Феофанов Николай

Таганай

Глава первая. Горный хребет

Мелкие капельки дождя стекали по грязному лицу, образуя сетчатые узоры. Прядь нечесаных волос прилипла ко лбу, раздражая кожу. Он хотел дотянуться до нее рукой, чтобы убрать на место, но сил совсем не осталось и, издав протяжный стон, человек растянулся прямо на мокрой земле. И без того изрядно вышарканный серый камзол, подаренный ему в Туле Мосоловыми после назначения главным приказчиком на стройку, превратился почти в полное рванье. А как ужасно ныли ноги, в кровь изодранные за время бегства! Один сапог потерял каблук, и теперь из подкладки дна периодически виднелась мозолистая пятка, у второго был полностью сбит носок, и мизинец правой ноги сейчас принимал водные процедуры, уютно умостившись в небольшой лужице.

Но валяться совсем некогда, нужно вставать и утекать отсюда ко всем чертям! Уже рассвело и без навеса ночной темноты будет сложнее остаться в лесу незаметным, да и погоня наверняка близко. Но откуда же взять силы?! «Воронов, подъем!» – мысленно скомандовал он сам себе. «Поднимайся! Еще пара верст. Главное, до реки добраться!»

Превозмогая боль, он встал на ноющие ноги и оперся о ствол высохшего хвойника.

– Гадина! – пробормотал приказчик, углядев под сапогами скользкую корягу, о которую и споткнулся на бегу несколько минут назад. – Чтоб, тебя!

Он хотел сказать что-то еще, но вдруг как обмер, снова уловив этот мертвецкий шум. Будто где-то в траве, шипя на каждое движение своего вытянутого тела, медленно подползает к нему огромная змея. Шипение пока было едва заметным, а значит ОНИ еще не так близко, еще есть время.

Воронов судорожным взглядом окидывает округу. Надо как можно точнее и быстрее определить свое местоположение. Но везде, куда ни посмотри, деревья. Кучно растущие березы и ели мешают сориентироваться по вершинам горного хребта, который к тому же наверняка в столь ранний час окутан плотным одеялом тумана. Остается полагаться на собственное чутье.

Хмурое небо изрыгает протяжный и басовитый раскат грома. Его треск падает на землю и начинает метаться меж вершинами гор, где-то справа. Дождь заметно учащается, шелестя в опавшей листве. И… О, Боже! Зловещее шипение в ушах Воронова принялось нарастать. На этот раз в его мелодию изредка вклинивается едва различимый шепот, скрежещущий как пара ржавых металлических напильников.

Волосы на затылке приказчика встают дыбом, а глаза округляются, он помнит, что значит этот шепот. Воронов быстрыми резкими движениями озирается в ту сторону, откуда прибежал. И, никого не завидев, пускается мягкими прыжками прочь с этого места, позабыв про боль в ногах.

Кажется, это звериная тропа, едва-едва заметная. Приказчик, ощутимо прихрамывая на левую ногу, продирается сквозь колючие разлапистые ели, пролазает под противными шипастыми прутиками каких-то кустарников, которые так и стараются впиться в него, располосовывая руки и лицо. Воронов нервно оглядывается назад, не снижая темпа. Вроде, никого. Но шум, этот шум он все отчетливей! Или же он слышит свой пульс?

Главное скорее добраться до Тесьмы, в это время года по ней сплавляют древесину. Он кинется в воду, зацепится за бревно или лучше связку больших бревен, и поплывет с ними вниз по течению. Туда, где идет стройка, которой он командует. Туда, где уже второй год он строит для Мосоловых Златоустовский завод.

«Когда сворачивать? Где гремучие ключи?»

Воронов не слышит журчания ключей. Шелест накрапывающего дождя и шипящая какофония погони застилают всю звуковую палитру. Это нехорошо. Так он пропустит момент, когда нужно сворачивать вправо к Двуглавой сопке, чтобы обежать ее через седловину, состоящую из небольших скал, а дальше река. Вожделенная река! В воду ОНИ не сунутся. ОНИ боятся воды, наверное, не умеют плавать. «Бесовские шкуры!» Воронов так и улизнул от них, по небольшой лесной, но глубокой речке, что протекала рядом с пещерами, где почти неделю над приказчиком издевались его безликие тюремщики.

Воронов останавливается, уже не в силах продолжать гонку. Он жадно глотает воспаленными легкими влажный лесной воздух. Яростно стучащее в груди сердце готово выскочить наружу прямо через рот. От дикой усталости он нагибается вниз. К голове приливает кровь, взгляд замутняется, приказчику становится совсем плохо. Он падает вперед на колени, пережидая приступ, и всеми силами пытаясь не отключиться.

Вокруг беглеца мохнатыми стрелами уходят в пасмурное небо темно зеленые ели. С их игольчатых лап соскальзывают крупные капельки дождя, который вроде начинает успокаиваться. Шуршание травянистого подлеска постепенно замолкает. И теперь осипшее изможденное дыхание Воронова может выдать его со всеми потрохами, если преследователи близко.

Воронов задерживает дыхание. Тишина. Он почти не слышит шипения. Неужели, оторвался?

«Слава, тебе, Господи!»

Приказчик подползает к сгнившему пню и кладет на него голову, с громадным усилием стараясь дышать как можно беззвучней. Взгляд Воронова падает на небольшой проем меж верхушками обступивших его деревьев, в котором сквозь белесую дымку на секунду проступили очертания горной вершины. Он узнает ее, это правый горб Двуглавой сопки. Неужели, удача начинает поворачиваться к нему лицом? Теперь все ясно. Он на верном пути. Нужно немного передохнуть и двигать к вершине.

Воронов принимает сидячее положение. Он с сожалением ощупывает свои избитые ступни. Каблук на втором сапоге, по примеру собрата, кажется, тоже намеревается почить в этом лесу. Рукава камзола окончательно превратились в отрепья и приказчик, накручивая отдельные лоскуты вокруг пальца, по одному отрывает их, дабы они не цеплялись за кусты при движении.

Через маленькую прореху в низких серых тучах сверкнул лучик утреннего солнца. Воронов, щурясь, глянул на небо, затем на стволы близлежащих елей, чьи промокшие лохматые ветви, тяжело склонились к земле, и внезапно наткнулся на глаза другого существа.

Ледяной холодок промчался по спине от неожиданности, но Воронов не издал ни звука, дыхание перехватило на лету.

Желтые блюдца больших звериных глаз, не мигая, уставились на него, будто из ниоткуда. Ни справа, ни слева от них не росло ни куста, ни деревца! Желтые глаза словно повисли в воздухе в черноте еловой чащи. На беглеца враждебно смотрели глаза из другого мира.

Приказчик одеревенел, наблюдая столь необычную картину. За неделю, что он провел в узилище безликих, он вкусил много новых коробящих душу ощущений. Поэтому отвечать за точность сигналов, принимаемых его сознанием, изможденным пытками и дерзким бегством, он бы сейчас не стал.

А может, это просто два листика? Слишком неподвижны. Слишком странно неподвижны! Их пригнал ветер, листья упали на невидимую паутину и образовали такой причудливый натюрморт. А может все проще – он сходит с ума!?

Приказчик начал медленно, стараясь не нарушить хрупкий баланс, возникший на этой лесной полянке, отползать в сторону. Глаза по-прежнему глядели прямо в него, прожигая дырки. Воронов уже не сомневался, что перед ним никакие не листья, а живое существо. С каждой секундой особое внимание к его персоне со стороны зверя из ниоткуда добавляло нервозности. Однако приказчик продолжал потихоньку свое отступление. Воронов уже отполз на десяток саженей от пня, когда желтые блюдца моргнули и слегка переместились в пространстве.

Для расшатанных в конец нервов Воронова этого было достаточно. Паника, таившаяся последнее время в паре шагов от его разума, с размаху распахнула дверь в основное помещение мозга своей жертвы. Приказчик, обуреваемый шквалом эмоций, сначала открыл широко рот, будто набирая воздуха, а затем, издав пронзительный вопль, вскочил, словно ванька-встанька, на ноги и помчался прочь, оглашая всю округу высокими нотами бесконечного ужаса, который он испытывал сейчас.

Гонимый страхом, Воронов летел сквозь заросли. Теперь его мало заботили шипастые кусты, которые все так же оцарапывали его руки, он не обращал внимания на кровоточащие пальцы ног, окончательно продравшие себе дорогу к свободе через дырки сапогов. Теперь все его внимание было обращено к тому, что гонится за ним позади, к существу с большими желтыми глазами.

Приказчик ни на секунду не сомневался, что неведомая тварь сейчас несется след в след. Что это за зверь? Он знать не знал и даже помыслить боялся. Сейчас Воронов не удивился бы ни чему, даже, если бы за ним гнался саблезубый тигр. Но как-то подсознательно еще в момент первого обнаружения этих примораживающих к земле желтых блюдец, он понял, что наткнулся на чудовище, недобрый лик которого так часто встречался приказчику высеченным из камня в стенах подземелья, где содержали его безликие.

Серые низкие тучи снова заволокли небо, лес погрузился в невеселые хмурые тона, однако дождь больше не начинался. Зато поднялся небольшой промозглый ветерок, чьи внезапные порывы бодро набегали со стороны хребта. Деревья, принявшиеся раскачиваться стволами, нехотя поскрипывали, будто ежась от сырости и холода, что одарила их погода этим ненастным утром.

Почти задыхаясь от изнеможения, но стараясь поддерживать скорость, Воронов бежал через заросли, не оборачиваясь, дабы не увидеть преследователя. Паника немного улеглась, и сейчас беглец мог сносно мыслить. Он приметил, что лес принялся редеть, а почва под ногами становится все более каменистой. Похоже, вожделенные скалы уже близко. И только эта ободряющая мысль промелькнула в сознании приказчика, как большой палец правой ноги, полностью торчащий из обуви, больно ударился о ребристый камень. Воронов сбился с шага, запнулся левой ногой о корневище старой березы и плюхнулся животом оземь.

Ужас влетел в его мозг. Сейчас чудовище кинется ему на спину!

Приказчик как ужаленный переворачивается, чтобы встретить удар лицом. Он вскидывает вверх руки, защищаясь от приближающейся угрозы. В висках отбойными молотками бьется пульс, волосы на затылке взъерошиваются. Не в силах совладать с собой Воронов зажмуривается, ощутив холодное дыхание существа на своей коже.

Проходит секунда, еще одна, за ней следующая. Зверь не нападает. Приказчик приоткрывает глаза. Над ним никого. Только на расстоянии вытянутой руки над лицом трепещет на ветру ветка кустарника. Воронов перекатывается в сторону, осматривается. Но от гнавшейся за ним твари и след простыл. В недоумении приказчик обегает глазами всю округу. Но безрезультатно.

А гнался ли за ним кто-нибудь вообще? Может, хозяин желтых глаз так и остался там, на полянке? Что творится с его мозгом? Может, это все ему снится? Может он, по-прежнему, в подземелье? Может, это снова сон, один из тех, что приходили к нему от напитка, который насильно вливали в его глотку безликие? Воронов больно щиплет себя. Ай! Нет, вроде явь. Тогда, где же зверь? Неужели, не погнался?

Воронов рваным рукавом обтирает лицо. Он все еще начеку. На нос упала капелька. Снова заморосил легкий дождик. Приказчик с трудом встает на ноги. Но к голове приливает кровь. Ему становится дурно. Воронов оседает на колено. Как часто в последнее время повторяются эти приступы! Он немного пережидает. Вроде ничего, жить можно! Повторная попытка подняться. Теперь медленней, спокойней. Получилось.

Воронов оглядывает окрестности. Он почти у цели. Спрятавшись в пелене седого тумана, не далее одной версты, возвышается лесистая глыба Двуглавой сопки. А где-то за ней течет Тесьма! Надежда возрождается. Едва шевеля ногами от внезапно нахлынувшей усталости, приказчик берет курс чуть правее горы, на пологий подъем, что через Лысые скалы выведет его к реке.

В подъем идти тяжело. Земля промокла и скользит под ногами. Влажные корни деревьев, торчащие из почвы, постоянно встают на пути, словно заранее кем-то выстроенные баррикады. Наверху холодный ветерок насвистывает в расщелинах скал свою заунывную одинокую мелодию, а затем спускается с вершины и носится меж пиками елей, срывая с веток прошлогодние шишки. Небо приняло бледно-серую окраску, продолжения дождя не намечалось. Немного потеплело, и туман растворился в воздухе, будто и не было его.

Воронов из последних сил, схватившись за мощную корягу, поднимается на руках и переваливается на чуть выпуклые склизкие камни. Вот она, седловина Лысые скалы! Добрался. Чуть откатившись от края, приказчик беспомощно растягивается на земле. Все тело ломит, голова ужасно болит. А прямо над ним быстро плывут сплошным потоком хмурые невеселые облака.

– Прямо здесь и помру, – еле двигая губами, произносит Воронов и начинает проваливаться в забытье.

В ту же секунду на него набрасываются со всех сторон. С десяток безликих, размахивая своими короткими копьями, словно призраки, бесшумно материализуются в нескольких шагах от Воронова. Не произнося ни звука, двое из них подлетают к беглецу и хватают его за руки, еще двое тут же принимаются вязать их. Кто-то небрежно засовывает ему в рот грязную, вымазанную в песке тряпку. Так что запоздалый крик Воронова тонет в скрежете мелких противных песчинок, заполонивших его гортань. Через мгновение другой десяток холодных мерзких пальцев вцепляются в его изодранные ноги. Воронов чувствует неприятные прикосновения кривых длинных ногтей, которые периодически попадают в кровоточащие раны приказчика. Безликие с быстротой молнии накидывают веревки в районе лодыжек, не давая своему пленнику ни малейшего шанса хотя бы пошевелиться. Приказчик только ошалело, глазами полными бесконечного ужаса, пялится на копошащийся вокруг него комок человеческих фигур, скрытых с головы до пят черными вымокшими балахонами, пытаясь хотя бы в этот раз разобрать черты лица кого-нибудь из своих пленителей.

Успешно завершив свое предприятие, безликие поднимают мычащего приказчика и водружают его на деревянные узкие носилки. Воронов, все еще не очень веря в реальность происходящего, принимается яростно изгибаться, словно гусеница, которой наступили сапогом на самый краешек туловища. Несколько бледно-белых рук тут же упираются с силой ему в грудь. Но Воронов не успокаивается. В тряске один кончик гадкой тряпки во рту отделяется от общей массы и прилипает к нёбу, вызывая рвотный рефлекс. Приказчика скрючивает, насколько это позволяют сделать веревки на теле, в бараний рог. От постоянных позывов к рвоте он начинает задыхаться. Однако безликие не понимают, что с ним происходит. И только сильнее давят своими руками. А кто-то и вовсе, дабы приказчик успокоился, принимается колотить его по голове. У Воронова все плывет перед глазами, разум погружается в тошнотворный розовый мир, в оглушающей тишине которого вдруг раздается отчетливый шлепок. Приказчик получает ощутимый удар в бок древком копья, его тело, бьющееся в конвульсиях, принимает новый инерционный импульс и вываливается с носилок. Связанный Воронов падает на землю, и кубарем устремляется под уклон, туда, откуда он приполз буквально пару минут назад. Его несет вниз с нарастающей скоростью. Но сам Воронов будто отделяется от своего бренного тела, спешащего на свидание со стволами деревьев и могучими валунами на склоне, и воспаряет в розовом пространстве прямо над Лысыми скалами. Находящиеся внизу безликие обескуражено глядят своими слепыми балахонами вслед отлетающей души приказчика, и вдруг начинают шепотом молиться. И хотя Воронов не должен на таком расстоянии слышать их шепот, он отчетливо улавливает произносимые безликими слова: «Ай вот спин як! Ай вот спин як! Ай вот спин як!» Дружный шепот кучки людей в черных одеждах постепенно отдаляется: «Ай вот спин як!». Увлекшись их созерцанием, Воронов поздно замечает, что несется прямо на правый горб Двуглавой сопки. В последний момент он успевает рассмотреть каменный пик горы, но не в силах ничего сделать со всего маха врезается в нее носом. Жгучая боль пронзает лицо приказчика, и его полет-вознесение превращается в пикирование в пропасть.

Воронов с криком вскакивает. И испуганно озирается по сторонам.

– Приснилось! Приснилось! Приснилось! – как заведенный талдычит он, продолжая бросать взгляды вокруг себя, и задыхаясь, будто только что пробежал пару верст.

Он по-прежнему лежит на земле, недалеко от подножия Лысых скал. Пока Воронов спал, серая дождливая мгла покинула хребет, и сейчас в небе ласково сияло солнце, постепенно клонящееся к закату. Ветер совсем стих, поэтому мохнатые треугольники елей, облепившие седловину, стоят почти неподвижно.

Приказчик удовлетворенно перевел дух и потянулся рукой ко лбу, вспоминая перипетии явившегося ему видения.

«Надо уходить. Неспроста все это. Разлегся тут, увалень! Не ровен час, и взаправду сыщут!»

Воронов с легким кряхтением поднялся на ноги. В пояснице явственно прострелило.

– Ах, ты! – почувствовал боль приказчик, но смог полностью распрямиться.

«А вот, нечего было на сырой тверди валяться! Не дай Бог, заклинит спину!». Он на секунду представил, как ему придется проделать оставшийся путь на карачках, если дело развернется подобным образом.

С великим сожалением осмотрев свою одежду и почти развалившиеся сапоги, Воронов, прихрамывая, направился к скалам, которые словно корявые каменные зубы торчали из-под земли всего в нескольких десятках шагов. Впереди вырисовывалась небольшая тропка, тонкой змейкой убегавшая вглубь седловины.

«М-да! Причудится такое! Ай вот спин як! Вот молитва, а?!». Он, размышляя, покачал головой. «Ай вот спин як! Ну, надо же!»

«АЙ ВОТ СПИН ЯК!» – громогласно ухнуло в его голове.

Воронов встал как вкопанный.

Он очень четко расслышал последнюю фразу, грозно сказанную совсем чужим голосом. Но он готов был поклясться, что уловил ее не ушами. Нет. Вокруг стояла вполне обычная для этих, запрятавшихся в лесу скал, тишина, изредка прерываемая чириканьем каких-то небольших и веселых пташек. Нет-нет. Кто-то прорычал ему этот набор слов прямо в мозг, минуя слуховой аппарат.

После осознания всего этого глаза приказчика заметно округлились. Сердце принялось выстукивать яростный ритм.

«АЙ ВОТ СПИН ЯК!!!» – добивая психику беглеца, грохотнуло в его голове еще раз.

Спина приказчика покрылась капельками холодного пота. Он стоял на месте, не в силах шевельнуть хотя бы пальцами, и только его взгляд растерянно бегал с предмета на предмет, не имея особой цели. Спутавшиеся от неожиданности мысли не могли выдать ни одного мало-мальски здравого сигнала его телу, как вдруг Воронов увидел нечто.

Чуть левее направления, которым он только что двигался, под одной из старых коряжистых елей вырисовывалась большим черным пятном фигура неведомого животного, чей неясный силуэт украшали два огромных желтых блюдца уже знакомых звериных глаз.

Дыхание перехватило, как и в первый раз.

«АЙ ВОТ СПИН ЯК!» – голос говорил эту фразу с особым ударением на последний слог, точь-в-точь, как пару лет назад, в то время, когда Воронов принимал английских купцов в Новгороде. И один из них, надравшись в стельку, требовал разговора с понравившимся ему бакалейщиком Яшкой Захаровым. Воронов ничего не соображал в английском языке, а приезжий купец все требовал и требовал Яшку, постоянно твердя: «Ай вонт спик Яков!» Однако косноязычные выкрики подвыпившего иностранца было трудно правильно понять. Для Воронова он нес какую-то белиберду из четырех слов: «Ай вот спин як!» Позже, когда недоразумение было исправлено, Воронов часто смеялся над запомнившейся ему исковерканной фразой, и частенько твердил ее про себя, когда снова приходилось встречаться с посланцами чужих держав. Но никто другой об этом знать не мог.

«АЙ ВОТ СПИН ЯК!» – чуть ли не нараспев злобно пронеслось по пространству мозга приказчика, а глаза неведомой твари, за которыми как привороженный все это время наблюдал Воронов, заметно зыркнули, одновременно с произнесением последнего слога.

Осознание происходящего медленно вползало в его разум. Воронов инстинктивно попятился назад. Неужели, это животное копается в его мозгах! Нет, такого не бывает! Ему снится. Прямо как тот недавний бред с безликими. Это сон внутри сна. А может он по-прежнему в подземной темнице, где-то в пещерах Юрмы? Наверное, ему снова безликие дали выпить «сладкий дурман», наверное, именно так, именно так. Продолжая медленно ретироваться, Воронов наступил сапогом с прорвавшейся подошвой на упавшую ветку ели. Несколько острых иголок впились ему в ступню. Приказчик сморщился от боли, но сжал губы, не издав ни звука. Похоже, что все это явь. Бредовая явь!

Однако к звукам, которые сейчас всеми возможными способами улавливал Воронов, подмешивался еще один. Занятый глазастым зверем, приказчик не сразу обратил внимание, что уже несколько минут, как он слышит все нарастающее монотонное шипение. Безликие уже где-то рядом, они идут.

Больше нельзя было терять ни минуты. Собрав все остатки воли в кулак, Воронов стряхнул с себя оцепенение, быстро оценил обстановку, и, продолжая взглядом контролировать расположение желтоглазой твари, сначала не быстрой трусцой, а затем отчаянным галопом помчался сквозь ельник, пытаясь обогнуть скалы чуть севернее, чем первоначально задумывалось, дабы держаться подальше от неведомого провожатого.

Хруст сухих веток раздался где-то слева. Зверь погнался за ним. Теперь Воронов не сомневался, что хищник двинулся вслед, а не остался в своей засаде, как утром на полянке. Приказчик подхватил с земли внезапно подвернувшуюся увесистую сучковатую дубину и повернулся на звук. Однако сквозь заросли почти ничего не видно. Воронов замер и прислушался. Тварь никак не выдавала своего присутствия. Только шипение. Ах, это гадкое шипение! И больше ничего. Держа в фокусе внимания предполагаемое направление, откуда мог бы начать атаку его сегодняшний старый дружок, Воронов припустил дальше. И снова послышался хруст ломающихся веток и едва различимый топот мягких лап, прыгающих по каменистой почве.

«Оно бежит за мной! Оно шарит в моей башке и бежит за мной! На этот раз точно!» – волна страха ударила в спину Воронову. Он всеми фибрами ощутил, что сейчас опасность много больше, чем при утренней встрече, и кинулся было удирать без оглядки, как вдруг со всего маху налетел на что-то мало напоминавшее дерево или камень. Кувыркнувшись по земле вместе с новым предметом, Воронов обнаружил себя в объятиях человека в черном балахоне.

От неожиданности открытия приказчик выпучил глаза и истошно завопил, пытаясь высвободиться. Безликий в столкновении получил какое-то серьезное повреждение, поэтому не успел среагировать. Выпустив жертву, и теперь распластавшись под лапами высокой ели, он лишь тянул свои бледные скрюченные пальцы к стволу дерева, видимо, намереваясь с его помощью подняться. Недолго думая, вскочивший Воронов покрепче сжал в руках дубину, и с зашагом наотмашь приложился по капюшону врага. Дубина звонко треснула и разлетелась в разные стороны. Тело безликого обмякло, в районе головы проступили пятна свежей крови.

Приказчик довольно ощерился и издал торжествующий рык. Он так долго боялся, так долго прятался, таился, убегал! И все напрасно! Они все равно нашли его! Поэтому теперь страх уступал свои права, на его место влетала ярость. Ярость отчаяния. Лицо Воронова аж перекосило от удовольствия. Все стало как-то кристально ясно. Часть ли это бредового сна или нет? Лежит ли он сейчас в мрачном подземелье безликих, одурманенный тягучим напитком, или действительно рвется к свободе через чащобы горного хребта? Неважно. Он просто будет их всех истреблять. Хоть во сне, хоть на яву. Он разорвет их всех на куски своими собственными руками! И эту болтающую на неважном английском тварь, кстати, то же!

Воронов чуть присел и, хищнически сузив глаза, зло осмотрелся вокруг. Неизвестно в какой момент это произошло, но весь лес принял странную розовую окраску и начал источать скверный мерзкий запах. Окружавшие его елки испуганно затихли, в недоумении взирая на только что случившееся. Приказчик одернул изорванный рукав, и, не догадавшись обшарить поверженного врага в поисках оружия, вприпрыжку помчался в том же направлении, куда двигался до столкновения.

Через пару мгновений он выскочил на свободное от деревьев место. Скалы остались чуть левее, их низкие каменные вершины едва-едва виднелись над пиками хвойников. Впереди лежал небольшой травянистый луг, уходивший под уклон вниз к следующему лесу, за которым и протекала Тесьма. Он почти у цели. Только почему все имеет какой-то странный розоватый цвет? Но сейчас не до того. Может, солнце, садящееся за оставшимся позади горным хребтом, устроило алый закат и выкрасило землю в столь необычные оттенки. Вот только шипение ощутимо возросло. Похоже, ИХ здесь много. Пересечь небольшой луг будет проблемой. Воронов довольно ухмыльнулся: «И черт с ними! Всех на кол!» Он уже несколько минут ощущал мощный прилив сил, видимо, вызванный маленькой победой под елками.

Не мешкая, приказчик двинулся через луг, изредка оглядываясь назад, ведь он почти забыл про желтоглазое чудовище, которое куда-то испарилось, как только приказчик налетел на безликого. С каждом шагом шипение все нарастало. К его как бы закольцованному звучанию начал подмешиваться едва различимый шепоток, правда, выделить отдельные слова было невозможно, да и понять на каком языке шепчут, тоже.

«Ну, ужо, я вас всех! Шепнем вместе! Вскрою ваши головы и пошепчу туда, как в колодец!»

Правая нога приказчика скользнула по влажной еще не просохшей после дождя траве, он упал на пятую точку. Земля под ним неожиданно пришла в движение. Здоровый кусок грунта будто снялся с каменистой основы склона и, медленно набирая скорость, покатился вниз вместе с Вороновым. Неизвестно откуда прямо по пути следования этого оригинального средства передвижения возник край обрыва. Это стало неприятным сюрпризом. Приказчик невольно вжался в земляной остров и схватился руками за растущую из него траву, как будто это как-то могло отменить свидание с пропастью. Однако обрыв был все ближе. Воронов, не в силах что-либо поделать, зажмурился и вдруг ощутил, как его тело и все то, на чем оно сейчас находилось, больше ничем не поддерживается снизу и летит в неизвестность пропасти.

Он неистово замолотил руками, на манер птицы, пытаясь подняться в воздух, в лицо пахнуло гадким смрадом, а мир вокруг потемнел и превратился в единое черное пространство. Через мгновение Воронов ощутил сильный удар, все тело перетряхнуло, и он наконец открыл глаза.

На лежащего животом кверху приказчика прямо в упор глядели мертвые закатившиеся глаза человека с бледной белой кожей, на голову которого был накинут черный глубокий капюшон, а изо рта бежала алая струйка крови. И это было еще не все, Воронов ощутил, что весь этот человек лежит прямо на нем.

Воронов издал отчаянный, но короткий вопль, и с силой отшвырнул от себя оказавшееся на удивление легким мертвое тело. Человек в черном балахоне, а точнее то, что от него осталось, глухо стукнулся в ствол большой ели, той же самой, у подножия которой пару минут назад приказчик так лихо с помощью дубины расправился с первым безликим. Воронов, не вставая с сырой земли, застыл в удивлении. Кровь будто похолодела и остановилась. Он узнал это место. Но каким образом он снова оказался здесь? Что происходит?

Глубоко потрясенный, с глазами полными отчаяния, он словно загнанный зверь озирался по сторонам, силясь сбросить с себя это наваждение. Но оно никак не проходило. Его действительно окружали те же хвойные деревья, он действительно оказался на том же самом месте, когда сходу налетел на безликого, удирая от копающейся в мозгах твари.

Где-то рядом раздались звуки спешащих человеческих шагов, под чьими-то ногами захрустели сухие прутики, и сквозь мохнатую лапу одной из елок вылезла человеческая фигура в черном длинном балахоне, а с другой стороны, еще одна. Воронов не шелохнулся, наблюдая за новыми персонажами. Те же, углядев своего издохшего товарища, впали в ступор и как два застывших изваяния уставились своими слепыми капюшонами на труп. Приказчик тоже обратил более пристальное внимание на предмет всеобщего интереса и только сейчас заметил, что живот мертвого безликого представляет из себя сплошное кровавое месиво, будто кто-то только что производил его вскрытие. Насмотревшись на труп, оба безликих, словно заранее сговорившись, одновременно повернули свои головы к Воронову. Приказчик, все еще находясь в состоянии полного шока от всего пережитого за последние минуты, нервно сглотнул, слабо представляя, что нужно делать дальше. Вдобавок, вся картинка перед ним вдруг начала расплываться и окрашиваться в тошнотворные розовые тона, воздух опять засмердел, а в голове повис полный туман.

После секундной паузы один из безликих вытащил из-за пояса, которым они все подвязывали свои балахоны в районе талии, длиннющий кривой кинжал. Даже отполированная сталь смотрелась более живой, чем мертвенно-бледные руки человека, державшего клинок. Не долго размышляя, безликий решительно сделал пару шагов к Воронову, но вдруг резко остановился, будто бы всматриваясь своим черным пространством внутри капюшона в лицо приказчика. Затем мотнул капюшоном, словно не мог поверить в то, что он видел перед собой, вгляделся еще раз, и неожиданно в ужасе отпрянул назад, чуть не споткнувшись о своего спутника. Второй, кажется, тоже разобрал причину возникшей паники и нервно схватился за плечо товарища. Оба безликих начали медленный отход назад, под широкие ветви елей. Было ощущение, что каждый из них искренне пытается спрятаться за спину другого.

Со стороны Лысых скал, которые по расчетам Воронова находились примерно в ста шагах от места действия, раздался отчетливый лай собак и человеческий окрик, призванный приструнить животных. «У них есть собаки. Вот как они постоянно находят мой след!» – с превеликим трудом подумалось Воронову. «Теперь точно, конец!»

Однако безликие в беспокойстве принялись вертеть головами. Присутствие поблизости других человеческих существ их явно обеспокоило, они даже на мгновение отвлеклись от созерцания Воронова, продолжавшего валяться на земле. Потом тот, что был с кинжалом, подал едва заметный знак второму своей незанятой рукой. Второй за секунду растворился, нырнув под лапы хвойников, но буквально тут же вылез обратно, держа в своих белых клешнях короткое копье.

– Убей! – глухим неприятным голосом скомандовал первый и показал кинжалом на Воронова, который в изумлении от всего происходящего умудрился-таки отметить, что впервые за все эти дни услышал от безликих хоть какую-то речь.

Лай собак разносился все звонче, окрики их хозяев стали более многочисленными и частыми. Похоже, со стороны скал приближалась небольшая новая группа.

Приказчику удалось ненадолго сосредоточиться, хотя голова просто раскалывалась, а все члены налились свинцом. «Если это не очередной бред, вызванный зельем. То, возможно, это мои люди, со стройки!» Воронов захотел было заорать, привлекая к себе внимание охотников, но странным образом смог выдавить из себя лишь едва слышимый ему самому хрип.

– Скорей! – нервно просипел безликий с кинжалом. Но его спутник, крепко сжимавший древко копья, все никак не решался подойти к приказчику. Судя по положению его капюшона, он глядел на Воронова, но откровенно побаивался сближаться.

– Чего ждешь! – срываясь заголосил первый. – Воткни в него! Давай!

Второй с явной неохотой сделал шаг к Воронову. Даже длинная мешковатая одежда не могла сейчас скрыть его учащенное взволнованное дыхание. От напряжения бледные руки безликого приобрели совсем нехарактерный красноватый окрас, он вдруг затрясся всем телом, словно его колотило в лихорадке и, выронив копье, помчался прочь с этого места, удирая сразу ото всех, от Воронова, от людей с собаками, от своего товарища.

Обескураженный выходкой своего спутника, безликий с кинжалом пару мгновений смотрел ему вслед, однако затем нервно дернул головой и снова уставился на Воронова. На шум от беготни скрывающегося человека тут же отреагировали собаки, они призывно взвыли, видимо, прося своих хозяев, чтобы те дали волю их быстрым лапам. Громкие возгласы людей раздались уже совсем недалеко. Воронов предпринял еще одну попытку закричать, что он здесь. Но снова смог издать лишь невнятное глухое мычание. Руки уже совсем не двигались. Он так и застыл в одной позе, полулежа, распластавшись на подстилке из опавших иголок, веточек и шишек.

