал в угол комнаты.

— Степан? — переспросила хозяйка. Вглядевшись в Лукашина, она со вздохом опустила руки и быстро вышла из комнаты. Ине показалось, что плечи ее задрожали. Следом за женщиной поспешил выйти и хозяин.

Ребята, как только остались одни, сразу почувствовали себя свободнее. Степанчик, послушный Фединому приказу, поставил в угол рацию и, не в силах даже разговаривать от усталости, положил на нее голову, задремал. Рядом, пододвинув под себя половик, примостился казначей отряда Касым Тажибаев.

— Странный дом, — зашептала Ина, присматривая себе местечко. — Хозяйка плачет, хозяин куда-то пропал. Пойдемте в сельуправу, а?

— Сельуправы тут нет, — почесал затылок Федя. — Хутор же…

— А если в школу?

В сенях послышался топот ног, и вскоре в хату вошли три хлопца. Одного из них ребята узнали: это был их проводник пионер Курупчинской дружины Тарас Чухно.

— Тараска? — не поверил своим глазам Федя, подавая руку. — Откуда?

Тарас сбросил у порога ботинки-кеды, заставил то же самое сделать своих друзей. Только после этого заговорил:

— Та мы ж писали… Были на могиле Героя Советского Союза Вали Котика. И с мамой его, Анной Никитичной, разговаривали.

— Вам большой привет от нее, — вставил один из хлопцев.

— А от нас передали? — вскочил Касым.

— Все сделали, не беспокойтесь. Вашу радиограмму нам в Шепетовке вручили… А Валек, как живой, стоит на гранитном постаменте. Одной рукой сжимает автомат, другой — приветствует всех нас. В кирзовых сапогах, таких же, как у Феди вот… Тысячи ребят идут к памятнику!

— А сюда, в Усачи, зачем?

— Как зачем? — удивился Тарас. — Ведь у товарища Хомчика, Сергея Харитоновича, где вы остановились, тоже сын погиб, четырнадцати лет. Степаном звали. Бандиты с парнишкой расправились. Теперь бы какой гражданин был!

— А мы ничего не знали! — вскрикнула Ина.

— Мы и сами об этом узнали только в Шепетовке, от матери Вали Котика. Много, сказала она, ребят-героев на Украине…

— Значит, школа его именем названа? — Лукашин локтем пихнул Федю, скорчив рожицу, шепнул: — Эх ты, «государственный деятель»!

Родители Степы Хомчика поставили перед ребятами два блюда с яблоками. Самое крупное Оксана Максимовна, — так звали седую женщину, — подала Степанчику Лукашину и погладила его белобрысую голову:

— Ешь, сынок…

Но ребята позабыли и об еде и об усталости. Окружили хозяев, пододвинули табуреты.

— Расскажите, пожалуйста, о Степе, — попросила Ина.

Сергей Харитонович задумался. Оксана Максимовна вздохнула, провела рукой по глазам и так сидела молча, не шевелясь, до тех пор пока Федя не опустился рядом с ней на пол и не поцеловал руку. Она была загрубевшей, теплой, такой же, как у бабушки.

— Беда-то наша после войны случилась, — медленно проговорила Оксана Максимовна. — Степа наш в ту пору в ваших годах был. В точности такой, как ваш Степанчик…

— Когда воевали мы с Гитлером, пришлось мне, хлопчики, партизанить, — начал свой рассказ Сергей Харитонович. — Степа помогал мне. Связь держал, в разведку ходил… И ни разу не попался! А предателей, гитлерчуков из бывшего петлюровского сброда у нас было тут предостаточно…

Он на минуту прикрыл глаза, помолчал.

— Как пришла к нам Советская власть в сорок четвертом году, учиться бы да учиться Степану. Снова школа открылась! А дел-то сколько прибавилось у хлопцев! Весной сажали деревья в садах, вырубленных фашистами, ходили по хуторам с плакатами — собирали средства на танковую колонну, помогали семьям фронтовиков: то дрова привезут, то огороды от сорняков выполют… Радовался я, видя как во всех ребячьих затеях первым наш Степан!

— А когда война кончилась, — продолжал Сергей Харитонович, — остались у нас в Галичине да и в Подолии запроданцы — недобитые бандеровские бандиты, гитлеровские наймиты. Прятались они по лесам, оврагам, убивали из-за угла коммунистов, вредили чем могли. Заметил я как-то в тетрадях у сына записку. Бандиты угрожали ему, требовали снять красный галстук. Не мог Степан снять этот галстук, никак не мог. Ведь еще во время войны его привезли возвращающиеся из госпиталя с Большой земли партизаны и надели своему связному… Пошел я в район доложить о записке, а когда вернулся… Черное дело свершили бандиты!

— А где сейчас галстук Степана? — спросил Тарас.

— Нету, хлопцы, — вздохнул Сергей Харитонович. — Как убили мальчика националисты, галстук забрали. А зачем он им?!

Тарас положил руку Феде на плечо и, привстав, снял с себя галстук. Федя Прибытков последовал его примеру. И вот фотографию Степана Хомчика, партизанского связного, первого пионера хутора Усачи, обрамили два красных, как знамена, пионерских галстука.

— Спасибо, друзья!

— Убийц, конечно, поймали? — спросил Касым.

— Поймали, да не всех, — глухо пояснил старик. — Главный бандит сховался. Говорят, утек в Западную Германию. Но все равно суда народного он не минет!

— Не минет, — подтвердили ребята.

Сергей Харитонович поднялся с табурета, подошел к фотографии сына. Приблизились и гости. Худенький и, правда, похожий на Степанчика-москвича парнишка. Глаза веселые, круглые; они словно спрашивали: неужели всем так жить нравится, как мне, Степану Хомчику? Концы пионерского галстука у юного героя аккуратно уложены на узкой мальчишеской груди. Левая рука прижата к сердцу. В руке что-то зажато.

— Покажи, что у тебя, — как к живому обратился Федя к портрету.

Оксана Максимовна сняла с гвоздя противогазную сумку. Осторожно, словно раненую птицу, извлекла из нее серо-зеленый матерчатый комок.

— Вот она, миленькая…

— Это же буденовка! — не помня себя, завопил Федя.

— Уж как любил ее наш хлопчик, хотел в музей послать. Не успел, — Оксана Максимовна не сдержалась, всхлипнула. — Ото таке наше щастя!

— Откуда здесь буденовка? — воскликнула Ина.

— Комиссара Прибылова, — ничего не подозревая, ответил Сергей Харитонович. — Рейд отряда Прибылова тут проходил в двадцатом году…

— Да что ж это такое? — совсем растерялся Федя. — Как же так?

Касым Тажибаев поднял стиснутый кулак к самому его лицу, зашептал:

— Старший группы называется. Начальник штаба экспедиции! Военное обмундирование носишь… А ничего не знаешь!

Федя шагнул к Сергею Харитоновичу и, запинаясь, сказал о цели экспедиционного отряда. Пожилой человек заметно растерялся, когда до его сознания дошло, что в гостях у него не просто путешественники, а исследователи. Они приехали из столицы дознаться о судьбе его, Сергея Хомчика, боевого товарища. А когда убедился, что перед ним и внук Игната Никитича Прибылова, то совсем сдал. Даже голос изменил ему, а из глаз брызнули слезы. Да как тут не взволноваться, когда рядом с твоим, уже порядком шалившим сердцем бьется молодое, горячее!

Прижимая к себе внука боевого соратника, бывалый солдат словно сам помолодел. И вспомнились походы, боевые песни на привалах:

Шабли ще у нас блищать,

И рушницы нови,

И ми ворога рубать

Хоч зараз готови!

Как живой встал в памяти Игнат Никитич — порывистый, легкий в седле, стремительный в атаке. За ним мчалась всегда готовая обрушить на врага удары клинков беспощадная конная лава. И в грозном «Ур-ра!» тонули жалкие выкрики «виват» панских улан, разрозненные голоса «слава» черношлычников из петлюровского охвостья. И всегда в самой гуще боя развивались на ветру нашлемники знаменитой буденовки. На ней, как огонь неугасимый, рдела пятиконечная звезда.

Эх ты, буденовка! За время рейда по Галиции эскадрон Прибыткова разросся, а буденовок было всего двадцать две, ровно столько, сколько конников начали свой трудный поход. Берегли их бойцы как самое дорогое, самое родное и близкое. Берегли как знамя! Падал краснозвездный солдат, пронзенный пикой из банды «вильного козацтва» — самостийников, умирал от американской, английской или французской пули, пущенной панским жолнером, падал от клинка, поднятого анархо-кулацким выродком Махно, изгнанным с Украины, а буденовка продолжала свое дело. Она переходила к товарищу. Ее вручали в строю перед развернутым знаменем с изображением Ленина. Вручали как высшую революционную награду.

Когда Сергей Харитонович рассказал о знамени, Феде сразу припомнился дядя Гриша с завода имени Владимира Ильича.

— Была надпись на знамени? — придвинулся он к партизану.

— А как же! Такая надпись, что все буржуи паникувалы: «Вперед, к победе мировой революции!»

— Честное пионерское, это очень интересно! — воскликнул Федя. — Ведь и на том знамени, что Михаил Иванович Калинин отвез в действующую армию, было то же самое!

Партизан поцеловал Федю в дрожащие губы, сгреб пионеров здоровой ручищей в кучу:

— До чего же гарно, ще живут на свете такие люди, как вы! Все расскажу вам, все! А сейчас… — он протянул Феде буденовку: — самое дорогое передаю вам, товарищи пионеры!

Федя прижал к груди буденовку. Засаленная изнутри, с двумя пулевыми пробоинами и сабельным разрезом, аккуратно заштопанным, она была для него теперь самой дорогой вещью на свете. Ведь эту буденовку, может быть, носил дед!

Когда Сергей Харитонович успокоился, Ина попросила его рассказать о том, как он познакомился с Игнатом Никитичем.

— С самого начала, с самого начала…

— В двадцатом году я батрачил в Новеле, — сказал партизан. — Однажды вижу: у панов паника, бегут пилсудчики что есть мочи. И от кого? От двадцати двух буденновцев…

И Сергей Харитонович, сам того не подозревая, повторил участникам экспедиции рассказ старика Васютина, только подробнее.

Когда белополяки отступали, в их войсках царила паника. По следам непрерывно двигались дивизии Первой Конной армии. Двадцать два разведчика с пятью пулеметными тачанками, разгорячась, ускакали вперед. Ночью они напали на штаб вражеского соединения. Белополяки подумали, что перед ними вся Конная армия, и кинулись отступать. Так группа разведчиков гнала большую силу панских легионеров.

— Ну, как можно было мне, батраку, не пойти с теми двадцатью двумя буденновскими разведчиками! — закончил Сергей Харитонович.