Оставшийся безликий, с беспокойством глянув в сторону, откуда приближались охотники, угрожающе поднял кинжал и пошел на Воронова. Друг от друга их отделяло всего три-четыре шага. Но по какой-то причине, ни минуту назад, ни сейчас, он не решался проделать этот короткий маршрут до конца и прикончить совершенно парализованного приказчика. Вот и теперь безликий замер на полпути, отвлекшись на очередной аккорд, лаявших уже совсем близко собак. Казалось, он не может решиться ни на то, чтобы удрать, ни на то, чтобы убить Воронова и находится в полном замешательстве.

Воронов же из последних сил сопротивлялся подступившей тошноте. Приказчик, стараясь не отпустить свой разум в бездну охватившего его розового мира, с огромным усилием сфокусировал свой расплывающийся взгляд на подступавшем безликом. Однако смог различить лишь общие очертания.

Откуда-то справа, совсем рядом, раздалось: «Эй, сюда, здесь кто-то есть!»

Безликий на мгновение повернул голову в ту сторону, в отчаянии сильно сжал кулак незанятой руки, и снова обратил свое внимание на приказчика. Еще секунду он колебался, а затем резким движением зло откинул капюшон назад. На Воронова воззрились выцветшие чуть воспаленные старческие глаза, в глубине которых мерцал яркий огонек бесконечной ненависти к нему.

Из-под деревьев, где-то позади Воронова выскочил пес, и залился лаем. Было неясно, то ли он призывал своих хозяев проследовать к месту обнаружения новых людей, то ли, завидев в руках старика в черной одежде оружие, принялся угрожать ему, в случае если тот еще не сообразил, что настала пора заключать мирные соглашения.

Однако безликий не собирался идти на попятную. Завидев собаку, и оценив, что она пока не мешает ему добраться до главной цели, он скривил свое лицо в кошмарную гримасу и, издав хриплый отчаянный крик, кинулся на приказчика одним прыжком, в воздухе занося для удара свой длинный кинжал.

Для Воронова время замерло. Казалось, что над ним в полумраке одурманивающего, покрывшегося розовой плесенью мира, расправив широкие крылья, зависла большая птица, в одной из лап которой недобро поблескивал оточенный клинок. Воронов с апатией трупа уставился на медленно планировавшего с небес хищника. Остатки его разума со скоростью метеора всасывались в гигантскую липкую воронку смердящего запаха. Взгляд приказчика уже готов был погаснуть, не дожидаясь касания пикировавшего стального когтя, как вдруг правое ухо Воронова обдало едва уловимой волной горячего воздуха, а слух различил странное жужжание вращающего небольшого предмета, проносящегося мимо. Гигантская птица охнула, и, разжав свои крючковатые белые лапы, со всего маху грохнулась рядом, промахнувшись когтем мимо цели.

– Я попал! – радостно воскликнул чей-то незнакомый мужской голос.

– Ты смотри, это ж Илья Фомич! – удивленно воскликнул второй голос. – Нашли-таки. А ну, братцы, уберите черного в сторону!

– Кажись, живой наш приказчик. Дышит вроде! Илья Фомич, это я, Прокопий!

– Да, не слышит он тебя! По щекам похлопать надо.

– Вы, что не видите, у него же приступ, – вмешался кто-то третий. – Давай, воды сюда, у кого есть!

За Воронова схватились несколько теплых заботливых рук.

«Свои!» – напоследок выдал в конец обессилевший от внутренней борьбы мозг приказчика, и в ту же секунду его сознание схлопнулось в одну точку, глаза закатились, а рот приоткрылся и оскалился в подобие усталой улыбки.

Шел второй час ночи, вагон поезда «Новосибирск-Адлер» мерно покачивался из стороны в сторону, а Зубарев все продолжал вполголоса тринькать на своей гитаре в компании с Юлькой. Конечно, они оба уже опытные туристы и завтрашний переход в двадцать километров для них ерунда. Но Колямбо, силившийся на верхней полке наконец-то заснуть, мягко говоря, не очень понимал необходимости таких полуночных походных песнопений.

В очередной раз, повернувшись лицом в проход, и набравшись сил, чтобы не заорать на намечающийся звездный дуэт, он сделал жутко уставшее лицо, и задал вопрос, который повторял последние два часа с завидной периодичностью:

– Олег, мы вообще сегодня спать будем или как?

– Да спи ты, спи! – Юлька всегда умела, мило улыбнувшись, погасить любую агрессию.

– Колямбо, ну какого, блин, ты не спишь? – Зубарев, конечно, был более конкретен. – Смотри, вон Бамбук уже десятые сны видит, а ты все ноешь.

Бамбук, лежавший ниже Коляна, и вправду храпел уже несколько часов, никак не реагируя на переборы струн. Колямбо снова развернулся к стенке и подумал, как повезло всей остальной группе, что они разместились в других купе. А завтра ведь придется отмахать двадцать километров, с рюкзаком под двадцать килограммов. Хотя, наверное, не двадцать километров, поменьше. Эти «старички» всегда любят приукрасить. В таких нехитрых математических рассуждениях он как-то незаметно стал проваливаться в сон.

Кто-то настойчиво колотил Колямбо в колено:

– Вставай, уже скоро.

Это был Зубарев, может быть, он вообще не спал, но выглядел удивительно свежим. Вся группа поднялась, и в купе шла активная деятельность по приготовлению простецкого завтрака.

Колямбо нехотя спустился вниз, ноги ужасно ныли в районе голени. Кажется, зря он на ночь не закинул на третью полку верблюжье одеяло, а оставил его под ногами. Теперь тягучая боль не пройдет весь день, а впереди эти чертовые двадцать километров.

Разжевав кусок бутерброда, Колямбо решил снова узнать у Зубарева, как называется пункт их конечного назначения:

– Олег, а как место называется, куда мы идем, я забыл?

– Долина сказок! – выпалила на опережение заглянувшая из прохода вагона голова Мухи, младшей сестры Юльки.

– Сказок? И чего там сказочного?

– Колямбо, придешь – узнаешь. – Зубарев заботливо обтирал свой немаленьких размеров походный нож. – Все, пора одеваться, скоро Златоуст.

– М-да, все понятно, насчет ваших сказок, – протянул Колямбо и полез наверх за рюкзаком, в котором лежали новехонькие бахилы. Пора было экипироваться по полной программе.

– Прикольная штуковина! – Колямбо пытался повыше натянуть свои бахилы, упорно не желавшие застегиваться там, где нужно. – По-моему, на них проще кататься, как на коньках. Эй, да они конкретно скользят!

Вся группа стояла на заснеженной площади перед вокзалом Златоуста, приводя в порядок свою амуницию. Семеро молодых людей, из которых только Зубареву было примерно двадцать пять. Сколько точно, знала лишь Юлька, но ловко игнорировала такие вопросы. Сапрофене и Бамбуку недавно исполнилось пятнадцать лет, на них тяжелые станковые рюкзаки смотрелись особенно смешно. Димке было восемнадцать, Юльке вроде бы – двадцать один, а Колямбо с Мухой – ровесники – по девятнадцать лет.

– Быстро, бегом, давайте! – Зубарев пулей сорвался с места и помчался к трамваю, подъехавшему на остановку метрах в ста от них.

От такого неожиданного старта, в рядах молодежной тургруппы возникла легкая неразбериха. Кто-то подтолкнул лыжину Сапрофени, и весь комплект вывалился из его рук. Колямбо, с незавязанным левым бахилом, в незастегнутом пуховике и в наползшей прямо на глаза черной вязаной шапочке, нехотя припустил за авангардом забега. Ему искренне казалось, что трамвай долго ждать не будет, а темпы приближения оставляли желать лучшего:

– Да, чего вы бежите, мы же не успеем!

– Успеем, успеем! – кричал впереди Зубарев.

Однако, по мере поглощения пространства до остановки, Колямбо тоже уверовал, что трамвай там всерьез и надолго, и если поторопиться, то даже отставший «лыжник» Сапрофеня имеет шансы потратиться на проезд.

– Так, ребятки, что у вас? – голос кондуктора был на редкость доброжелательным. Видимо, она частенько обилечивала таких иногородних туристов.

– Зубарев, а омский проездной подойдет? – Колямбо медленно полез в карман пуховика, ему не хотелось платить.

– По-моему, твой проездной здесь не пройдет.

– Жаль, ну ты оплатишь, да?

И, получив утвердительный кивок головы руковода, Колямбо уставился в окно. Пробегавший перед его взором Златоуст казался тихим небольшим городишкой. Ноябрь 1996 года выдался на Урале снежным, а потому невысокие дома и весьма странные улицы, уходившие вверх от путей, по которым они сейчас ехали, укрылись пушистым белым одеялом. На душе было как-то особенно сладко и спокойно, чувствовалось предвкушение чего-то нового.

Вся группа выстроилась рядом с остановкой, оказавшейся конечной для их трамвая. Бамбук усердно раскатывал бахилы о скользкий снежок, Димка возился с никак не хотевшим надеваться на спину тяжеленным рюкзаком, а все остальные уставились на Зубарева, рассказывавшего «правила игры»:

– Значит, сейчас мы выходим из города, переваливаем через бугор и идем километров двадцать, может, больше, к Долине сказок. – Он весьма неопределенно махнул рукой по направлению, куда постепенно поднималась дорожка между трехэтажными домами. – Полчаса идем, потом привал – пять минут. Всем понятно? – И его лицо, повернувшись к Колямбо, рюкзак которого был особенно большим, расплылось в хитрой улыбке.

Колямбо с Димкой, по первости, нахватавшие кучу ненужных вещей, серьезно отягощавших их спины, услышав такой расклад, особого энтузиазма не испытали:

– Прелестно! Ладно, поперлись.

Группа замысловатыми путями двигалась между окраинными домишками. То тут, то там вдруг возникали незакрытые колодцы, из которых валил густой пар. Небо над головой было практически чистым, и для начала ноября стояла весьма неплохая погодка, Колямбо думал, что температура – не ниже минус двух или минус трех градусов. В какой-то притихшей атмосфере Златоуста, до слуха постоянно долетали гудки подъезжавших к городу поездов.

Бахилы постепенно сползали до уровня колен несмотря на все ухищрения с завязками. Рюкзак откровенно тянул за спину, поэтому идти Колямбо приходилось, подавшись чуть вперед, что для его высокого роста было малоприятным. А тут еще и непривлекательные ландшафты с разрытыми траншеями, и все продолжавшими вырастать под ногами колодцами, которые быстро утомляли.

– Олег, по-моему, уже прошло полчаса, – сказал Колямбо, с надеждой глянув на свои командирские часы.

– Ничего подобного, еще десять минут до привала.

– Зубарев! – от неудовольствия услышанным, Колямбо перешел на фамильное обозначение руковода, которое, впрочем, легко и без обид постоянно применялось всеми членами группы, даже самыми юными. – Какие еще десять минут?! Я же засекал! Было ровно пять минут одиннадцатого!

– Нет, было пятнадцать минут одиннадцатого.

Однако, вновь возникшая лисья улыбочка на лице руковода, продолжавшего уверенно шагать впереди, говорила, что Колямбо прав. Димка тоже был не против первого привала:

– Нет, ну давайте передохнем, я чего-то приморился.

– Да, мы еще из города не вышли, а вы уже все приморились! Мужики называетесь! – воскликнула Юлька, которая, собственного говоря, всегда занимала сторону Зубарева.

Колямбо был еще не до конца в курсе всех хитростей взаимоотношений в группе, но эти двое, кажется, были парнем и девушкой.

Однако мужское достоинство было задето, и ответ последовал незамедлительно. Колямбо с Димкой кричали, опережая друг друга:

– Причем тут мужики – не мужики! Ты вообще пустая идешь, только лыжи свои несешь! А у нас рюкзаки по полтонны каждый, ты давай-ка с ними попрыгай через эти канавы! Вон, Бамбук тоже одурел идти!

Весь мокрый, невысокий Бамбук, за спиной у которого висело, может, немногим меньше, чем у Колямбо с Димкой, не выражал большого желания отсрочивать обещанный привал.

– Ладно, хорош орать! – повысил голос Зубарев. – Уже скоро начнется подъем к долине, там, у ручья и отдохнете.

– Ну, пошли, пошли! – Колямбо все равно был недоволен, но образ предгорного чистого ручейка, который возник в его голове, резко увеличил желание не заметить нарушения «правил игры». Поэтому, внутренне согласившись с доводами Олега, внешне он все же выразил непокорность. В споре нельзя признавать себя окончательно проигравшим. А пить хотелось сильно, очень сильно.

Впереди, чуть внизу показался тот самый ручей. Странно, если от остановки по окраинам города группа все время двигалась как бы в гору, то теперь, проходя последние деревянные домики, они, наоборот, спускались. Сразу же за ручьем начинался долгий, но не очень крутой подъем на какой-то поросший соснами бугор. Видимо, это и был перевал, за которым должна была открыться долина Таганая.

Но то, что вырастало за холмом, заставило Колямбо, никогда раньше не видавшего припорошенные снегом настоящие горы, буквально замереть. Нет, он продолжал усердно передвигать ногами под тяжестью «полутонного» рюкзака (это сочетание им с Димкой особенно понравилось), но его челюсть слегка отвисла от представшей картины.

Образ цепочки массивных недалеких вершин наводил ни с чем несравнимое умиротворение. Глаза радовались созерцанию такой красотищи, а разум ликовал от продолжавших прибывать новых впечатлений. Все было здорово.

Ручей оказался широким, метра два, местами три. Прозрачная холодная водичка скользила по округлым камням с чуть слышным журчанием. Отсюда на холм взбиралась протоптанная дорога. К удивлению всего отряда, по ней, медленно переползая с ухаба на ухаб, съезжал вниз грузовой «Урал» с несколькими рабочими в кузове.

– Вот на чем надо в поход ходить, – не удержался, чтобы не сострить Димка, с трудом снявший со спины свою нелегкую поклажу. – А вы все с лыжами маетесь. – Эта реплика предназначалась небольшой группке, состоявшей из Зубарева, Юльки и Сапрофени, которые немного в сторонке разбирались с лыжами. Собственно, только эта троица их и взяла, к остальным как-то не явилась столь гениальная мысль – отправиться в поход в самом начале ноября с лыжами.

«Урал», выехав на свободное от леса место, перед самым ручьем круто повернул вправо и ускорил движение. Колямбо безучастно глядел ему вслед и лениво натягивал надоевшие бахилы. Где-то опять свистнул поезд. По соснам пробежался ветер, деревья качнулись и снова выпрямились, поскрипывая стволами.

– Все, поскакали, – скомандовал Олег и уверенным шагом направился по дороге, с которой только что съехал грузовик.

Группа двинулась за ним.

– Колян, подожди, одень мне рюкзак! Сейчас я присяду, и ты на меня накинешь. – Димка подсел, демонстрируя новый способ, как можно взгромоздить осточертевшие «полтонны».

– Стой, а теперь ты мне. – Колямбо, следуя примеру товарища, также несколько присел вниз. – Вот, нормально. А нет, блин, выскользнула. – Его правая рука, промахнувшись мимо лямки, безуспешно хватала воздух, а тяжелый станковый рюкзак тянул назад, не давая шанса вновь ухватиться за болтающуюся петлю.

Димка пытался вернуть, висящий на одном плече рюкзак Колямбо в положение, из которого их мероприятие могло увенчаться успехом. Но от тщетности попыток обоих охватил безудержный смех, никак не способствовавший улучшению ситуации.

– Эй, клоуны, давайте догоняйте! – Это Юлька, находившаяся метрах в двадцати впереди, решила окликнуть застоявшихся «полутонщиков».

– Давай, клоун, гони лямку сюда! – Колямбо резко наклонился вперед, отчего рюкзак почти приклеился к его спине, и расстояние между правой рукой и заветной целью существенно сократилось.

– Сам ты клоун. – Димка завершил дело, уверенно нацепив лямку ему на плечо.

Подъем по дорожке, окруженной высокими соснами, оказался неожиданно длинным. За видимой от ручья частью, шедшей в гору, последовал долгий практически равнинный отрезок. На холме царила ни с чем не сравнимая тишина соснового леса, изредка разбавляемая шелестом хвои или глухим стуком упавшей на снег шишки. Наши города настолько наводнились скрежещущими звуками и этим оглушающим постоянно орущим шумом, что мелодия природы кажется чем-то нереальным, чем-то инопланетным, но таким сладким и приятным, что хочется просто войти в лес, встать и слушать, и слушать, и слушать. Будто тебя уносит в другой параллельный мир.

К тому времени, как они подошли к обратной части холма, был уже почти полдень. В отличие от пройденной части перевала, спуск представлял собой резкий обрыв, метров на тридцать вниз. Конечно, при желании с него можно съехать на одном месте. Однако для этого требовались недюжинные навыки слаломиста, так как местами обрыв становился просто отвесным и существовал немалый риск рухнуть со всей ношей на одну из молодых березок. К счастью, имелся и более традиционный метод спуска в данном месте. Влево вниз вела утоптанная дорожка, серпантином обвивавшая холм.

Но спускаться по ней никто не торопился, отряд наслаждался открывшимся видом на всю местность. Слева, окутанные легкой дымкой, вырастали могучие гребни Большого Таганайского хребта, чуть справа высилась цепь менее рослых гор – Средний Таганай, за ней виднелась еще одна гряда – Малый Таганай. А прямо перед туристами лежала заснеженная лесистая долина, посредине которой, извивалась просторная просека.

«Кра-со-та!» – думал Колямбо, стараясь запомнить все до мельчайших подробностей, чтобы потом было о чем рассказать дома. При этом он как обычно подтягивал успевшие скатиться голенища бахил. Таким нехитрым занятием он теперь занимался на каждой маломальской остановке группы.

Насмотревшись на горы, ребята стали по одному спускаться по серпантинной дорожке. Не сказать, чтобы она была очень пологой или слишком крутой, но все же на скользком осеннем снегу следовало идти поаккуратней. Колямбо шествовал где-то ближе к концу, он никогда не ходил в голове колонны, если не знал, что ждет впереди. «Прежде всего, осторожность» – так он частенько говаривал в ответ на упреки отчаянных экстремалов.

Те, кто первыми спустились в долину и переправились по поваленному дереву через неглубокую горную речку, протекавшую прямо у подножия холма, встали на привал и устроили водопой. Прозрачная водичка приятно журчала, умиляя слух.

Оказавшиеся на другом берегу туристы, среди которых был и Колямбо, теперь следили за действиями их самого эксцентричного товарища, по кличке Сапрофеня. Тот с криками дикого ужаса, мелкими неуверенными шажками пробирался по просторному стволу природного моста, на котором без проблем могли разойтись, даже не соприкоснувшись, двое человек. Вообще-то чудаковатые вопли Сапрофени уже давно стали раздражать Колямбо. Еще при посадке в поезд он заметил в составе группы какую-то доселе никогда не виданную девушку, горланившую дурным голосом мужского оттенка. Колямбо даже в самом вагоне, первоначально разместившись на боковом месте, при звучной фразе этой полудевушки-полупарня: «Чур, я буду спать на нижней!», не стал перечить, а быстро пролепетал: «Конечно, конечно, как хочешь». Ведь дамам принято уступать. Хотя на нижнюю койку он и не претендовал, Колямбо всегда спал на верхних. Только спустя полчаса оказалось, что эта полудевушка на самом деле парень, но его имени Колямбо совершенно не запомнил и, рассказав всем о том, как воспринимал Сапрофеню в первые минуты знакомства, тут же присвоил ему зычную кликуху, не вкладывая никакого смысла. Просто, это наверняка не существующее слово, по мнению Колямбо, очень подходило для полупарня. А сейчас совершенно немужское поведение Сапрофени на бревне, заставило даже Димку с Мухой буквально скривиться от неприятия происходящей процедуры.

Небо начинало затягиваться прозрачными высокими облаками. В воздухе изредка проносились местные черные вороны, чей размер как минимум заставлял с уважением относиться к этим птицам.

– Их мозгоклюями называют, – заметила Муха. – Поговаривают, что весной, когда наступает самый голод, могут спокойно приземлиться на темечко человеку, особенно если тот без головного убора, и начать клевать.

Выслушав этот комментарий, Колямбо и Димка, сопровождая взглядом полет очередного мозгоклюя, заботливо поправили свои вязаные шапочки.

Когда поход все же продолжился, стало очевидно, что лыжники, в составе Зубарева, Юльки и Сапрофени, далеко не уедут. Несмотря на обильно выпавший снег, по дороге часто встречались гигантские лужи, слегка подмороженные хрупким ледком. Кроме того, под ногами постоянно возникали солидного размера камни. Группе четверых пешеходов регулярно приходилось ждать, пока лыжники, и так еле катящиеся по мокрому снегу, переберутся через очередную водную преграду, заблаговременно избавленную Бамбуком или Колямбо ото льда.

Правда впереди идущие новички и Муха нашли себе веселое занятие, от чего дорога и периодическое ожидание арьергарда не превращалось в проблему. Часто возникавшие на пути бескрайние лужи Таганая хранили подо льдом тайну своей глубины. Иной раз, некоторые оказывались далеко не мелкими котлованами с глубиной по колено, а то и по пояс. Поэтому высшим шиком считалось первым подальше прыгнуть в такой естественный водоем, рискуя промокнуть в случае неудачного исхода. В награду первооткрыватель получал право назвать покоренное место своим именем.

Так на свет появились «лужа Ивана» (так по-настоящему звали Бамбука) и переправа Коляна. Причем последняя была особенно подозрительной и поначалу никто из их четверки не решался вступить на неизвестное водное препятствие, которое распростерло свои рукава далеко в обе стороны от дороги и скрывалось где-то в чаще. Однако Колямбо подумалось, что у такого протяженного озерца вряд ли может быть большая глубина. Он уже успел заметить, что глубокими, как правило, оказывались лужи небольших размеров.

Тропа, ведущая вглубь долины, поначалу была действительно очень просторной. Редкие оазисы камышей весьма своеобразно украшали ее середину. Однако постепенно лес стал все ближе и ближе пододвигаться к путникам, превращая, светлую и просторную туристическую магистраль, шириною около пяти метров, в скрытую стволами деревьев от солнца, вьющуюся дорожку на двух-трех человек.

Водные преграды безвозвратно исчезли, оставив туристов наслаждаться ходьбой между камней, в избытке лежавших на их пути. Про расписание «пол часа идем – пять минут привал», уже все давно забыли, так как пешеходам приходилось пять минут идти и потом еще пятнадцать – ждать, когда к ним подъедут лыжники, основательно ругавшие груды залегавших, безусловно ценных пород всяких булыжников.

Давно зарождавшийся в недрах головы Колямбо вопрос, в конце концов, был задан:

– Зубарев, ну ты же на Таганае черти какой раз? Ну, неужели ты не знал, что на лыжах тут не проедешь, а?

– Да, Колямбо, по прогнозу-то говорили, что на Южном Урале шли снегопады, а зимой мы спокойно в прошлый раз прокатились.

– Кстати, вообще все нормально было, – недоумевая, подтвердила Юлька.

Было ясно, что такое различие в скорости передвижения ведущей и отстающей групп никуда не годится, и Зубарев принял Соломоново решение – отправить пешеходов вперед до Долины сказок. Муха, тоже не раз прежде бывавшая в этих местах, должна была обеспечивать правильное направление маршрута для новичков в лице Колямбо, Димки и Бамбука.

Последним напутствием руковода явилась мало что говорящая для Колямбо фраза:

– Идите по лэп!

И Муха, понятливо кивнув Зубареву, повела парней за собой.

Почему только Колямбо сразу не уточнил, что означает странное слово «лэп», по которому они должны были идти? Наверное, потому что опытные сестры и Зубарев постоянно пользовались какими-то своими, видимо, чисто туристическими терминами, типа «хоба». Оказалось, что это кусок пенопласта, на который они, да еще Бамбук, садились на мокрый и холодный снег. У Колямбо такой хобы не было, и он от этого не страдал.

Теперь идти стало легче. Как-то совсем не сговариваясь, их четверка решила продолжать путь небольшими, но интенсивными отрезками. В итоге, на каждые пятнадцать минут ходьбы приходилось пять минут отдыха, что совершенно не утомляло, и силы практически не убывали. Исключение составлял лишь Бамбук, которому переноска тяжелого рюкзака явно не шла впрок. Его шапочка давно сползла на лоб, по щекам струились ручьи пота. Уставившись себе под ноги, он усердно шагал за остальными, немного отставая на переходах.

В первый час самостоятельного шествия они периодически слышали где-то за собой вопли неуемного Сапрофени, который даже просто так не мог идти молча. Во время остановок эти вопли несколько приближались, но потом снова отставали. Скоро всякие крики со стороны лыжного отряда абсолютно исчезли. Но какого-то особого значения никто этому факту не придал. Четверка пешеходов уверенными темпами продолжала движение, к уже не казавшейся такой недостижимой, Долине сказок.

Дорожка, по которой шли туристы, нередко сопровождалась странной россыпью здоровых валунов по левую руку, за которыми лежала жиденькая полоска из деревьев. Далее, через несколько метров деревья сменялись широким курумником – Большой Каменной рекой. В это время года ее русло было покрыто глубокими сугробами и напоминало гигантское одеяло из слепленных вместе пирожных-бизе. И только почти через полкилометра курумник уступал место могучей чащобе, влезавшей на горы главного Таганайского хребта.

А справа над туристами всей свой массой нависал густой хвойный лес, состоявший в основном из елей и пихт, не пропускавших дневной свет сквозь свои мохнатые лапы. Чаща казалась сплошной и труднопроходимой, поэтому на какие горы вскарабкивалась она, предположить было трудно. Вся группа только изредка с опаской посматривала в ее сторону, уж больно темно там было.

Наконец, к исходу третьего часа дня, Колямбо стало беспокоить долгое и упорное отсутствие каких бы то ни было признаков лыжной группы:

– Муха, мы точно идем правильно?

– Ну, вроде – да, я только не вижу лэп.

– Так, а что за лэп, что это такое?

– Линия электропередач, она должна проходить прямо здесь, рядом с дорогой, – Муха, продолжая идти вперед, махнула рукой влево.

– Но, как я понимаю, никакого лэп нет!

– Может он позже начнется, я уже не помню. Хотя вроде бы в прошлый раз столбы сразу бросались в глаза. – Муха недоуменно пожала плечами. – Не знаю.

– Ну, нормально! Идем туда, не знаем куда, никаких лэпов здесь нет. Просто здорово! Из всего примечательного, что я видел, были только два здоровых непонятных костра на курумнике, без единого человека рядом.

– Да, мы тоже видели, – вмешался Димка, наблюдая, как Бамбук в поддержку утвердительно качает головой.

– Так, стоп! – скомандовал Колямбо. – Муха, мы случайно нигде поворот не пропустили, может, мы просто не туда идем?

– Да, вроде мы туда идем, здесь нет поворотов. Да и курумная река, вот она, на месте, только лэп куда-то делась!

Колямбо все равно не очень нравилось такое положение вещей. Он-то в этих местах никогда раньше не был, и Бамбук с Димкой тоже. Откуда они могут знать, что Муха все же чего-нибудь не напутала. Может быть, они уже давно зашли куда-то далеко в сторону? И где эта долбанная лэп?

– Нет уж, погоди. Зубарев совершенно четко нам сказал идти по лэп, а мы целых два часа идем и не видим никакой лэп.

– Ну, не знаю, ну здесь она должна быть! – взмолилась Муха. – Остальное, все на месте! И дорога тут одна. Одна!

– Одна, две, три, – Колямбо по-прежнему не был уверен в ее знании пути. – Так, давайте имена этих ослов начнем кричать. Может, они откликнутся. Давайте вместе, три – четыре:

– ЗУ-БА-РЕВ! ЗУ-БА-РЕВ! – не сговариваясь, принялись орать все четверо.

– Олег! – сорвался Димка.

В ответ – тишина, только что-то хрустнуло в темной чащобе справа от дорожки. Туристы глянули туда. Какое-то неясное чувство возникало каждый раз, когда из недр этого плотно поросшего деревьями леса вылетали странные звуки.

– Хорошо, давайте еще раз. Поехали, три – четыре.

– ЗУ-У-У, БА-А-А, РЕ-Е-Е-Е-ЕВ!

– Блин, даже Сапрофени не слышно. Вот, черт, а! – ругался Колямбо, подпинывая мелкие камешки, в изобилии валявшиеся по краю дороги.

Возникла пауза, каждый остался со своими мыслями. Как-то незаметно небо затянулось низкими облаками, и вся округа приняла серый безрадостный окрас.

Колямбо почему-то особенно не нравилось смотреть вправо, в дебри хвойных зарослей. Он не знал, что. Но что-то там было не так. Хотя, возможно, ему только казалось.

– Ну, как? Идем дальше или будем их ждать? – спросил он у остальных.

– Да, ладно, пойдем. – Димка выглядел увереннее всех. – Каменная река видна, и дорога вроде та, и поворотов я никаких не помню. Пошли, зачем ждать. Может, они только через час подтянутся.

– Да, наверное, надо шагать, – протянул задумчиво Колямбо. – Тем более, что мне давно охота пить! – Последняя фраза вылетела у него настолько бодро, что Бамбук вздрогнул от неожиданности.

Немного постояв, в надежде услышать хоть какой-то признак присутствия руковода и компании, все повернулись, и зашагали дальше.

– Олег! Зубарев, блин! – выкрикнул в сторону, откуда они пришли, Колямбо и, подождав две секунды, двинулся за остальными.

Молчаливое шествие попеременно возглавляли то Муха, то Димка. Колямбо шел третьим, постоянно присматривая за продолжавшим уставать Бамбуком. Полуобморочный вид малого как-то не радовал. Не хватало еще проблем с его откачкой.

Пить. Вот, что сейчас больше всего хотелось Колямбо. Но фляжка была безнадежно пуста, у других – запасов воды и вовсе не было, а ручейки перестали попадаться еще около двух часов назад.

– Бамбук, ты живой? – побеспокоился Колямбо.

Тот, не поднимая глаз от земли, покачал головой:

– Да, живой.

– Ну, смотри, а то остановимся. Все равно, не знамо, куда мы идем.

Загадочные большие костры с завидной периодичностью продолжали попадаться на камнях курумника слева от дороги. Проходя мимо них, каждый завороженным и удивленным взглядом наблюдал, как огромные бревна горят либо тлеют посреди снежных сугробов безо всяких признаков какой-либо туристической группы вокруг. Кто мог насобирать такое море, без преувеличения, «пионерских» костров и скрыться в неизвестном направлении, подпалив их?

– Муха, а вы мне в поезде лапшу на уши вешали, будто это жутко оживленный туристический маршрут? – голос Колямбо был намеренно ехидным. – А мы ни разу, заметь, ни разу за весь день никого не встретили по дороге.

Он снова взглянул на упорно сопевшего в хвосте колонны Бамбука, которого временами начинало пошатывать.

– Ладно, давайте отдохнем.

Бамбук, будто не слыша, прошел мимо него.

– Эй, робот, привал! – крикнул ему в спину Колямбо. – Сядь на камень, отдохни.

Несмотря на то, что четверка давно потеряла связь со второй частью группы, и им никак не попадалась ЛЭП, настроение у всех было нормальным. Даже Колямбо, ранее сомневавшийся в верности пути, за время последнего перехода успел прокрутить в памяти весь маршрут и, не вспомнив ни единой развилки, заметно приободрился. «Черт с ней, с этой ЛЭП. Кто знает, куда она могла деться за тот год, что Мухи здесь не было? Да и дорожка вроде на сто раз всеми хоженая, так что в случае чего всегда можно вернуться обратно». Так он пришел к уверенности, что идет их отряд, скорее всего, в правильном направлении. Поэтому мозг тут же переключился на следующую по значимости проблему – жажду, которая с каждым километром становилась сильнее.

– Блин, так пить хочется, – пожаловался он.

– Так ты возьми, снегу поешь. – Дал совет Димка и улыбнулся. – Помнишь, как у группы «Лицей»: – «Снег – это же вода…».

– М-да, растает и уйдет, – докончил недовольно Колямбо.

Никогда не есть снег, в котором может быть всякая грязь, и прочая химия, его учили еще с детства. К тому же врожденная осторожность добавляла неприятия к этому способу питья.

Он взял горсть белейшего мокроватого снега и, поочередно сжимая его, то в одной руке, то в другой, стал превращать в компактный комочек.

– Так, наверное, удобней грызть будет.

Поедание снега не приносило никакого удовлетворения, наоборот, жажда только разгоралась, образовывая во рту неприятное липкое жжение. На третьей горсти снега, Колямбо понял тщетность попыток и смачным плевком очистил рот от всего содержимого.

– Что-то, по-моему, только хуже становится от твоего снега, – недовольно сказал он Димке.

Однако тот уже почти минуту сосредоточенно глядел в одну точку, в сторону каменной реки. Колямбо последовал примеру товарища и быстро вычислил предмет наблюдения.

– Как ты думаешь, что это за пакет там торчит? – обратился он к Димке.

– Не знаю, может его оставили те, кто зажег костры.

Действительно, метрах в пятидесяти от дорожки, прямо на куруме в самый снег было воткнуто что-то вроде пакета, с которыми люди обычно ходят в магазин за продуктами.

– Эй, Муха, ты видишь там пакет?

Муха, отдыхая на камне, нехотя повернула голову и посмотрела в указанном направлении:

– Ну, вроде пакет. Сходите, да поглядите. Заодно ЛЭП там поищите.

– Ха-ха. Отличная шутка! – Колямбо оценивающе посмотрел на размеры сугробов, которые им с Димкой предлагалось преодолеть и на высоту своих бахилов. – Там потонуть можно. Наверное, там выше колена, сто пудов.

Подтверждения у Бамбука спрашивать было бесполезно, он ничком почти без сил лежал на снятом с себя рюкзаке и бесцельно игрался мелкими веточками.

– Ну, как, полезем? – задал Колямбо вопрос своему единственному компаньону в этом рискованном бизнесе.

– Давай, попробуем. – Димка со скептическим выражением лица стал искать глазами в море снега, обложившем курумник, наиболее верный путь.

Первый же шаг в русло каменной реки увел Колямбо почти по пояс в сугроб.

– У-а-а! Поплыли! – От такого исхода ему стало даже веселее. Все же это лучше, чем безнадежно кликать Зубарева. Колямбо попытался выбраться из образовавшейся ямы и тут же снова провалился, уже другой ногой. – Эй, снегоход, погоди! – крикнул он Димке, который на удивление спокойно двигался иным путем к намеченной цели. – Как ты идешь так просто? У тебя там что, снег другой?

– А ты ползи к моей линии, здесь, кажется, неглубоко. – Димка пальцем показал на следы своих сапог.

– Легко сказать ползи, отсюда еще выбраться нужно, – тихо пробурчал Колямбо и вновь провалился по самую грудь.

Встав, наконец, на виртуальную дорожку, бежавшую по следам его везучего напарника, Колямбо быстро начал сближение с объектом.

– Ну, и чего ты остановился? – спросил он, напоровшись на Димку.

– Это никакой не пакет! – рассмеялся тот, позволяя Колямбо тоже взглянуть. – Это обычный камень.

– Х-м, действительно. А от дороги, как натуральный пакет смотрится.

– Ладно, пошли обратно.

– Подожди, мы же еще ЛЭП не поискали.

– А-а-а. Ну, ищи, ищи. Может она под снегом. Ты там, когда падал, ничего не нашел?

Димка двинулся проторенным путем обратно к месту привала.

– Нет, ничего я там не нашел, – протянул себе под нос Колямбо, задумчиво оглядывая просторы широкого курумника в обе стороны.

Отсюда открывался отличный вид на оставленные позади километры. Несмотря на то, что их дорожка частенько извивалась пластичной змейкой и делала заметные петли, пространство каменной реки казалось почти ровной линией и уходило вдаль, лишь немного изгибаясь. Присмотревшись, он разглядел дымившую груду недавно пройденного костра, чуть дальше виднелась точка предыдущего, а за ней еще и еще.

Внезапно в его голове мелькнула мысль, объяснявшая всю сумму загадок, которые сегодня никак не хотели разрешаться. Она была настолько логична и проста, что Колямбо не побоялся вслух назвать себя идиотом. Собственно говоря, он никогда не опасался публично как-то себя обозвать, если вдруг понимал, как глупо он ошибался.

– Народ! Вы знаете, что мы все олухи?! – Он широко улыбался еще не в силах поверить, что разгадка не стоила и выеденного яйца.

– Вот эти огромные костры и есть ЛЭП! – Колямбо громко объяснял группе то, до чего только что додумался, и осторожно двигался по рыхлой снежной тропе. – А в том «Урале», который мы встретили у перевала, видимо, как раз и сидели рабочие, порубившие все столбы этой линии электропередач. И никакой мистики!

Он уже взобрался на один из лежавших у дороги камней.

– Так что, Муха, извини, ты была права, мы идем правильно.

– Да, прямо по ЛЭП, – добавил Димка.

– Да, по кострам от ЛЭП, – закончил Колямбо.

Знание того, что они не заблудились, сняло напряжение. Многокилограммовый рюкзак на Колямбо уже совсем не давил. Похоже, начала вырабатываться привычка. Слабой струйкой выпуская пар изо рта, он с интересом разглядывал нависавшие над дорожкой ветки деревьев. Раньше мохнатые лапы здешних елей только раздражали своей непроницаемостью для света. Оно и понятно, когда ты не понимаешь, в какую степь тебя занесло, куда делась штуковина под названием «лэп», и что за глухой треск сопровождает тебя, где-то в глубине непролазной и темной чащи, становится совершенно не до местных красот. Нервы взбудоражены, мозг прокручивает перипетии пройденного маршрута в поисках ошибки, а еще эти камни, которые еле выглядывают из-под снега, и о которые постоянно запинаешься ногами и подлетаешь вперед, знакомя уральскую атмосферу с мыслями истинного сибиряка по поводу всего происходящего и этого затаившегося булыжника, в частности.

Вскоре дорожка неожиданно вывела четверку на открытую местность. Перед ними один к одному, лежали гигантские глыбы камней.

– Ответвление каменной реки, – сказала Муха. – Теперь это памятник природы.

Русло курумника, по-видимому, очень давно дало приток в эту сторону, так как дорожка, ведшая отряд к цели, смело переступала на гущу застывшей грязи и валунов, утоптанных тысячами ботинок.

Необычная река была покорена, и хвойный лес вновь опутал тропу предсумеречным слегка жутковатым полумраком. Окружившие туристов деревья немыми взглядами взирали на непрошенных гостей. Стало как-то особенно тихо, поэтому треск палки, прозвучавший где-то в зарослях по правую реку, отчетливо резанул слух. Все обернулись на звук.

– Что это? – встревожено, пробормотала Муха.

– Не знаю, но уже не в первый раз улавливаю с той стороны непонятные звуки. – Колямбо сосредоточенно всматривался в глубину чащи.

– Да, птица какая-нибудь, – решил подвести итог Димка.

– Ну, может, и птица, – задумчиво ответил Колямбо.

Относительная многочисленность группы не давала страху завладеть умами туристов. Поэтому нахождение рядом этого спутника диких мест чувствовалось лишь подсознательно.

Ребята отправились дальше. Шедшего третьим Колямбо по-прежнему одолевала жажда, чуть притупившаяся от радости открытия тайны больших костров.

– Димка, ты кроме поедания снега, не знаешь больше других способов попить?

– Знаю, но он тебе вряд ли понравится, – Димка ехидно, но добро улыбнулся.

– Понятно. Нет, я пока не созрел для этого.

– Как хочешь, а то я как раз намеревался слегка отпустить Муху вперед.

– Да, кстати это тоже не помешает. Муха! – крикнул Колямбо. – Мы тут с богами пообщаемся, так что не разворачивайся. Давай, зайдем в эту глухомань, – понизив голос, сказал он Димке, – только далеко не забираемся, мало ли, кто там палками шуршит, – Колямбо шагнул под увесистую лапу заснеженной пихты. – Эй, Бамбук, ты с нами?

– Да, сейчас.

– Только рюкзак сними, а то он тебя в самый разгар дела еще назад утянет.

Они громко загоготали.

– Как ты думаешь, боги смогут прочесть наши надписи? – сделав дело, Колямбо стоял спиной к Димке и рассматривал карманы своего «полутонного» рюкзака, оставленного на дороге.

– Не думаю. Не каждый бог полезет в такие заросли, ради наших манускриптов. – Двое шутников снова засмеялись, в ожидании появления из-под дерева головы Бамбука.

– Ладно, Колян, ты жди его, а я пойду с Мухой поболтаю.

Димка, выравнивая положение нелегкой ноши на спине, скачкообразными шагами направился к Мухе, сидевшей поодаль на корточках и колдовавшей над своим компасом.

Время шло, но Бамбук не появлялся.

Колямбо решил все-таки проверить, куда же запропастился этот парень. Он подтянул свои бахилы и резко выпрямился, повернувшись в сторону леса. От столь быстрой смены положения к голове Колямбо прилило много крови. В глазах жутко потемнело, будто кто-то заслонил тучами остатки прорех в небе, через которые еще пробивался тусклый свет садящегося солнца.

Он еле удержался на ногах и даже чуть присел на одно колено. Но через десять секунд вроде все нормализовалось, и Колямбо, немного покачиваясь на первых шагах, двинулся к ели, за которой недавно скрылся их юный друг. Поднимая колючую лапу дерева, он вдруг отметил, что все как-то неожиданно порозовело. Даже снег казался не белым, а скорее цвета клубничного крема. Колямбо подумалось, что такое бывает иногда при закате.

Пытаясь не задеть другие ветви, он осторожно, почти в полном присяде, проскользнул под ель. Здесь лесной полумрак становился значительно гуще. И если бы не присутствие снега, разглядывать окрестности было бы очень проблематично.

Пройдя с десяток шагов вглубь чащи, Колямбо выпрямился. Странный розоватый оттенок сохранял свою силу. «Вот уж чудно!» – подумал он и понял, что совершенно забыл, для чего вообще сюда полез.

– Бамбук! Ты где? – крикнул Колямбо в розовое пространство.

Бамбука нигде не было. «Хм, а где же его следы, ведь где-то тут должны быть?» Необъяснимое отсутствие следов пацана вводило в легкое недоумение.

– Бамбук, хорош гнать, выходи! – Колямбо немного подождал. – Бамбук, блин! Да, куда же он делся? – Колямбо перешел на разговор с самим собой. – Нет, куда делись его следы? – Он снова внимательно осмотрелся. Чуть правее, метрах в пяти, неожиданно открылись ямки от бахилов Бамбука.

– О! – удивился своему открытию Колямбо. – Вот так-то лучше.

Он протиснулся между двумя плотно стоящими хвойниками и подошел к отметинам от обуви. Неглубокие, аккуратно впечатанные в розовевший снег, они ровной дорожкой уходили туда, где им было совершенно нечего делать – дальше в этот жутковатый и непролазный лес. Никакого намека, что Бамбук, сделав свои дела, вернулся оттуда обратно, не было.

– Вот дурак-то, а! – еле слышно сказал Колямбо и сам испугался того, что перешел на шепот. Он подсознательно что-то чувствовал, что-то нехорошее, потому и непроизвольно понизил голос.

Колямбо показалось, что лучше крикнуть Димке с Мухой и подозвать их сюда, но он вдруг передумал. Громкий крик никак не располагал к царившей здесь атмосфере, словно любые сильные вибрации воздуха могли разбудить нечто, которое будить, совсем не стоит. «Ладно, сам как-нибудь разберусь».

Он настороженным взглядом уставился в направлении, куда несколько минут назад ушел Бамбук. Плотная стена деревьев не давала четкого обзора. Его глаза уже приспособились к сумраку, но разобрать фигуру человека, стоящего за елками метрах в тридцати, можно было с большим трудом.

Колямбо медленно пошел по следам. Все чувства обострились до предела. Когда паренек, вроде Бамбука, заходит в страшащий его лес по малой нужде и вдруг, ни с того, ни с сего, углубляется на приличное расстояние, это должно наводить на недобрые мысли. Именно такие мысли сейчас и были в голове Колямбо. Он не мог понять, зачем Бамбук полез так далеко. Точнее он уже понял, что Бамбук не зашел бы так далеко. Но из этого следовали крайне неприятные выводы, как на счет судьбы пропавшего, так и на счет судьбы его спасателя.

Однако разум Колямбо, подозревая, что произошло на самом деле, никак не хотел воспринимать детали всерьез. Страх словно испарился из мозга. Наоборот, какая-то сила гнала его вперед, туда, где, скорее всего, он не найдет Бамбука, а найдет то, что на миг, короткий или не очень, подскажет, куда же все-таки делся этот парень с такой глуповатой кличкой.

Колямбо обернулся назад. Оказалось, что их туристическая дорожка уже давно скрылась за строем деревьев, и различить ее местонахождение можно было лишь приблизительно. Но теперь это не слишком волновало Колямбо, то, с чем он должен встретиться, ждет впереди. Ни слева, ни справа, а только и только впереди.

В голове пронеслась одинокая мысль. И он тут же ухватился за нее и вернул обратно:

«Точно. В глубине леса его ждет то, что сопровождало их четверку с самого начала, изредка потрескивая сухими сучьями. Эта штука вела их весь путь. Выслеживала и изучала. Но теперь настало время и мне изучить ее».

– Бамбук, наверное, уже изучил, – Колямбо мрачно усмехнулся.

Но что-то с его голосом было не так. Как-то странно он прозвучал. Кроме того, Колямбо ощутил, что уже давно не улавливает никаких посторонних вибраций. Будто весь мир затаился или умер. Да, умер. Это лучше подходит. Не слышно ни щебетания птиц, ни карканья поднадоевших ворон, ни колыхания верхушек деревьев, ни присвистывания легкого ветерка, НИ-ЧЕ-ГО. Только скрип снега под ногами.

Тень. Его периферическое зрение уловило движение какой-то тени. Там, чуть левее от направления, куда вели бамбуковские следы. Колямбо остановился и напряг глаза. Ничего не видно. Прямой взгляд уже не мог в окружившем полумраке отделять объекты. Все сливалось.

Снова движение, теперь точно по центру. Какой-то черный комок метнулся от одной ели к другой. Колямбо сосредоточился на боковом зрении, лишь оно сейчас могло помочь. Датчики его биолокатора были взведены и стояли наготове.

«Только промелькни, тварь!» – раздался в его мозге чей-то грубый голос.

Руки Колямбо вдруг медленно вытянулись вперед, пальцы немного скрючились, будто ожидая жертву, чтобы ее схватить и разодрать на части. На их кончиках чувствовалась гигантская энергия. Казалось, чья-то невероятная сила начала проникать в конечности Колямбо и постепенно распространяться по всему телу. Его сильно передернуло. Мурашки, размером с куриное яйцо пробежали по спине. А в груди возникло невероятное тепло.

«Неужели адреналин, но почему нет страха? Адреналин без страха?»

Его ладони почти светились от переизбытка скопившейся в них энергии и без труда выкручивались на сто восемьдесят градусов. Во всем теле кипела потрясающая своей мощью новая жизнь. Колямбо чувствовал, что через пару секунд из пальцев начнут расти когти, а еще через минуту он станет оборотнем и убежит в лес. Как, наверное, убежал оборотень-Бамбук. Ему даже показалось, что лицо несколько искривилось и приняло угрожающий оттенок. Глаза хищнически высматривали предполагаемую добычу и… О чудо! Они стали намного лучше различать предметы в этой непроглядной темноте. Нет, намного – это еще слабо сказано. Теперь он мог различать абсолютно все, будто надел прибор ночного видения. Мир расцвел двумя красками, правда, за место белого, черному цвету в его глазах ассистировал все тот же розовый. Но это ничего не меняло. Главным было возвращение способности созерцать лес в деталях.

И тут от треугольника массивной ели, рядом с которой Колямбо в прошлый раз отметил движение, отделилось большое черное пятно и с угрожающей решимостью помчалось навстречу, постепенно увеличивая темп.

Тварь летела на него, и все больше разрасталась в объемах, теперь напоминая далеко немаленького вепря. В районе центра ее силуэта стали проглядывать подобия больших глаз, тускло светившихся злобными желтыми совершенно не звериными огоньками. В них было слишком много разума и какого-то безумного хладнокровия, чтобы принадлежать животному.

На короткий миг Колямбо ужаснулся убийственности взгляда неумолимо приближавшейся твари. Но от этого в его руках еще больше разгорелось пламя невероятной силы, клокотавшей в каждом капилляре мутирующего организма.

Зарождавшаяся в нем жизнь требовала выхода чрезмерной энергии. Колямбо больше не мог ее сдерживать внутри себя, что-то кошмарное рвалось наружу. Колямбо почувствовал, как его легкие сделали неестественно глубокий вдох. Руки затряслись от перенапряжения и поднялись туда, где верхушки хвойников скрывали небо, которое для него теперь навечно останется бледно-розовым. Лицо искривилось в жуткой гримасе, а открывшийся рот внезапно издал долгий душераздирающий звериный крик, от которого у Колямбо перед глазами завибрировал остановившийся воздух, а стволы деревьев, подрагивая, стали раздваиваться.

Эхо рева, раскатами грома прокатилось по всему лесу и застыло где-то вдали. Нависла оглушающая тишина. Как будто сама природа испугалась голоса новоявленного демона.

Бесформенная тварь тоже замерла как вкопанная, видимо, не ожидав, что предполагаемая жертва настолько могуче может орать. И, несколько уняв свою немую агрессию, принялась с интересом рассматривать Колямбо. Ее разумные прожигающие насквозь глаза вцепились мертвой хваткой в глаза соперника.

Руки Колямбо медленно опустились. Рот расцвел зубастой улыбкой. Он резко выдохнул воздух из носа, с характерным шипением, какое издает животное перед нападением. Гипноз твари явно на него не действовал. И он это понимал.

Похоже, что и тварь уверилась в тщетности своего проверенного оружия, и недоуменно слегка наклонила набок голову. Или что-то, на чем росли ее желтые глаза, которые изменили свое месторасположение на черном округлом силуэте.

Колямбо-зверь стал хозяином положения. Он не только чувствовал это, но и видел по поведению враждебного существа, теперь явно считавшего за благо потихоньку ретироваться в свое никуда. Мозг Колямбо торжествовал, ощущая, какую силищу приобрело тело. Но недра его бессознательного требовали крови, требовали разорвать тварь в клочья и насладиться вкусом ее мягкой плоти. Колямбо не понимал, с чего он мог взять, что у глазастой тени вообще есть кровь и плоть. Но сомневаться в знаниях того нового, что несколько минут назад вселилось в него, не стал.

Тварь с опаской начала поворачиваться и медленно отходить назад. В ее глазах, все также излучавших агрессию, читалось знание того, с чем она столкнулась, и опыт предыдущих встреч с Колямбо-зверем ей однозначно указывал на бегство, как лучшее средство от боли. Но Колямбо не испытывал жажды за ней гнаться. Он отставил в сторону все таинственные кровавые пожелания еще не до конца познанного тела, убрал их на дальний план, давая свободу действий своему новому разуму.

Он ухмыльнулся, наблюдая за отходом противника, и решив немного попугать тень, резко прыгнул вперед. Его гибкое тело на удивление проворно пролетело пару метров и замерло, приземлившись ногами в сугроб. Впереди донесся хруст лежавшей на снегу палки, и черная тварь вприпрыжку помчалась в густоту розового мрака, спасаясь от угрозы.

Колямбо торжествующе расхохотался раскатистым грубым голосом:

– Ха-ха-ха! Беги, тень, беги! Ха-ха! И чтоб я больше здесь твоей поганой морды никогда не видел!

Мизерная и теперь очень слабая часть истинного Колямбо ужаснулась тембру и звучанию своей речи. Но ее возглас тут же потонул под ударами тысяч новых враждебных частичек, нашедших себе, когда-то утраченное, жилище.

– Я вернулся! – проревел Колямбо, задрав голову к видневшемуся меж верхушек елей розовому небу. – Я, Повелитель леса! Я здесь! Ха-ха-ха-а-а!

Посреди вековых лесов Таганая стоял странный получеловек-полузверь. Он напоминал счастливого демона, возвратившегося после долгих мытарств в свою преисподнюю и уже предвкушающего сладость будущих событий. Демон потрясал сверкающими энергией ручищами, как бы показывая всем, какую силу он приобрел за время, проведенное в небытии. Из его зубастого, оскалившегося в жутком смехе, рта вырывался ледяной хохот, пробиравший до самых глубин души.

Не выдержав сотрясений воздуха, исходивших от возвратившегося Повелителя леса, одна из пушистых игольчатых веток подломилась, и охапка мокрого снега приземлилась аккуратно на лицо источнику беспокойства.

Повелитель, секунду назад, во всю глотку гоготавший от удовольствия, тут же заткнулся и недовольно сбросил упавший на него снег. Стало немного неприятно. Он скривился и с закрытыми глазами обтер поруганное жалкой веткой лицо, по-прежнему обращенное вверх.

– Вот, черт! – громко выругался он.

И тут же получил вторым снежком в нос. И еще в глаза, и еще снега, и еще, и еще. На его лицо беспрестанно летел снег. Он уже ничего не мог видеть. Но стоял под снегопадом, не уворачиваясь, и только морщился от очередного холодного шлепка. Розовый мир начал пропадать, замещаясь черной пеленой, сквозь которую издалека стали доноситься чьи-то голоса.

Его бросало и вертело в образовавшейся вокруг пустоте, а голоса раздавались все ближе и ближе. Еще не до конца потопленная новыми соперницами частичка его прежнего разума успела издать последний шепот: «Кажется, я сошел с ума!».

Глава вторая. Первая встреча

– Разрешите, товарищ капитан?

В дверях кабинета появился молодой офицер с папкой бумаг под мышкой. Стройный, подтянутый, с прямым смелым взглядом, и почти идеально ровным пробором на голове.

– Да-да, лейтенант, проходите!

Офицер сделал твердый шаг вперед и отрапортовал:

– Разрешите представиться, лейтенант Шакулин. Призван вам всецело содействовать в деле…

Капитан, показывая жестом, что дальше продолжать не надо, мягко прервал его:

– Хорошо, лейтенант, не нужно условностей.

Шакулин понятливо улыбнулся и немного расслабился, сменив почти строевую осанку на обычную.

– Ну, будем работать вместе, – капитан, которому на вид было где-то сорок лет, ловко выбрался из-за стола, и протянул руку коллеге. – Капитан Листровский Евгений Павлович.

– Очень приятно, товарищ капитан, – уже неофициальным тоном сказал Шакулин.

Они обменялись крепким рукопожатием. При этом Листровский оценивающе оглядел своего напарника.

– Как звать-то? – решил уточнить он.

Судя по забегавшим глазам лейтенанта, он не сразу понял вопрос.

– Ах, да! Звать, Сергей. Сергей Анатольевич.

– Хорошо, Сергей, – закончил Листровский, подчеркнув, что намерен называть лейтенанта по имени. – Садитесь.

Шакулин присел на стул и оглядел кабинет.

– А мы думали, чего это вдруг здесь ремонт неделю назад затеяли. – Его взгляд остановился на небольшом портрете Дзержинского, висевшем по центру стены над головой капитана. – Хорошо тут у вас, просторно.

Листровский перехватил его взгляд.

– Да, оборудовано по последнему слову, – слегка иронизируя, ответил он. – Кстати, Сергей, не у вас, а у нас. На время расследования вы перебираетесь в этот кабинет. Для, так сказать, совместной координации действий. Так что стол у окна в вашем распоряжении. Можете, хоть сейчас перенести вещи.

Капитан пригладил свои темные волосы, по бокам которых начинала проглядывать ранняя седина, и достал из пачки, лежавшей на столе, сигарету.

– Ладно, теперь к делу, – он решил подчеркнуть важность этого момента паузой, которую потратил на прикуривание. – Вы знаете, что я направлен сюда Москвой, так как дело принимает весьма специфический характер.

– Да уж, – согласно проговорил Шакулин.

– В предгорных лесных массивах вашего района стало встречаться слишком много трупов. – Листровский потер средним пальцем бровь. – Причем трупов, предположительно изуродованных неким странным образом, я имею в виду, что, скорее всего, не человеком. Поэтому я откомандирован в Златоуст главным управлением КГБ, дабы расследовать обстоятельства смерти людей и установить, кто может за всем этим стоять.

В слабо игравшем радио раздались звуки отсчета сигналов точного времени. Двенадцать.

– Сразу же, лейтенант, давайте так. Это мое отнюдь не первое дело со странностями, назовем их таким образом. Поэтому говорите мне всю информацию и все свои мысли, как они есть. Только полный бред – не моя специальность. Поэтому сразу условимся, фантазии и необычные вещи, это разные понятия.

Шакулин кивнул, в знак того, что понял, о чем его просит Листровский.

– Я только что разговаривал с начальником районного управления, – продолжил капитан. – И он отметил вас, как человека в целом смышленого и обладающего собственным мнением по нашему делу.

Листровский посмотрел в окно, где, посигналив звонком на перекрестке, проехал трамвай. Клубы синего сигаретного дыма внезапно попали в нос капитану, отчего он чуть не чихнул, вызвав невольную улыбку Шакулина.

– Кстати, Сергей, вы курите?

– Нет, Евгений Павлович, не курю. Жена не позволяет.

– О, вы женаты!

Лейтенант смущенно улыбнулся, как будто это был его незначительный, но все же проступок.

– Да, и уже три года.

– Ну! – удивился Листровский. – Так сколько же вам лет?

– Двадцать шесть.

– Двадцать шесть, – повторил капитан. – Вы молодо выглядите, Сергей.

Шакулин пожал плечами, дескать, какой есть.

– Да, но мы отвлеклись, – снова чуть повысив голос, сказал Листровский. – С некоторыми материалами я ознакомился еще в Москве, читал ваши рапорты. – Он приостановился в повествовании, чтобы затушить сигарету. – Давайте, глянем, что там у вас.

Шакулин раскрыл папку и вынул целую стопку фотографий.

– Вот, это самый первый случай, – указал на фотографию лейтенант. – 13 августа 1967 года.

– Значит, почти ровно два года назад, – вслух домыслил Листровский.

– Да, два года и шесть дней.

Капитан взял следующие четыре фотографии, также относившиеся к самому первому происшествию, и положил их рядышком.

– Вот эту мне давали для ознакомления в Москве. – Он чуть выдвинул один из фотодокументов, внимательно рассматривая каждый.

На снимках объектив эксперта запечатлел труп мужчины среднего возраста, по-видимому, туриста. Через левую часть лица, шею и правое плечо шли глубокие порезы, оставленные когтями какого-то крупного зверя. Часть туловища, должная находиться ниже грудной клетки жертвы представляла из себя кучу кровавых ошметков и полуразорванных сухожилий.

– Похоже, что первым ударом, – Шакулин показал на шрамы на лице и теле, – животное просто сбило его с ног. Экспертиза показала, что удар производился сверху вниз, царапающим движением, но присмотритесь, какая глубина порезов и ширина линий. Такое мог сделать только очень крупный зверь.

– Такой, как, например, медведь? – решил уточнить капитан.

– Ну, версия могла бы иметь место, если бы не следующее. Смотрите, после того как зверь сбил с ног туриста, он набросился на него и стал заживо пожирать. – Шакулин обвел пальцем место на жертве, бывшее раньше областью живота. – Он перемешал почти все его внутренности.

– Медведь-людоед? – как бы сам себе задал вопрос Листровский.

Капитан пальцем проследил по фотографиям следы крови, оставленные жертвой, и уже было открыл рот, чтобы задать Шакулину вопрос, но тот уловил ход мыслей своего нового начальника и сыграл на опережение:

– Убийство произошло в том же месте, где и нападение. Следы крови оставлены ранами от порезов на лице и шее. Ну, а закончив свое дело, зверюга просто убралась с тропы.

– С тропы? Так нападение произошло не в лесу, как написано в рапорте.

– Нет, формально оно произошло в лесу. Но реально, это известная туристическая тропа, недалеко от Откликного гребня. Там в августе туристов, как собак. Место очень людное. Это не мог быть простой дикий зверь. В заповеднике не так много хищников, почти нет, разве что рысь, а к людным местам они вообще не приближаются.

Шакулин явно к чему-то клонил, но капитан решил пока оставить это без внимания. Он еще не все выяснил из того, что хотел знать.

– Хорошо, Сергей, место людное, а свидетели были?

– Вот здесь-то самое интересное, – оживился Шакулин. – жертвой нападения стал Андрей Вартанян, местный турист-любитель, но к Откликному гребню он двигался вместе со своим товарищем Коробовым Александром.

– Ну, и …

– Но в момент нападения зверя Вартаняна был один. Тело Коробова затем нашли в пяти минутах ходьбы, ниже по склону. Вот. – Шакулин достал еще три фотографии. – У Коробова никаких видимых телесных повреждений, ничего. Судя по наклону травы, предыдущие двести метров от места, где валялся Коробов, Вартанян тащил его на себе, а рюкзак вез рядом по траве. Есть предположение, что чуть раньше по дороге с Коробовым что-то произошло, и Вартанян нес его к туристическому лагерю у Откликного, до которого оставалось не так уж далеко.

– Однако не донес?

– Нет, Евгений Павлович, не донес. Возможно, Вартаняну было тяжело, и он решил оставить на время Коробова, побыстрее добраться до лагеря, позвать помощь и вернуться к товарищу.

– Но по пути к лагерю на одинокого Вартаняна напали?

– Да.

– Тогда, отчего же умер второй, оставленный Вартаняном Коробов? – спросил капитан.

– По словам медиков, смерть наступила в результате остановки сердца, ничего более правдоподобного они придумать не смогли.

– В результате остановки сердца, – повторил Листровский. – То есть они затруднились точно назвать причину?

– Да, внезапная остановка.

– Может, Коробова что-то испугало? То есть смерть стала следствием испуга.

– Такую версию медики не исключают, – подтвердил Шакулин. – Вполне возможно, что Коробов просто подвернул ногу и поэтому Вартанян тащил его на себе. Нападение, на самом деле, могло произойти раньше, чем мы думаем. Зверь выскочил из леса прямо перед ними. От одного этого у Коробова происходит внезапная остановка сердца. Ну, а Вартанян бросается наутек, но животное догоняет его и разделывается. Может, дело было и так.

– Однако, судя по вашему тону, Сергей, у вас иная версия.

– Да, Евгений Павлович, у меня другая версия.

Листровский внимательно посмотрел на него. И судя по виду лейтенанта, версия, которую он хочет высказать, весьма нетрадиционна. Листровский уже успел за годы службы наловчиться усматривать в людях, работающих с ним, подобные проявления. Специфика дел давала о себе знать, в расследованиях происшествий, малопонятных рациональному мозгу, всегда находилось место для энтузиастов, выдвигавших фантастические версии. Вот и сейчас, весь вид вдруг выпрямившегося на стуле в струнку Шакулина и его резко посерьезневшее лицо, будто говорили: «Вы, конечно, будете смеяться, но я полагаю, что все дело…»

Чтобы не смущать своего неопытного коллегу, капитан решил не смотреть тому в глаза и поэтому занялся повторным изучением фотографий.

– Я вас слушаю, Сергей, – сказал он, как можно более нейтральным голосом.

– Вы слышали о деле «Уральского оборотня»? – чуть помедлив, задал вопрос лейтенант.

Листровский, не меняя положения головы, поднял на него заинтересованный взгляд.

– Вы имеете в виду операцию ВЧК в начале двадцатых годов по отстрелу стаи бешеных волков, нападавших в здешних краях на людей? Да, Сергей?

Теперь уже Шакулин удивленно уставился на капитана.

– Какой еще стаи бешеных волков? То есть я хочу сказать, – поправился лейтенант, – что… – Он вдруг снова замолк и посмотрел, о чем-то думая, в окно. – Евгений Павлович, я говорю об операции по поимке настоящего оборотня, которую здесь проводила ВЧК, как вы правильно отметили, в начале двадцатых, а точнее в двадцать четвертом. По поимке и отстрелу оборотня, растерзавшего около двадцати человек в лесах Таганая.

Повисла пауза.

Молчание прервал Шакулин:

– Вот, лучше посмотрите на это.

Он извлек из своей папки основательно потертую черно-белую фотографию и положил ее перед капитаном.