— И вам буденовку тогда дали? — заглядывая в глаза старику, наивно спросил Степанчик.

— Э, нет, друже, — улыбнулся Сергей Харитонович. — Дело было так. Шел я с отрядом Игната Прибыткова до Городенки, где меня ранили. Очнулся: незнакомая хата. Один. Понял, что оставили меня товарищи… Обидно было, не скрою. И тут увидел на груди этот ватный шлем. Аж рана болеть перестала, силы вернулись. Честь оказали мне однополчане, наградив буденовкой, словно орденом… В Городенке я отлежался у верных друзей. Но жить было нельзя: вскоре появились осадники — кулаки. Меня могли выдать дефензиве — польской охранке, и я поселился вот здесь в Усачах. Завел семью… Степане наш родился! Прятал я награду все годы, вплоть до освобождения Западной Украины Красной Армией в 1939 году. А как пришли наши в Усачи, взял за руку Степана, и пошли мы встречать советские танки. Впервые тогда надел он буденовку! Удивлялись танкисты, вот как вы сейчас, спрашивали, откуда тут быть такой редкости?

Касым поинтересовался, куда пошел отряд после того как был получен приказ о прекращении военных действий.

— К границе, к Збручу, — задумчиво ответил Хомчик. — Но я слыхал, что Прибытков так и не дошел… Легионеры стремились разоружить отряд, отобрать у него ценности, отбитые некоторое время назад у отступавших белых панов. Для этого даже вооружили банды самостийников-петлюровцев, интернированных по договору с Советским правительством. Большие ценности были у отряда, они очень бы пригодились там, на советской стороне.

— Эти ценности дед с бойцами зарыли под двумя каштанами, — напомнил Федя. — Мы должны найти!

Сергей Харитонович погладил Федю по голове, сказал:

— К сожалению, я не был уже в отряде… Но многие в Галичине и Подолии уверяют, что клад действительно зарыт где-то под двумя каштанами. Может быть, где-то у Подельска. Там, сказывают, у пограничной заставы Игнат Никитич и дал пилсудчикам последний бой…

Он глянул на ребят, что-то припоминая, потом торопливо добавил:

— В селе Луговинах, на Збруче, живет человек один — Иван Порфирьевич Кремень. Сказитель и бандурист. Многое знает! Вам надо обязательно встретиться с ним…

Федя распрямил плечи, поправил на груди гимнастерку. Пообещал:

— Мы разыщем Ивана Порфирьевича, дознаемся у него обо всем…

Только тут он заметил, что хата была полна народу. Пришли пожилые люди, комсомольцы и школьники со всего хутора. Всем хотелось дополнить рассказанное старым буденновцем о Прибыткове, поделиться воспоминаниями о первом усачевском пионере Степане Хомчике.

Беседа затянулась бы за полночь, но Оксана Максимовна, сказав: «Утро вечера мудренее», повела гостей в сад, где для них была истоплена баня. Долго удивлялась пожилая женщина, как это начальство экспедиции не предусмотрело в походе такого важного мероприятия.

* * *

Проснувшись на другой день, Федя увидел свой порядком потрепанный костюм заштопанным, выстиранным, выглаженным. Такие же превращения произошли и с одеждой остальных ребят. Степанчик крутился по хате в широченных шароварах, восхищался:

— Эх, в таких только по праздникам!

На столе Тарас увидел записку. Сергей Харитонович писал, что он и Оксана Максимовна будут весь день на колхозном току.

Постояв в молчании перед портретом Степана Хомчика, обрамленным двумя пионерскими галстуками, ребята вышли из хаты.

Сергей Харитонович обрадовался пополнению, быстро указал, что надо делать. Курупчинцы стали убирать солому из-под молотилки-полусложки, а москвичи занялись подноской снопов. Ина Шапиро помогала весовщику подсчитывать зерно, которое возили с тока в колхозный гамазей — склад.

В минуты перерыва девочка наблюдала за дружно работавшими товарищами. Они были плотно окутаны поднимавшейся от молотилки пылью. Забывшись, Ина отошла от весов, укрылась под навесом и достала свой любимый блокнот. Долго смотрела на сделанный ночью эскиз «Бандеровцы допрашивают пионера», внесла поправки. Герой нисколько не боится своих врагов, он просто удивлен, словно спрашивает: «Зачем живут на земле эти подлые, злые люди?»

Сергей Харитонович, подойдя к девочке, посмотрел на рисунок, сказал:

— Так, так дело было, гарненька… Гитлерчуки предупреждают Степана, чтоб он не сбивал хлопцев в пионеры. А он им прямо и говорит: «Все равно придет конец вам, запроданцы!»

Когда старик отошел, юная художница, перевернув страницу, не спеша, штрих за штрихом, стала набрасывать его портрет. Старый боец за свободу Украины, а теперь бригадир колхоза показывает Феде Прибыткову, как подтаскивать снопы к молотилке, чтобы не выбивалось зерно. А вон — мама Степы Хомчика Оксана Максимовна. Рядом с ней — улыбающееся широкоскулое лицо Касыма Тажибаева: он помогает пожилой женщине убирать солому…

Радист группы Степанчик Лукашин в назначенное время включил свой передатчик и связался со штабом экспедиции. Торопливо отстукал начальнику отряда Сашко Довгалю важные сведения, добытые товарищами. Когда перешел на прием, то неожиданно получил категорический приказ: «Срочно оставить намеченный маршрут. Всеми возможными способами идти соединение остальными группами город Коршев». Угрожающие последние две буквы передачи «ЧП» — чрезвычайное происшествие — сразу насторожили. Все заволновались, стали приводить в порядок походные мешки.

Ребята из Курупчинской пионерской дружины неохотно расставались с москвичами.

— Приезжайте на будущее лето, — пригласил Тарас. — Создадим сводный отряд пионерской экспедиции. Позовем ребят и из народной Польши. Обдумаем сообща маршрут. На земле нашей столько всего бывало, что всем пионерам Союза надолго работы хватит… Согласны?

Сергей Харитонович и Оксана Максимовна вышли проводить группу далеко за околицу, и, прощаясь с ребятами, Оксана Максимовна не могла удержаться от слез.

ДОРОГИ СБЛИЖАЮТ И РАЗЛУЧАЮТ

В лощине заблестела безымянная речушка. Она то струилась по камешкам, то пряталась в зарослях камыша. Откинувшись от руля мотоцикла, Зарубин оглянулся на Зою Козлову, съежившуюся в коляске. Рядом сидел Коля Сергеев.

— Так ты скажи, Зоя, что знаешь… Даю слово помочь тебе!

Девочка еще ниже опустила голову, упрямо ответила:

— Ничего, ничего я не знаю…

Вымпел экспедиционного отряда, укрепленный над рулем мотоцикла, шелестел на ветру, подсмеивался, шептал: «Еще и врешь! Еще и врешь!»

— Неправильно ведешь себя, Зоя, — вмешался в разговор Коля Сергеев.

— Отстань, — зло глянула на комиссара девочка. — Доказательство у тебя есть?

Коля промолчал.

Метрах в ста позади мчалась пятитонка. В кузове ее в самых непринужденных позах среди ящиков и корзин разместились ребята. За два дня, прошедших после случая под Золотым потоком, и после того как вернулась в отряд группа Федюка, принеся в штаб экспедиции исключительно ценные сведения, ребята вновь рассорились. Олег продолжал накапливать материалы, изобличавшие Инку в предательстве, а Федя преследовал своими подозрениями Степанчика. Эх, и плохо же, когда не ладится дружба!

Инка неотрывно глядела на далекие холмы с мягкими, фиолетового цвета зубцами леса. Даже закрыв глаза, она видела перед собой их кружевные узоры, похожие на украинскую вышивку. Кама всю дорогу грызла яблоки, отплевываясь коричневыми, блестящими на солнце семечками, хвалилась:

— Мичуринские!

Олег подал ей очередное крупное яблоко и заявил:

— Наша биологичка занимается яблоненасаждением. Там, где бросила семечки, вырастут яблони. И так по всему шоссе до самого Коршева.

— Угадал-таки! — обрадовалась Кама и попросила: — Олежка, достань Инке. А то она что-то нахохлилась…

— Перестаньте красть яблоки, — не сдержался Федя, угадав причину Ининого недовольства.

Олег словно ждал его замечания. Он встал. Держась руками за веревки, стягивающие ящики, закричал:

— Не придирайся! Мы тебя насквозь видим. Всегда. Инку поддерживаешь. Права — не права, а молчи перед ней!

— Начштаба прав, — остановил его Сашко. — Мы сейчас как охрана колхозного имущества, а сами яблоки берем. Хорошо разве?

— Я, выходит, воровка? — выкрикнула, как ужаленная, Кама и тут же поползла к кабине, забарабанила своими кулачками-молоточками по железному верху. — Дядя водитель!

— Чего вам, ребята? — спросил шофер, притормаживая машину.

— Яблоки можно брать?

— Можно, можно…

Олег победно посмотрел на Федю и немедленно достал из ящика еще одно яблоко, протянул Каме. Шофер остановил его.

— Из этого ящика нельзя, молодой человек, — заметил он. — Берите те, что у заднего борта. Видите? Там я чуть-чуть битые отобрал. Ешьте сколько душе угодно.

— Простите, — спохватилась Кама, — мы не знали.

— А вы что, неграмотные? — удивился шофер.

Грузовик снова тронулся, а ребята, теснясь, читали на ящиках крупные штампованные надписи: «ВСХВ, Павильон Украины».

— Эх, — почесал затылок Олег, — и как мы слона-то не приметили!

Никто не рассмеялся. Всем было немножко неудобно.

— Давайте-ка споем нашу пионерскую, — предложил Сашко и пообещал: — А ссоры ваши, друзья, сегодня в Коршеве разлетятся в дым. Будет сбор, и на нем поговорим обо всем.

Федя торжествующе глянул на Олега, шепнул:

— Вот, вот, там-то мы выведем твоего Степанчика на чистую воду, Следопыт!

Олег ничего не мог ответить, так как набрал полные легкие воздуха, чтобы подхватить запев; он только страшно выпучил глаза, словно говоря: «Мы — враги навсегда!» Федя равнодушно отвернулся от него и стал смотреть вперед.

Дорога пересекала равнины, взбиралась на холмы, затем быстро сбегала с них, зарываясь в зеленые пещеры лесных массивов. Справа и слева появлялись дома дорожников, рукава синих, как небо, речушек, стога сена, пастбища, сады, раздвоенные столбы высоковольтных линий. Со свистом проносились перила мостов. Не успеешь разглядеть одно, как вдали, стремительно приближаясь, появляется другое. Только и оставалось неизменным в этом многокилометровом, захватывавшем дух просторе — бесконечно бегущие телеграфные столбы. Не видно, откуда начинают они свой бег и где кончается он. Столбы можно догонять, загадывая, сколько осталось до того вон поворота, до мостика, до маячившего над лесной опушкой ветродвигателя, а потом начинать счет снова.

И все вокруг словно посыпано золотистой солнечной пылью.

Кто не испытал волнения, мчась с предельной скоростью по блестящей от солнца, то ровной, как стрела, то извилистой, как горная речка, широкой ленте автострады! Дальние ветры, обдавая запахами больших и малых городов, строек, родным ароматом земли, напевают сердцу новые песни, подсказывают планы на будущее.

Ина откинула за спину упрямую свою косу и ощупью нашла Федину руку.

— Дороги сближают, дороги разлучают… — в раздумье произнесла она. — Вот где мудрость, а не тот угрюмый осокорь. Помнишь?

Скуластое лицо ее с мелкими веснушками на щеках порозовело. Оно оказалось совсем рядом. Федя глянул в глаза девочки; в них отражались мчавшиеся мимо поля и перелески, бездонное небо с серыми облаками. И еще в них было что-то новое и незнакомое… Этого не поймешь и не объяснишь! Ведь год-два назад была Инка Шапиро девчонка как девчонка, царапка. Федя, хоть и сидел с ней за одной партой, не замечал ни этих веснушек, ни маленького носика с горбинкой, ни самых лучших в классе волос. А вот сейчас Ина стала другой. И что это с ней? Голос не писклявый, а мелодичный, движения мягкие, медлительные. Словно девочка задумалась над какой-то новой своей акварелью и избегала резких жестов, чтобы нечаянно не испортить рисунка…

Федя ответил Ине кивком головы: конечно же, он не забыл осокорь.

— А волосы у тебя в тот вечер почему-то степной полынью пахли, — неожиданно для самого себя сказал мальчишка и, спохватившись, до крови прикусил язык.

Да, хороша и умна дорога. Она читается, как самая увлекательная книга, и каждая страница ее раскрывает новые миры.

* * *

Показались дома Коршева, узкие кривые улочки. У моста через небольшую реку наперерез быстро идущему мотоциклу выбежала девочка в синих спортивных шароварах. На рукаве алела повязка. Зарубин притормозил.

— К борьбе за дело Коммунистической партии будь готов! — подняла девочка руку для пионерского приветствия.

— Всегда готовы! — ответили товарищ Миша и Коля Сергеев.

— Проводник Коршевской дружины Зина Гончаренко, — представилась девочка, сверкая черными как уголь глазами. — Пожалуйста в нашу школу, на отдых!

Подошел грузовик. Ребята здоровались с проводником.

— Садись, — предложил товарищ Миша Зине. — А ты, Зоя, пересядь к нашим ребятам.

Зоя поспешно выпрыгнула из коляски. Вместо того чтобы взобраться в кузов грузовика, она, не оглядываясь, побежала прочь.

— Что это с ней? — заволновалась Таня Сосновская и крикнула: — Зойка, ты куда?..

Федя догнал Зою в подъезде большого серого дома, на котором красовалась вывеска «Пошта».

— Вернись сейчас же, — загородил он дорогу девочке. — Скоро сбор будет, встреча с Коршевской дружиной.

— Что тебе надо? — резко отстранилась Зоя, но одумалась и, не глядя на мальчика, объяснила: — Телеграмму маме хочу послать.

— Успеешь! Мне вот тоже письмо надо отправить. Кате, в Сибирь!

— Нет, не успею! Я завтра домой уеду! — отрезала Зоя. — Попрошу, чтоб мама мне денег на дорогу выслала.

— С ума ты сошла! — возмутился Федя и попытался урезонить беглянку, — дело до конца не довели, а ты дезертируешь…

— Идем-ка, что я тебе скажу, — Зоя втолкнула Федю в помещение почты и, сощурив глаза, зашептала: — Знаешь, какой сюрприз преподнес нам «мильтон»? Он всех по очереди допрашивает, как на следствии. И все про Инку…

Федя сел на скрипучий стул, удивленно уставился на девочку. Остренькое, с прыщиками на лбу и подбородке, лицо ее выражало тревогу и преданность. Лишь на губах блуждала какая-то непонятная улыбка.

— Не может быть! — усомнился Федя.

— Допрашивает, стращает! — упрямо, с ожесточением воскликнула Зоя. Бесцветные минуту назад глаза ее покраснели. Она достала крошечный платочек.

— Да не реви ты, — рассердился Федя. — С какой стати он к Инке придирается? Ведь надежнее во всем мире человека нет!

— Ты веришь мне? — Зоя придвинулась к Феде. — Скажи честно, веришь?

— Чудачка ты. Конечно, верю. Пошли. Это все Степкины и Олеговы проделки, — сказал Федя.

— Ты хороший, Федюк, — улыбнулась Зоя, заглядывая ему в глаза. — Недаром тебя Инка любит.

Федя все больше удивлялся.

— Четырнадцать «рокив», а ничего не смыслишь, — продолжала меж тем Зоя. — Инке ведь больше лет, чем тебе. Нет, правда. Девочки развиваются года на два раньше мальчишек. Мама мне говорила. Поэтому и привязанность у них проявляется раньше и сильнее… Только Инка хитрая!

Федя густо покраснел, и его лицо стало похоже на спелый помидор. Он выбежал на улицу. Зоя не отставала, продолжала вкрадчиво:

— Не давай Инку в обиду и меня. Хорошо?

— Ладно, — чтобы отвязаться наконец от Зои, буркнул Федя. — Будь спокойна!

По тому, куда шли местные школьники, слыша их мягкую нерусскую речь, в которой повторялись слова «Москва», «экспедиция», Федя понял, где остановились на отдых товарищи.

* * *

Строгие звуки трубы и требовательная дробь барабана заполнили двор Коршевской школы, сзывая пионеров.

Тревогу трубят, скорей иди на сбор,

Знамя вперед — встань рядом с ним!..

Тра-та-та, тра-та, та-ра-та, та-та!..

— Становись под вымпел отряда!

Когда официальная часть сбора окончилась, стало тихо, словно в класс вошел новый учитель.

— Вольно, — скомандовал Сашко. — Комиссар экспедиционного отряда Николай Сергеев сделает важное сообщение.

Коля оглядел столпившихся в дверях и коридоре коршевских ребят, сделал полоборота к участникам экспедиции:

— Нами пройдена большая часть маршрута… Все вы, наверное, чувствовали, что нам мешало в походе подозрение друг к другу. И все из-за того, что впереди нас или по пятам за нами шла машина Витьки Шапиро. Федюк не доверяет Степанчику, Олег за Иной следит. Начались ссоры. Среди пионеров этого не должно быть — мы одна семья! Кто, думаю, пакостит? И тут приметил, что по утрам один из участников похода отлучается от стоянки в лес. Куда, думаю? Ну, если Кама, то понятно: гербарий там у нее или муравьи. А если Инка, — натуру для своей акварели ищет…

— Да не тяни ты, — поторопили Колю ребята.

— Помнишь, Федя, на одной из ночевок, перед тем как разделиться на поисковые группы, я попросил у тебя фотоаппарат? Так вот, когда подозреваемый мной человек положил записку в условленное с Витькой место, я его и сфотографировал. Доложил, как положено, начальнику отряда Сашко и передал ему снимок. Вот и все.

Ох, как забилось сердце у Феди — начальника штаба! Во-первых, сейчас выведут на чистую воду Степку, и подозрения против Ины сразу отпадут. Во-вторых (это плохо), почему обошли его, Федюка, в таком важном деле и не проинформировали о готовящемся разоблачении? Подожди же, Колька-комиссар!

Сашко извлек из планшетки фотографии. Одну он передал Касыму, тот — Феде. Снимок был сделан плохо: на переднем фоне едва вырисовывался силуэт… нет, никак не Степанчика! Это наверняка была девочка. Она что-то привязывала к дереву. Вторая фотография попала Каме, и та сразу же завизжала:

— Знакомый почерк!

— Конечно, знакомый, — со знанием дела вмешался Олег. — Помните, точно таким же почерком была написана записка Антонине Антоновне, когда Федюк удирал… Ты не обижайся, Федюк, ладно?

— Я не обижаюсь… Но кто же все-таки предатель? — И он снова исподлобья взглянул на ничего не подозревавшего Степанчика.

— Давайте лучше прочтем, что сказано в записке, — предложил Сашко.

«След. стоянка в Золотом потоке, — по слогам с запинкой читала Кама. — Эксп. отряд разделился на три группы. Общий сбор в Коршеве. Там подробнее ты узнаешь. Часы, письма и чертежи в коляске мото у З.»

Сашко положил на стол серебряные часы Григория Ивановича Васютина и пояснил коршевским пионерам, каким образом они и письма Ивана Васютина оказались в штабе отряда.

— Кто же, кто же? — теряя терпение, закричали все.

— Козлова, вот кто! — громко ответил Коля и снял очки.

В классе наступила тишина. Она была продолжительной. Слышно было, как на всю комнату тикают васютинские часы, словно кто-то часто-часто стучал в оконное стекло.

— Наводчица — Зойка! — закричал, размахивая руками, Олег. — Жуликов навела на квартиру Васютина на Зацепе. В уголовном кодексе такое квалифицируется…

Не скоро понял Федя то, что происходило. Он все еще был под впечатлением разговора с Зоей на почте. Ему было очень обидно, что хитрая девчонка не только обманула его, но и ловко сумела завербовать в союзники. Вот и верь после всего такого людям!

Участники похода и местные пионеры, как и Федя, с удивлением оглядывали Козлову, словно впервые видели ее. Зоя не выдержала, отвернулась, в то же время метнув в Зарубина полный ненависти взгляд.

— Почему ты делала так? — тихо спросила Ина бывшую свою подругу. — Мы старостой класса тебя выбирали. Помнишь, в самом трудном году, когда нас с мальчиками в один класс посадили… Эх ты, Зоя! — Задохнувшись, Ина не могла больше продолжать.

— Да оставьте вы ее, — вдруг раздался в дверях голос проводника местной дружины Зины Гончаренко. — Какая она Зо-я!

Все притихли. Коршевская пионерка высказала мысль, которая почему-то никому не пришла в голову.

— Имя Зои!..

Пионеры, сжав кулаки, подались к Козловой. Голоса их дрожали.

— Исключить предателя из пионерской экспедиции! — предложил Коля Сергеев.

Ребята поддержали комиссара экспедиции. Сашко внимательно всматривался в их порозовевшие лица. Пусть будет так, как хочет коллектив, решил он. Поднял руку, попросил тишины.

— Сосновская, выдай Козловой продукты на дорогу до Москвы, а ты, Тажибаев, — деньги на билет. Все! — Вобрав в легкие воздух, Сашко скомандовал: — Под вымпел становись!

Козлова осталась на прежнем месте, у окна. Коля подошел к ней, резко повел рукой в сторону дверей:

— Прошу.