Листровский внимательно всмотрелся в запечатленную на ней картинку, глаза капитана несколько округлились от удивления, но Шакулин этого не заметил.

На фотографии впереди двух людей с винтовками, по-видимому, чекистов, на подтаявшем весеннем снегу лежало мертвое тело почти трехметрового существа, от одного вида которого может похолодеть кровь. Морда зверя походила на морду огромного волка с чрезвычайно сильно вытянутой пастью, и неправильно посаженными, сдвинутыми к бокам глазами, выражение которых все еще оставалось полным какой-то свирепой ярости. Туловище также было скорее звериным, с короткой шерстью черно-серого оттенка, только присутствовало в нем нечто человеческое. Наблюдалось какое-то удивительное строение тела – утоньшение туловища ближе к ногам и его утолщение в районе плеч. К тому же спина зверя была будто изогнута, и на месте изгиба просматривался странный горб. Задние лапы существа не было четко видно, поэтому Листровский мог только догадываться о том, как выглядели ступни. Но вот передние лапы, лапами можно было назвать с большой натяжкой. Расположенные по бокам туловища, они сильно напоминали огромные человеческие руки с большими когтями на необычно длинных скрюченных пальцах. Весь ужас заключался в уродливой похожести этого огромного волка, как все-таки определил существо Листровский, на нечто человекообразное.

– Фотографию я нашел случайно в материалах, которые накопал в нашем архиве, сразу после того, как меня назначили вести это дело. – Шакулин помедлил. – А вы что же, не видели ее раньше? Мне казалось, что раз она есть в наших источниках, то у вас в Москве должна быть и подавно.

Листровский был еще под впечатлением и продолжал изучать фотоизображение.

– Нет, я с ней сталкиваюсь впервые.

– Самое интересное, – решил продолжить лейтенант. – Что всего через пару минут, по свидетельствам очевидцев, тело стало распадаться на отдельные члены, а ткани высыхать с такой скоростью, словно испарялись в воздух. Поглядите, это сфотографировано через десять минут. – Он вынул еще одну подобную первой фотографию. – Здесь они еле успели запечатлеть остатки уже голого сгнивавшего на глазах скелета. В рапорте написано, что кости существа от прикосновения просто превращались в пыль.

Шакулин вытащил третью затертую фотографию.

– Вот, тут осталась только куча белесого песочка вместо трупа. Видите, как будто повторяет весь контур тела. Ну, а песочек затем раздуло ветром в разные стороны, денек тогда выдался штормовой.

Все три фотодокумента лежали в ряд перед взором капитана. Тот, уже немного придя в себя, оперся на левый подлокотник и, почесывая нос, молча переводил взгляд с одного снимка на другой.

– Странно, что они оказались у вас, – через минуту сказал Листровский.

Лейтенант виновато помялся.

– Евгений Павлович, я никак не предполагал, что обладаю столь эксклюзивными материалами.

Капитан весело улыбнулся своему коллеге.

– Знаете, Сергей, большинство сведений о деле «Уральского оборотня» двадцатых годов я, скажем так, почерпнул из устных источников. Слышал краем уха. Думаю, вы понимаете, о чем я говорю.

Шакулин покивал, но по-прежнему оставался предельно серьезным.

– И теперь самое главное, товарищ капитан.

– Да-да, – с готовностью откликнулся Листровский, подавшись вперед и наблюдая за папкой лейтенанта, из которой сегодня к нему на стол выпрыгивало столько открытий.

Однако после недолгого поиска Шакулин извлек из недр папки невзрачный листок бумаги с расплывшимися в некоторых местах чернилами.

Листровский обратил вопросительный взгляд на лейтенанта.

– Это показания командира продотряда А.Б. Хлебовцева, датированные 23-м марта 1920-го года. – Шакулин попытался ладонью получше расправить мятый-перемятый листок, но тот снова переломился по десяткам мелких швов. – Согласно документу, в тот день отряд обнаружил посреди одной из лесных дорог, по которой сам и двигался в Златоуст, два трупа. У одного, как показано, была полностью оторвана голова. – Шакулин прервался. – Кстати, голову нашли рядом в снегу. А внутренности выедены дикими зверьми. Рядом был найден и второй труп, без видимых ран, скорее всего, замерзший. Подпись, командир продотряда А.Б. Хлебовцев.

Шакулин бегло дочитал дату и поднял глаза на капитана. Листровский как-то излишне спокойно смотрел на бумажку, по-видимому, что-то просчитывая в уме. С минуту они так и сидели, пока капитан не протянул руку и не пододвинул к себе измятый документ.

– Собственно говоря, с этой бумаги и начинается дело об «Уральском оборотне», – сказал лейтенант. – Не тронутого зверем пострадавшего чуть позже идентифицировали, это некто Порфирьев Василий Егорович. Ну, а затем в лесах стали находить единичные трупы. Всего около двадцати жертв за четыре года. Пока не прибыл спец отряд чекистов из Москвы.

Листровский отложил бумажку в сторону и, побарабанив пальцами по столу, начал:

– То есть получается, что и тогда, и сейчас мы имеем одинаковое начало. Это два трупа, один изуродованный, второй без видимых телесных повреждений. Так?

– Так точно, – подтвердил Шакулин.

– Далее начинает происходить целая серия одинаковых по почерку нападений, результатами которых становятся, как вы их назвали, единичные трупы, растерзанные каким-то животным.

Капитан приостановился, чтобы взять сигарету и подкурить ее. Первая порция дыма тонкой струйкой полетела в левую от Листровского сторону. После этого он продолжил:

– Следовательно, возможно, что мы имеем дело…

– Мы имеем дело с одним и тем же убийцей, капитан! – возбужденно перебил его Шакулин.

Листровский недовольно посмотрел на лейтенанта своим стальным проникающим взглядом. От чего Шакулин немного смутился, весь его порыв, только что выплеснувшийся наружу, тут же угас.

– Извините, Евгений Павлович.

– Не надо спешить, лейтенант.

И интонация Листровского, и вставленное во фразу вместо дружелюбного «Сергей», официальное «лейтенант», дали понять Шакулину, что если подобное еще раз повторится с его стороны, то их отношения могут перейти в плоскость чисто должностных.

Шакулин, чтобы не смотреть в глаза Листровскому, уставился на него ниже линии подбородка.

– Начнем с того, что мы не можем иметь дело с тем же убийцей, так как фотографии, которые вы мне недавно показали, однозначно указывают на то, что… – Листровский приостановился. – Что существо, которое могло бы им быть, застрелено специальным отрядом ВЧК в 1924-м году.

Лейтенант удивленно поднял брови вверх, услышав, что Листровский оставляет за застреленным оборотнем только возможное право быть настоящей причиной кровавых событий начала 20-х.

– Однако если опираться на тот факт, – снова заговорил капитан, – что нападения на людей прекратились сразу после того, как существо было обезврежено, то можно считать, что оно – то есть существо, и было убийцей. – Он откинулся на спинку своего кресла. – Иначе в наших делах нельзя, лейтенант. Ведь хотя бы какой-нибудь экспертизы зверя не было проведено, так? Ведь его труп растаял прямо на глазах чекистов.

– Растаял, – невесело пробормотал Шакулин. – Но если говорить без лишних условностей, Евгений Павлович, то сейчас, судя по почерку и полному совпадению характера происшествий, мы имеем дело с аналогичным оборотнем. – Он особенно подчеркнул последнее слово, тем самым, давая понять, что ни секунды не сомневается, что полная копия существа с его старых служебных фотографий сейчас разгуливает по окрестностям Таганая.

– Или мы имеем дело с тем, кто хочет, чтобы все думали, что это аналогичный оборотень, – добавил через несколько секунд Листровский и проследил за реакцией лейтенанта.

Судя по всему, Шакулин не брал в расчет такую вероятность. Он на несколько секунд опешил, глаза растерянно забегали по столу, видимо, лейтенант быстро обдумывал, о чем может говорить подобный поворот в расследовании. После некоторого раздумья он сказал:

– Честно говоря, я пока не очень хорошо себе представляю мотивы такого поступка.

– То-то и оно, – согласился Листровский. – В этом деле все отнюдь не так ясно, как вы только что мне излагали. Оборотень – это, конечно, хорошо. То есть материалы об операции ВЧК следует учитывать, – поправился он. – Однако есть и еще немало факторов.

Понижение голоса Листровского указывало на то, что для первого раза они обсудили уже достаточно, а его участившиеся взгляды на городской телефон, подсказывали о причинах, по которым капитан пытался стимулировать окончание беседы.

– Да, но этот человек должен был, как минимум, иметь доступ к нашим бумагам, – лейтенант по-прежнему размышлял, глядя на стол своего начальника, поэтому он не мог видеть желания Листровского кому-то срочно позвонить, а на его тон Шакулин не обратил внимания. – Да и как быть с первыми двумя трупами, ведь один из них без видимых телесных повреждений.

Этот тезис не вызвал внешне абсолютно никакой реакции со стороны капитана, тот только с неудовлетворением выдохнул воздух и спокойно посмотрел на еще неопытного коллегу.

– Первый случай в 67-м году мог быть совпадением, один умер от испуга, на другого – накинулся дикий зверь. Вот и вся головоломка. – Листровский выразительно развел руками. – А дальше пошли подставные убийства. Вопрос, может быть только в том, кто и зачем пытается воскресить духов прошлого.

Шакулин несогласно покачал головой.

Листровский вдруг сощурился и добавил:

– Кстати, Сергей, а почему именно вас назначили вести это дело?

– По-моему совершенно случайно, – подумав, ответил лейтенант. – Когда произошло третье убийство при столь странных обстоятельствах, расследование перешло под опеку КГБ, а я в тот момент, вроде как, ничем особым занят не был. – Он улыбнулся и виновато пожал плечами. – Вот мне и поручили.

– Ну что ж, понятно. А как же вы тогда заполучили материалы об «Уральском оборотне»? Ведь, я так полагаю, что версию о причастности оборотня к нынешним событиям вы изложили только мне?

Лейтенант, немного насторожился, уловив, что с ним сейчас проводят поверхностный зондаж.

– То есть, что меня навело на выявление совпадения этих дел?

По интонации Шакулина, капитан ощутил, что сделал слишком очевидный ход и решил несколько снять вдруг возникшее напряжение. Листровский изобразил как можно более доброжелательный взгляд и продолжил:

– Ладно, сыграем в открытую, Сергей. Я просто хочу знать, кто вас навел на материалы о деле 20-х годов, вы же сами не могли об этом догадаться, вы же не имели до этого информации о нем?

Шакулин невольно улыбнулся.

– На самом деле, нет ничего проще, Евгений Павлович. После пятого убийства уже весь город только и обсуждал эту тему. А однажды, я курил у себя на лоджии. У меня лоджия прямо над входом в подъезд. И там разговаривали трое дедков. Вот они как раз меня и надоумили своей беседой. Я решил удостовериться, действительно ли имели место те давние события, и проверил все папки с делами за первую половину двадцатых годов. Ну, и нашел.

Вид Листровского сейчас не выражал ничего, поэтому лейтенант решил добавить еще:

– К тому же потом, я поспрашивал знающих людей.

– Извините, Сергей, – прервал его капитан. – Каких знающих людей?

– Нет, не в этом смысле, информация по нынешнему расследованию никуда не ушла. Я поспрашивал знакомых мне людей, живших в те годы, понимаете? Гражданских людей, неофициально.

Листровский промычал долгое «Угу» и, похоже, что-то решив для себя, снова вспомнил о телефоне, куда незамедлительно переместился его взгляд.

– Хорошо, Сергей, встретимся завтра и обсудим план наших действий, а сегодня соберите вещи на своем старом месте.

– Да, но я вам еще не все рассказал, – поднимаясь с места, пролепетал Шакулин.

– Тогда завтра сначала вы дорасскажите, а потом набросаем план.

– Понял, значит, завтра, а во сколько? – уже почти в дверях кабинета подал голос лейтенант.

– Полагаю, в пол девятого, ведь у вас во столько начинается рабочий день? А на сегодня вы свободны. Так, папку вы мне оставили. Все, можете идти.

Шакулин закрыл за собой дверь.

Капитан вышел из-за стола и подошел к открытому окну. По улице, которую вряд ли можно было назвать особенно оживленной, гремя железяками, проехал очередной трамвай. Листровский проводил его взглядом и, вернувшись обратно к столу, снял трубку телефона и набрал московский номер.

– Да, – в трубке раздался низкий голос.

– Это Листровский, – спокойно сказал капитан.

– Слушаю тебя, Евгений Палыч.

– Предварительно все подтверждается, подробности вечером, этот телефон может прослушиваться.

– Хорошо, – также спокойно ответил ему голос с другого конца провода.

Листровский, думая о чем-то своем, не глядя, положил трубку на телефонный аппарат.

Вечером Листровский набрал все тот же московский номер из выделенной ему служебной квартиры.

– Да, – ответили ему.

– Листровский.

– Ты всегда как часы, капитан, честно говоря, я даже не сомневался, что мой телефон зазвонит сразу же после двенадцатого сигнала.

– Стараюсь, Артем Алексеевич.

Оба говорили неспешно, как бы обдумывая по ходу каждое слово.

– Ну, как, осмотрелся на местности?

– Да, дело несколько путаннее, чем предполагалось, Артем Алексеевич. – Листровский взял небольшую паузу. – У оперативника, ведущего расследование здесь в Златоусте, каким-то образом оказались материалы сорокалетней давности про операцию ВЧК по поимке некоего оборотня.

– Про оборотня? – в голосе собеседника послышалась легкая тревога.

– Да, выяснилось, что в местном архиве сохранились некоторые документы и самое главное – фотографии того дела. – Листровский специально немного помолчал. – А мне-то казалось, что тогда волков отстреливали, в 24-м?

Человек на той стороне провода задумался, издав протяжное, но спокойное «Хм».

– Кто-то кроме этого оперативника, – продолжил голос из Москвы, – изучал материалы? Кстати, как фамилия у этого героя?

– Лейтенант Шакулин. Папку с бумагами он никому не показывал, по крайней мере, он так утверждает. И мне кажется, что не врет. Говорит, что вышел на дело оборотня случайно. Подслушал разговор каких-то стариков во дворе и уловил, что это может иметь отношение к нынешним событиям.

– Хорошо, мы его проверим. Как ты отреагировал на такой поворот?

– Спокойно, будем решать задачи поэтапно. Я с ходу в оборотней не верю. – Листровский иронично хмыкнул.

– И какую же версию ты решил подкинуть юноше?

– Ему двадцать шесть, и он совсем не дурак. Плюс, искренне верит в реальность той операции ВЧК.

– Само собой, трудно не поверить, когда перед твоими глазами лежат фотографии.

– На данный момент я решил не навязывать ему никаких версий, – Листровский чуть приостановился, – я ведь пока сам не проверил, кто здесь в действительности орудует. Думаю, энтузиазм лейтенанта может пригодиться.

Человек на том конце взял паузу. Кажется, он в раздумье побарабанил пальцами по какому-то предмету.

– Ладно, капитан, действуй, как считаешь нужным. Только запомни, ни на шаг не отклоняться от главной цели. Ни на шаг!

– Понимаю, товарищ полковник, – даже несмотря на очевидный психологический нажим, голос Листровского был предельно нейтрален.

– Выполнишь задачу – получишь, наконец, звание майора.

Листровский опять еле слышно усмехнулся.

– Да-да, не ухмыляйся, то самое, которое ты должен был получить еще три года назад, если бы не твоя самодеятельность…

– Я все сделаю, как надо, – как можно более корректно проговорил Листровский, для которого упоминание о прошлом, похоже, было не очень приятным.

– Когда удостоверишься, что трупы – дело рук нашего парня, свяжешься со мной.

– А если я удостоверюсь, что трупы не имеют никакого отношения к объекту?

Полковник, чуть помедлил и, выдохнув с неудовольствием в трубку, жестким тоном произнес:

– Капитан, сделай так, чтобы мне не пришлось тебя перепроверять.

– Так точно, – через паузу чуть ли не по слогам выговорил Листровский и положил трубку, из которой уже неслись частые прерывистые сигналы.

Капитан медленно встал с кресла и подошел к открытому окну. Он подкурил сигарету и провел пальцем по раме, дабы удостовериться в ее чистоте. Выпустив клубок сизого дыма, Листровский устремил свой взгляд на горы, вычерчивавшие на палитре августовского заката неровные линии геометрических фигур.

Глава третья. Что это?

– Эй, Колямбо, очнись! Хватит валяться, сейчас не жарко, простудишься. – И Димка, веселясь от всей души над неожиданно упавшим в обморок товарищем, кинул ему на лицо еще одну горсть рассыпчатого снега.

– Ну, что ты творишь! – возмутилась Муха. – И так все лицо снегом ему уделал.

– Ты пульс его проверяла, может он уже того? – Димка веселился, как никогда.

– Скажешь тоже. Сейчас он очнется. – Муха принялась трясти Колямбо за плечи.

– А может у него приступ эпилепсии?

– Да нет же. По крайней мере, не похоже. Пены нет, судорог тоже вроде нет.

Безучастно наблюдавший до того за приведением Колямбо в чувства, пропавший без вести Бамбук, решил внести свою лепту в общее дело.

– А это, давайте, как в кино, пощечин ему надоем.

– Ну, зачем так грубо, – запротестовала Муха. Но все-таки пару раз легонько шлепнула по щекам.

Наконец веки Колямбо подернулись, он открыл глаза и медленно приподнялся, приняв сидячую позу. Непонимающим взглядом он уставился себе на ноги и принялся вытирать лицо от начавшего таять снега. В голове царил непроглядный туман, и чувствовалась огромная тяжесть. Наверное, если бы его сейчас спросили, какой нынче год, то далеко не сразу получили бы ответ.

Колямбо никак не мог сконцентрировать свои мысли. Их как будто атомным взрывом разнесло по разным уголкам вселенной его мозга. И еще этот слащаво-горький привкус во рту. А в ушах низко гудела замысловатая какофония.

– Очнулся, спящий красавЕц? – шутливым тоном сказала Муха, сидевшая с ним рядом на корточках. – И часто ты так в обмороки падаешь?

Колямбо перевел взгляд на нее. На особо изощренные речевые обороты он пока не мог рассчитывать, поэтому ограничился простецким встречным вопросом:

– А что, я был в обмороке?

– Ну, в общем-то, да. Я, правда, не видела, как ты упал… Димка, ты же был рядом? Как это произошло?

Димка придвинулся к сидячему виновнику происшествия.

– Ну, как-как. Ты, Колян, подтягивал свои бахилы, потом выпрямился, повернулся в сторону леса, завис на пару секунд и аккуратно сложился на землю. Вот и все.

Колямбо рассеянно сидел и слушал своих друзей. Он чувствовал неимоверную слабость. И совершенно ничего не помнил. Ни как подтягивал бахилы, ни как падал, ни что было до подтягивания бахил, ни что было после падения, опять же – ничего.

Глубоко и проникновенно вздохнув, он стал оглядывать близлежащие окрестности, память о которых порядком выветрилась из головы. Колямбо посмотрел на пространство курумника, потом медленно повернул голову в противоположную сторону и уставился на темную чащу заснеженных елей. Сидя на земле, он находился ниже уровня их свисающих веток, а потому мог видеть, что скрывается в глубине леса.

Он наблюдал множество стволов хвойных деревьев, редкие скелеты низких кустарников и море сломанных сучьев, валявшихся поверх слоя снега. Во всей этой картине было что-то очень знакомое, из недавненького. И ТУТ ОН ВСЕ ВСПОМНИЛ. Глаза Колямбо резко расширились, во взгляде засверкал блеск вернувшегося сознания происходящего и происшедшего, а рот приоткрылся от внезапно нахлынувших воспоминаний.

– Елки-палки, я же был там! Я был там! – Он повернулся к своим попутчикам, показывая пальцем на чащу. – Я был там! Я пошел искать Бамбука, а его следы увели меня далеко от дорожки. Потом все стало розовым! – Колямбо приостановился. – Нет, уже до этого все было розовым! А затем там промелькнула тень!

– Колямбо, это тебе, наверное, привиделось, пока ты валялся здесь в забытьи. – Муха, рассеянно поглядывая на серое небо, успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Да, кого! Я же был, я был в лесу! – Колямбо, понимая, что ему не верят, повысил голос. – Во, а после этого я стал мутировать!

– О, так ты мутант! – вставил Димка.

– Да, заткнись ты! – он уже и сам стал понимать, что, вероятно, лесная эпопея произошла как бы во сне, во время отключки. – У меня изменился голос, увеличились руки, я откуда-то начал все видеть, хотя там было темновато. – Колямбо говорил все менее уверенно. Осознание нереальности того, что с ним произошло, того, что это просто выдумка и никому из товарищей она не интересна, поубавила оптимизм, и Колямбо замолчал, даже не рассказав, чем все дело закончилось.

Он убрал руку Мухи со своего плеча и поднялся на ноги, тут же глазами отыскивая рюкзак. Его мысли пришли в полный порядок, мозг функционировал в обычном режиме.

– А сколько я пролежал?

Димка стоял рядом и усердно грыз ноготь.

– Ну, может минуты полторы, или две, но не больше. Ну, да. Ты шлепнулся, мы с Мухой к тебе подскочили, почти сразу же из-под дерева вылез Бамбук. Мы нащупали твой пульс. Я побросал тебе на лицо снега.

– Чего ты мне побросал на лицо? – Колямбо тут же вспомнил как его, уже ставшего Повелителем леса, сверху бомбардировало килограммами снега.

– Ну, извини, я думал, что это поможет тебя поскорее привести в чувства.

«Значит, Димка мне бросал на лицо снег! Так-так. А мне представлялось, будто снег с верхушек елей сыпется. И после этого, после этого. М-да, похоже, после этого я и очнулся».

– Слышишь, Колян? Ау, ты с нами? – Димка потряс его за рукав. – Ты что опять хочешь грохнуться?

– Да нет, я так, просто задумался.

Они, помогая друг другу, натянули на спины свои рюкзаки и тронулись дальше. Часы показывали половину шестого пополудни, уже начинало смеркаться. Облака несколько рассеялись, и сквозь них стали проглядывать участки чистого, но темнеющего неба. Все шли, как будто совершенно ничего не произошло. И только Колямбо продолжал размышлять над своим обморочным бредом, или сном, он точно не знал, как это приключение лучше назвать.

– Бамбук, а ты, когда заходил за елки, ну, чтобы с богами пообщаться, далеко ушел?

– Нет, никуда я не заходил, – Бамбук уже почти выбился из сил, поэтому более обстоятельного ответа от него не стоило ожидать.

– Знаешь, а в том сне, я ведь как раз по твоим следам пошел. Хотя, тебе наверняка по барабану. Да, по барабану. – Колямбо задумчиво шагал ровно в такт идущему впереди Димке.

Кажется, только сейчас он стал улавливать, что происшедшее, не имеет никакого отношения к реальному миру, а является всего лишь плодом его разума. Все-таки странные штуки он выдает в те минуты, когда мы не бодрствуем.

За сим событием как-то забылось, что вот уже четыре часа, как нет ни слуху, ни духу от отставшей части их отряда. А в потемках будет гораздо труднее отыскать правильную дорогу в том случае, если они все-таки заблудились. Особенно не хотелось ночевать под открытым небом в дикой местности при температуре в минус три. Ведь свернутую палатку на себе тащил Зубарев. Да и котел, на котором можно было бы приготовить пищу, тоже нес кто-то из них. Наверное, Юлька, нельзя же все на Олега складывать.

Подобные мысли, видимо, приходили в голову не только победителю глазастой тени. Муха, как обычно, возглавлявшая колонну, предложила дойти до первого попавшегося ручейка и ждать команду Зубарева, хоть до посинения.

И действительно, через несколько минут, слева от дорожки, извиваясь вокруг деревьев, возник небольшой ручей, чье появление Муха приветствовала радостными взмахами рук и криками о том, что она была права. А значит, и шагали они по нужному пути.

Колямбо первым скинул с себя рюкзак и подбежал к небольшой, но весьма глубокой лагуне, созданной течением воды в этом месте. «Снега, пожалуй, на сегодня я наелся», – подумал он и жадно приложился к горлышку набранной фляжки. Жидкость, булькая, потекла в почти пересохший рот.

– Предлагаю его назвать ручьем Надежды. – Колямбо сделал паузу. – В честь того, что мы здесь стояли и надеялись на скорое появление отставших лыжников. – Он в очередной раз оглядел, как вода скатывается в небольшую ложбинку и утекает дальше, в ту же сторону, куда лежал и их маршрут.

Рядом отряхивались только-только подошедшие Зубарев и компания. Все были рады объединению группы и находились в приподнятом настроении. Правда, шел уже шестой час вечера. Сумерки быстро накрывали долину.

– Олег, ну так что, мы ведь не успеем дойти до Долины сказок, если я правильно понимаю? – обратился к руководу Димка.

– Да, пожалуй. Сейчас найдем какое-нибудь подходящее место и разобьем лагерь, – ответил Зубарев. Он посмотрел вверх на небо, бросил взгляд на свои часы и добавил: – Да, километров пять, наверное, не дошли. Ну, ладно, двинулись! – Скомандовал руковод, и семеро туристов, растянувшись цепочкой, отправились дальше по протоптанной дороге.

Колямбо шел впереди всех. Его уже как следует достало марширование с рюкзаками на плечах по каменистой тропе «далекого и прекрасного Таганая». Каждый новый камень, встречавшийся прямо на середине тропы, он, не задумываясь, пропускал между ногами, оставляя позади идущих догадываться о том, что за препятствие им предстоит преодолеть. Шедшая второй Муха, не замечая со стороны направляющего никаких странных маневров, вниз совсем не глядела, поэтому довольно часто запиналась об притаившихся стражей дороги.

В компании дружно галдящей команды черная глыба хвойного леса по правую руку теперь уже не казалась страшной. Обилие недавно выпавшего раннего снега и яркий диск Луны, зависший прямо над ними, освещали окружающее пространство. И Колямбо, наслаждаясь картиной чуть подсвеченных серебром могучих елей и сиянием первых звезд, проглядывавших сквозь ветки, специально немного оторвался от остальных и погрузился в собственные раздумья.

Как-то незаметно узкая полоса деревьев, ограждавшая их дорожку с левого края от курумника, существенно увеличилась в размерах. Теперь каменная река скрывалась за несколькими рядами сосен и высоких кустарников.

Колямбо вспомнил, что Зубарев обещал в скором времени найти удачное место для стоянки и на этом окончить сегодняшний марш-бросок.

– Олег, ну долго нам еще идти? Где лагерь-то будем разбивать?

– Сейчас, сейчас, Колямбо, тут недалеко. Минут пять еще.

– Ну да, пять! Что-то я сомневаюсь. Наверное, как минимум полчаса.

Колямбо подпрыгнул, чтобы подтянуть рюкзак повыше и зашагал дальше.

– Все, пришли! Здесь и остановимся, – скомандовал Зубарев и указал пальцем на небольшую симпатичную полянку, лежавшую слева от их пути. – Юлька, Муха, берите палатку и ставьте ее вон, между теми соснами. Остальные, давайте быстренько за ветками для костра.

Колямбо оторопел от столь энергичного развертывания лагеря. И на минуту выпал из течения происходящего вокруг. Устанавливать палатку он все равно не умел, а Сапрофеня и Димка настолько быстро где-то насобирали мелких веток, что их было вполне достаточно для разведения огня. Он еще немного с тупым видом постоял, наблюдая за стараниями сестер. И решив, что тоже надо заняться хоть чем-нибудь полезным, устремился к Димке, который невдалеке обдирал кустарники.

Однако противные заросли не спешили ему отдавать собственные конечности. Колямбо с большой натугой откручивал крепкую ветвь уже вторую минуту к ряду, не понимая, каким образом Димке удается так быстро с ними расправляться.

– Ты не живые ветки крути, а сушняк обламывай. – Посоветовал Димка, наблюдая за тщетными потугами товарища. – Так ты до утра крутить будешь.

– А кто из них сушняк?

– Ну, видишь, вот эти, ветки помельче, уже отмерли. Их и ломай. – Он подошел к кусту, с которым упражнялся Колямбо и легко, одной рукой, обломал небольшую ветвь. – На, возьми. Понял, какие нужно?

– Ну, понял, – согласился Колямбо и потянулся за новым объектом.

Вскоре посреди поляны выросла большая куча мелких хворостин, и вернувшийся с разведки близлежащих окрестностей Зубарев, приступил к разведению костра. У Мухи и Юльки, кажется, возникли определенные проблемы с палаткой, для чего к ним были отправлены «на подхват» Димка с Сапрофеней.

– А ты, Колямбо, никуда не уходи, – проговорил Олег, аккуратно поддувая в зачавшийся в недрах костерка огонек. – Сейчас пойдем с тобой деревья пилить. Кстати, доставай пока пилу.

– А где она, – поинтересовался Колямбо, заинтригованный скорым необычным занятием.

– Она у Юльки в рюкзаке в коричневом чехле, который в целлофан обернут.

Колямбо осторожно достал двуручную пилу из чехла и легонько попробовал остроту ее зубов. Пилить он, конечно, умел. В своей жизни не раз пилил на уроках труда. Но так, чтобы прямо здоровые сосны. Да уж, это занятие куда интереснее растягивания палатки, которая все никак не хотела устанавливаться и уже в третий раз упала, накрыв под собой Юльку.

– Давай же, Егорыч, давай, некогда валяться! – Умоляющий тон принадлежал человеку средних лет, за тяжелым зимним тулупом которого висела потертая охотничья двустволка.

– Не торопи меня, Андрей, – пыхтел уставший Егорыч, медленно поднимаясь со снега. – Уже немолод я. Вот и спотыкаюсь.

– Ну, не успеем же, ведь все заберут, сволочи! Все наши труды пропадут! Ты вспомни, как мы эти мешки таскали!

– Да уж помню, – огорченно пробурчал Егорыч. Он стряхнул с колен налипший снег и двинулся за компаньоном. – Да чего только таскали-то? Ты вспомни, как мы этот хлебушек взращивали. Это ж не приведи господь, на такой-то земле, где одни камни да коряги!

– Ну, так и пойдем быстрее, осталось верст десять. Надо до вечера успеть. – Андрей взглянул на блеклый диск зимнего солнца, висевшего чуть выше верхушек окружающих сосен. – Если не успеем из сторожки перепрятать… Эх! – от отчаяния и злобы он махнул кулаком. – Откуда только эти собаки появились! Итак, уже пол Урала обобрали. Теперь за нас взялись.

– Да. Жили до энтой ихней революции, жили. – Егорыч на ходу поправил свалившуюся на бок ушанку. – И нормально я даже скажу, жили. Работали, пахали, косили, охотились. И на тебе, советская власть. Понаехали тут со своею продразверсткой. Последнюю корову им отдай, последний мешок муки тоже отдай, а то в стране голод, в столицах вообще жрать нечего.

– Это им-то нечего? – встрепенулся Андрей.

– Ну, не знаю, так говорят. – Егорыч угрюмо пожевал усы. – А почему ж это я должен свое отдавать, моим потом политое?

– Егорыч, ты лучше давай меньше болтай, больше двигай. Они, кажись, с Тургояка направляются, до вечера, конечно, вряд ли доберутся. Но все же.

– А какого же черта им наш поселок понадобился?

– Ну, чего ты, не понимаешь, что ли? В Тургояке поживы взяли, теперь повеселиться надо. А в Златоусте громко гулять не с руки. Вот и решили на ночь в лесном поселке остановиться, там пирушку закатить. Ну, а на следующий день уже в город.

– Вот незадача, – выдохнул Егорыч, одновременно споткнувшись об один из камней, что являлись неотъемлемой частью Старой Киалимской дороги.

Андрей недовольно поглядел, как старика качнуло в сторону, и он снова чуть не улетел в сугроб.

– Слушай, ты что, опять сивуху гонял с утра?

– Да, ничего я не гонял, – отмахнулся старик. – Нехорошо мне сегодня что-то, понимаешь? Да и вчера тоже нехорошо было. – Егорыч мученически взглянул на чистое ясное небо, безмятежно расстилавшееся над их головами. – Опять приступы начались.

– Какие там у тебя приступы? – Андрей ехидно улыбнулся. – Знаю я твои приступы. Не вчера, так позавчера пил весь день, наверное.