Низко опустив голову, девочка медленно вышла. Плечи ее вздрагивали.

— Пережиток капитализма, — проводил ее словами Степанчик Лукашин. — А еще в комсомол вступать хотела!

* * *

Шумел теплый дождь. Черные струйки его стекали на подоконник. Федя попытался прикрыть створки окна, но они не поддались, и он снова юркнул под простыню. Но сон как назло долго не приходил, а в голову лезли разные мысли.

Зойка Козлова! В позапрошлом году, когда было введено совместное обучение мальчиков и девочек, Федя пришел в смешанный класс первым. К нему подлетела веселая толстушка со стрижеными волосами, смешные прыщики на лбу у нее были чуть-чуть припудрены. Выкатив рыжие свои глазищи, она осмотрела мальчишку с ног до головы и сразу заметила, что и гимнастерка на нем сидит нескладно и из брюк он давно вырос. Фыркнув в розовую ладошку, пробубнила:

— Трудный, конечно, но воспитуемый. Со временем добрым молодцем вырастет…

Девочки дружно прыснули.

Федя понимал, что Зоя действует в сговоре с подружками — во что бы то ни стало смутить новичка. А те поддерживают ее, рассчитывая, что так легче преодолеть собственные страхи перед мальчишками. Ведь несколько лет подряд мальчишки эти были постоянной угрозой их передовой в районе школы, которую они презрительно называли «гимназе́ей-бумазе́ей». И все-таки Федя рассердился. Волосы его, которые бабушка с таким трудом приглаживала, стали сами собой подниматься, и голова вмиг превратилась в ощетинившегося рыжего ежа.

Девочки перестали улыбаться, а Кама Иванян поспешно освободила место рядом с Иной. Инка была единственной не пожелавшей смеяться над Федей.

— Садитесь, пожалуйста, — пискнула Кама, наверное, впервые в жизни назвав ровесника на «вы».

Долго не мог забыть Федя насмешек Зои. Но шло время, и он стал убеждаться, что она была не так уж вредна. Незаметнее всех умела подсказать на уроке, делилась пирожками, не скупилась дать взаймы рубль на кино. Она оказалась гораздо спокойнее Камы или Ины, которые-то и стали настоящими заводилами женской половины класса. Училась Зоя хотя и не ровно, но хорошо, была вежлива с учителями, а маму свою иначе не называла, как «моя бывшая чемпионочка». Мать Зои была в свое время чемпионом Европы по скоростному бегу на коньках. В этом не было ничего удивительного: она выросла на Чистых прудах! Только эта «чемпионочка» не очень нравилась Феде.

Как-то весной он упросил Ину пойти по одному делу к Зое. Ина согласилась неохотно: в классе не любили ходить к Козловым.

Зоя привела в свою комнатку молодую, чуть повыше себя, женщину в длинном цветастом халате.

— Познакомься, Федя, — гордо сказала Зоя. — Моя мама, чемпион Союза и Европы…

— Бывший, — невесело улыбнулась женщина. — Зовут меня Ангелина Георгиевна. Инесса, здравствуй. Как поживает Виктор? — спросила она. — Симпатичный юноша. Он иногда бывал у нас.

— Мама! — покраснела Зоя.

— Ах да, прости! — спохватилась Ангелина Георгиевна.

— Вы были чемпионом? — растерянно бормотал Федя. — А сейчас бегаете?

— Ах, что ты, мальчик! — рассмеялась Ангелина Георгиевна. — Теперь я за дочерью бегаю… Мне уже сорок.

— Папа одного нашего ученика выступает на ринге, а он, мне кажется, не молодой. — Федя хотел сказать «тоже», но какая-то неведомая сила удержала его. — У него сдает сердце, но техника великолепная.

— Плохое сердце несовместимо со спортом, и зря этот папаша выставляет себя на посмешище.

— Почему же? — не согласился Федя. — Он у нас в школе боксерской секцией занимается, помогает. Однажды сказал, что каждое его поражение на ринге дает урок молодым спортсменам.

— Так это тебя Федюком прозвали? — вдруг ласково улыбнулась Ангелина Георгиевна и, видя, как Федя сердито нахмурился, рассмеялась: — Ты, должно быть, очень упрямый, да?

«Да, да, может, и упрямый, но не как ваша дочь — пережиток!» — подумал Федя, поворачиваясь на жестком матраце на другой бок.

«Пережиток капитализма!» — так сегодня сказал о Зойке Степанчик. Вот какой он: умеет быть не только озорным, но и думающим!

Перебирая в памяти всю свою жизнь год за годом, Федя с ужасом стал убеждаться, что пережитки были и у него. Например, подписался на полное собрание сочинений Жюля Верна, обманув бдительность наблюдавших за порядком в очереди. Другой раз скрыл библиотечный атлас, сказав, что потерял, и заменил его другим, никуда не годным. Весной удрал от бабушки. Свою самостоятельность видел лишь в том, чтобы не соглашаться с нею, соседями по квартире, учителями…

Дальше стало невмоготу. Подкравшаяся незаметно тоска сдавила грудь, в голове зашумело, словно там тоже закрапал дождик. Резко поднявшись, он разбудил Колю.

— Да ты что, — отмахнулся тот, ничего не поняв. — Какой такой капитализм?

— Ты мне ответь, — наседал Федя, — заметны у меня эти отрицательные привычки, как Степка сказал?.. Пережитки во мне есть? Прямо скажи, если ты друг!

— Пошел ты знаешь куда! — вспылил комиссар отряда, отворачиваясь от приятеля и пробуя удобнее устроиться на матраце.

Но не прошло и минуты, как Федя вновь придвинулся к нему.

Не один Федя долго не мог заснуть в эту ночь. Телевизионный мастер, вожатый Сашко Довгаль, тоже не спал. Он думал о том, как ему лучше поговорить с ребятами, объяснить им, каким должен быть следопыт революции — принципиальным, непримиримым к недостаткам товарищей, требовательным к себе. Это еще больше поможет им понять смысл подвига, совершенного людьми отряда Игната Прибыткова, людьми труда, рабочими и крестьянами, солдатами, «низами общества», как презрительно окрестили их русские белогвардейцы, украинские и польские националисты. Героям грозили самыми страшными карами, земными и небесными, поливали огнем из пулеметов. А они, голодные, разутые, плохо вооруженные, шли и побеждали, казалось бы, во много раз сильнейшего врага. Побеждали!

Должны победить и внуки их. Ведь столько вложено энергии, сил, так много пройдено километров!

Сашко приподнялся на локте, заметил сползшую с кого-то из ребят простыню, поправил ее. Он сейчас для этих горластых, непоседливых парнишек и девчонок всё — и товарищ, и начальник, и отец. Его не посылали к ним — он сам пришел, чтобы помочь им выбрать правильную дорогу в жизни, где, к сожалению, еще достаточно колдобин.

Десятки, сотни раз обходя переулки в районе Чистых прудов, где ремонтировал телевизоры, Сашко замечал, что многие, очень многие ребята не понимают взрослых. Тех самых взрослых, которые подняли страну из разрухи, сделали ее самой сильной на земле державой. Тех взрослых, что растят и воспитывают детвору свою, недосыпая, отказывая себе во многом. Надо сделать так, чтобы детвора перенимала от взрослых твердость характера, красоту души, рабочую хватку. Тогда не страшны ей будут любые колдобины. Они не собьют ни детство, ни юность на пустячковую тропку. У советских ребят только одна дорога — та самая, по которой идут взрослые. Имя этой дороге — коммунизм!

* * *

На городской башне ударил колокол: час ночи. Изредка, словно стыдясь тревожить спящий город, тарахтел гром.

Зарубин постоял на крыльце, выкурил папиросу и решительно зашагал к вокзалу. Изгнанную из экспедиционного отряда девочку он нашел сразу. Она сидела на большой серой скамье с надписью «МПС».

— Теперь он убьет его! — увидев лейтенанта, всхлипнула Зоя и обеими руками прижала к груди рюкзак. Слезы не впитывались зеленой материей, а скатывались ртутными шариками на кафельный пол.

— Кто убьет? Кого?

— Васька Самойлов! Он опутал Виктора кругом. И мне угрожал. Вот я и… Бандит этот Самойлов.

— Глупая ты, — усаживаясь рядом с девочкой, заговорил Зарубин. — Коля один на один справился с ним. А твой Виктор — лапоть он и трус.

На рассвете подошел поезд. Зарубин отвел Зою в вагон, поговорил с проводником, поручив ему присматривать в дороге за одинокой пассажиркой, простился. Вернувшись в школу, где остановились путешественники, он сел писать письмо бывшей «чемпионочке». Когда была дописана последняя фраза, над школой раздался пронзительный сигнал трубы: подъем!

ЗБРУЧСКИЙ МСТИТЕЛЬ

Ласковичи — небольшое селение, в прошлом пограничное. Расположено оно на высоком холме, с которого открывается широкий вид на далекое левобережье. При панской неволе из многих районов Галичины сюда приходили селяне и с завистью смотрели на советскую землю. С высокого берега виднелись огромные, до самого горизонта, безмежевые поля колхозной Подольщины, слышался приглушенный гул тракторов. Галичане сжимали кулаки, с ненавистью вспоминая дни, когда паны и петлюровские приспешники насильно оторвали западные области от великого своего народа.

Подходя к хутору с севера, пионеры увидели всего шесть хат, за которыми виднелись увесистые вершины скалистых гряд, поросших синим частым лесом. Ина остановилась, показала рукой вокруг:

— Даже Шишкин не создал бы этого!

— Медоборы, — пояснила Таня, останавливаясь около нее.

Пока ребята располагались под тенью величественного бука, Степа успел побывать в одной из хат. Вышел он со старой женщиной; в руках у нее была большая крынка молока.

— Угощают! — крикнул Степанчик. — Навались.

— Откуда такие? — спросила старуха, зорко всматриваясь в загорелые лица.

— Москвичи мы, бабушка, — улыбнулась ей Ина. — По вашим краям путешествуем.

— Ума, значит, набираетесь? — пошутила старуха. — Добре, добре! Молочко-то пейте, холодное, прямо с погреба. А если яблоков хотите, так вот он — сад.

— А где у вас народ? — поинтересовался Олег. — Пусто в хуторе.

— Не хлебороб ты, сынок, сразу видно… — заметила ему старуха. — Все в поле.

Сашко подкатил бабушке чурбан, стоявший около бука, усадил.

— Мы в Луговины едем, — объяснил он. — К бандуристу Ивану Порфирьевичу.

— Знаем его, — откликнулась старуха. — Достойный человек. В Отечественную он о комиссаре Прибылове песни пел нашим парням, в партизаны агитировал…

— Ребята, — заволновался Олег. — Мы на верном следу! Бабуся милая, — подлетел он к старухе, — вы уж вспомните, что пел-то бандурист… Степанчик, давай магнитофон!

— Не помню, — ответила вдруг бабушка. — Я в партизаны не собиралась…

Видно, поспешность Олега не понравилась ей. Она встала и, обняв порожний горшок, мелко засеменила к дому.

— Этот архив я откопал, — заявил Олег, кивая на старушку.

— Заткни амбразуру, — сжал кулаки Федя. — Следопыт-архивариус! — он презрительно сплюнул.

— Прибы-ы-ытков! — протяжно сказал Сашко, повернувшись к начальнику штаба. — Опять ссору затеваешь? Выговор захотел?

— Виноват, товарищ начальник, — вытянулся Федя по команде «смирно», — сорвалось с языка…

Сашко, не глядя на него, подозвал поближе ребят.

— Я думаю, нам снова нужно разделиться на две группы. Меньшая на лодке двинется вверх по Збручу до Луговин, а большая проселочными дорогами пойдет к Подельску.

На вопрос, кого из ребят послать на лодке, Федя тут же предложил себя и Касыма.

— А почему не тебя и Олега? — подозрительно спросил Коля. — Врага тоже мне нашел! Характеры не на отношениях с товарищами надо проявлять. Точка.

Сашко подхватил мысль комиссара отряда:

— Прибытков и Пастухов, собирайте снаряжение!

Ослушаться начальника отряда значило вызвать возмущение всех, даже Инки, и Федя коротко сказал:

— Есть собрать снаряжение!

Он первым направился к мотоциклу Зарубина, в коляске которого лежала складная брезентовая лодка. Олег помог разложить лодку на траве, приставить к коротким шестам лопасти весел. Потом оба взвалили лодку на плечи и, покачиваясь, понесли ее к реке. Когда Олег, искоса поглядывая на Федю, сел за весла, тот с силой оттолкнулся от берега.

* * *

Помахав вслед быстро уплывавшим товарищам, ребята гурьбой повалили к дому.

— Забыли, видно, стариков, — заметил Зарубин, показав на прохудившуюся крышу дома. — Было бы у меня время… Топором орудовать я могу не хуже плотника.

— Ты возьмись, — посоветовал Сашко.

Товарищ Миша подошел к хате.

— Надо действительно помочь старикам… Бабушка, — позвал он, — можно на минуточку?

Старушка выглянула в окно.

— Да что вы! — покачала она головой, выслушав предложение лейтенанта помочь в ремонте дома. — Власти осенью обещали все сделать…

Однако Зарубин, как только решение пришло, сразу почувствовал себя хозяином. Он взял рюкзак из коляски мотоцикла и хозяйственно взошел на крыльцо.

— А зовут меня Мария Тарасовна, по роду Василько, — улыбнулась ему старуха и заспешила: — Заходите, гости дорогие, заходите.

Она поставила перед москвичами большую корзину с ароматными яблоками.

— Ешьте, соколики, — старуха оглядела ребят, заметила, что их стало меньше. — А где этот, что в военном обмундировании, шустрый такой и рыжий чуб у него вверх смотрит?..

— Федя Прибытков? — спросил Коля.

— Прибытков? — растерянно шагнула к нему Мария Тарасовна. — Да уж не Прибылов ли?

— Это так его деда здесь звали, бабушка, — пояснил Сашко.

— Не ослышалась я? — простонала старуха, глядя на пионеров влажными глазами. — Ой, господи, да ведь у меня дело есть к нему!

— Какое дело, Мария Тарасовна? — Ина взяла старушку за руку, усадила.

— В двадцатом году, осенью, Иван Кремень принес в Ласковичи Прибылова-то… Похоронили мы тут нашего збручского мстителя!

В старой хате стало тихо, и каждый из ребят услыхал учащенное дыхание своих товарищей. Первым пришел в себя вожатый Сашко Довгаль.

— Пионеры, — негромко произнес он, — здесь могила Ивана Никитича!

Маленький дружный отряд пионеров во главе с Марией Тарасовной и ее мужем Акимом Николаевичем Василько взошел на пригорок за хутором. В окружении старых буков виднелся посеревший от непогоды известняковый столб-обелиск. Около подножия лежал венок с выгоревшей на солнце красной лентой.

Пионеры сдернули с головы панамы. Каждый в эти мгновения перебирал свою короткую, вмещающуюся всего-навсего в шесть классов учебы жизнь и всем сердцем клялся умереть, если придется, вот так же, как этот никогда не виденный ими человек.

— Отдадим долг борцу революции! — срывающимся голосом сказал комиссар отряда Коля Сергеев.

В полной тишине Сашко пригнул вымпел. Раздался грохот барабана, певуче зазвучал горн. Зарубин приложил к плечу ружье и выстрелил в воздух из обоих стволов. Ближайшие горы ответили на пионерский салют эхом. Оно долго перекатывалось от одного холма к другому.

* * *

За рулевое весло Федя и Олег садились поочередно. Оба понимали, что плыть молча трудно, но никто не хотел первым начинать разговор. И оба припомнили казахскую побасенку, рассказанную Касымом. Два жирных бая отправились вместе на охоту. Они подстрелили дрофу и никак не могли ее поделить. Наконец охотники договорились, что дичь достанется тому, кто дольше всех промолчит. А тут мимо шел бедный человек. Увидел он нахохлившихся баев и спрашивает: «Ваша дрофа?» Баи молчат. Тогда батрак взял да и зажарил птицу. И только когда он съел ее, баи одновременно закричали: «Как ты, негодяй, посмел забрать нашу добычу?» — «Теперь она все равно моя!» — проговорил хитрец.

Олег, вспомнив сказку, подумал: «Я не бай и дрофу никакую не делю, поэтому мне можно и помолчать». Федя же мыслил по-другому: «Я уже мирился раз, а больше ни за что на свете, никогда! И буду молчать, пусть хоть сто дроф съедят…»

Как и следовало ожидать, молчание до добра не довело. До Луговин оставалось уже недалеко, каких-нибудь пять километров, когда Олег, не посоветовавшись с Федей, направил лодку в один из ее рукавов. Таким образом он надеялся сократить путь.

Солнце уже стояло в зените, а выхода из протоки все не было. Повернуть назад Олег не решался, боясь насмешек Феди. Из одной протоки лодка вошла в другую, потом в третью.

Федя поднялся, оглядел горизонт. Кругом, насколько хватал глаз, виднелись одни лишь луга и луга с редкими ясенями и дубками на суходолах, стогами сена.

— Влипли! — решив все-таки первым прервать молчание, глухо сказал он. — И все ты, Следопыт! Как только понадеешься на тебя, обязательно что-нибудь случится…

Путешественники выбрались из лодки, устало улеглись на горячую под солнцем отаву. Федя достал маршрутную карту. Но даже с ней выбраться из лабиринта стариц и речушек, примыкавших к Збручу, было не так-то просто.

— Искупаться, что ли? — сам себе предложил Федя. — Что-то душно! Потом разберусь.

Он с разбега бросился в воду. Долго нырял и кувыркался, фыркал, исподтишка дразня напарника. Когда же наконец решился посмотреть на Олега, то его не увидел. Все вокруг было покрыто серо-синей мглой. Солнце словно нырнуло в ее глубину и не смогло больше выплыть. Над лугами с бешеной скоростью мчались тучи.

Полыхнуло синим светом, ударил гром — резкий, без эха.

— Гроза! — ахнул Федя и бросился на берег. Отчаянный рывок ветра чуть не столкнул его обратно в воду. Нет, это не гроза, это буря!

Ослепленные беспрерывными молниями, оглушенные громом ребята с трудом перетащили лодку в ближайшую балочку, заросшую тростником, продукты застлали сеном. Олег жестом показал на разветвленный дуб, стоявший на возвышенности среди группы невысоких стогов сена. Скрыться от дождя было больше негде, и Федя молча согласился.

Теперь ливень не доставал путешественников. Шумные водяные потоки скатывались с дерева, пригибая к отаве его мощные ветви. Федя подставил сложенные черпачком ладони. Через секунду они наполнились зеленоватой жидкостью. В это мгновение над дубом сверкнула молния, раздался треск, и дерево, как живое, жалобно вскрикнуло. Олега подняло вверх, завертело и с силой швырнуло на землю. Он не почувствовал ни боли, ни пронизавшего все его тело электрического разряда.

Первым пришел в себя Федя. Он лежал навзничь. С расщепленного дуба над его головой свисал красно-черный кусок коры. Мальчик попытался отползти в сторону и тут увидел Олега. Скорчившись, он лежал ногами к дереву. Никаких внешних повреждений на нем не было заметно.

Федя знал, что контуженного грозовым разрядом можно привести в чувство только искусственным дыханием. Говорят, что это нужно делать долго. Но Олег открыл глаза на пятом или шестом взмахе рук. Осовело глядя на Федю, он спросил:

— Ты… делаешь?

— Потерпи, потерпи немного.

— П-пусти! — завопил Олег.

Федя с трудом приподнял его и понес в более безопасное место к отдаленному стогу сена. Там он усадил Олега на траву, а сам опустился рядом. Так ребята лежали до тех пор, пока не перестал дождь и пока Федя не услыхал стона.

— Ведь я знал, что нельзя под дерево! — почти плакал Олег, размазывая по лицу грязь. — Посмотри, этот дуб самый высокий тут…

Федя чувствовал боль в ногах и слабость во всем теле. Олег же пострадал сильнее. Левая нога у него в колене еле сгибалась, а в щиколотке была такая боль, что не давала прикоснуться ступней к земле.

Раза два он пытался встать, но тут же с криком опускался на мокрую отаву.

— Что делать теперь? — растерялся Федя.

— От стогов по автомобильной колее ты можешь выйти к селу, — подсказал Олег, чем еще раз доказал, что его следопытские способности развиты гораздо больше, чем Федины.

— А ты?

— Я подожду. Буду лодку охранять.

— Вместе так вместе! — решительно заявил Федя. — Черт с ней, с лодкой, лишь бы нога у тебя заработала. — Присев перед Олегом на корточки, он попросил: — Держи меня за шею.

Свершилось чудо! Как только Федя почувствовал на своих плечах руку товарища, сил у него прибавилось вдесятеро и ноги сами стали выбирать дорогу. Так же, наверное, помогали друг другу бойцы Игната Прибыткова в бою, вынося раненых из-под пулеметного огня. Так же спасали ослабевших товарищей в отряде отца и Ивана Васютина.

У дуба, который так подвел мальчиков, Федя остановился. Удар молнии пришелся не на вершину, а ниже, где на суку кто-то повесил обыкновенную крестьянскую косу. Изуродованный кусок железа и сейчас валялся в стороне. Грозовой разряд по дереву прошел вниз, ударил в землю, пробив между мощных корней дыру величиной в лисью нору. Из нее шел пар. От неминуемой гибели ребят спасло то, что они стояли в некотором отдалении от ствола.