– Не-е. Это другое. Это, как бы тебе сказать. Болезнь такая, наш врач говорит, психическая. – Егорыч на секунду задумался, сощурив глаза и пытаясь подобрать нужные слова, чтобы Андрей понял его. – Вот я могу идти, идти и вдруг бах… начинаю понимать, что я это уже видел. Видел то, что у меня сейчас перед глазами.

Андрей недоуменно поднял бровь.

– Ну, старик, удивил. Я много чего по сто раз вижу каждый день.

– Да нет, – перебил его Егорыч. – Не так. Я-то, как бы вижу все в точности до мелочей, понимаешь?

Андрей, по-прежнему стараясь быстро шагать, пожал на ходу плечами.

– Нет, не особо.

Егорыч посопел, но решил все-таки попытаться объяснить.

– Ну, вот смотри, например, остановились бы мы сейчас и повернулись вон к той елке. – Он показал на небольшое молодое деревце, немного выбившееся из общей массы леса и стоявшее почти у самой тропы. – Ведь именно так же, след в след, ты вряд ли когда-нибудь встанешь, все равно какая-нибудь разница будет.

– Ну, положим, действительно, не встану так ровно.

– То-то и оно. А мне иногда кажется, что я как раз и вижу все так, как когда-то якобы это уже видел.

Андрей недопонял старика.

– Почему якобы?

– Да потому, что совсем не обязательно, будто я эту картину, ну, я имею в виду картину перед глазами, уже видел раньше.

– То есть и в совершенно незнакомом месте может возникнуть такая оказия? – Андрея заметно забавлял рассказ старика. – Слушай, да ты просто чародей!

– Да, какой там чародей! – разозлился Егорыч. – Иди ты, знаешь!

– Ладно, ладно, чего взъелся. Это я пошутил.

– Хреново ты пошутил. У меня в такие моменты голова кружиться начинает, и я в обморок бухаюсь, не всегда правда, но часто. – Егорыч немного подумал и добавил. – А знаешь, во время этих приступов, как их врач называл, у меня ощущения такие… Вроде бы и плохо становится, но вроде и приятно, как будто в прошлое невзначай заглядываешь. Ну, не знаю, как тебе объяснить.

Минуту они шли молча, слушая, как мерно поскрипывает снег у них под ногами.

– Да, – вспомнил Егорыч. – А болезнь эта, психическая, называется… – Он снова наморщил лоб, пытаясь вспомнить точное название. – Дежа ву, какая та. Это вроде как по-французски.

– Французы ей болеют, что ли? – усмехнулся Андрей.

– Того не знаю, этот врач мне много всяких болезней заумных перечислял, и как-то все не по-нашенски называются. Я же говорю, психическая. Это болезни для умников, а они все по Европам шатаются.

Андрей покивал головой, то ли соглашаясь, что все умники в Европе живут, то ли в знак того, что понял, о чем старик ему толковал, и вдруг резко дернулся, будто что-то вспомнил.

– Слушай, а воды-то мы взяли?

Егорыч скривил губы и постучал три раза себя по лбу.

– Эх, забыли, а! И, как назло, ни одного ручья. – Он посмотрел в левую сторону от тропинки, туда, где в этих местах обычно протекал чистый предгорный ручеек.

Андрей перехватил взгляд старика и, уловив, о чем тот думает, сказал:

– Нет, до Пасечного ручья еще час шагать, только потом он к тропе выйдет.

– Так, а ты чего же, пить хочешь?

– Да не пить я хочу. Это я после твоих рассказов размышляю, чем тебя откачивать придется, если эта дежа ву приключится.

Старик улыбнулся.

– Да, не дрейфь! У меня уже с утра два приступа было. – Андрей с удивлением посмотрел на Егорыча. – И ничего, в обморок не падал.

– Два с утра? – переспросил Андрей.

– Да, поэтому и на ногах-то еле держусь.

Егорыч посмотрел вверх на небо.

– Здорово, что тучек нету. Еще знаешь, эта штука часто наступает, когда свет резко меняется.

Андрей серьезно призадумался. Расклад выходил не веселый. Старик того и гляди, каждую секунду рискует упасть в обморок. А они и так еле идут, могут и не успеть раньше продотряда, а тогда плакали все их мешки с мукой, которые они специально перевезли в сторожку, дабы скрыть от ненасытных лап реквизиционных команд.

Дорожка вилась между елями, то круто беря вправо, то возвращаясь обратно к предгорью. Большие заносы снега говорили о том, что по ней давно никто не ходил, шествовать было тяжело, ноги зачастую проваливались по самое колено. Под толстыми пластами белой пороши незаметно таились камни, в большом разнообразии разбросанные по этой дороге, поэтому путники часто спотыкались об них.

Егорыч заметно слабел, с каждым таким засевшим валуном-шалуном его шаг становился все медленнее. Андрея это совсем не радовало, но терять старика было нельзя. Небо уже начинало затягивать невысокой сероватой пеленой, отчего в лесу, где кроны деревьев и так отбирали существенную часть света, делалось еще темнее.

Какие-то неясные предчувствуя лезли в голову Андрея, он уже почти не рассчитывал успеть добраться до поселка раньше продотряда, но ему казалось, что суть не в этом. Нечто иное тревожило разум. Скопившаяся вокруг них тишина хвойной чащобы тягуче давила на нервы.

Наконец-то они услышали журчание ручья. Два часа трудной ходьбы по сугробам не прошли даром, обоим ужасно хотелось пить.

– Повезло нам с тобой, пол недели оттепель стояла, – заметил Андрей, подходя к ручейку, местами пробившему себе через корку льда оконца во внешний мир.

– Да, и то правда, – весело поддакнул ему Егорыч. – А то бы от жажды тут совсем померли.

Андрей, аккуратно, чтобы не взбаламутить воду отломал несколько льдинок вокруг отверстия. Теперь в него вполне могли опуститься обе ладони. Охотник сделал несколько глотков обжигающе холодной воды.

– Давай, дед, пей, но только не долго, и так еле тащимся.

Андрей отошел от ручья, чтобы не мешать Егорычу и утомленным взглядом уставился в гущу леса, куда змейкой удирала их дорожка. Да, а ведь еще идти и идти.

Егорыч встал для удобства на колени, наклонился и принялся утолять жажду, зачерпывая влагу ладонями. В лесу как будто потемнело ни с того, ни с сего. По крайней мере, Егорычу так показалось. В голове пробежали нечеткие ощущения той самой болезни, о которой он так долго и тщательно рассказывал попутчику. Старик тряхнул головой и потер глаза. Вроде прошло. Он снова наклонился к ручью, набрал полную ладонь воды и в таком же положении начал подносить ее ко рту. Его чуть шатнуло в сторону и все содержимое ладони плеснулось прямо в лицо.

Внезапно взгляд Егорыча окутала розовая пелена, все ощущения потупились. К горлу подступила слащавая тошнота. Он как в тумане встал на ноги и сделал несколько шагов назад. Главное переждать и не упасть в снег, иначе все, отключка обеспечена. Прошла еще пара секунд, приступ вроде начал ослабевать. Тошнота постепенно проходила. Вот только все предметы по-прежнему оставались неестественно розовыми.

Егорыч, медленно поворачивая головой, осмотрелся вокруг. Странно, но Андрея нигде не было видно. Речевые импульсы старика еще не вернулись к нормальной работе, поэтому мысль о том, чтобы позвать товарища даже не могла и существовать. Дед плавно повернулся кругом. Его слабо функционировавший в этот момент мозг с трудом различил пару отпечатков валенок Андрея, уходивших за массивную ель, чьи пушистые лапы почти касались самой земли.

«На кой черт он пошел в чащу!» – пробилась слабая мысль у Егорыча.

Он еще с полминуты постоял, пялясь на следы и внезапно для самого себя, почти неосознанно сделал несколько шагов в том же направлении.

«Надо его найти!» – пронеслось в пустынном пространстве разума старика. И он нагнулся, чтобы пролезть под заснеженной веткой дерева.

Розовый снег причудливо поблескивал под ногами, издавая излишне звучный скрип. Полуспавшему на ходу Егорычу даже пришло на ум словосочетание «яростный скрип». Отпечатки валенок Андрея уводили все дальше в глубину леса, но старика это мало беспокоило. Он как-то автоматически просто шел рядом с ними. В голове циркулировали всего три слова: «Надо его найти! Надо его найти!». И видимо, эти наверняка что-то значащие слова заставляли ноги Егорыча двигаться вперед, а глаза смотреть четко на следы, оставленные… Кем же они оставлены? Чьи это следы? Неважно! Надо его найти!

В грудь сильно ударило какой-то воздушной волной, так что голова старика резко откинулась назад и будто болтаясь на эластичном бинте снова вернулась на свое место. Перед его взором больше не было ничего конкретного, всю картину размыло, множество оттенков розового смешались в причудливую палитру. Егорыч остановился, так как никаких приказов к движению больше ниоткуда не поступало.

Внезапно по его рукам побежала неимоверно теплая и быстрая кровь, наполняя их странной небывалой энергией. Сжатые в кулаки пальцы, наподобие увядшего цветка, стали медленно раскрываться, на их кончиках возникло слабое фосфоресцирующее свечение, яркость которого все прибавлялась и прибавлялась с каждой секундой.

Тело Егорыча неестественным образом выгнулось назад и начало подергиваться от нечастых, но мощных судорог. Было заметно, что слабая тень, отбрасываемая им на снег, принялась постепенно расти, приобретая все менее человеческие очертания.

Его нос и рот вытягивались вперед под звонкий хруст ломающихся хрящей, как бы соединяясь друг с другом. Из образовывавшейся звериной пасти пахнуло неприятным зловонием. Уши резануло пронзительной болью, а глаза расширились. На полуруках-полулапах зарождавшегося чудовища вытянулись большие корявые когти.

Существо вдруг вздернуло голову вверх и выпустило раздиравшую его изнутри энергию, издав громыхнувший на весь лес пронзительный рев. Перед глазами оборотня завибрировал испуганный воздух, а стоявшие неподалеку сосенки болезненно заскрипели стволами.

Андрей встряхнул головой и несколько раз моргнул глазами, кажется, он задумался, причем минуты на три. Охотник потер пальцами у виска, все еще пытаясь снова сосредоточиться. «Совсем не вовремя, – подумал он, – итак почти не успеваем».

Ноги как-то сами на пятках развернулись назад, где метрах в двадцати от него Егорыч наверняка уже стоял в боевой готовности, вдоволь напившись из ручья.

– Мать твою! Эй, Егорыч, что с тобой!

Старик лежал ничком, уткнувшись лицом в сугроб, неподалеку от ручейка. Его руки без варежек лежали в совершенно неестественном положении. Левая – упершись ладонью в снег, локтем смотрела прямо в небо, а правая – упав сверху на ушанку деда, будто голосовала за что-то.

Андрей подбежал к Егорычу и схватил было того за плечо, чтобы перевернуть, но вдруг замер. Кажется, правая рука старика пошевелилась, словно говоря, не нужно меня трогать. Но нет, ему почудилось. Андрей аккуратно перекатил Егорыча на спину и в неком ужасе и отвращении отпрянул назад. Изо рта деда шла белая пена, пузырившаяся по всему подбородку, глаза закатились и на охотника смотрели мутные белки.

Андрей сморщился. Наверное, надо вытереть пену, но как противно до нее касаться. Он легко хлопнул Егорыча по щеке.

– Эй, очнись, ты что? – его голос дрожал, казалось, он разговаривает с мертвецом.

Понимая, что так ничего не добьется, Андрей стал судорожно перебирать варианты. Мысли беспорядочно вертелись, еще никогда в жизни он не оказывался в такой ситуации.

«Конечно же, полить водой, то есть побрызгать на лицо!»

Охотник потянулся к ручейку и нечаянно задел рукавом лицо старика.

– В-с, черт!

Своим неудачным движением он стер почти половину пены с лица Егорыча, которая все продолжала сочиться у того из открытого рта. Недолго думая, Андрей резкими движениями смахнул ее остатки и чуть брезгливо вытер рукавицу об снег.

Где-то в глубине леса отчетливо треснула ветка.

Охотник настороженно повернулся по направлению звука, но, не придав ему значения, снова уставился на деда.

Нос зверя явственно улавливал чей-то сильный запах. Из ноздрей со свистом вышел переработанный углекислый газ. Существо пошевелило длинными усами. Вокруг него постепенно начинала сгущаться предвечерняя мгла дремучего леса, но глаза хищника ясно различали окружающие предметы. Повелитель был откровенно доволен своим воплощением и, оскалился подобием улыбки.

И хоть дышал зверь пока с натугой его вдруг начало распирать от неуемного удовлетворения, плечи и голова зашевелились, энергично поворачиваясь в разные стороны. Казалось, существо еле сдерживает себя, чтобы не разгоготаться в полный голос. Однако вздрагивания тела стали угасать. Сейчас не время, он чувствует запах жертвы.

Оборотень нагнулся вперед, так, что передние лапы почти коснулись снега. В таком положении он напоминал гигантского человекообразного только очень уродливого волка, согнувшегося в предвкушение атаки. Замерев на месте, существо зашевелило ушами, пытаясь уловить какие-нибудь посторонние звуки и, мельком оглянувшись назад, сделало мягкий пружинистый прыжок.

Андрей безуспешно поливал на лицо старику все новые и новые горсти воды. Ему даже начало казаться, что кожа Егорыча принимает иссиня-бледный оттенок. Охотник прислонился ухом к груди старика. Сквозь толстый тулуп было почти невозможно различить удары сердца, нет, их просто не было. Испугавшись своей догадки, он взял Егорыча за запястье и нервными движениями стал прощупывать пульс. Опять ничего. Андрей еще несколько раз пробежался пальцами по венам, схватил шею деда, в надежде, что может быть там есть намеки на пульсацию крови.

Все больше впадая в нервозное состояние, он принялся наотмашь бить старика по щекам и с силой трясти его за плечи. Голова Егорыча только безжизненно болталась справа налево.

«Наверное, он задохнулся, – пронеслось у Андрея в голове. – Как же я не подумал, ведь надо было достать язык».

Он кинулся ко рту коченевшего спутника и какими-то судорожными движениями начал в нем копаться, пытаясь крепко схватить влажный и противный язык. А потом так сильно дернул на себя, что в какую-то секунду побоялся, что тот просто оторвется.

– Старик, дыши! Дыши, давай! – исступленно завопил Андрей.

Он даже не заметил, как пошел мелкий снежок, и тело Егорыча медленно покрывалось белой пушистой накидкой.

Позади раздался аккуратный хруст веток, и кто-то приглушенно выдохнул.

По спине Андрея пробежала волна ледяного холода. Его руки замерли, не окончив движения, а зрачки расширились от немого испуга. Чуткий слух охотника уже определил, что такой звук не мог издать человек.

Уставившись как бы в одну точку, он начал очень медленно поворачиваться лицом к опасности. Правая рука потянулась к дулу, висящего за спиной ружья. В висках колотило быстрыми увесистыми молоточками. Андрей почти принял нужное положение, когда его взгляд уловил шевеление под одной из близлежащих елей. Он замер. Рука охотника, доползшая до затвора, как-то сразу остановилась, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Однако через мгновение из-под дерева, совершенно бесшумно, подобно привидению, выпрыгнуло ужаснувшее его существо огромного роста. Монстр оскалился и, издав протяжное звериное шипение, корявыми, но мощными прыжками ринулся к Андрею, в мгновение ока, сократив расстояние вдвое.

Охотник в ужасе инстинктивно подался туловищем назад, его лицо перекривилось. Он хотел заорать, но смешавшиеся в один комок губы не давали раскрыться рту. Его мозг ничего не понимал, а в глазах царил неописуемый кошмар.

Оборотень уже был рядом, когда лопавшиеся от напряжения губы охотника, наконец, разжались, и Андрей заорал совершенно диким воплем, оборвавшимся через секунду, в тот момент, когда его голова с глухим звуком оторвалась от шеи, не устояв под мощным ударом когтистой лапы, и отлетела, плюхнувшись в глубокий снег.

Глава четвертая. Три брата

– И что это такое? – спросил Колямбо, скривив лицо в недовольную гримасу от вида еды, только что положенной в его миску.

– Макароны с тушенкой, – как всегда звонко откликнулась Юлька.

Однако странная слипшаяся масса, от одного вида которой пропадал всякий аппетит, весьма отдаленно напоминала ему макароны с тушенкой. Колямбо, поморщившись, все-таки решился понюхать содержимое миски. Запах был вроде ничего. Но, господи, что за вид у этих макарон! Он еще с минуту потыкал в них вилкой, как бы настраиваясь испытать неизведанное. И, наконец, положил в рот первую небольшую порцию сегодняшнего ужина.

На вкус это дело оказалось еще хуже, чем выглядело. В нем явно не хватало соли. Но Колямбо был далек от таких кулинарных выводов. И просто посчитал, что сготовленный сестрами ужин – полное дерьмо, и есть его невозможно.

– Юлька, а другого чего-нибудь у нас нет?

– Нет, чего-нибудь другого у нас нет! – с вызовом передразнила его Юлька, видя реакцию на свое блюдо.

– Так, а чего же тогда жрать?

Зубарев оторвался от поедания «дерьмовых» макарон и с серьезным видом заметил:

– Колямбо, лучше давай ешь, а не кривись. Ты сегодня столько сил угрохал, и их надо восстановить. Понимаешь меня?

Голос Олега звучал очень вкрадчиво, почти по-отечески. Похоже, так он пытался вразумить своего напарника по недавнему пилению сосны, что в походной еде ее вкус и облик совсем не главное, главное другое – что это еда и ее нужно есть, иначе… А что иначе? Иначе тебе просто будет нечего есть. Либо ты ешь то, что сготовлено, либо ты бродишь голодный и обессиленный. Третьего не дано.

Колямбо внимательно осмотрел всех членов группы, сидевших вокруг костра. Странно, но все со скоростью метеора, и с нескрываемым удовольствием поглощали свой ужин. Пожалуй, только Бамбук, кушал без особого энтузиазма, но все-таки кушал.

Колямбо отошел в сторону, чтобы на него не глазели. И еще раз попытался прожевать плохо выглядящую смесь макарон и тушенки. Безрезультатно. Эта гадость упорно не желала посылать его языковым рецепторам приятный вкус. А мозг, взбаламученный невзрачным внешним видом блюда, еще больше подсознательно усиливал неприятие.

Однако Колямбо чувствовал, как ноги подкашиваются от усталости, голова почти не работает, а трицепс на правой руке, которой он только что пилил дерево, ноет так, будто в него закачали не меньше литра молочной кислоты. Благоразумие начинало брать свое. Энергетический запас, почти полностью израсходованный за первый день похода, должен быть восстановлен! Под таким лозунгом он, не мешкая, вывалил содержимое миски под ближайшим кустом и полез развязывать свой рюкзак.

Через полминуты в его руках желтел спелый и сочный лимон. Пожалуй, в нем-то витаминов хоть отбавляй. Колямбо думал, что уж лучше взять качеством еды, а не ее количеством. И при всей привередливости к пище, проблема поедания «голого лимона» перед ним никогда не стояла. Жутко кислый вкус страшно полезного цитруса он переносил без труда. По крайней мере, выглядел этот лимон в точности так, как и должен был выглядеть, а не как блевотина итальянца только что поужинавшего в дешевой забегаловке своего провинциального городка.

Один за другим молодые покорители Таганая постепенно скрывались в недрах палатки, подготавливаясь к первой ночевке на свежем воздухе. Перед Колямбо остался только Димка, которого определили лежать вторым от печки, соответственно рядом с печкой должен был спать сам Колямбо. Позади, вокруг ярко сверкавших углей потухающего костра, пританцовывал Бамбук. Ему, как самому маленькому, предстояло заступить на дежурство в самое легкое время, сейчас, то есть очень поздним вечером.

Наверху сияли далекие звезды. Небо, грозившее с утра затянуться низкими серыми облаками, к вечеру совершенно прояснилось. Колямбо понятия не имел, что за «здоровская» звезда горит прямо над его головой в проеме между верхушками деревьев, но на минуту просто приклеился к ней взглядом. Внутри появилось ощущение невероятного умиротворения и блаженства от окружающей обстановки. Лесная тишь убаюкивала все чувства. На короткий миг у него даже закружилась голова от такого сладостного бессилия. И Колямбо был не против просто упасть в снег, по-прежнему наблюдая за небесным светилом кремового оттенка. Однако внутренний цензор при первых же признаках смещения равновесия вернул разум Колямбо в привычное русло, разбавив поток эндорфинов, казавшийся только что бескрайним, чем-то более приемлемым для нормального существования.

– Блин, чуть крышка не отъехала! – сказал сам себе пошатнувшийся Колямбо.

Димка уже вошел в палатку и возился в ее прихожей, снимая обувь. Похоже, что процесс прошел удачно, и Димкины вязаные носки сверкнули пятками, пропадая за краями входа в основную секцию палатки.

В узкой прихожей оказалось непросто разуться. Рост и длина ног Колямбо серьезно стесняли его движения. Он в положении полулежа спустил с себя бахилы и принялся стягивать зимние сапоги.

– Застегни замки, – послышался командный голос Зубарева. – А то ночью на морозе сапоги скукожатся на пару размеров.

– Ладно, как скажешь.

Колямбо без особых хлопот поднял обе собачки замков до упора вверх и поставил обувь поближе к краю стенки, за которой находилась печка.

– Вот, так, наверное, будет лучше.

Он открыл полы входа в основную секцию и на четвереньках заполз внутрь. В лицо тут же ударил мощный поток тепла. От такого резкого перехода температуры окружающей среды Колямбо стало немного не по себе.

– Ну, ни чего себе париловка! И что, так всю ночь будет?

Он уже стал пристраиваться на отведенном для него месте возле нагонявшей нестерпимый жар печки.

– Слушайте, я тут обалдею спать. Это же прямо, как в сауне! А я ее терпеть не могу! Олег, может, я куда-нибудь в другое место лягу, а? Тут жарко.

– Ничего, не поджаришься – отозвался Зубарев. – Колямбо, ты же среди нас самый большой.

– Ну, разве что по росту.

– Вот. А самые большие всегда спят у печки. У нас всегда Макс там спал.

Колямбо припомнил длиннорукого Макса, одного из старых зубаревских «пионеров», заходившего как-то в гости на турстанцию еще в Омске. Кажется, тот был практически на голову выше Колямбо.

– Ладно, ладно. – Колямбо все равно был недоволен таким исходом дела. – Только давай, Димка, двигайся тогда. – И вместе с последним словом он подпихнул своего товарища немного вперед, чтобы хоть как-то отстраниться подальше от печки.

Димка недовольно заворчал, но спорить не стал, и уже в свою очередь подпихнул подальше Юльку.

– Не переживай, на ночь меньше сделаем температуру. – Зубарев сел и взял в руки лежавшую где-то в тени гитару. – Просто сейчас надо, чтобы протопилось.

– Ясно, – без энтузиазма ответил Колямбо, и развернулся лицом к огнедышащему монстру палатки.

«М-да, чувствуется, прекрасная будет ночка. Теплая!».

Колямбо открыл правый глаз и посмотрел на свои наручные часы. Еще не до конца сфокусированное полусонное зрение передало в мозг расплывчатую картину из стрелок циферблата. Пришлось открыть оба глаза, и как можно шире. 6 часов 37 минут. Это значит, что поспать удалось только два с небольшим часа из-за этой печки, не дававшей уснуть пол ночи своим жаром.

«Кошмар! – подумал Колямбо. – Два несчастных часа после такой ломовой маршировки с рюкзаком и почти полным отсутствием ужина. И где же я должен взять силы на сегодня?»

Он вздохнул и огляделся. У печки уже никто не дежурил, огонек слабенько светился в дырках ее железного корпуса. В палатке заметно посвежело, от чего еще больше тянуло в сон. В дальнем конце похрапывал Бамбук, остальные, видимо, уже вышли наружу. Колямбо, подхватив свой пуховик, откатился в середину палатки и решил, что было бы неплохо дрыхануть еще немного.

Однако минут через двадцать по его ногам прополз последний из возможных для такого мероприятия компаньонов. В попытках надеть на себя бахилы Бамбук закряхтел в прихожей.

«Теперь надо вставать и мне – пронеслось у него в голове. – А то все что-то делают там, а я ни черта не делаю!»

– Вот, блин, а! – сказал Колямбо уже вслух. Ну, на фига я поперся в этот поход! Ни поспать, ни поесть, ни по… еще чего-нибудь. Я пока я не знаю, что. Но чувствую, точно еще что-нибудь будет «ни по…»!

Он потянулся и сладко зевнул, представляя, как следующей ночью ляжет куда-нибудь в самый конец их походного жилища, где всегда прохладно, и тут же отключится в полном блаженстве. Однако до блаженства было еще как минимум часов пятнадцать. А сейчас следовало отбросить все деморализующие мысли и, собрав силу воли в кулак, встать и выйти.

Не прошло и десяти минут борьбы с замерзшими замками на сапогах, как Колямбо уже стоял полностью обутым у входа в палатку, держа в руках бахилы, которые еще предстояло нацепить. Ходить было очень неудобно, сапоги до сих пор не разрослись до прежних размеров и уныло поскрипывали при каждом шаге. Колямбо с трудом доковылял до бревен, положенных вчера вокруг костра, и уселся на одно из них.

Над огнем висел походный чан, в котором, по всей видимости, готовился завтрак. От него исходил весьма аппетитный запах. Однако Колямбо помнил, что и от вчерашних макарон запах шел также вполне ничего. Ну, а то, что получилось в итоге…

– Так. И что за шедевр кулинарии у нас сегодня?

Вертевшаяся вокруг чана Муха подкинула в костер пару колышков, от чего в воздух взметнулась стайка мелких искр.

– Это гречка, – ответила она. – Кстати возьми нож и открой мне пару банок тушенки.

Колямбо тут же вспомнил, под каким кодовым именем проходил этот продукт в списке еды, который Зубарев любезно предоставил за неделю до похода. При прочтении бумаги сразу бросился в глаза пункт 7 – «тушняк». Кстати, в том же списке сгущенное молоко было обозначено как «сгуха». Но «сгуха» еще туда-сюда, но выражение «тушняк» навевало скорее ассоциации с чем-то протухшим. Не очень благозвучное название для продукта. Но что можно взять с этих туристов? Хотя та тушенка, что вчера оказалась замешанной вместе с макаронами, как раз довольно точно по вкусу могла соответствовать определению «тушняк».

– Сейчас донесем то, что осталось от сосны. – Зубарев вытер об какую-то тряпку свою столовую ложку. – Димас, Колямбо, слышите?

– Слышим, слышим, – отозвались парни, доедая гречневую кашу.

– Если быстро управимся, то успеем сходить на Три брата. Думаю, уже не имеет смысла сниматься с вещами и тащиться к Долине сказок, лагерь оставим здесь.

– Да, кстати, место вполне нормальное, – вмешалась Юлька.

– Сушняка здесь хоть отбавляй, проблем с дровами не будет. Все, давайте, топор с пилой в зубы и пошли. – Олег поправил свою куртку и двинулся к сваленной вчера сосне. – Ну, давайте, давайте, а то здесь останемся! Не пойдем никуда!

Колямбо нехотя встал и двинулся за руководом. При слове «сушняк» он вспомнил родственное ему «тушняк».

Через час они впятером, оставив Сапрофеню с Юлькой в лагере, шагали по той самой вчерашней тропе, уводившей дальше вглубь Таганая. Колямбо промучился всю ночь, а теперь ему предстояло покрыть еще километров пятнадцать до каких-то «Трех братьев», заявленных в списке достопримечательностей имени Зубарева, как скалы. Правда, маленькие.

Маленькие лесные скалы «Три брата», что может быть интереснее! Ведь каких-то пятнадцать… ну, или двадцать километров в бахилах и вам откроется прекрасный вид на это чудо уральской природы. Есть одно единственное «но». Ни в коем случае не оставайтесь на ночлег в пределах нашего замечательного парка развлечений «Три брата». В противном случае вы рискуете заснуть и проспать дня три, а то и четыре. Понимаете, воздух у нас здесь какой-то странный, нагоняющий ни с чем несравнимый релакс в ваши члены. А вообще-то, почему люди так долго у нас спят, мы не знаем. Нам это до лампочки! Короче, мы вас предупредили. Хотите – можете попробовать, если до отправления вашего поезда еще пять или шесть дней. Тогда, спите на здоровье! Искренне ваша, администрация дневного санатория пониженной комфортности «Три брата».

– Олег, почему люди там надолго вырубаются? – наконец решил спросить Колямбо. – Может какая-нибудь геомагнитная аномалия?

– Да, кто его знает, какая там аномалия, только то, что у Трех братьев нельзя ночевать, это факт.

– Ну-ну. А то, что мы там будем шататься, это нормально? Только спать нельзя?

– Не беспокойся, елки-палки, жив будешь.

Зубарев явно недопонимал всех этих предосторожностей и осмотрительности Колямбо. Вот он бы, совершенно не думая, мог легко залезть без страховки на любой почти вертикальный гребень или спуститься в пещеру, из которой выберется только прожженный профессионал спелеолог. В общем, искатель приключений в русском варианте. Хотя назвать его совершенно безбашенным Колямбо не рискнул бы. Просто у них были абсолютно разные взгляды на жизнь. Когда Колямбо думал, что здесь надо поостеречься, Зубарев не понимал, чего здесь можно бояться. А когда Колямбо предполагал, что это никому не нужный идиотский риск своим здоровьем, Зубарев считал, что здесь надо быть слегка осторожнее. Вот и все. Но в целом, Олег с честью нес ответственность за группу, а вот за себя он, кажется, не очень волновался.

Денек выдался на редкость безветренным. Все небо с самого утра затянуло плотной завесой бледно-серых облаков, чья почти однородная масса медленно смещалась на восток. Кажется, было не больше минус трех-пяти градусов. Шел снег. Отличная погода для раннего ноября.

Колямбо глубоко вдохнул свежего уральского воздуха и, чуть прикрыв глаза от наслаждения, выпустил через рот струйку теплого пара, который тут же растаял в окружающей атмосфере. Он отвинтил кружку своей фляги и глотнул воды, специально отведя железное горлышко подальше, чтобы на ходу не лишиться зубов. Много воды пролилось мимо, попав прямо на пуховик. Колямбо сделал недовольную гримасу, обратно закрутил крышку и стряхнул оставшиеся капли с одежды.

Шлось легко, воспоминания о недополученном сне улетучились. Перед ним уверенным шагом двигался Зубарев. Иногда руковод немного замедлялся, приметив стоящую рядом с дорожкой ель или пихту. Дожидался позади идущих, и, поравнявшись с хвойным деревом, на пушистых лапах которого лежали килограммы слежавшегося снега, со всей силы бил по нему ногой. Последствием такого шоу становилось выпадение обильного снегопада на головы и за воротник его товарищей, которые сопровождали это прекрасное явление криками, визгами, а иногда и матами. На самого же Зубарева не падало ничего, он уже успевал отойти от места бомбардировки. Хуже всего приходилось второму и третьему человеку от головы колонны. У тех, кто плелся в конце, еще могло остаться время для реагирования, второй и третий – были лишены такой возможности и принимали весь удар на себя.

Постепенно Колямбо освоился с правилами этой игры и, высмотрев впереди подозрительную елку, резко тормозил, отпуская Олега, или пристально следил за его движениями, чтобы быстро убраться в сторону. Однако недовольство группы на действия руковода постепенно нарастало, что, в конце концов, превратилось в веселую неразбериху, когда каждый стремился возглавить отряд перед очередной елкой-пихтой и шлепнуть по ней ногой, осыпав остальных пластами снега. Колямбо, поначалу тоже пару раз отличившийся взятием нескольких деревьев, затем просто переместился в самый арьергард группы, предоставив возможность всем прочим толкаться и обсыпать себя снегом хоть до умопомрачения. А сам спокойно двигался на безопасном расстоянии и посмеивался над разворачивавшимися перед ним боевыми действиями.

Дорожка уже давно отвернула в правую сторону. Курумника больше не было видно, похоже, он просто кончился. Теперь со всех сторон их окружал плотный строй хвойных деревьев, иногда разбавлявшихся березами. Ручеек, который они нарекли ручейком Надежды, по-прежнему вился недалеко от пути, иногда пропадая, где-то в лесу, иногда снова, неизвестно откуда выныривая прямо под ноги.

Колямбо, наученный опытом прошлых неурядиц с временным отсутствием воды, использовал каждое такое пришествие ручья с пользой для дела. Даже если во фляжке еще оставалось достаточное количество жидкости, он непременно заполнял ее до краев. Мало ли! Поедать снег он больше не собирался. Не вкусно и не питательно.

Вскоре они вышли на опушку, которую пересекала мелкая горная речка. Как показалось Колямбо, шириной не более пяти метров. Глубина, конечно, не ахти какая, ну, разве что босому человеку можно косточки на ногах намочить. На вопрос к Зубареву о ее наименовании, руковод ответил: «Небольшой приток Киалима».

Здесь дорожка разветвлялась, одно ее направление уводило дальше в чащу, другое – круто брало влево, постепенно начиная подниматься на какие-то поросшие лесом холмы, видимо, являвшиеся предтечей настоящих гор. Тех самых, чьим видом Колямбо наслаждался, стоя на вершине вчерашнего перевала.

Муха с Бамбуком, заморенные игрой в «обкати снегом позади идущего», тут же дружно отправились на водопой. Димка, походивший в своем меховом тулупе на медведя средних размеров, особенно когда надевал на голову капюшон, пустым взглядом смотрел на бегущую по камням воду.

– Еще двадцать минут, и мы дойдем, – сказал Зубарев, разглядывая подъем, по которому им предстояло продолжить путь.

– То есть мы так быстро дошли до этих Трех братьев? – Колямбо явно обрадовался подобному исходу, он никак не ожидал, что это почти рядом. Хотя какой там рядом. Часы показывали ровно два по полудни. А вышли они из лагеря в двенадцать. «Значит, два часа шагали, плюс еще, как было объявлено, минут двадцать. До Трех братьев два с половиной часа ходу!» А если условно принять, что их скорость была, ну может быть четыре километра в час, то получается около десяти километров.

«Десять километров за два с половиной часа? Да, раз плюнуть!»

Вот так он будет рассказывать дома, когда вернется. Десятка туда – десятка обратно. Подумаешь. Просто ерунда!

– Ну, где ваши братья? Один лес кругом. – Колямбо непонимающе обвел руками перед собой. – Мы уже на этот холм почти полчаса идем.

Его нога проскользнула на обледеневшем небольшом камне:

– Блин, чуть не навернулся!

– Вот они, – сказал Зубарев монотонным голосом человека, сто раз видавшего этих «они».

Димка и Колямбо с широко раскрытыми и недоуменными глазами, уставились на гряду невысоких малопривлекательных утесов.

Такая картина никак не вписывалась в понятие Колямбо о скалах. В его представлении «Три брата» должны были быть высокими и остроконечными скалами недружелюбного вида. Стоящими где-нибудь отдельно у подножия гор, с почти вертикальными подъемами со всех сторон. Ну, или, по крайней мере, стоящими, где угодно, но только не в лесу посреди елок и сосенок, маскирующих Братьев под незатейливое изваяние местного природного ландшафта.

Ореол необычного и таинственного места, у которого к тому же можно заснуть на несколько дней, испарялся как маленькая лужица в летнюю жару.

– Тю-ю-ю! – протянул Колямбо. – И вот это и есть те самые скалы?

– Чем они тебе не нравятся? – заступилась за них Муха, проходя мимо остановившихся Димки с Колямбо.

– Да, в общем-то, ничем.

«Конечно, а какое собственно чудо здесь может быть. Чего это вы ожидали, господа? Это вам не Большой каньон Колорадо».

– Как ты думаешь, сколько тут этажей? – прервал его размышления Димка.

Колямбо оценивающе посмотрел на первого из Братьев. Молодая сосна мешала до конца увидеть весь предмет оценки, и он сделал пару шагов в сторону.

– Наверное, этажей пять. – Колямбо резко повернул голову к Димке и заинтересованно взглянул на него. – А ты что, тоже высоту этажами, а не метрами измеряешь?

– Ну, да. А что тут такого?

– Нет, просто порой кажется, что все высоту измеряют этажами. Метрами городским жителям как-то неудобно.

– Согласен. Этажами – сподручней. – Димка развернулся, и устало зашагал за ушедшими вперед товарищами.

Через пару минут их отряд остановился. Колямбо воспользовался передышкой и посмотрел назад, затем посмотрел вперед, и понимающе сам себе покивал головой.

– Да, теперь ясно, что их действительно три, я имею в виду Три брата. – Колямбо решил повысить голос, чтобы следующее саркастическое изречение стало достоянием слуха каждого из его друзей. – А то из-за деревьев этих Братьев вообще видно не было, а теперь я и сам знаю, что их три. Одного мы прошли. Второй – прямо передо мной. А третий, вон, угадывается среди сосен, конечно, учитывая опыт обнаружения первого брата!

Наконец отряд добрался до последней скалы. У подножия находилась внушительная площадка, на которую тут же легко взбежал Бамбук.

– Здесь мы разведем костер. – Зубарев указал на небольшую ямку, посреди террасы. – Только много хворосту не набирайте. Так, поджарим хлеб, погреемся, да пойдем.

На лице у Мухи выразилось разочарование.

– Как, уже назад пойдем?

Похоже, для нее любая фраза со словом «назад» ассоциировалась с «назад домой», а домой, как понял Колямбо, Муха хотела меньше всего. В походе она чувствовала себя свободной, что ли, принадлежащей самой себе. К тому же сейчас старшая сестра, которая даже здесь пыталась Мухой немного понукать, была не рядом, а осталась в лагере. Поэтому и обратно в лагерь Муху тоже не тянуло. Среди равных по званию ей было хорошо.

– Нет, ну, мы можем подальше пройти. – Зубарев уселся хобой на стоящий недалеко от кострища камень. – Тут покрутимся, пофотографируемся.

– А может, заодно и поспим здесь? – прикололся Колямбо.

Димка с Бамбуком оценили его шутку и тихонько рассмеялись, тщетно пытаясь раздуть в их скромном костерке угасающий огонь. Олег тоже улыбнулся.

– Так, давай! Мы тебя здесь оставим, а в пятницу придем забрать назад.

– Ага, ну да! А спать я под открытым небом буду?

– Ну, почему же. Можешь под закрытым. Найдем тебе какой-нибудь карнизик.

– Заодно еды сэкономим, – вмешался Бамбук.

Колямбо сделал скептическую гримасу и криво глянув на Бамбука, решил закрыть эту тему:

– Ладно, будем считать, что я поверил, будто здесь засыпают на несколько дней.

Муха подбросила хворостину в начавший постепенно разгораться костерчик и повернулась к Колямбо лицом.

– Да, было это! Было! Уже не одна группа так пропадала у Трех братьев.

Вечно серьезный вид Мухи и ее особенность не разбрасываться словами попусту, внушали доверие ко всему, что Колямбо от нее слышал.

Он осмотрелся вокруг, пытаясь найти хоть какой-то намек, на то, что это место является аномалией. Его знаний хватало на странного типа камни, высохшие и скрюченные в неведомые спирали деревья и кустарники, отсутствие птиц и животных. Однако сосны и ели производили вполне здоровый вид, ему даже показалось, что их стволы даже слишком ровные. Никаких необычных камней или валунов тоже не замечено, они все точь-в-точь, как и те, что лежали по всему протяжению пройденного пути. По одному из уступчиков скалы, расхаживала упитанная ворона, жадно поглядывая в сторону сумки, из которой виднелись нарезанные куски хлеба.

– Ясно. Я и не ставил под сомнение то, что у Трех братьев можно надолго заснуть. Просто всегда любопытно это проверить. Ладно, где тут у вас хлеб берут? Хочется перекусить. Между прочим, кто-то нам обещал сала к нему?

– Сало там, на дне, – Олег махнул свободной рукой в сторону сумки. – Ты сначала хлеба поджарь.

Колямбо соорудил себе некое подобие вертела, надел на него кусок хлеба и поднял над пламенем. Бамбук и Димка, первыми приступившие к жарке, уже хвастались готовыми изделиями, и дули на них, пытаясь быстрее остудить, чтобы спокойно положить сверху сало.

По верхушкам деревьев пронесся несильный ветерок, разбавив своим присутствием нависшую было тишину. Рядом упала сорванная им пара еловых иголок. Колямбо посмотрел в низкое сероватое, но абсолютно безмятежное небо, навевавшее, странное расслабление, расслабление притаившейся природы.

«И все-таки на природе здорово, – подумал он. – Красиво и здорово. Наслаждайся этим, пока ты здесь».

Слегка перекусив, ребята облазали все доступные карнизы и площадки на третьем и втором Братьях. Зубарев уверенно дирижировал их движениями, при подъемах или спусках по скалам, фотографируя покорителей высот снизу. Колямбо, не особо жаловавший рискованные восхождения, пару раз сменил руковода на этом ответственном посту.

– Не, тут этажа три, я не полезу! – так ответил он на очередное предложение Олега, и безаппеляционно взяв из его рук фотоаппарат, перемотал пленку до следующего кадра, что означало, можете даже не уговаривать.

Было уже четыре часа дня, когда Зубарев скомандовал группе возвращаться в лагерь. Юные туристы, воодушевленные успешными подвигами на Трех братьях, весело двинулись за ним следом.

– А по первому Брату мы еще не лазали? – вдруг заметил Бамбук, когда туристы проходили мимо скалы.

Колямбо уже основательно поднадоело это занятие, которого он, следует признать, откровенно побаивался.

– Ничего, в следующий раз, – жестко ответил он.

«Вот, долбанные скалолазы, так и навернуться недолго! Все бы им на что-нибудь взгромоздиться».

Но колесо было уже запущено, Олег резко остановился и опытным взглядом стал осматривать скалу, пытаясь выискать место поинтереснее.

– О-о-о.. – недовольно протянул Колямбо. – Сейчас еще куда-то взбираться будем. Олег, может хватит, не пора ли нам домой?

Но Зубарев как будто его не слышал.

– Вон, Муха, гляди! Давайте, туда поднимайтесь, я вас сфотографирую.

Колямбо закатил глаза к небесам, и немного постояв, подошел к Олегу.

– Дай мне, я туда не полезу, сам сфотографирую. – Он протянул руку, чтобы взять обмотанный со всех сторон синей изолентой «Кодак».

– Нет, Колямбо, – руковод заговорил тоном, не терпящим возражений. – На этот раз ты не отмажешься, ты тоже полезешь, как и все.

– Никуда я не полезу, лазайте сами!

– Да, чего ты боишься? – Подошла Муха и положила ему на плечо свою ладонь. – Никто не упадет, тут падать-то не с чего.

Колямбо, увернулся от ее руки и, изобразив на лице гримасу «как вы мне все надоели», решил не уступать ни за что.

– Нет, нет, нет, и не стоит уговаривать.

Подошел Димка:

– Да, ладно, чего ты как не пацан!

– Ну, начинается! Не пацан! Еще там кто-нибудь! Не полезу и все.

– Колямбо, ну чего ты ломаешься? – Зубарев перешел на свою полушутливую речь, это было легко узнать по характерным легким преднамеренным заиканиям перед каждым следующим словом. – Вон, Бамбук младше тебя на четыре года, а без всяких выкрутасов спокойно взбирается на все места.

Олег, встал позади Колямбо и аккуратными движениями начал его подталкивать к скале.

– Давай, иди, не трусь, делай как все. Я снизу буду подсказывать, куда и что ставить.

– Да, не боюсь я ничего! Я лезть не хочу! По деревьям люблю, а по скалам… не хочу.

Но Зубарев уже почувствовал в голосе Колямбо пораженческие нотки и решил довести дело до конца. Он по-прежнему подпихивал Колямбо вперед, тихо приговаривая:

– Иди-иди, полезай со всеми, будет потом что рассказать.

Колямбо понял, что, по-видимому, увильнуть не удастся и, скрипя зубами, согласился:

– Ладно, черт с вами, залезу! – Он посмотрел на первого Брата. – Куда взбираться то?

– Вон, туда, на ту площадку, видишь. – Зубарев указал на небольшую террасу почти под самой вершиной скалы.

Колямбо, которого до этого момента не очень интересовало, куда все планируют карабкаться, удивленно округлил глаза.

– Ничего себе! Да, здесь, здесь… – Он пытался сосчитать примерное количество этажей. – Да, здесь этажей пять, ну минимум четыре.

– Ну, и нормально. – Зубарев отошел от него и присоединился к кучке своих подопечных уже нетерпеливо потиравших руки около начала предполагаемого маршрута подъема. – Вот так и полезем. – Он показал вверх, делая кистью руки волнообразные движения.

Колямбо снова с удрученным видом вскинул голову и посмотрел на высокую площадку. Да, там действительно было этажей пять. Подъем, как он уяснил, пройдет по местами почти вертикальной, но вполне доступной стене, изобиловавшей множеством выпирающих камней, удобных для хвата, больших вымоин, чтобы туда ставить ноги, и мелкими промежуточными площадочками. В общем, весьма заурядной трудности подъем. Однако некоторые участки выглядели обледенелыми, а у Колямбо на руках красовались обыкновенные зимние обшарканные перчатки из кожзама, а на ногах совсем не лазательные бахилы из гладкой резины.

– Ну, да. Взобраться-то можно, – проговорил он сам себе. – А вот спускаться будет не сладко.

И тут ему в голову, разметая все остальные мысли по углам сознания, ворвалась кошмарная, но до удивления спокойно прозвучавшая фраза: «Я оттуда упаду!».

Он перевел взгляд на белый снег под ногами, пытаясь как-то позабыть или отбросить только что пришедшее в мозг. Безрезультатно. «Я оттуда упаду!».

«Я оттуда упаду!» – прозвучало у него в голове еще раз десять. Для другого человека этого было бы вполне достаточно, чтобы началась паника. Но Колямбо был абсолютно спокоен. Его будто бы выключили и оставили всего одну задачу – «ты знаешь, что упадешь, но делать нечего, нужно лезть, ищи варианты выхода из ситуации».

И он стал искать. Еще раз, прищурившись, бегло оглядел площадку и маршрут подъема на нее, проходивший почти по одной линии, практически не удаляясь ни влево, ни вправо. И принялся подыскивать место, куда падать.

Снега вокруг Братьев было предостаточно. Некоторые сугробы доходили Колямбо до шеи, правда, лежали в некотором отдалении от скальных стен, метрах в двух-трех. А у подножия были голые камни.

Димка первым начал взбираться вверх. Колямбо, наблюдая за его движениями, отошел от стены, как раз туда, куда по идее и можно было бы упасть. Рука по плечо вошла в огромный сугроб. «Вроде без потайных камней», – подумал он. Однако рядом лежали два совсем не маленьких валуна, встреча с которыми грозила сломанными конечностями. Так что попадать необходимо точно между ними.

«Ну, что ж. Участок три на три. Можно сказать прямо по центру подъема. Остается только не промазать». Колямбо глубоко вздохнул от такой перспективы. Царившая в нем сосредоточенность и даже какое-то дьявольское спокойствие никуда не уходили, чему он и сам удивлялся.

И все же лучше не доводить дело до таких мер. Лучше просто залезть и просто слезть с этой вершины. Вот и все.

Он внимательно следил за каждым движением Мухи, полезшей второй по счету.

Сапрофеня был уже в двух метрах от площадки, еще десяток секунд и он будет там. Колямбо, бесстрастно взирая на него, подошел вплотную к скале, пора подниматься. Руки взялись за первые выступающие камни, левая нога встала на естественную ступень, он полез наверх.

Тщательно изучив на опыте своих друзей маршрут подъема, Колямбо безошибочно и уверенно продвигался к цели. Он обстоятельно оглядывал каждую следующую выемку, куда должны встать ноги или за что должны схватиться руки. Подъем давался на удивление легко. В его голове царила почти полная пустота, никаких посторонних мыслей. Лезть, лезть, лезть.

Несмотря на то, что разум не обрабатывал ни единой четкой фразы, в подсознании, по мере приближения Колямбо к площадке, возрастало восхищение собой. «Это же надо было так себя настроить, после кошмарной фразы о том, что он упадет, пришедшей из ниоткуда! Но тихо, тихо! Ни о чем не думать. Просто лезть!»

Осталось сделать всего пару движений, он уже видел бахилы своих товарищей, стоящих на достигнутой террасе. «Спокойно, не расслабляйся, доделай это до конца. До конца. Рано еще расслабляться».

И действительно, рано. Этим летом он получил замечательный урок. В первый день их с отцом приезда в дом отдыха, не прекращаясь, лил дождь. Колямбо, настроенный на активный отдых, с трудом пересидел эту непогоду. Дождь прекратился лишь к вечеру. В бору стояли четко ощутимые сырость и прохлада. Делать на улице, собственно говоря, было нечего. Но он вышел, так, чтобы развеяться.

Минут десять побродив по округе, Колямбо решил залезть на большую горку, типичную для всех домов отдыха. Доски ее спуска были очень влажными и на вид довольно скользкими. В желании развлечь себя и в поисках легкого испытания, которые он выдумывал не так уж и редко, Колямбо решил аккуратным шагом спуститься с горки не по лестнице.

Пять секций покатого деревянного покрытия горки были уже позади, оставалась последняя, почти пологая. Думая, что дело сделано, он выпрямился, убрал правую руку от ободка, за который немного придерживался перед этим, и сделал уверенный шаг. Нога неожиданно поехала вперед, естественно, что его задница отправилась на мокрую поверхность горки. В результате непродолжительного полулежания на влажных досках, спортивные штаны были безнадежно промочены на самом интересном месте. В корпус просто так теперь не войдешь. Не маленький уже мальчик, засмеют. Пришлось, полчаса бродить по бору вдали от корпуса, иногда энергично тряся штанами, ради ускорения процесса просушки.

Колямбо благополучно взобрался на площадку, где его уже ждали четверо товарищей.

– Вот это подъем, по-моему, быстрее всех! – Димка первым подошел к нему и хлопнул по плечу. – А ты еще взбираться не хотел.

Колямбо, в общем-то, нечего было ответить, он и сам со сдержанной улыбкой на лице тихо восхищался собою:

«Да, я был просто великолепен!». «Ты был просто как Повелитель леса!» – неожиданно добавил чей-то чужой голос в его голове.

Колямбо замер, будто его вморозили в снег. Улыбка в момент исчезла. Его широко раскрытые глаза медленно ходили из стороны в сторону, он будто прислушивался, боясь пропустить малейший подозрительный звук.

«Мать твою, что это?» – подумал он. «Опять, что ли?» – Колямбо резко двинул правой рукой по слегка замерзшему бедру. «Больно. Нет, наверное, я тут, то есть не в обмороке».

– Эй, Димас!

– Что?

– Да, нет. Ничего. – Колямбо выдохнул. – Это я так, проверка связи. Все нормально.

«Все нормально. Но все ли нормально? Откуда этот Повелитель опять всплыл?»

«Тьфу, блин!» – он вновь вспомнил запах слюней уродливого зверя.

«Ладно, все, забыли».

Но забыть было непросто. Ему как-то удалось сегодня выбросить из головы мысли об оборотне. И вот, вдруг опять.

Снизу донесся призыв Зубарева:

– Эй, встаньте вместе, сейчас я вас щелкну!

Какая-то туманная обеспокоенность поселилась внутри. Колямбо всеми силами пытался отогнать прочь то, что могло быть вскрыто его мозгом. Как ящик Пандоры, который пока валялся у дальней стенки его сознания и угрожающе шипел. Что там, Колямбо догадывался, но озвучить это самому себе, значит, вскрыть ящик, и тогда это точно произойдет. А так, есть шанс, что любопытные мысли, стайкой кружившиеся вокруг тайника в ожидании сувенира, наконец-то устанут и, видя отсутствие всякого интереса со стороны своего хозяина, отправятся полетать куда-нибудь в другое место сознания, подальше от ящика.

Зубарев давно уже их сфотографировал и, кажется, сделал два кадра. Колямбо этого не запомнил, он был занят игнорированием мыслей, все его внимание было обращено как бы внутрь себя. Движения в реальном мире происходили на автомате.

Надо встать ближе к Мухе, а то он не входит в кадр? Пожалуйста, нет ничего проще – шажок вправо. Теперь посмотреть на Зубарева, а не куда-то на сосны? Отсутствующий взгляд медленно переползает на силуэт Олега. Улыбнуться хоть чуть-чуть? Ну, да. Да. Сейчас. Да не ори ты, сейчас улыбнусь! Для этого надо немножко вернуть себя обратно. Механически улыбаться не получается, эта функция у него еще не автоматизирована.

Настало пора спускаться со скалы. Зубарев снизу дает последние наставления: не спешить, слушать его, крепче держаться руками. «Да, это я слышу. Я уже почти забыл про ящик, он уже почти не интересен мне. Это хорошо. Скоро я вообще о нем забуду, и он исчезнет сам собой. Главное расслабиться. Когда я расслаблен, мысли становятся вялыми и нелюбопытными».

Бамбук первым начинает спускаться. Вниз всегда тяжелее, иногда бывает не видно, куда ставить ноги. Шапочка Бамбука постепенно скрывается за линией плоскости площадки. Колямбо, следя за шапочкой, как-то неосознанно подходит к краю скалы, пытаясь как можно дольше продержать головной убор товарища в поле зрения.

Сонм полуспящих мыслей Колямбо, медленно кругами парит в неизвестном им направлении. Они все под властью гипнотического взгляда своего хозяина. Они ничего не хотят, им все по барабану. Если им сейчас дать команду завыть, они устало и протяжно завоют, как стая полуживых одичавших собак, которым ну очень хочется спать, но какой-то идиотский животный инстинкт сам открывает их пасть и надрывает глотку.

Глаза Колямбо смотрят, как Бамбук весьма успешно продвигается по стене, туда, к земле, к подножию скалы, к Зубареву… «О, господи, как же здесь высоко!»

В полузаспанных глазах мыслей моментально вспыхивает огонек жизни, хозяин вернулся из потаенных далей самого себя.

Колямбо в ужасе понял, что совершил ошибку. Сейчас то, о чем он догадывался, но не оглашал вслух, дабы это что-то не получило силы, вырвется на свободу.

Прочный замок после первого же удара чудовищной силы слетает с ящика и катится прочь от него. Под благоговейный визг мыслей крышка буквально отлетает назад.

Тело Колямбо внезапно передергивает, его лицо искривляется от неожиданного укола. Он понимает, что фраза «Я оттуда упаду!» вернулась. Ему становится не по себе. В его голове начинает расти уверенность в необратимости падения. Она поглощает все больше и больше пространства, еще минута и она сожрет его мозг, не дав шансов на спасение. «Стоп!» – взревел Колямбо внутри себя. У него еще есть возможность вернуть все на место. Пусть он уже все озвучил, пусть он уже все знает, но он может перебороть себя. Ведь это он хозяин, хозяин своих мыслей и тела, это его вотчина. И даже если какая-то часть вырвалась из-под контроля, он должен призвать ее к порядку, ей еще никто не выдавал документов на право суверенитета.

Колямбо становится на колени и начинает опускать левую ногу вниз на уступ. Руки цепко схватились за большой камень, но кажется, они немного трясутся. Он замечает это, и волнение только усиливается. В голове упорно носится ощущение, что через несколько десятков секунд может произойти нечто нехорошее, сердце яростно бьется в груди.

Он с трудом разбирает слова Зубарева, летящие снизу, на них невозможно сосредоточиться, когда все твои нервы напряжены как струна. Но пока что Колямбо и сам видит, куда ставить ноги, этот участок стены довольно пологий.

Похоже, Колямбо уже преодолел два этажа высоты. Да, спускаться точно сложнее. До земли еще далеко. Нервы вроде бы постепенно начинают успокаиваться. Но впереди самый трудный, почти вертикальный отрезок скалы. Его руки лежат на небольшой обледенелой площадке, держась за выступы льда. Здесь вроде все нормально. Левая нога уверенно стоит в отверстии. Здесь вроде тоже все хорошо. Теперь нужно убрать правую ногу и нащупать ей что-то внизу. Колямбо пытается посмотреть, что там. Но ему ничего не видно. Наверное, уступ находится под плоскостью нависающей стенки.

– Олег, там точно что-то есть? Я не вижу.

– Давай, убирай правую ногу и ставь ее ниже, – Зубарев уже в третий раз за последние двадцать секунд говорит эту фразу и с каждым разом его голос становится все грубее и грубее.

– Но там же ничего нет!

– Да, давай ты, блин, ставь, я тебе говорю!

Колямбо стягивает правую ногу с опоры, вес тела переходит на другую точку. Все, теперь эту ногу назад не вернешь, либо она встанет на уступ ниже, либо не встанет вообще.

Он пытается ей нащупать хоть что-нибудь внизу, но безрезультатно. Сердцебиение снова учащается, руки начинают вздрагивать.

Снизу доносятся команды Зубарева:

– Ниже! Ниже ногу и правее! Ниже, правее! – орет Зубарев.

Но от увеличения громкости его команд Колямбо не становится яснее, где искать уступ. Правая нога безуспешно пытается найти то, что должно быть ниже и правее.

– Да, нет там ничего!

– Я тебе говорю есть! Ниже надо, ниже!

– Куда еще ниже, я и так ногу до упора вытянул!

Колямбо уже на взводе, так болтаться на одной ноге он долго не сможет, левая устает. Он крепче перехватывается руками и переносит вес тела немного назад, чтобы правая нога могла опуститься подальше вниз.

– Да, правее же! – кричит Олег. – Еще правее! Нет, не туда. Пониже, ниже!

– Да елки-палки, где эта твоя долбанная дыра?! – в нервном выкрике Колямбо явственно угадываются нотки отчаяния. Его голос почти срывается.

Все его лицо стало алым от напряжения, глаза лихорадочно пытаются хоть что-нибудь рассмотреть внизу на стене. Он быстрым взглядом обводит участок скалы перед собой, пытаясь найти другой путь. Но бесполезно. В таком состоянии его мозг ни на что не способен. Похоже, он в особого вида ловушке, называется «болтаюсь на скале, пока не упаду и не разобьюсь».

– Ниже, правее!

Колямбо предпринимает еще одну попытку дотянуться ногой до неизвестности, понимая всю ее тщетность.

– Ниже-е-е, правее!

Колямбо еще крепче сжимает руки и вдруг, те два ледяных бугорка за которые он держится, казавшиеся вросшими в площадку, отламываются от нее, и слегка коснувшись пуховика, улетают вниз. Он едва успевает подтянуться чуть вперед, шлепнув перчатками по ледяной поверхности площадки. Пальцы растопыриваются как можно шире, пытаясь зацепиться.

– Ниже, правее!

Колямбо больше не слышит Зубарева и все его «ниже, правее». Он судорожно смотрит, как обе руки очень медленно, как бы издеваясь, поехали по скользкой площадке к туловищу. Перехватываться не за что, до верхнего выступа он не успеет достать – сорвется. Да и не сможет, точка опоры слишком оттянута назад. Не факт, что он смог бы это сделать, даже если бы на площадке были другие предметы для хватки. Колямбо чувствует, как его постепенно уводит назад, туда, в пропасть.

Все, это конец. Его мозг сейчас больше похож на монолитный камень, такой тяжелый и такой бесполезный. Все, что он делает, это широко раскрытыми в ужасе глазами пялится на плавное поступательное съезжание рук.

– Ниже, правее! – Олег делает паузу. – Колямбо ты там что, заснул?

Но тут происходит невероятное, что случается в моменты самой крайней опасности. Взгляд Колямбо проясняется, холодная волна протрезвления пробегает по всему телу, его лицо слегка передергивает. Руки продолжают съезжать, но то, как он на них сейчас смотрит уже трудно назвать безысходностью и отчаянием. Колямбо прищуривается, глядя на перчатки, как будто что-то высчитывая, немного подтягивает торс к стене, на столько, чтобы не лишиться опоры. Из окружающего обзора он быстро выхватывает место, где должно быть отверстие для правой ноги, но снова его не видит.

– Ниже, правее!

Зубарев, наверное, еще не понимает, что Колямбо даже не думает нащупывать эту проклятущую выбоину в скале. Его мозг работает в ином направлении. Из головы словно вычеркнули фразу «Ты оттуда упадешь!». Волнение и ступор, вызванные необъяснимым предчувствием обреченности, улетучились, не оставив и пятнышка в сознании.

Колямбо вспоминает самое главное, о чем думал еще до подъема. Он немного разворачивается вправо и из-под руки бросает взгляд вниз. Все четко. Он находится как раз над тем местом, куда можно спрыгнуть, каменные валуны лежат метрах в двух правее и левее. Теперь нужно только не промазать.

В обычной ситуации он, скорее всего, решил бы себе посчитать, что-то вроде: «Раз, два, три-и-и!». Готовясь на это самое «Три» улететь вниз. Однако на деле иногда улетаешь и на «Четыре» и на «Пять», а бывает, что начинаешь отсчет заново. Такой считалке больше подходит определение «считалка фаталиста». Ты знаешь, что тебе в любом случае придется сделать то, чего ты так боишься. Вопрос только в том, насколько долго будет затягиваться выговор цифр. Запуск этой милой процедуры стимулирует настолько потрясающее своей быстротой распространение страха в мозге, что перед цифрой «Три», ты буквально деревенеешь от ощущения близости того кошмара, в который настало время шагнуть.

Но Колямбо даже и не думает считать. Ему хватает пары секунд, чтобы определиться с силой толчка и направлением прыжка. Собираться с духом – нет времени, да он об этом и не вспоминает.

Зубарев делает очередную попытку выкрикнуть свое коронное в ту минуту: «Ниже, правее!», когда до него доносится спокойный и громкий, ровно на столько, насколько это необходимо, выкрик Колямбо:

– Зубарев, я падаю!

И с этими словами он отталкивается от стены.

Полет проходит столь стремительно, что Колямбо не успевает запомнить ни единого его этапа. Мозг включается только, когда тело оказывается почти по уши в огромном сугробе, аккурат между двух примеченных валунов. Похоже, он приземлился на что-то среднее между выражениями «упал на ноги» и «упал на зад». Колямбо первым же делом сосредотачивается на своих ощущениях. Сигналов ноль. Никакой боли нигде нет.

Не ожидав увидеть, все только что произошедшее, к нему тут же подлетают Зубарев и Муха.

– Ты жив?! Ты жив?! – Судя по звучанию их голосов, они явно озабочены его здоровьем.

Муха тянет руку к Колямбо, как будто пытаясь вытащить из снега, но она еще не уверена, что товарищ ничего себе не сломал и ее забота не обернется болевым приступом.

В голове у Колямбо на секунду проскакивает озорная мыслишка слегка сыграть роль неудачно приземлившегося скалолаза, но моментально отлетает прочь. В целом, сейчас не до шуток, и еще хорошо, что все так закончилось. Не каждый день падаешь со скалы, где-то с четырех-трехэтажной высоты. Хотя бы даже и в снег.

– Да, нормально все. Все на месте. – Он им слегка улыбается, чтобы не было никаких сомнений в адекватности его поведения.

Колямбо, взявшись за руку Олега, медленно выбирается из сугроба. Снег, кажется, забрался даже за шиворот. Там холодит больше всего. Бамбук с Мухой начинают аккуратно его обтряхивать. Колямбо рад бы им помочь, но у него уже почти не осталось сил. Четкость и сосредоточенность мыслей и движений сразу же испаряются. На все члены наваливается тягучее ощущение усталости, от которого так хочется присесть и отдохнуть. Но присесть он не успевает.

Сверху доносится шлепок, будто кто-то поскользнулся и со всего маху плюхнулся на лед. Вслед за этим до слуха долетает скрежет обуви об каменную поверхность, секунду он нарастает и вдруг сменяется испуганным человеческим «А-а-а-а-а!» и легким свистом тела, рассекающим воздух. Колямбо только и успевает подумать, что спускался не последним.

Лицо Зубарева в раз побледнело и стало каким-то испуганным. Он смотрел туда, куда только что упал, сорвавшись со скалы, Димка. Колямбо так и не решался перевести глаз и по-прежнему завороженным взглядом наблюдал за реакцией руковода, силясь уловить, насколько все плохо. С момента димкиного падения прошло уже секунд пять, но никаких криков от дикой боли не последовало, а Колямбо уже успел просчитать, что его товарищ, видимо, приземлился аккурат на правый из помеченных ранее валунов или совсем рядом от него. А может, он вообще разбился на смерть?

Однако тут послышался глухой стон Димки, раздававшийся как бы из-под снега. Наверное, не у одного Колямбо отлегло от сердца после этого звука.