— Не обижайся на меня, — говорил Олег, плотнее прижимаясь к Феде. — В походе мы как-то раздружились с тобой. Сколько из-за этого перестрадали оба…

— Брось, Олежка, — не соглашался Федя. — Я ведь знал, что хоть ты и ехидничаешь, а все равно славный парень.

— «Славный парень»! Что ты! Нет, я порядочная свинья, — не унимался Олег. — Подлость против тебя задумал… Ведь я был до последнего момента уверен, что ты заодно с Инкой и что вы оба помогаете Витьке-пенициллину. Мы даже выкрали со Степанчиком твой дневник и прочли его. Потом пародию на твои записки сочинили, да Сашко их отобрал и велел помалкивать… Нехорошо, правда?

— Да, — согласился Федя. — Но хватит на эту тему… Больше не будем!

На сердце у обоих от такого разговора стало теплее, легче. Мальчики словно сбросили с себя большой груз.

Время от времени Федя осторожно опускал товарища на землю, присаживался рядом, и оба вслух вспоминали все то хорошее, что почти каждый день было в походе по Галиции.

— Вот и больно нам, и заблудились, а не страшно, — сказал Федя. — Потому что — дружба. Поехал бы сюда еще?

— Хоть тысячу раз! — с жаром отозвался Олег.

Уже давно стемнело, а потерпевшие бедствие путешественники все еще не могли найти дорогу. Колеи сенокосилок-самоходок и автомашин шли или от стога к стогу или упирались в протоки и старицы, а то и в непроходимые болотца. Как ни старался Олег, однако на этот раз его знания по части расшифровки следов оказались явно недостаточными, и к полуночи ребята совсем затерялись в лугах.

Мальчики уже совсем отчаялись и потеряли всякую надежду на спасение, как вдруг Олег услышал фырканье. Скоро на ночном небе показался темный силуэт всадника. Если бы дело шло только о нем самом, Федя бы хранил выдержку до последнего момента, пока всадник приблизится вплотную. Но тут в большой беде был товарищ, и Федя что есть мочи закричал:

— Эй, вы там! Помогите!

Прошло несколько минут. Федя и Олег уже полулежали на теплой спине коня. Никола Баба — секретарь комсомольской организации Луговинского колхоза — рассказывал им:

— После каждой грозы мы объезжаем луга. Всякое бывает: где стог растрепало ветром, а где, может, и молния ударила. Так чтоб пожара не было… Значит, вам к Ивану Порфирьевичу? За песнями из Москвы?

— К нему. Сказание он одно знает.

Олег рассмеялся, толкнул Федю:

— Значит, правильно я свернул с реки: по протоке ближе все-таки!

Поздно ночью Никола привел фельдшера из здравпункта, а сам, снова оседлав коня, поскакал за вещами пионеров. Пока фельдшер осматривал Олега, Федя уговорил младшего братишку Николы свести его в сельуправу. Там он попросил сообщить в Ласковичи о беде с Олегом. А когда вернулся, то в горнице застал широкоплечего старика с белой как лунь головой и широким добрым лицом, изрезанным крупными шрамами. От глубоко запавших глаз шло множество коротких темных лучиков — морщинок.

— Которые тут через грозу прошли? — весело спросил он, вытянув вперед руку.

Никола представил ему пионеров. Пожимая Федину загрубелую в походе руку, старик внятно произнес:

— Третьего из Прибыловых приветствую на Збруче. Хорошо!

* * *

Пионеры всерьез взялись за ремонт дома Василько. Касым, и в самом деле оказавшийся «жестоким казначеем», на этот раз даже выделил немного денег на покупку олифы, красок и обоев. Старики серьезно воспротивились этой затее, доказав, что при отделке хаты лучше всего использовать известковый раствор.

— Где бы нам взять материал? — думал Зарубин и наконец решился поехать в лесхоз за тесом.

Олег, уже совсем поправившийся от удара молнии в Луговинах, упросил взять его с собой. Кама, назначенная медицинской сестрой отряда, заупрямилась. Отведя Олега в сторону, она сказала:

— Теперь-то я уж никуда-никуда тебя не отпущу!

Олег смотрел на нее изумленно. Кама спохватилась.

— Знаешь, — затараторила она, — я уточнила, что рабочий день муравьев почти круглосуточный: восемнадцать часов! За это время по одной только дорожке они проносят больше тысячи личинок сосновых пилильщиков, триста шелкопрядов и еще двести других разных вредителей. А дорожек — восемь… Уничтожить за день более двадцати тысяч вредных личинок — большой труд. Ты как думаешь?

Олег не думал о муравьях и отрезал:

— Ты у меня под ногами не путайся. Муравьиха!

— Хулиган ты, вот что, — обиделась Кама. И вдруг упала на траву, закричала: — Ой, ой, пче…

Олег присел перед ней, с беспокойством спросил:

— Что, где?

Кама продолжала кричать, но Олег понял лишь два слога: «пче» и «лок». Оказывается, это значило: пчела запуталась в чулок.

— Фу ты, я-то думал! Вот теперь ясно, что ты, «пчелок», близко соприкоснулась с жизнью насекомых.

Кама быстро поднялась с земли, замахала перед носом приятеля кулачками:

— И эгоист ты к тому же! Езжай за тесом, а я буду камни с Касымом и Таней таскать…

Она постояла минуту в нерешительности, потерла ужаленную коленку, а потом пошла разыскивать товарищей. В поисках подходящего материала для изъеденного временем фундамента хаты Василько они бродили по берегу Збруча.

— Надо всего несколько камней, — сказал Касым. — А известняка поблизости нет.

— Откуда же тогда взялся обелиск на могиле Игната Никитича? — поинтересовалась Кама.

— В самом деле, — спохватилась Таня, — откуда?

В день, когда пионеры отдавали почетный долг герою борьбы с иностранной интервенцией, она обратила внимание на необычный обелиск. Серый каменный столб имел четырехгранную форму, которая сверху заканчивалась круглым в буграх утолщением, напоминающим голову человека в головном уборе. Внизу выделялись какие-то непонятные фигурки.

Таня не опускала взгляда с обелиска. При свете заходящего солнца натесы на нем вдруг ожили. И девочка тогда впервые подумала, что этот известняковый столб, может быть, какой-нибудь памятник старины, случайно, за неимением другого, поставленный на могилу партизана.

— Пойдемте, проверим, что это за известняк, — предложила Таня приятелям.

Она вплотную подошла к могильному камню и стала внимательно ощупывать его пальцами-коротышками. Ребята столпились вокруг.

Подошедший Аким Николаевич рассказал, что обелиск на могилу Прибыткова он и Мария Тарасовна поставили в год, когда последний гитлеровский солдат был изгнан с Украины. А взяли они этот камень в балочке, что вплотную примыкает к Збручу с той стороны Ласковичей.

— Ох, и горевали мы! — вспомнил Аким Николаевич. — Не пришел тот человек, который нашел памятник… А обещался!

— Расскажите, — попросила Таня.

— Любопытные же вы: все вам расскажи! Так вот, шел я однажды с реки, это еще во время войны было, смотрю — молодой человек в гражданской одежде копается около берега. Подумал, что это наймит или бандеровский лазутчик, так как недалеко от нас в ту пору партизаны Ковпака стояли и враги их выслеживали.

«Тут я исторический памятник нашел, так его надо надежно спрятать», — вдруг обращается ко мне парень, показывая глыбу известняка. А сам меня так глазами и ест.

«Зачем?» — спрашиваю, и вижу, что под курткой у парня пистолет, а в кармане — граната.

«Это, — говорит, — Збручский камень номер два».

Подивился я, а парень просит:

«Папаша, мне некогда, помоги зарыть находку. После войны пригодится…»

И вот, как только прогнали гитлеровцев, я и предложил старухе: давай поставим этот Збручский камень на могиле Збручского мстителя, мстителя народного. Так и порешили.

— Странный этот человек был, — вступила в разговор Мария Тарасовна. — Он к нам еще раз заходил. В иноземный мундир был одет. Смотрю — гитлеровец! Ахнула я, присела на лавку, и руки отнялись у меня. А была причина: Акима в ту пору фашисты рыть укрепления послали, а он сбег до дома и в подвале хоронился…

— Оплошал немного, — усмехнулся Аким Николаевич, теребя усы. — На холмы к партизанам податься не успел.

— Так вот, — продолжала Мария Тарасовна, — зашел честь по чести, присел около меня и говорит по-русски:

«Не бойся, мамаша. Камень я тут оставил, так уж вы старику напомните, чтоб берег он его пуще глазу».

«Не знаю никакого камня!» — закричала я.

А «немчина» смотрит на меня и улыбается.

«Не волнуйся, мамаша, — говорит. — Партизан я, и по долгу службы мундир этот натянул, бандеровцев шукаю. Говорят люди, что где-то в этих местах партизан Прибытков похоронен — Збручский мститель… Может, слыхали?»

Не поверила я этому человеку.

«Не знаю, — говорю, — ничего не слыхала».

«Ладно, зайду еще раз, да не один. С вашими людьми приду. А теперь прощайте».

И ушел, больше не приходил.

Мария Тарасовна умолкла, задумалась.

— Покажите, где был зарыт камень прежде? — попросили ребята стариков.

Аким Николаевич охотно согласился.

* * *

В полкилометре от Ласковичей пролегла пологая балка, поросшая молодым буковым лесом, через который проходит проселочная дорога на Подельск. Когда экспедиционный отряд подошел к балочке, то все увидели, что земля на нижнем уступе, спускавшемся к реке, сильно изрыта. Повсюду беспорядочными грудками валялся еще не высохший дерн. Глубокие ямины избороздили недавно ровный травяной покров.

Присмотревшись, Аким Николаевич воскликнул:

— Диво, как будто кто клад какой искал!

На траве и на выброшенной из большой рытвины земле Олег заметил знакомые отпечатки автомобильных скатов.

— Здесь Витькина машина была! — завопил он во все горло. — Смотрите!

Колея зигзагами вела в небольшой лесок, где приткнулись старые хуторские постройки. Невдалеке росли два стройных гиганта-тополя. Федя взглянул туда и, как стоял, так и присел. Он уже знает это место! Он был здесь! Или видел? Дрожащими пальцами, еще не веря себе, расстегнул планшетку, достал васютинский план.

— Ина, — тихо, словно боясь спугнуть догадку, позвал он.

Девочка взяла у него из рук бумагу и с необычной выдержкой объявила:

— Ребята, с Акимом Николаевичем тогда разговаривал Иван Григорьевич Васютин. Это он зарыл камень. Стоп! — тут выдержка оставила ее. — Вот вам и буквы «ЗМ». А мы-то гадали-гадали… Это же — Збручский мститель!

Вот когда, наконец, были расшифрованы эти две таинственные буквы, о которых еще в Москве рассказал пионерам Григорий Иванович!

— Значит, партизанский разведчик точно установил, где похоронен дед, — произнес Федя.

— Надо полагать, да, — согласился Сашко. — Отметка на карте говорит за это. И могилу он обнаружил, и камень нашел…

— Надо немедленно послать фото камня Илье Львовичу, — заявила Таня.

Ребята согласились с ней, но тут же приуныли.

— А как же с Игнатом Никитичем? — воскликнула Кама. — Обелиск отвезут в музей.

— Могила Прибыткова будет охраняться, — уверял Сашко. — В Подельске пойдем в райком…

На полянке появился взволнованный Олег. Вместе с Зарубиным он ходил на разведку по следу машины.

— Там в кустах Виктор, — еще издали крикнул он. — Коля, беги за мотоциклом, товарищ Миша отвезет Пенициллина в больницу!

Посмотреть на своего врага, мешавшего работе экспедиции, захотелось каждому. Ребята побежали в балку и там в заросшем дорожном кювете увидели Витьку-пенициллина. Лицо его было замазано кровью. Он глянул на ребят, и его бледные щеки чуть зарумянились.

— Расскажите, что случилось? — требовал лейтенант.

Виктор раскрыл рот, жалобно простонал:

— Не бросайте меня! Инесса, сестренка!

Ина сделала к нему один шаг, второй, но опомнилась прежде, чем Федя удержал ее.

— Удар лопаты пришелся вкось, не опасно, — обернулся к девочке Зарубин. — Где Самойлов?

— Угнал мою машину! — заголосил Виктор. — Приехали мы сюда ночью. Изрыли все, ничего не нашли. Плана-то у нас уже ведь не было, по памяти искали… Это самое «ЗМ» — золотое место… Васька страшно рассвирепел. А я уж с этим путешествием задолжал ему… Тогда он сел в машину. Я бросился следом. Васька остановился и трахнул меня… И в канаву.

— Куда он уехал?

— К Подельску, кажется…

На зарубинском мотоцикле подъехал Коля Сергеев.

— Быстро в коляску! — распорядился Сашко. — Товарищ Миша, в городе зайди в райсовет насчет обелиска и могилы…

— Не хочу умирать! — всполошился Виктор.

— Дурак, — отвернулась Ина и пошла к хутору.

Федя поравнялся с ней, взял за руку. Вскоре их догнали ребята.

К вечеру Коля и Зарубин вернулись из Подельска с шумом — на «Победе» Ильи Львовича. Самойлова задержали, а машину, брошенную им около города, районное отделение милиции передало экспедиционному отряду для перегона до Москвы.

ДРАГОЦЕННАЯ РЕЛИКВИЯ

Туман медленно заползал в низины, нависал над грядами скалистых возвышенностей, закрывая Медоборы. На спусках к полям задержали свой бег кудрявые ореховые поросли, похожие сейчас на притаившиеся вражеские секреты. Навстречу им скакали в длиннополых шинелях и островерхих шлемах конники-тополя.

Над Ласковичами плыла грустная песня:

Там, вдали за рекой,

Засверкали огни;

В небе ясном заря догорала..

Русские и украинские слова, сдружившиеся между собой, ведали миру о бесхитростной судьбе солдата:

И боец молодой

Вдруг поник головой —

Биться сердце его перестало…

У могилы Игната Никитича Прибыткова горел пионерский костер. Сюда пришли все школьники и взрослые Ласковичей. Старики, Мария Тарасовна и Аким Николаевич Василько, окруженные ребятами, стояли в почетном строю, рядом с развевавшимся вымпелом экспедиционного отряда. Иван Порфирьевич Кремень задумчиво повернул лицо к огню. Вздрагивающие ресницы прикрывали запавшие глаза.

И снова над Збручем понеслась песня, теперь уже не о безымянном герое. Нежный, как плесканье воды в реке, суровый, словно топот тысячного табуна, перезвон и рокот бандуры сопровождал звучный голос певца.

У пограничного Збруча,

В славянской стране Галичан,

Под доломитовой кручей

Сражался отряд партизан.

Он отходил из-под Львова,

Смертью карая врагов.

«Уж близко до дому родного!» —

Сказал командир Прибылов…

Иван Порфирьевич замолчал, притихли тревожные переборы струн. Не шелохнувшись, ребята сидели вокруг догоравшего костра и глядели на слабо освещенного розовым светом кобзаря, закончившего легенду о комиссаре Прибылове-Прибыткове.

— Иван Порфирьевич, а вы знаете, как погиб Игнат Никитич? — тихо спросил Сашко Довгаль.

— Как же, знаю… Я в ту пору на лодке плыл по Збручу и весь бой наблюдал.

Старик положил бандуру на Федины колени, достал трубку. К ней кто-то поднес из костра уголек. Вздохнув, Иван Порфирьевич начал рассказ:

— Партизанский полк Прибыткова у Подельска тогда дрался. Народу осталось с командиром немного; большинство бойцов уже были на советской стороне Збруча. Пока шел бой, Игнат приказывал поочередно уходить и последним своим товарищам. А сам остался прикрывать их переправу…

Притаился я в камышах, а у самого слезы… Ведь к Прибыткову я плыл с верховья, от самого Подболочиска, мечтал вместе с ним уйти на Советскую Подолию! Вдруг слышу — в камышах плеск раздался. Подплыл осторожно, вижу: лежит боец. Я взял раненого к себе в лодку, перевез на левую сторону Збруча.

«А командир где? — спросили меня бойцы, словно я виноват в чем-то был. — Где Игнат Никитич?»

Ну, что я мог ответить?!

Тогда трое прыгнули в лодку ко мне, требуют: «Вези! Смерть, так вместе!»

А белополяки и петлюровцы-черношлычники уже посты по всему берегу выставили. Заметили лодчонку и давай из пулеметов поливать! Сразу одного уложили… Высадил я двоих, что остались, бросились они на пулемет. Видел я, как покатились их тела под откос…

Тогда пристроил я лодку в тальнике, сошел на берег и тихо пополз к тому месту, где, мне казалось, Прибытков затаился. Он был тяжело ранен, кровью истекал… Тронул его.

«Кто таков?» — спрашивает Игнат Никитич.

«Свой, — отвечаю, — друг. Из местных жителей, кобзарь. К тебе в отряд шел, хотел с ляхами воевать, Галичину нашу освобождать…»

«Долго собирался!» — упрекнул меня командир. И до сих пор помню, как посмотрел он тут на меня.

«Как же быть теперь?»

«Сражаться!»

«Чем? Оружия нет», — говорю я.

«А песни? У вас тут народ за песню душу отдаст…»

Понял я думку комиссара не сразу, а много дней спустя.

«Умираю, — поднял голову Прибытков. — Хочу тебе одну тайну открыть».

«Сейчас я тебя перевезу на ту сторону», — перебил я командира.

«Не успеешь, — чуть слышно проговорил он. — Слушай… Сними с меня пояс, он под гимнастеркой. Заховай! Передашь его…»

«Передам», — отвечаю, а сам еле-еле понимаю слова раненого, больше по движению губ догадываюсь.

Это были последние слова Прибыткова. Затих командир. Думаю, может, еще не конец. Тогда отнес я Игната Никитича в лодку. Отплыл немного. На берегу враги. Всю ночь не мог выбраться из вражеского оцепления: всюду петлюровцы и белопольские солдаты так и рыщут. Тогда спрятал я лодчонку в зеленом гротике под меловой кручей, а сам пополз. Тут меня и схватили.

Привели в хату. Сам начальник-каратель допрашивал:

«Где отряд, где командир?»

«Не знаю ничего», — отвечаю.

Высекли меня, а под утро — снова на допрос. Отказываюсь, требую, чтоб освободили.

«Из советского отряда, коммунист?»

«Нет, местный я — бандурист. Кремень мое прозвище».

«Кремень? — переспрашивает палач и заорал: — Добавить!»

Целый день мучили. А под вечер, когда еле жив был, снова:

«Так ты песенник?..»

Взял тут офицер со стола вилку, которой яичницу жрал, и говорит:

«Бандурист должен быть слепым, чтоб не видел дел земных. От этого песни его будут приятнее».

И дважды ткнул вилкой в лицо мне… Потом велел выбросить вон из хаты.

Как пришел я в себя — не помню. Кругом темно! Ослепили, изверги…

Через пять дней нашел свою лодку. Вытянулся командир, спокойным стал. Под окровавленной кожаной тужуркой нащупал то, что он спасти мне велел, — пояс. Вроде бархатный, широкий, как многие наши украинцы носят, был он с непонятной вышивкой… Спрятал у себя на груди.

В тот же день пришел я к Акиму Николаевичу и Марии Тарасовне, ибо дружил с ними давно и дело-то это недалеко от их дома случилось. Помогли они — принесли Прибыткова в Ласковичи, обмыли. Ночью мы похоронили комиссара. Пояс я через несколько дней, как окреп, тайно ото всех зарыл…

* * *

В это последнее в Ласковичах утро ребята проснулись рано. После сорокадвухдневного похода по проселкам и шляхам Галиции и Подолии, сделав пешком и на попутном транспорте огромный, почти в полтысячи километров, путь, отряд направлялся в Подельск — конечный пункт экспедиции.

Конечный пункт!.. Не легко определился он. Еще в Москве, когда Сашко повесил в классе карту, ребята двенадцатого отряда начали свое путешествие. Мало-помалу на карте вырисовывались разрозненные отрезки будущего маршрута. Ежедневно карта украшалась малюсенькими флажками, которыми ребята отмечали рейд партизанского отряда. Еще не выезжая из Москвы, будущие путешественники познакомились с украинскими пионерами. Штаб экспедиционного отряда получал из писем все новые и новые сведения о Прибыткове.

Мысль завести переписку с пионерами тех мест, по которым пройдет экспедиция, принадлежала Антонине Антоновне. Ребята написали много писем незнакомым друзьям. Началась эпоха погони за адресами. Внимательно просматривались газеты, журналы, где упоминалось хоть несколько слов о каком-нибудь школьнике, живущем на Збруче, заметки в «Пионерской правде» о тернопольских пионерах, школьниках из Хмельницкого. И ни одно письмо не осталось без ответа.

На уроках географии Антонина Антоновна стала больше рассказывать об украинской земле, о ее природных богатствах, о реках, лесах и городах. И ребята жадно ловили каждое новое сообщение. Она с увлечением говорила о героической истории народов, с незапамятных времен населявших юго-запад Русского государства, о многовековой дружбе украинцев и русских.