Первой справилась со своим оцепенением Муха, и подскочила к пострадавшему. Задыхаясь от волнения, она открыла рот, но никак не могла ничего сказать, быстро оглядывая товарища, будто пыталась на нем что-то найти.

«Вроде никаких сломанных костей не выпирает», – почему-то вдруг подумалось Колямбо.

Димка лежал как бы на боку, прижавшись спиной к тому самому валуну. И отсутствие снега на камне подсказывало, что его все-таки задели. Димка не шевелился и только очень часто дышал, так, как дышат люди, испытывающие сильную боль. Временами он издавал слабые стоны.

Зубарев провел рукой по его затылку, чтобы удостовериться, нет ли там крови, и промолвил:

– Лежи спокойно, пока не двигайся! – Кажется, ушедшее ненадолго самообладание уже вернулось к руководу. – Скажи мне, что у тебя болит? – Он проговорил это чуть ли не по слогам, чтобы каждый звук отчетливо дошел до Димкиного разума.

Тот со скривившимся лицом открыл рот, Димка попытался что-то сказать, но болевой приступ моментально заставил его отказаться от этой идеи.

– Может, он повредил челюсть, а? – Муха внимательно присматривалась и, похоже, больше всего ее волновала спина.

Зубарев нагнулся и заглянул Димке прямо в глаза.

– Ты можешь мне кивать головой?

– Думаешь, у него сломан позвоночник? – неожиданно спросила Муха.

– Тихо! – пресек ее Олег. – Димка, ты можешь кивать головой?

Димка, постанывая, легко кивнул.

– Отлично, – продолжал Зубарев. Ты можешь говорить или у тебя сломана челюсть?

– А он вообще, на что упал? – некстати вдруг включился в разговор Бамбук, стоявший до этого без единого движения.

– Я же сказал, тихо! – обозлился руковод. – Дима, ты можешь говорить?

Димка попытался снова открыть рот, но только издал какой-то нечленораздельный звук и сощурился от острого спазма.

– Хорошо, я понял, – продолжал Зубарев. – Ты упал на спину?

– Да, конечно, Олег, он упал на спину! – нетерпеливо прервала его Муха. – На что же еще?!

Зубарев бросил на нее недовольный взгляд.

– Где основной источник боли? Это спина? Димка, это спина?

Димка, кажется, собрав всю силу в кулак, дважды кивнул головой.

– А как же он тогда кивает, если позвоночник сломан? – как можно более мягким и сочувствующим голосом спросил Колямбо.

– Ну, ты же видишь, с каким трудом ему это удается, – почти шепотом ответила Муха.

– Ладно, давайте положим его ровно, – скомандовал Зубарев, жестами подзывая остальных к себе.

Колямбо почему-то шагнул к голове Димки.

– Кто за что берется?

– Главное, синхронно перевернуть его всем телом, чтобы не причинить боли. Все меня поняли? – Зубарев увидел, что Бамбук не знает с какой стороны подойти. – Бамбук, помогай Мухе, придерживай его ноги.

Олег осмотрелся, все ли готовы.

– Так, Колямбо, а мы с тобой должны перевернуть туловище. – Он секунду помедлил. – Нет, ладно, ты лучше держи голову, здесь я сам разберусь.

Колямбо осторожно подложил свои руки под затылок Димки, помня, с каким трудом тому удавалось покачивать головой. Ему вообще было непонятно, почему его товарищ не кричит от невероятной боли, а только изредка тихо постанывает, ведь у него сломан позвоночник и, наверное, челюсть. Или пока их не трогаешь, они не беспокоят?! Да, и вид у Димки был такой, будто он в каком-то полушоковом состоянии, или вернее полусонном. Он как будто не осознает, что с ним случилось и, что у него как минимум пара переломов костей. Хотя, возможно, так и лучше, если бы он находился в нормальном состоянии, то наверняка сейчас вопил, и всем бы пришлось справляться еще и с этой психологической для себя пыткой. Слышать, как человек переносит адские страдания, удовольствие не из приятных. Скорее всего, тут стояла бы дикая паника, и никто бы не знал, что делать в такой обстановке.

– Ну, а теперь по моей команде одновременно стаскиваем его влево, – произнес Зубарев, кажется, уже мысленно представляя, как это будет происходить.

– Олег, лучше посчитай, – попросила Муха.

– Хорошо, на три.

Зависла пауза, все приготовились и только ждали команды руковода.

– Раз… два… три!

– А-а-а-а-а! – болезненно заорал во весь голос Димка.

Однако его уже успели отволочь от камня и более-менее удачно положить. Но он продолжал кричать, потихоньку снижая громкость.

– Все, все, все, – бережно запричитала над ним Муха, встав на колени и положив ладони ему на щеки, по которым покатились первые с момента падения слезы.

Димка стал как-то непонятно шевелиться, похоже, пытаясь выгнуть спину, не осознавая, что таким образом сделает себе только хуже.

– Нет, стоп, не двигайся! – громко сказал, заметив это, Зубарев, и тормознул Димку рукой.

Колямбо и Бамбук с растерянными лицами наблюдали за тем, что происходило на их глазах. Они и представить себе не могли, какое невероятное действо будет разворачиваться в их первом походе.

– Пока лежи так, Димка. Понял меня? Мы сейчас что-нибудь придумаем. – Зубарев говорил, глядя на Муху, самую опытную из всех пришедших с ним к Трем братьям, как бы спрашивая у нее совета.

Олег встал и отошел чуть в сторону, Муха еще раз погладив по щеке вроде притихшего Димку, последовала за ним.

– Что будем делать? – произнес Зубарев. – Он совсем нетранспортабелен.

Судя по тому, как взгляд Мухи забегал с предмета на предмет, она усиленно прокручивала у себя в голове возможные варианты.

Зубарев продолжил:

– Нам, сто пудов, нужно вызывать сюда спасателей.

– Скорая сюда не проедет, – вдруг почему-то сказала Муха.

– Забудь про скорую, – спокойно проговорил руковод, как бы не замечая, глупость сказанной Мухой фразы.

Его глаза остановились на развевавшемся от порывов ветра белом лоскутке, завязанном на ветке куста какими-то туристами, приходившими сюда раньше.

– Сделаем так. Ты пойдешь на Киалимский кордон к лесникам. Там наверняка есть телефон. Расскажешь им, что произошло, и звоните в город. Без носилок и обезболивающих нам его отсюда не унести.

– Угу, поняла, – покивала Муха.

Зубарев посмотрел на часы. И недовольно поморщился.

– Черт! Уже четыре. – Он подумал еще о чем-то и покачал сжатым у рта кулаком, видимо, соглашаясь с самим собой. – А Колямбо тогда, на всякий случай, пусть дует в лагерь. Пусть снимаются и идут сюда. Мало ли, а то вдруг помощь не придет до ночи.

– Да, – согласилась Муха. – Может, у лесников вообще нет телефона.

– Нет, связь с городом у них должна быть, но все равно. – Он повернулся к остальным. – Иди сюда, Коля.

Колямбо быстрым шагом подошел к ним. Было видно, что он сильно потрясен происшедшим, но держит себя в руках. Все как-то уже позабыли, что буквально минут пять назад, Колямбо сам слетел со скалы. Для него события разворачивались просто с калейдоскопической скоростью. Только успевай реагировать.

– Значит, ситуация у нас такая, – начал Зубарев. – Сам видишь, Димку мы не можем трогать, ему нужна помощь медиков.

Колямбо еле видно кивал, сосредоточенно смотря прямо на снег.

– Муху я сейчас пошлю к лесникам, – Олег махнул рукой в направлении, где находился кордон. – Они вызовут нам помощь. – Руковод в очередной раз за последнее время глянул на часы. – Но они могут не успеть до темна. Вернее, они абсолютно точно не успеют до темна, потому что стемнеет буквально через час.

– А сколько туда идти?

– Ну, где-то час и идти.

Олег взял небольшую паузу.

– Ты же пойдешь обратно в лагерь, к Юльке с Сапрофеней. Вы должны свернуть палатку, и вместе возвратится сюда. Если спасатели не успеют до ночи, или смогут прибыть только завтра, или еще хрен знает чего, то мы обоснуемся здесь и ночуем. Но нам нужна палатка. Понял?

Лицо Колямбо напряглось, он еще не до конца уяснил, что от него хотят, и сейчас активно переваривал информацию. Колямбо вдруг оторвался от созерцания снега и недоуменным голосом спросил:

– В смысле, ты хочешь сказать, что я пойду в лагерь один? Сейчас?

– А когда еще!? – воскликнул Зубарев. – Это еще хорошо, что он в неподвижном состоянии не чувствует особых болей, – Олег кивнул на Димку. – А так бы… Но все равно время дорого. Так что, давай. Ты – в лагерь, Муха – к лесникам. Мы с Бамбуком останемся с ним.

– Ладно, понял, – выговорил Колямбо.

– Все, только быстро! Кстати, Муха ты тоже можешь уже идти.

– Да, все, я пошла. – Муха нацепила варежки и быстрым ходом отправилась вниз по тропе, ведущей с Трех братьев.

Колямбо, все еще немного притормаживавший, неосознанно сделал пару шагов за ней, но вдруг остановился и развернулся к руководу.

– Слушай, а как мы наши рюкзаки потащим сюда, мы ведь втроем их не унесем?

Зубарев, видимо, об этом совсем не подумал. Однако сейчас рюкзаки его мало заботили.

– Возьмите, сколько сможете, а остальные… остальные где-нибудь замаскируйте под снегом, потом найдем. – Он уже развернулся спиной к Колямбо, но снова приостановился. – Только заберите самое нужное. Инструменты там, посуду, чан.

Колямбо дослушивал, уже удаляясь от скалы.

– Угу, угу, – покивал он, порываясь ускорить движение. – Я понял, понял.

– Ты хоть помнишь дорогу? А то снег пойдет, – Зубарев взглянул на серое небо, с которого начинал падать легкий снежок, – наши следы, наверное, скроет. – Последнее Зубарев уже прокричал вдогонку, так как расстояние между ним и Колямбо постепенно увеличивалось.

– Да, найду как-нибудь, – махнул рукой Колямбо и помчался за Мухой.

Он смог увидеть ее силуэт только на развилке у речки. Муха уже перешла водную преграду, и ее куртка теперь мелькала между стволами деревьев, все больше удаляясь в сторону кордона. Колямбо быстро перебравшись по мокрым камням на другой берег, на секунду остановился, глядя ей вслед.

– М-да, а мне направо, – пробурчал он себе под нос.

В эту сторону уходило две дорожки. Колямбо тут же заметил рядом с одной из троп характерные следы, которые днем они с Димкой оставили в ходе общения с богами, и направился по ней, вливаясь в пространство леса.

Сейчас им двигало дело общественной важности. С его товарищем произошел несчастный случай, нужна помощь, а от Колямбо требовалось дойти до лагеря, причем как можно быстрее.

Эти установки настолько поглотили его внутреннее я, что ни одна даже мало-мальски подленькая мыслишка не носилась в голове, хотя причин для этого, с точки зрения обычного Колямбо, было, хоть отбавляй. Во-первых, на самом деле, он не очень-то хорошо помнил, какой дорогой они сюда пришли. То, что этой, по которой он идет, понятно. А вот были ли на ее протяжении какие-либо развилки – вопрос сложный. Во-вторых, практически через полчаса станет темнеть. И он окажется один в глухом лесу. Ну, или не в очень глухом, но все же лесу, хотя бы даже и на известном туристическом маршруте, но в атмосфере почти полного мрака. А в-третьих, а в-третьих… было еще что-то и в-третьих, только пока оно таилось, где-то слишком глубоко, и поглощенный важностью своей миссии, Колямбо даже не пытался докопаться до того, что же там может быть, в-третьих.

Снег усилился и его новые влажные массы громко скрипели под бахилами. Колямбо шел очень быстро, иногда переходя на мелкую трусцу. Он глянул на часы – без десяти минут пять. Наверное, пройдет еще час, когда солнце совсем перестанет освещать низкие облака, облепившие небо, и тогда сумрак поглотит весь лес.

Колямбо внимательно вглядывался в окружающие его деревья, пытаясь уловить хоть что-то знакомое, чтобы понять, что он идет правильно. Иногда он даже разворачивался, меняя картинку зрения на ту, что была перед ним, когда утром весь их отряд шел к Трем братьям. Но никаких особых воспоминаний не всплывало. Почти весь путь Колямбо тогда проделал, уставившись себе под ноги, либо увертываясь в процессе игры от падавших с веток слоев снега.

Однако пока он не беспокоился, тропинка шла почти прямо, нигде не пересекаясь с другими. Так что на данный момент он точно не мог пропустить вероятной развилки и двинуться в неверную сторону.

Постепенно темнота все больше овладевала просторами чащи, и теперь в глубине ельника не было видно почти ничего. Хорошо, что хоть снег белый лежит, иначе вообще труба! Колямбо посмотрел наверх, где в прорехах крон хвойных деревьев проглядывало задернутое облаками небо. На часах – пять сорок. Все, это уже точно можно назвать – стемнело.

Он как-то неприятно поежился на ходу от таких мыслей. Первоначальный пыл общественно значимого дела стал испаряться, ему на смену спешило чувство обеспокоенности. В это время лес был как-то по-особому тих. Только скрип от шагов Колямбо. Он не снижал темпа, но теперь очень настороженно озирался вокруг. Пока страх не успел овладеть им, и за каждым кустом на данный момент не виделись странные пугающие тени, но отчего-то казалось, что до этого совсем недолго. Нервная система Колямбо напрягалась все больше. И чтобы не заморачиваться о всякой ерунде, он решил размышлять на другие темы.

«Так, я иду уже почти час».

Справа раздался треск от упавшего под тяжестью снега высохшего сучка. Колямбо резко развернулся в сторону звука, одновременно вздрогнув всем телом. Но, успев уловить глазами последнюю стадию пикирования предмета, облегченно выдохнул.

«Долбанные сучкИ!»

Он зло глянул на ель, только что оставшуюся без одной из своих частей.

С минуту Колямбо шел в отрешенном состоянии, внезапно забыв про все вокруг.

«Так, ладно, о чем я хотел подумать-то? Ах, да. Значит, я шагаю уже час времени, при этом быстро шагаю. А до скал мы добрались, насколько я помню, за два часа, – он намеренно протянул последнее слово, пытаясь уловить, что он этим хочет сказать. – Хотя нет, это до развилки у речки мы шли два часа, а потом еще минут двадцать чапали вверх по склону к Братьям. Значит, два часа двадцать минут, в общей сумме. Иду я всяко энергичнее, чем мы шли днем. Следовательно, до лагеря осталось еще, как минимум, час ходьбы. Да, еще час. – Он довольно покивал головой. – Ну и нормально, не так уж и далеко. Вот только темно, зараза. Не видно здесь ничего!».

Ему вдруг захотелось сказать последнюю фразу вслух.

– Не видно тут у вас ничего!

От такой неожиданной бравады Колямбо стало легче и веселее, и он в голос рассмеялся своим хрипловатым ироничном смешком:

– Ну, где здесь ваши мишки или прочие зверушки? А?

Ему никто не ответил.

– Мишки, м-да. Кстати, а почему ты сказал мишки? – спросил он сам себя. – А черт его знает! – он практически прокричал это на полную мощность.

И вдруг от звуков своего не ко времени вырвавшегося крика Колямбо стало очень страшно. Как будто этим он мог разбудить какие-то неведомые силы, так мирно спавшие до неаккуратных возгласов. Колямбо даже остановился, ему показалось, что недалеко только что раздался подозрительный тонкий свист.

– Это что? – еле шевеля губами, почти неслышимо произнес он.

Слух напрягся, пытаясь уловить малейший намек на опасность. По верхушкам деревьев промчался ветер, отчего вниз полетели мелкие высохшие ветки и хвоя. И хотя их шуршание мешало различать посторонние шорохи, возвращение давно не появлявшегося ветра, заставило отхлынуть внезапно возникшее у Колямбо ощущение присутствия рядом чего-то недоброго. Он еще раз взглянул в сторону, откуда предположительно прилетел свист, и двинулся дальше, постепенно ускоряя шаг и отряхивая с себя продолжавший валить снег.

Глава пятая. Утро на холме и ночной лес

Шакулин медленно всходил по ступеням управления, не спеша расставаться с ощущением летней утренней свежести, царившей на улице. Еще совсем неяркие почти прозрачные лучики солнышка приятно освещали ясное голубое небо.

Рядом с главным входом стояли какие-то два человека, оживленно обсуждавшие жутко актуальную для них тему. Шакулин еще подметил про себя, что никогда их здесь не видел, хотя мало ли людей бывает около здания конторы, он не обязательно должен всех знать. Бросив последний взгляд на улицу, лейтенант преодолел завершающую из восьми ступеней крыльца, и направился было к двери, когда сзади его окликнул Листровский.

– Сергей, скорее в машину! – капитан стоял рядом с черной «Волгой», всем видом показывая, что дело срочное.

– А что случилось, Евгений Палыч?

– Давайте в машину, я не могу здесь орать для всеобщего сведения о том, что случилось.

– Понял, иду! – откликнулся Шакулин и устремился к машине.

«Волга» тронулась, сходу набрав приличную скорость.

– О, ничего себе! – удивился вслух лейтенант. – Мы на таких парах можем случайно за пределы города вылететь.

– Нам как раз за пределы города и надо, – проговорил Листровский. – Утром в лесу нашли еще одно тело, по косвенным признакам, это наш клиент.

Шакулин в раз переменился в лице, все приятное, с чего начинался его сегодняшний день, тут же улетучилось. Немного поразмыслив, он пощелкал передними зубами и спросил:

– Где нашли?

– Да, тут, недалеко, на окраине.

– Почти у города?

– Я бы вам сказал, где именно, только мало соображаю в названиях местных районов, совсем чуть-чуть осталось.

Шакулин в нетерпении покачался на сиденье.

– А вы уже были на месте, Евгений Палыч?

– Был, – твердо и как-то почти бесстрастно ответил Листровский.

Машина остановилась на окраине частного сектора, которым заканчивался в северо-восточную сторону Златоуст. Буквально в двадцати метрах от деревянных домов протекал ручей, за ним начинался длинный подъем вверх на лесистый холм.

– Нам туда, – Листровский показал пальцем на небольшую группу людей, толпившихся где-то на середины подъема, прямо на грунтовой дороге, проделанной за многие годы взбиравшимися на холм грузовыми машинами.

Из ближайшего огорода пропел петух.

Лейтенант огляделся вокруг. Примерно восемь-девять домов в один ряд образовывали эту окраинную улицу. Рядом с одним из них на лавочке сидела пара старушек, видимо, растревоженных событиями, происходящими у них под носом. Сам холм был достаточно густо одет в пальто из высоких сосен, неподвижно стоявших ввиду полного отсутствия ветра. Каменистый ручей, шириной в два-три метра, протекавший прямо у подножия, образовывал как бы естественную границу между территорией, занятой людьми и территорией, где люди еще не могли чувствовать себя, как дома. Потому что, то была не их территория, то была территория, принадлежавшая лесу.

Шакулин снова взглянул на обозначенную Листровским минуту назад группку людей.

– Надо же, зверюга! Так близко подобрался! – еле слышно, для себя самого, проговорил он.

Капитан, расслышавший слова, только бросил на коллегу внимательный взгляд. Они зашагали наверх.

На небольшой полянке чуть в стороне от дороги, ведущей в подъем, лежало тело мужчины лет сорока. Точнее лежало то, что от него осталось. Вся область живота была буквально выедена, все внутренности перемешаны. Ноги и руки же – абсолютно целы, а вот на лице виднелись отчетливые глубокие ссадины и огромных размеров синяк с шишкой в районе виска.

Шакулин, видевший этот труп впервые, разглядывал его с каким-то человеческим сочувствием, чуть сморщив лицо, он стоял с непроизвольно сжатыми кулаками.

– Вы всегда так реагируете на трупы? – спросил Листровский.

Выдержав небольшую паузу, достаточную для того, чтобы Шакулин сообразил, как он сейчас выглядит со стороны, лейтенант ответил:

– Ну, все равно как-то… Неприятно, что ли. Я пока не научился не реагировать на подобные вещи.

– Не научились, значит, реагировать, – прокомментировал Листровский. Капитан покачал головой, скептически сжав губы. – Это хорошо, Сергей, что вы еще не научились. – Листровский немного помолчал и добавил: – Когда научитесь, уже поздно будет.

– В каком смысле? – резко повернулся к нему Шакулин. – Поздно для чего?

Их прервал подошедший откуда-то сзади человек, достаточно полный, но не настолько, чтобы считаться толстым, с небольшой лысиной на макушке, но не настолько, чтобы называться лысым.

– Прошу прощения, товарищи, – сказал он чуть виноватым тоном, намекая на то, что ему неудобно влезать в их разговор.

– А, Василий Борисович! – откликнулся Шакулин. – Вот, познакомьтесь, Евгений Палыч, это наш главный в городе судмедэксперт, Альшанин Василий Борисович.

– Мы уже знакомы, лейтенант, – совершенно без эмоций сказал Листровский. – Мы утром здесь встречались.

– Да? Ну, ладно, – чуть смутился Шакулин.

Листровский развернулся к доктору:

– Вы обнаружили что-то новое?

– Ну, не совсем, товарищ капитан. Просто теперь я могу примерно рассказать, как все происходило.

– Очень любопытно, – подстегнул его Листровский.

– По-видимому, жертву сначала оглушили. Вот смотрите, – Альшанин показал на лицо трупа. – Этот синяк и ссадины от удара об ствол сосны. Его сначала толкнули на ствол. Очень сильно толкнули.

– Может быть, швырнули? – вставил Шакулин.

Альшанин с легким недоверием посмотрел на лейтенанта:

– Ну, может быть, и швырнули, хотя, чтобы так швырнуть, нужна немалая сила.

– То-то и оно! – продолжил Шакулин. – Силы у этого, как бы его назвать, субъекта, предостаточно.

Листровский уловил, куда клонит коллега, и решил перебить его, пока разговор не перешел в плоскости сверхъестественных сил:

– Его точно толкнули именно на ствол, то есть не могли оглушить палкой или дубиной? – обратился он к медэксперту.

– Да, это точно, – Альшанин подошел к ближайшей сосне и похлопал по ее коре. – Вот здесь, – он указал пальцем область на стволе, – есть следы крови и фрагменты кожи.

Листровский согласно покивал головой и обвел взглядом поляну в поисках места, куда можно было бы присесть. Присаживаться было особенно некуда.

– Ясно, – уже как бы без интереса произнес он. – Значит, жертва двигалась по дороге вниз…

– Да, он спускался с холма, судя по следам, – поспешил добавить Альшанин.

– И тут наш, как его назвал Сергей, субъект накинулся на пострадавшего, так?

В этот момент, находившийся неподалеку незнакомый капитан милиции, по-видимому, слышавший, о чем говорят кгбэшники с судмедэкспертом, крикнул кому-то из стоявших на дороге:

– Эй, Андросов, сюда иди! Сейчас он вам расскажет, – обратился он уже к чекистам, – что и как тут было.

К незнакомцу подбежал молодой лейтенант милиции, и после жеста первого, иди мол, этим людям нужны твои данные, подскочил к Листровскому, признав в том главного.

– Лейтенант Андросов! – как-то излишне бойко отсалютовал он, так, что Листровский невольно отклонил голову назад при столь громких звуках.

– Это наш местный следопыт, – Альшанин решил взять инициативу на себя. – Мышь от тушканчика различит.

– Здесь есть тушканчики? – осведомился Листровский.

– Нет, здесь их нет, – все так же бойко выдал Андросов. – В Казахстане есть, я из Павлодара родом.

– Понятно, – холодно перебил его Листровский, которому уже начали надоедать молодые и ретивые лейтенанты этого города. – Что вы можете сказать о том, как здесь развивались события?

Андросов проследил взглядом весь путь движения жертвы от дороги к тому месту, где сейчас лежало тело, по крайней мере, так показалось Листровскому, после чего решил начать:

– Этот человек спускался по дороге, следы ведут вниз, причем почти с самой верхушки холма. Ветра ночью не было, так что пылевые отпечатки ног хорошо просматриваются. Затем его, видимо, напугал э-э-э… – Андросов не мог подобрать определения субъекту, который напугал жертву. – В общем, убийца.

Листровскому подумалось, что слово «убийца» здесь несколько утрированно, оно очеловечивало того, кто мог пойти на такое зверство, хотя сам факт того, что их неведомому субъекту подобрали новое определение, его немного развеселил. Еще один термин, который он сможет использовать при написании рапорта в Москве – «убийца».

Андросов продолжал:

– Пострадавший кинулся бежать влево по ходу своего движения, но нападавший его настиг и толкнул на ствол. – Андросов посмотрел на Альшанина, который утвердительно кивнул.

– Хорошо, а почему пострадавший побежал именно в левую сторону от дороги? – начал свой расспрос Листровский, мало удовлетворенный тем, что и так было очевидно. – Почему не вправо, не обратно наверх, не, наконец, вниз по склону, что более логично, к человеческому жилью?

– Видимо, убийца преградил ему путь, – ответил Андросов.

– Следы, – Листровский кивнул на дорогу. – Вы нашли там следы… нападавшего?

– Ну, трудно четко сказать, – слегка потупился Андросов. – Наверху холма – только отпечатки обуви пострадавшего, а здесь все затерто, много всяких ботинок.

– Звериные следы, вы находили? – решил вмешаться Шакулин.

Листровский снова посмотрел на своего партнера оценивающим взглядом, но тут же перевел глаза на Андросова, ему самому было любопытно, имелись ли отпечатки звериных следов на дороге.

– Да, нет, – поразмыслив, сказал Андросов. – Звериных лап не было.

– А каких-нибудь необычных следов, вы не заметили? – не унимался Шакулин.

– Хорошо, лейтенант, вы свободны, – вставил Листровский. – Можете идти.

Андросов, взяв под козырек, рысцой убежал к той группе, от которой двумя минутами ранее отделился.

Шакулин недовольно взглянул на спину капитана, уже успевшего от него отвернуться, показывая тем самым, что возражения по поводу принудительного окончания расспросов местного следопыта не принимаются.

– Так, как вы сказали, Василий Борисович, в четыре произошло убийство? – Листровский уже втянулся называть произошедшее здесь зверство – убийством, а сделавшего это – убийцей.

– Да, определенно, капитан, в четыре, ну может быть пол пятого утра, где-то в этот промежуток.

– Хорошо, вы тоже можете быть свободны. – Да, кстати, Василий Борисович, а что Вы думаете по этому поводу? У вас есть какие-нибудь предположения, кто бы мог такое совершить?

– Ну-у-у…э, – замялся Альшанин.

– Это ведь уже восьмой труп, найденный здесь с начала года, при столь странных обстоятельствах. – Листровский как будто специально заглядывал прямо в глаза доктору, словно пытался там отыскать тайные сведения. – Предыдущие семь, тоже вы обследовали?

– Да, товарищ капитан, тоже я. – Альшанин как-то замялся, его рот готов был говорить что-то, что могло бы заинтересовать чекистов, но разум пока еще не определился, надо ли это делать, поэтому сам Альшанин сжал плотно губы и глядел на труп.

Наконец, желание поделиться чем-то сенсационным с другими людьми возобладало над судмедэкспертом, и в процессе легкого кивка головой, выйдя из своей позы, Альшанин заговорил:

– Здесь такое дело, капитан.

– Ну, ну? – Листровский внимательно следил все это время за внутренней борьбой Альшанина слегка прищуренными глазами.

– В общем, получается, что жертвы были убиты разными, как бы это точнее сказать… способами, что ли.

– Способами? – удивленно переспросил Листровский, ожидавший услышать нечто иное и более определенное. – Что вы имеете в виду?

Альшанин опасливо огляделся по сторонам.

– Товарищ капитан, подъезжайте ко мне завтра, в любое время.

Листровский, чуть наклонив голову к плечу, все также сосредоточенно смотрел в глаза судмедэксперту, не спеша с ответом. Так продолжалось еще секунд пять, которых хватило для того, чтобы Альшанин совсем перестал понимать, куда ему деваться под таким взглядом этого московского кгбэшника, после чего капитан, спокойнейшим тоном произнес короткое «хорошо».

– Да, можете забрать со своими людьми труп, – вдруг снова повернулся капитан к Альшанину, а тот, только расслабившись, аж вздрогнул. – И еще не забудьте снять размеры челюсти.

– Да, я постараюсь сделать это, – согласился Альшанин, рукой призывая к себе двух парней с носилками, куривших возле небольшого крытого грузовичка.

Листровский, пощипывая губу, последний раз внимательно посмотрел на изуродованное тело. Странным было соседство этого мертвого человека, с живой зеленой травкой, неказисто расползавшейся вокруг бугристым лесным ковром.

– В одном, вы правы, лейтенант, – обратился к Шакулину Листровский. – Если это был зверь или звери, он должен был оставить следы на дороге. Но на дороге никаких звериных следов не найдено.

Они вышли на грунтовую «магистраль», идущую по склону холма, и подозвали лейтенанта милиции Андросова, попросив его четко показать следы жертвы на пыли. Отпечатки сапог оказались уже изрядно затертыми. Все-таки многие из примчавшихся на место происшествия утром, успели здесь побродить. Однако было хорошо видно, как следы пострадавшего в два шага вдруг сворачивали со своего начального пути влево от дороги, под деревья.

Листровский измерил взглядом примерную ширину запыленной части спуска, где теоретически могли быть оставлены отпечатки обуви, так как на твердом покрове из давно опавших сосновых иголок и шишек, мелких сухих веточек и сучков, и весьма плотно растущей травы, что-то искать бесполезно.

– Ширина дороги, метра четыре, – огласил он результат своих вычислений.

– Да, где-то так: четыре – четыре с половиной, – подтвердил местный следопыт.

Шакулин, ради пущей точности, провел сверку своими шагами, после чего, заметил вслух:

– Он мог бы перепрыгнуть.

– Извиняюсь, кто мог бы перепрыгнуть? – отреагировал Андросов, не уловивший смысл слов лейтенанта КГБ.

Листровский понял, что ему нужно снова перехватывать инициативу и переводить разговор на другую тему:

– А нет ли на дороге свежих следов от человеческих ботинок или сапогов, которые пересекали ее или сворачивали в том же направлении, что и жертва?

Следопыт немного подумал, прежде чем отвечать:

– Нет, ничего такого не было замечено. Разве что вниз по склону, но там все затерли еще с утра.

– Ну, понятно, понятно, – капитан отряхнул брючину в области колена от прицепившейся хвойной иголки и жестом показал, что следопыт может быть свободен, теперь уже окончательно.

Шакулин как-то рассеянно продолжал разглядывать пыль под ногами. Грузовичок, куда погрузили труп, взвыв при зажигании двигателя, медленно поехал к ручью. Альшанин и еще какой-то не особо приметный человек в штатском сели на заднее сиденье «москвича» и двинулись вслед за грузовичком. На дороге остались только три милиционера: следопыт, тот самый майор, что его подозвал, и еще какой-то, трудно было рассмотреть его погоны на таком расстоянии, но вел он себя не особо броско, наверняка не самая важная фигура.

– Ну, и что вы теперь думаете, Сергей?

Шакулин вытер соринку, попавшую в глаз, не спеша ответить на вопрос капитана:

– Эту дорогу можно легко перепрыгнуть.

Он решил не встречаться лишний раз взглядом с Листровским. Шакулин за это утро отчетливо понял, что капитан не считает его версию об оборотне, хоть на йоту правдоподобной, да, и вообще, кажется, считает ее смешной. В глазах Листровского, лейтенант, твердивший одно и то же, начинал выглядеть очень глупо.

– Даже человек мог бы перескочить пыльную часть спуска, не оставив следов, – добавил лейтенант.

– Вот это вы правильно подметили, – произнес Листровский.

– Не говоря уже о сильном… животном.

– Лейтенант, давайте лучше взглянем на это с более приземленных позиций. Мне кажется, что, учитывая все обстоятельства, наиболее правдоподобным было бы наличие все же человеческого фактора.

Шакулин понял, что его уже точно принимают за помешанного болвана, так как Листровский стал говорить какими-то научными терминами.