И вот наконец — дороги, дороги! Города и местечки, поля и луга. Запах отработанного керосина и аромат скошенных трав. И пыль, и солнце… Но главное — люди. Сколько их встречалось юным путешественникам, и каждый старался помочь ребятам с далекого Чистопрудного переулка, затерявшегося во многомиллионной Москве…

— Товарищ начальник отряда!

Сашко вздрогнул от звонкого голоса Феди Прибыткова, стал «смирно» и выслушал рапорт.

— Все на местах. Все готово.

— Вперед!

* * *

Ребят принял секретарь райкома комсомола — коренастый паренек в динамовской футболке. В тесном кабинете было жарко, с улицы лился напоенный запахами спелого зерна и сухого сена воздух. Секретарь радушно рассадил всех. Ивану Порфирьевичу уступил свое место.

— Клад? — переспросил он, почесывая еле пробивавшиеся белесые усики. — Партизанский отряд комиссара Прибылова? Как же, слыхал! Чудесная легенда. В ней рассказывается, что Прибылов оставил галичанам ключ счастья и рушник братства со своими восточными братьями. Зарыл он их глубоко в землю под двумя каштанами в нашем городке. Но сыщики дефензивы и петлюровцы выкрали и ключ и рушник, чтоб лишить украинцев возможности воссоединиться с Советской Украиной. Только в сентябре 1939 года Советская Армия…

— Мы знаем эту легенду, — перебил увлекшегося секретаря Сашко. — Нам надо осмотреть место, где растут каштаны.

— Возможно, клад и по сей день там! — предположила Кама.

Секретарь райкома покачал головой.

— Что касается самого клада, то еще в двадцать первом году раскопали его петлюровцы и передали пилсудчикам. За это какую-то льготу получили от властей.

— А почему партизаны стреляли? — спросил Федя. — Боец один бабушке так и сказал: «Залп был дан, и отряд разошелся!»

— Есть предположение, что в момент залпа партизаны сняли с древка свое победоносное знамя. — Голос секретаря дрогнул. — Для того, видно, так сделал Прибытков, чтобы бойцы поняли этот шаг как прекращение войны с Польшей, заключившей к тому времени с нашей Родиной мир. Своими боевыми действиями Прибытков не хотел вызвать пограничных инцидентов. Он честно выполнил свой долг…

Все минуту помолчали. Коля Сергеев поделился с секретарем впечатлениями о походе, о материалах, которые собраны экспедицией. Секретарь, внимательно выслушав, подбежал к книжному шкафу, достал из него потрепанную книгу в сером переплете.

— Вот послушайте, ребята, что рассказывает один польский автор о советских бойцах тех героических лет:

«Исключительная храбрость солдат Красной Армии была поразительна. Однажды одно из соединений Рыдз-Смиглы заняло украинскую деревню. Командир части собрал совещание. Неожиданно в буденовке и красных штанах на штаб налетел красноармеец. Из револьвера он в упор расстрелял двух генералов, полковника, набросился на штабных офицеров. Все были парализованы. Пока охрана пришла в себя, буденновец убил девять офицеров. Бросились в погоню, но никого не обнаружили…»

— К сожалению, — закончил секретарь, — имя этого героя так и не установлено. Может быть, он был из отряда Прибыткова…

— Покажите нам каштаны, — с замиранием сердца обратился Федя, поднимаясь и поправляя на груди портупею.

— Вокруг каштанов теперь наша молодежь разбила парк, — пояснили ребятам вошедшие работники райкома. — Каштаны мы бережем!..

* * *

Тридцать с лишним лет назад каштаны росли за чертой Подельска. Город вырос, и незаметно два любимых подельчанами дерева с окружавшим их буковым и ясеневым молодняком оказались в центре, посреди просторного городского парка.

Каштаны были великолепны. Их темно-зеленые продолговатые листья, перебираемые ласковым ветерком, нашептывали что-то волнующее, незабываемое. Ровные, как свечи, стволы с мощными ветвями жизнерадостно устремлены вверх, к свету. Корни, уходящие к самому сердцу земли, прочно держали крону, зонтом навешенную над поляной.

На глаза Феди Прибыткова навернулись слезы. Он явился сюда поздно: клад разграблен. Но обиды не было; он думал о том, что недостоин и стоять-то рядом с каштанами, каждый листок которых овеян боевой славой Родины, с кобзарем Иваном Порфирьевичем… И теми, кого сейчас тут нет, но кто незримо присутствовал, — Сергей Харитонович Хомчик, его сын Степа, оба старика Василько, отец и сын Васютины и многие, многие другие… Что надо сделать ему, Федору Романовичу Прибыткову, чтоб быть похожим на них?

Вытерев кулаком слезу, он резко повернулся к Коле. Тот уловил движение его губ, поднял над головой древко. В ту же секунду перед каштанами развернулся выгоревший на украинских дорогах вымпел с эмблемой пионерской экспедиции. Олег протяжно сыграл на трубе, Ина стояла рядом, и Федя слышал ее глубокое дыхание.

Иван Порфирьевич, протянув вперед руку, сделал несколько шагов к одному из каштанов. Наклонив голову, он словно прислушивался к шелесту листьев. Вот старик ласково погладил шероховатый ствол.

— Когда узнал я, что клад партизанский разыскан вороньем, принес сюда пояс, который снял тогда с командира… Пришел ночью, чтоб никто не видел. Штырем пробил нору, думал, как бы корней не повредить. Выжил богатырь! — Кобзарь повернул лицо к пионерам. — Здесь и заховал я пояс…

По знаку Ивана Порфирьевича Федя подошел к каштану. Корни его были прочно затянуты плотной дерниной. Коля подал товарищу саперную лопатку. Осторожно, чтоб не повредить дерево, Федя начал снимать дерн. После первого убранного слоя обнаружился коричневый чешуйчатый корень. Иван Порфирьевич ощупал его рукой.

— Теперь глубже.

Несколько минут Федя работал при полном молчании столпившихся товарищей. Левая рука нащупала что-то жесткое.

— Иван Порфирьевич!

Кобзарь снова опустил руку в вырытое отверстие.

— Это новый корень, — определил он. — Бери правее.

Скоро кончик лопаты наткнулся еще на что-то. Раздался тихий скрежет. Федя вздрогнул и отбросил лопату. Пальцы осязали что-то скользкое, холодное.

— Вроде стекло…

— Кувшин, — подсказал Иван Порфирьевич.

Федя торопливо отгреб ладонями землю и на яркий солнечный свет извлек кувшин из позеленевшего стекла, с которого свешивались почерневшие от времени клочья брезентовой обертки. Все, кто был в эту минуту у каштана, подались вперед. Ина первая увидела под стеклом что-то темнокрасное, словно кровь.

— Открой крышку, — одними губами попросил Федю Иван Порфирьевич. Он осторожно гладил стекло, сбрасывая с него крупинки прилипшей глины.

Засунув руку в горлышко кувшина, начальник штаба отряда достал туго свернутый кусок материала. Когда его развернули, у Феди дрогнуло сердце. На темно-красном бархатном фоне все увидели вышитое шелком изображение Владимира Ильича Ленина и золотую надпись под ним.

— Знамя!

Ребята вспомнили напутствие рабочего с московского завода имени Владимира Ильича, сказавшего: «Ищите славу знамени нашего!» — и под каштанами громкий торжественный голос произнес:

— «Вперед, к победе мировой революции!»

Эти слова были вытканы золотом на пурпурном бархате.

* * *

Первого сентября ученики седьмого «Б» класса шли вдоль Чистопрудного бульвара.

Бросив камешек в пруд и наблюдая, как по водяному зеркалу поплыли круги, Олег Пастухов начал декламировать:

Чистые пруды —

Ни туды и ни…

Коля Сергеев ладонью закрыл ему рот.

— Нашу давай!

Повторять не пришлось. Высоким тенорком Степанчик запел:

Гей, по дороге,

Гей, по дороге

Войско красное идёт!

В дружном хоре ребячьих голосов заметно выделялся ломкий басок Феди Прибыткова. На этот раз на мальчике не было ни солдатской гимнастерки, перехваченной от плеча к поясу портупеей с медной пряжкой, ни просторных кирзовых сапог.

Дойдя до перекрестка, ребята остановились:

— Ну, Федюк…

Крепкие рукопожатия, и ватага двинулась дальше.

Федя провожал взглядом друзей до тех пор, пока те не скрылись в подъезде здания, знакомого им всем с семилетнего возраста.

— Привет, товарищ начштаба! — вдруг раздался сзади бас.

Федя оглянулся, и лицо его расплылось в радостной улыбке: перед ним стояли лейтенант Зарубин и Антонина Антоновна.

— Прощаешься? — спросила учительница. Передав мужу барахтавшуюся что есть сил Светланку, она крепко, по-дружески пожала Феде руку: — Не забывай, заходи…

Федя сдвинул на затылок форменную фуражку с кокардой из двух золотых колосьев, соединенных солнечными лучами, и зашагал необычной для него дорогой: на улицу Чернышевского. Рядом торопились десятки таких же, как он. Мальчишки, поглядывая на него, чуть приподнимали чубатые головы, с усилием морщили лбы: дескать, встречались где-то, а где — уж извини, пожалуйста, не помним. Девочки в коричневых платьях, поверх которых надеты белые, как лебединые крылья, фартуки, тоже не могли скрыть любопытных глаз, сияющих на загорелых лицах, словно из букетов выхваченные васильки.

«Дороги сближают, дороги разлучают», — припомнилось Феде, и его закаленное Чистопрудными ветрами сердце дрогнуло. — Как хорошо, Инка, что у нас еще много дорог впереди!

На углу улицы Чернышевского Федю поджидала бабушка Анна Петровна.

— Смотри, внучек: это для тебя, наверное, — обратила она внимание.

Мальчик глянул вверх. На ажурной решетке арки ворот новой школы-интерната алело яркое полотнище: «Добро пожаловать!»

Помахав бабушке неразлучной отцовской планшеткой, Федя Прибытков заторопился навстречу новым своим товарищам.

Content

Петр Казаков
ТРОПОЙ ЛЕГЕНДЫ

В РАЙОНЕ ЧИСТЫХ ПРУДОВ

ТАЙНУ СОХРАНИТЬ НЕЛЕГКО

ПАРТИЗАНСКИЕ ПИСЬМА

ШТАБ НАЧАЛ РАБОТУ

В ДАЛЬ НЕОГЛЯДНУЮ

ПО ПАРТИЗАНСКИМ ТРОПАМ

ПРИКЛЮЧЕНИЙ ХВАТИТ НА ВСЕХ

КОЛИНЫ ТРОФЕИ

НА ДАЛЕКОМ ХУТОРЕ

ДОРОГИ СБЛИЖАЮТ И РАЗЛУЧАЮТ

ЗБРУЧСКИЙ МСТИТЕЛЬ

ДРАГОЦЕННАЯ РЕЛИКВИЯ