– Именно человеческого, – продолжил капитан. – Кто-то испугал потерпевшего, после чего он побежал внутрь леса. Значит, скорее всего, кто-то стоял либо на самой дороге, прямо перед пострадавшим. Либо кто-то мог выскочить на дорогу на некотором расстоянии. Например, метрах в двадцати ниже по склону, то есть там, где все следы затерты нашими безалаберными друзьями из милиции. А непродолжительная погоня свидетельствует в пользу того, что в нужном месте жертву поджидал второй злоумышленник. Можно даже предположить, что все было спланировано, и, испугавшись, потерпевший побежал прямо на второго.

Шакулину доводы показались вполне резонными, если бы не одно «но», поэтому он сейчас смотрел на Листровского удивленными глазами, в которых можно было прочесть непонимание, отчего капитан все время забывает важнейшую деталь.

– Извините, товарищ капитан, – после некоторой паузы начал Шакулин. – Но как быть с выеденным животом потерпевшего? Это же явный звериный почерк.

– Послушайте, лейтенант, – буквально процедил сквозь зубы Листровский. – Я знаю одно, кто-то в этой местности пытается воскресить этого вашего оборотня, если он когда-нибудь существовал. Кто-то намеренно обставляет все дело так, чтобы люди думали, будто в лесу орудует некое невероятное существо, которое якобы совершало нечто подобное сорок лет назад. Но даже если сорок лет назад здесь и жила какая-то тварь, то ее убили, вы это сами видели на фотографиях. Эту тварь застрелили. А уж рассыпалась она в ту же секунду в кучку праха или не рассыпалась, того нам знать не дано. Второй кадр можно было легко сымитировать. Так что давайте искать реальных преступников, живущих сейчас, а не гоняться за привидениями. Я ясно выразился?

Шакулин немного помедлил с ответом, переваривая дозу эмоций, выплеснутую на него Листровским.

– Честно говоря, Евгений Палыч, я не до конца понимаю вашу позицию. Вернее, я вообще ее не понимаю. Даже, если вы отметаете версию «моего» оборотня, совершенно очевидно, что в лесах объявился какой-то зверь-людоед огромной силы и, видимо, размеров. О каких реальных преступниках мы ведем речь в таком случае? Я не представляю, как можно провернуть такую подставку? Не представляю! – Шакулин решительно резанул воздух рукой. – При всем уважении к вам.

Листровский недовольно зыркнул глазами.

– Хорошо, лейтенант, давайте дождемся завтрашних результатов от встречи с Альшаниным.

При этих словах он отошел в сторону, пошарил в кармане и вытянул рукой уже изрядно помятую пачку сигарет.

Стояла восхитительная погода, плюс двадцать, ясный августовский день, не прохладно и не жарко. Красивые ровные сосны, разместившиеся на этом склоне в относительно разряженной обстановке, не так, как в самом лесу, одна на одной, поигрывали на солнце своими сочными темно-зелеными нарядами из иголок. По одной из таких красавиц, шебурша отслаивающейся пленкой коры, как бы припрыгивая, пробирался поползень. В поисках личинок мелкая пичуга в черно-белую крапинку, цепляясь коготками за ствол, поднималась все выше и выше.

Листровский наблюдал за птичкой, изредка вуалируя ее силуэт облачками сизого сигаретного дыма.

– А все-таки хорошо тут у вас, на Урале, – проговорил он, продолжая следить за почти скрывшимся в кроне сосны поползнем.

Шакулин только согласно слегка покачал головой, даже не посмотрев на своего начальника. Он скептически глянул на окружавшую их природу и с недовольным выражением лица снова погрузился в собственные мысли.

– А что там? – вдруг спросил Листровский, махнув рукой как бы за вершину холма.

– Там, там Таганай, долина. Хотите подняться? – без энтузиазма спросил Шакулин.

– Да, пожалуй, это было бы интересно.

Лейтенант молча показал, что раз так, то нет ничего проще, и жестом пригласил капитана начать движение.

– Это что-то вроде спуска в долину, – Шакулин обвел рукой все пространство перед собой, когда они через десять минут пути оказались на самом верху.

Листровский, видавший виды в этой жизни, чуть выкатив нижнюю губу, рассматривал раскинувшийся перед ним простор Таганая с явным одобрением. На его почти всегда пасмурном и сосредоточенном лице сейчас появилось некое подобие задорной улыбки, и он поспешил поделиться ею со своим молодым коллегой, понимая, что тот нуждается в каком-то подобном ободрении духа. Шакулин, обменявшись взглядом с капитаном, и уловив его настроение, тоже слегка улыбнулся и, подхватив манеру Листровского, мимикой показал ему что-то вроде: «Да, есть у нас такие дали!»

– Значит, это и есть Таганай? – голос капитана был максимально приветливым, насколько он вообще мог быть у него приветливым.

Пасмурные тучи, клубившиеся в голове Шакулина, развеивались. Он тоже, почти забыв про все, поглощал немного грустными глазами синеву высокого неба, мягкие очертания горного хребта, поднимавшегося по левую сторону и гряды низкорослых гор по правую сторону, ну, и конечно саму долину, неровным, как бы волнующимся морем, преимущественно хвойных деревьев, растянувшуюся посередине.

– Это только начало, отсюда всю долину не видно. Она достаточно серьезную площадь занимает. Только с вертолета можно рассмотреть. Горы слева – это хребет Большой Таганай. Та вот, самая первая гора называется Двуглавой сопкой, за ней Откликной гребень, последняя – самая высокая – это Круглица. А те, что справа, Средний Таганай, еще правее, горы Малого Таганая. Они пониже будут.

– Река? – капитан пальцем показал на водную преграду, протекавшую метрах в ста от обрыва, которым проваливался в долину их холм.

– Да, это Тесьма. Как раз, где-то с обратной стороны Откликного гребня берет начало, – Шакулин махнул рукой влево. – Река достаточно меленькая. Сами видите. Но весной может разлиться.

Листровский, все еще с довольным видом рассматривая течение горной речки, немного переменился в лице и слегка прищурил глаза, остановив свой взгляд в одной точке, как будто что-то вспомнил.

Вечером, сидя в своей служебной квартире, капитан набрал московский номер.

– Да, – сухо ответили в трубке.

– Листровский.

– Что, Евгений Палыч, у тебя сегодня, я слышал, новый эпизод произошел?

– Да, утром нашли труп, почти на окраине города.

– Все ближе и ближе, значит, подходит.

Листровский сделал небольшую паузу перед тем, как решиться перейти к теме, которая его волновала в первую очередь.

– Я тут узнал кое-что, товарищ полковник.

– У тебя есть доказательства, что это наш парень, капитан? – голос насторожился.

– Нет, таких доказательств у меня пока нет.

– Тогда, что?

– Сегодня выяснилась одна любопытная подробность. По словам судмедэксперта, жертвы были убиты двумя разными, как он выразился, способами.

В трубке повисла некоторая пауза.

– Ты хочешь сказать, наших парней там двое?

– Не знаю. Пока не знаю. Во-первых, неясно, что подразумевалось под двумя способами. Во-вторых, надо для начала встретиться с этим медиком тет-а-тет. Он по каким-то причинам не стал говорить при большом скоплении лишних людей. Видимо, ему действительно есть что показать.

– Когда ты с ним встречаешься, капитан?

– Завтра.

– Тогда завтра я жду твоего звонка.

– Понял. До свидания.

В телефоне пошли монотонные прерывистые гудки. Листровский в задумчивости не спешил класть трубку обратно на аппарат и продолжал их слушать. Все лампы в его квартире были выключены, и только из окна лился тусклый серый свет, остающийся на улице перед полным заходом солнца за горизонт.

Колямбо уже в десятый раз за последние пять минут посмотрел на часы. Шесть двадцать вечера. А никаких намеков на приближение к лагерю не замечается.

Снег перестал падать, низкие облака убрались подальше от Таганая. Где-то справа от тропинки в дебрях сосняка светила слегка обглоданная луна. Работа этой естественной лампочки сделала обстановку в лесу несколько приятней, однако, Колямбо по-прежнему с большим трудом мог различать предметы, находившиеся хотя бы в пятнадцати метрах от него.

Неувязка со сроками прибытия к лагерю как-то сразу заставила позабыть обо всех возможных видах страха. Мысли сейчас работали только в одном направлении: «Почему я еще не вышел к лагерю?»

«Ладно, давай посчитаем еще раз. От лагеря до Трех братьев мы шли два часа двадцать минут. Это, точно».

Он немного подумал.

«Хотя нет, не точно. Момент выхода из лагеря я не засекал. Ну, впрочем, неважно. Пусть будет, что мы шли два с половиной часа. Да, и при этом еще пару раз останавливались на минуту, а потом еще у развилки стояли минуты две. По идее, все это надо отнять».

– Ух, блин, – Колямбо недовольно буркнул под нос, неаккуратно шагнув левой ногой мимо тропы, прямо в сугроб.

«Так, еще раз. Если от Трех братьев я вышел в половину пятого. – Он тут же вспомнил Димку, лежащего на спине с искривленным от боли лицом. – То, значит, должен прийти к лагерю, условно, через два с половиной часа. То есть в семь. – Колямбо инстинктивно отодвинул рукав пуховика и посмотрел на часы. Все это он проделал на каком-то автопилоте, поэтому, сколько показывали стрелки, он не запомнил. – Но ведь сейчас я иду намного быстрее, без остановок».

Его внимание вдруг привлекла лежащая рядом с тропой увесистая, но достаточно изящная сосновая палка. При всем богатстве выбора она смотрелась как идеальная палка-отмахалка. В смысле, если что, то ей можно отмахнуться. Да, так, что мало не покажется. Колямбо поднял палку, мельком оглядев ее по всей длине, и, недолго думая, приспособил в качестве тросточки для прогулок.

«А может, я где-нибудь не туда свернул?»

«Нет, я не мог свернуть не туда, потому что никаких раздвоений тропы мне не встречалось. В общем-то. И кстати, когда мы шли к Братьям, я тоже не заметил каких-либо развилок, что подтверждает предыдущее».

«Значит, я иду правильно».

«И вообще, с чего ты взял, что лагерь должен был показаться, где-то в начале седьмого? Он будет в семь или чуть позже».

«Вот и все, так что пошли дальше. Уже скоро».

Колямбо посмотрел на часы теперь уже осознанным взглядом. Двадцать пять минут седьмого. Он вгляделся в темноту впереди него, пытаясь отличить хоть малейший блик от костра, который уже наверняка развели Юлька с Сапрофеней.

– Да, не видно там ничего!

– Семь, – почти гробовым голосом произнес Колямбо.

Это значило слишком много, поэтому он даже не стал дальше ни о чем думать. А просто встал посреди тропы и внимательно глядел на свои командирские часы. В положении стрелок на циферблате сейчас лежал весь мир. Другого мира у Колямбо не было, как и других часов. Вверху шумели ветви могучих елей и сосен, раскачивавшихся в такт прибытия стремительного ветра, разогнавшего с неба всякие остатки дневных туч. Вокруг лежал темноватый от недостаточной освещенности снег. А перед ним в кургане придорожного сугроба торчала только что воткнутая палка-отмахалка. Колямбо как-то удрученно уставился на нее, размышляя:

«Сюда бы еще одну палочку чуть выше центра прикрепить, перпендикулярно, и получилась бы вполне милая снежная могила».

Наконец, Колямбо закрыл часы ладонью и бросил взгляд назад, туда, откуда он только что пришел, туда, где через примерно два часа пути стоят Три брата, туда, где точно есть его товарищи. Он захотел вдруг посмотреть теперь и в сторону, куда надо было идти. Но все не решался повернуть голову. Отчего-то стало жутковато глядеть в это зловещее никуда, в которое он углублялся все больше, рискуя уже не вернуться.

Колямбо замер посреди тропинки, не в силах решить, двигаться ли ему дальше, или, пока не поздно, повернуть назад к Трем братьям. Его желудок сдавил легкий спазм, и он непроизвольно положил руку на живот, смутно припомнив, что последний раз нормально ел только утром. Но эта проблема сейчас казалась настолько ничтожной, что тут же вылетела прочь из головы, освобождая место для чего-то другого. И что-то другое, гораздо более страшное, чем раннее чувство голода, принялось медленно заполнять освободившееся мозговое пространство.

Колямбо сосредоточенно смотрел в ту сторону, где возможно всего в десяти минутах ходьбы ему наконец-то откроется лагерь. Юлька наверняка уже готовит на костре ужин, помешивая содержимое гигантского чана и периодически с озабоченностью поглядывает на одну из больших елей у тропинки, из-под которой должны показаться ее друзья, ушедшие утром на Три брата. Сапрофеня, скорее всего, просто без дела крутится вокруг Юльки и уж он-то вряд ли бросает ждущие взгляды на тропу, возможно, он вообще не знает, сколько сейчас времени, и ему даже в мысли не может прийти, что отряд Зубарева по всем обычным прикидкам давно должен был возвратиться.

Колямбо глубоко вздохнул, стараясь сделать это не очень громко. Никакого отсвета от костра впереди он так и не приметил, а идти ли ему дальше или все-таки двинуться назад, так и не решил. Он гнал прочь мысли о том, что все-таки в темноте где-то перепутал дороги и потерялся. Да, и как-то чисто интуитивно ему казалось, что путь верен.

«Вот, только сроки не очень вяжутся». – Колямбо взглянул на часы, показывавшие почти безнадежные семь десять.

Если он все же идет правильно, то скоро с правой стороны лес должен поредеть, местами начнет проглядывать так хорошо знакомый курумник. Если же такого не произойдет, значит, он действительно заблудился, и нужно будет со всех ног мчаться назад, внимательно разглядывая окрестности, чтобы не пропустить ту самую роковую для него развилку. А ведь дальше будет все темнее и темнее.

«Ладно, идем!» – Он вытащил из сугроба свою палку-отмахалку, случайно нащупав на конце острый, но твердый сучок. И взяв ее таким образом, чтобы при ударе палка приземлилась на поверхность врага аккурат только что освоенной зазубреной, осторожными шагами пошел вперед.

Сейчас Колямбо чувствовал уверенность в том, что делает. Не важно, что глаза напряженно вглядываются в темень лесного пространства, а уши локаторами выхватывают малейшие звуки необычной тональности. Пока он управляет ситуацией, а не ситуация им, и пока что мозг работает в нормальном режиме, даже несмотря на то, что какой-то противный туман все больше и больше лезет в сознание.

Желудок снова пронзил спазматический приступ, но на этот раз Колямбо даже не дотронулся рукой до живота. Нет, сейчас он слишком занят, он слишком занят самым важным на свете мероприятием. Ведь если оно не увенчается успехом, разумом Колямбо сможет овладеть тот самый туман, клубы которого сделались на порядок темнее, а в их недрах стали прорезаться яркие линии электрических разрядов. Это нехорошо, это очень нехорошо. Если эта штука шарахнет, то наверняка услышат даже в пятке. Хотя нет. В пятке, кажется, всегда раньше других узнают последние известия. Недаром душа в периоды своего кризиса первым делом отправляется именно туда.

Тропа постепенно начала поворачивать вправо и становиться более широкой. Придорожные ели нехотя отодвигались в стороны, высвобождая узкую полоску звездного неба над головой, полностью очищенную от заснеженных хвойных лап. Колямбо, не снижая темпа, посмотрел наверх. Несколько не особо ярких звезд мелкими бакенами качались на волнах воображаемого течения космической реки, русло которой ограждалось пушистыми кронами деревьев.

«Красиво!» – подумал он, и уже с неким подобием улыбки перевел взгляд на свою лесную дорожку. Вот-вот скоро должен показаться лагерь, или, по крайней мере, должен открыться заснеженный курумник.

«Ручей бы тоже не помешал, а то пить охота».

Внезапно он услышал отчетливый гудок поезда. Звук летел прямо по направлению его пути. Колямбо, двигавшийся последние пять минут, уставившись себе под ноги, взглянул вперед. За своими мрачными мыслями он совсем не заметил, что почти вышел на опушку леса. Елей стало ощутимо меньше, от чего диск Луны теперь светил особенно ярко.

Уже смутно догадываясь, что все это значит, но пока не давая мозгу думать, он помчался сквозь сугробы туда, откуда неслись глухие звуки перестукивающих по рельсам колес. Мало беспокоясь, что он несется уже совсем не по тропинке, а по свежим сугробам, иногда неудачно проваливаясь почти по колено, Колямбо через сто метров, как пуля из ружья, вылетел из остатков чащи и остановился. Его сердце бешено стучало от беготни и вдруг нахлынувшего волнения, а широко раскрытые глаза впились в раскинувшуюся перед ним белую долину, ища источник звука.

Где-то далеко, очень далеко, стучали колеса поезда, которого даже не было видно. Впереди, чуть внизу, километра на три, лежало однообразное голое пространство с небольшим вкраплением редких кустарников, за которым вырастал длинный незнакомый горный хребет, тянувшийся через весь горизонт. А справа от Колямбо, не далее, чем в одном километре, возвышалась еще одна горная гряда, уходившая в сторону звучания железнодорожного состава. Судя по слабому желтому свечению, которое нимбом опоясывало эту гряду, где-то за ней должен был располагаться Златоуст.

Он, молча слушал, как уносившийся в город поезд оставлял его один-на-один с темной чащей и пугающими мыслями в голове, чей сонм, вызванный этим событием, уже роился где-то за перегородками мозга, отчаянно стучась и грозя прорвать заграждения в ближайшие секунды.

– Это конец, я не знаю, где нахожусь, – чуть слышно произнес Колямбо.

Он перевел взгляд на снежную долину перед собой и тут же почувствовал невероятный жар на лице и в груди, осознание того, что все это значит, прошло по нервам тела.

– Господи, я все-таки перепутал дорогу!

Он медленно поднес перчатку к губам, но не смог дотронуться до них, рука сильно дрожала и не поднималась выше. Ноги как влились в снег, грозя прорасти там мелкими корешками. Голова категорически отказывалась размышлять о чем-то конструктивном, ее сковала невероятная тяжесть страха, чьи щупальца почти физически ощущались нейронами мозга. Но было что-то еще, что-то кроме страха, что-то сладкое и одновременно плохое, от чего хотелось отделаться в тот же миг. Что-то, от чего глаза принялись закатываться вверх, а средние пальцы на руках – дергаться, руководствуясь своими собственными позывами.

Вдруг Колямбо начал делать очень быстрые и мелкие глотки воздуха, ему как будто стало нечем дышать. Он задыхался и знал, что задыхается не от страха, а от того сладкого и плохого, что не в силах выдавить из себя. Кислород ускоренными темпами покидал его кровяные сосуды, оставляя пустоты, которые без промедления брал под свою пяту накопившийся в неизмеримых количествах углекислый газ. Не имея возможности дышать Колямбо начал медленно оседать вниз. Правая рука выронила палку и уже нащупала поверхность снега, куда с секунды на секунду должно было постепенно упасть все его тело. От частых вдохов открытым ртом холодного воздуха, он вдруг раскашлялся, да так оглушительно и глубоко, словно схватил воспаление легких. Последний приступ кашля скрутил его в трубочку и Колямбо навзничь бухнулся лицом в сугроб.

И тут же кашель как испарился, Колямбо резко дернул уже почти закатившимися глазами, его спина в одно мгновение выпрямилась, руки, внезапно получившие назад свои силы, ловко оттолкнулись от снега, а глотка со свистом вобрала внутрь мощную порцию нового кислорода. Колямбо вскочил на колени и полубезумным взглядом уставился на голое пространство перед собой, все еще неровно дыша.

Похоже, основательно подзабытые приступы дежа вю вновь возвращались к нему, и именно в этом походе. Вот только теперь в них было нечто новое и странное.

Сделав глубокий вдох, Колямбо расселся в снегу и отвел руки назад, вытянув ноги перед собой. Его отпустило, стало лучше. Самое любопытное, что весь ужас тоже куда-то улетел, мыслей в голове было ровно ноль целых, ноль десятых. Он просто сидел и глядел, то себе на бахилы, то на белеющую перед ним незнакомую долину, то на яркие звезды, которыми было усыпано все небо. Он почти не шевелился. Было как-то странно тихо, как если бы ветер запутался в хвойной чаще и никак не мог оттуда выбраться, чтобы показать – вот он я, я никуда не пропал. Но пока он пропал, или это уши еще не отошли от перенапряжения, которое пару минут назад испытало все тело. Или мозг не воспринимал никаких звуков и пока мог работать только в созерцательном режиме, но, тем не менее, Колямбо находился в полной тишине.

Прошло еще минут пять, состояние прострации стало удаляться. Колямбо левой рукой игрался со снегом, то загребая его в ладонь, то высыпая, будто из ковша экскаватора.

– Значит, все-таки я не туда зашел, – чуть сощурившись, промолвил он.

Сейчас Колямбо хотелось говорить вслух, за счет этого он всегда успокаивался. К тому же мысли, остающиеся не озвученными и летящие в голове со скоростью метеора, не всегда выглядят упорядоченными, а ему нужен порядок, так как выбраться без порядка в мыслях из той ситуации, в которую он угодил, не представлялось возможным. То была бы паника, сначала мелкая, потом все более и более усиливающаяся, когда эмоции напрочь парализуют нормальную работу мозга и толкают человека в пропасть. Хотя практика показывает, что так происходит далеко не всегда, иногда неосмысленные действия, ввиду особой предрасположенности удачи, разворачивают события в благоприятном направлении.

– Так, ну что? – он встал и огляделся по сторонам. – Видимо, у нас есть два варианта: первый – идти обратно в лес, находить ту развилку, где я так «удачно» повернул, и бегом бежать к лагерю. Или, фиг с ним, с лагерем, и чапать назад к Трем братьям? Да. Если, конечно, Зубарев и прочие оттуда уже не убрались.

Колямбо хмыкнул.

– Ну да, это вообще весело получится, если их там нет. Ни палатки, ни еды, ночь, да еще и похолодает!

Он представил, как в поисках мало-мальски подходящего убежища забьется под какой-нибудь навес скалы, свернется калачиком и вряд ли заснет до утра, так как ему будет нестерпимо холодно.

– А что тогда, жечь костры? Ведь иначе просто хана, рано или поздно засну и замерзну во сне. Не проснусь, да и всего делов!

Пока эта картина представлялась ему весьма фантастической, поэтому и рассуждать о ней было легко.

– Нет, все-таки нужно идти в лагерь. Там тепло и еда.

Для большей убедительности этих доводов он сам себе покивал головой.

– А если и Юлька с Сапрофеней ушли, снялись с лагеря? Я ведь тогда вообще не узнаю, куда забрался, ориентиров нет. Хотя, стоп, там должны будут остаться следы от костра, бревна должны валяться…

Колямбо взял недавно оброненную палку-отмахалку и вдруг вспомнил про второй вариант. «Спать одному в лесу без палатки, рядом со скалами. М-да». По телу пробежал легкий озноб и Колямбо посмотрел на белую долину, где-то в глубине которой пролегают рельсы железнодорожных путей, ведущих в город, туда, где люди, где они точно есть. Он еще раз бросил взгляд на горную гряду справа, за которой виднелось слабое свечение, излучаемое огнями вечернего Златоуста.

– А, идя по рельсам-то – не заблудишься.

Он только не мог сказать, как долго придется искать железнодорожные пути, а затем чалить по ним до города. Да, и дорога до полотна тоже вызывала некоторые вопросы. А какова глубина снега в долине, нет ли там болота? Черт его знает! Причем на мгновение идея с городом ему показалась еще более фантастической, чем ночь под навесом одного из Братьев. Потому что отправиться в город, было тем же самым, что просто струсить и кинуться спасать свою шкуру, бросив товарищей в беде и неизвестности. Ведь на него рассчитывали. Ведь там у Трех братьев с поврежденным позвоночником лежит Димка. А если пропадет и Колямбо? У Зубарева только прибавится хлопот.

Колямбо повернулся к лесу, сделал шаг в его направлении и остановился. Вид черной припорошенной снегом громады, которой сейчас предстала перед ним хвойная чащоба, показался чужим и холодным. На ярко светившую Луну набежало не весть откуда взявшееся ночное облако, отчего все обратилось в темно-серые цвета. Колямбо даже изменился в лице от нахлынувшего неприятного ощущения.

Вокруг царила одинокая тишина и лишь опять появившийся ветер временами пропевал в верхушках елей и сосен свою сиротливую песню. Это почти безмолвный ужас, ужас одиночества: лес, тишина, ветер и ты, больше никого, никого живого. Это сладкий ужас, от которого бегут мурашки по коже, он не сковывает, он, наоборот, освобождает.

Ты неподвижно стоишь с полуоткрытым ртом, внимая окружившей тебя картине. Ты не в силах сделать шаг или хотя бы чуть-чуть пошевелиться. Потому что, пока ты стоишь, ты свободен как ветер, ты мрачный спутник тишины и молчаливый сосед леса, скрипящего стволами деревьев. Ты один из них, ты так же пронзительно одинок, как и они, и так же вечен как та земля, на которой все это существует. Но стоит вернуться в себя, и ты понимаешь, что вечны только они, а ты – живешь. Ты среди них, но ты не один из них, ты – другой.

И теперь уже пугающе громкими кажутся завывания ветра, в тишине образуются непонятные враждебные звуки, так и норовящие подкрасться откуда-то сзади. А неровные покореженные тени леса, напоминают чудовищ, скрывающихся за стволами и кустарниками, и высматривающих свою заблудившуюся жертву.

И тогда – все. Тот миг, когда ты был частью мира, не боясь его, – не возвратить. Он улетел навсегда, как будто ничего и не было. Теперь есть мир, и ты в нем, но не как часть мира, а как его житель.

А жители мира вечно делят его на «твое» и «мое». Норовя сделать «мое», как можно больших размеров, тем самым, сея в мире враждебность и страх. И не важно, человек ты или лес, в конце концов, каждый играет в свою игру.

Колямбо стоял и пытался убедить себя, что перед ним та же самая чаща, по которой он пришел сюда. Чаща, в которой ему не причинили зла, и в которой он, по собственной инициативе просто перепутал тропы и потерялся. Это тот же лес, где он не встретил ни единого дикого зверя, ни единого по-настоящему угрожающего ему объекта, как телесного, так и бестелесного свойства. Это тот же лес, где при кажущейся его темнотище, на самом деле, вполне сносное освещение. Особенно, если Луна все же вернется на место.

Но нет, это был уже совсем другой лес. Другой. Недружелюбный, холодный и темный. Нет, даже черный, несмотря на то что Луне надоело общество назойливого облака, и она начала стряхивать с себя пелену его непрозрачных перьев.

Единственное, что ободряло сейчас Колямбо, и он поймал себя на этой мысли, было то, что чаща не кажется мертвой. Все еще поправимо и находится в его руках. Нужно только побороть тот страх, что пришел к нему через глаза и уши, и двинуться внутрь чащи, послав всех ее недобрых обитателей к такой-то матери или предложив им пойти в пешую сексуальную прогулку на то время, что Колямбо придется бродить в царстве деревьев.

– Да, так, пожалуй, и сделаем.

Он, даже не посчитав нужным выдохнуть, как это обычно принято перед тяжелым испытанием, пошел рядом со своими же следами, оставленными ранее. Снег зловеще заскрипел под ногами, да еще и так громко, что Колямбо остановился и выругался про себя. Он даже чуть вжался и прикусил губу, ожидая, что сейчас должно что-то произойти, так как он посмел настолько бесцеремонно потревожить местную властительницу – тишину. Но ничего нового и особо модного не происходило, поэтому он выразительно сплюнул куда-то в бок, и уже на этот раз, послав самого себя куда подальше, устремился в глубину леса.

Чаща все больше вовлекала внутрь себя. Колямбо пару раз оглядывался назад, но уже не видел той опушки, как будто какой-то лесовик двигался прямо за ним, и тут же сажал в сугробы взрослые деревья. Страх не оставлял Колямбо, как бы он ни пытался внушать самому себе, что все это полная ерунда. Но лес действительно изменился, что-то неуловимое, чего не было раньше, не давало покоя. Колямбо стал двигаться намного медленнее, тщательно выбирая дорогу. И если час назад он пялился исключительно себе под ноги, стараясь развить как можно большую скорость, то теперь нервно озирался по сторонам, а от частых и резких поворотов головы уже начинала побаливать шея. Иногда он останавливался, буквально врастая в землю, задерживал дыхание и пытался определить, что за странный шум удалось выловить его ушам из общего фона. То ли что-то треснуло, то ли свистнуло, но как-то не так, не так, как обычно.

Волны холодного озноба все чаще проносились по его спине, ему как-то подсознательно все время хотелось повернуться и посмотреть назад, он даже идти стал практически в пол оборота, чтобы краем глаза видеть, что творится за спиной. Черные тени елей уже не вызывали доверия, а непроглядная тьма, царившая в двадцати метрах по бокам, казалось, была отличным укрытием для неведомого провожатого, присутствием которого возможно и объяснялась вдруг возникшая нервозность в поведении Колямбо. Наползавший на него беспредметный ужас давил на мозг все больше, движения ног часто становились неверными. Ступор, охвативший Колямбо днем на скале, казалось, опять был реален. Но тут Колямбо просто вдарил по тормозам и встал. С этим пора было кончать!

Тишина ночного леса объяла все пространство вокруг. Все тот же вечный странник – ветерок изредка проносился по верхушкам деревьев, просвистывая свою странную, но такую завораживающую мелодию. Колямбо насильно сбросил с себя напряжение и поднял голову вверх, к этому умиротворенному звуку природы, лечащему любые, даже самые глубокие душевные раны. Тяжесть былого страха, будто ручьи невидимой жидкости заскользила по его рукам и ногам вниз, уходя в землю. Он даже непроизвольно встряхнул левой ладонью, как бы пытаясь освободиться от последней капли.

Колямбо простоял так пару минут, медленно поворачиваясь, и как бы подставляя лечившему его воздуху, то одну часть лица, то другую. Все еще не открывая глаз, он подумал, что лучше занять свои мысли какими-нибудь посторонними темами, дабы больше не предоставлять страху ни малейшего шанса забраться в мозг.

«Подумаем, например, о… том. Нет, о том, что сейчас творится у Трех братьев, думать не будем. Тогда о… о… о том, что Патрик Бергер мог не забить пенальти немцам в финале чемпионата Европы по футболу. Точно! Вот об этом подумаем! О футболе! Ведь мяч прошел прямо под голкипером Кепке. А пробил Бергер почти по центру. Не в нижний угол, не в девятку, не под перекладину, а по центру! А Кепке вместо того, чтобы отбить мяч ногой, как и любой другой вратарь, зачем-то попытался его зафиксировать руками. Не успел. Бергер-то сильно пробил, вот мяч под Кепке и проскочил в ворота. И какая разница, что немцы в итоге выиграли, забив потом два гола!».

Колямбо аж сам обрадовался, как быстро и спокойно ему удалось заинтересовать себя такой абсолютно ничем не связанной с лесами и страхами темой, и снова углубился в размышления.

«Безусловно, немцы выиграли финал заслуженно. Но Патрик Бергер мог и не забить, и тогда бы у чехов не возникло ощущения, что они глупо упустили победу. Абсолютно не понимаю, почему все вратари, ну или почти все, пытаются ловить любой мяч руками. Как это пытался сделать Кепке. Вот летит мяч понизу, сильно летит. Ну, не успеваешь ты сложиться! Ну, выбей его ногами! Нет, начинают складываться, как по вратарской науке заведено. И обязательно пропускают мяч в ворота. Либо под туловищем, либо под руками. А так, ну, отбил бы ногами. Ну, пусть даже перед собой. Ну, ведь какой-то шанс еще остается. Эх, не понимаю!».

Колямбо вдруг подумал, что последние минуты даже и не пытался с опаской взглянуть по сторонам или посмотреть назад. Искусственно навязанная тема о футболе, настолько вовлекла его в процесс, что весь окружающий мир отошел на второй план. Он с приличной скоростью шагал по своей тропке, уставившись под ноги.

«Вот так и надо, и никаких колышущихся теней за деревьями и шорохов за спиной. Идешь себе по лесу… Нет, не надо про лес! Иду себе спокойно до развилки. Просто, до развилки. Вот и все. Сейчас опять начну думать о футболе. Начнешь думать? Начну. Вот и начинай, и убирайся из леса! Честно говоря, уже какую-то ерунду несу. Все, думаю только про футбол. Так, а вот еще в полуфинале англичане лучше немцев играли. Убирайся из леса! Да, господи, убираюсь я из леса, убираюсь! Правда, сейчас я, наоборот, в него углубляюсь. Но могу заверить, что как только мне представится счастливая возможность из него убраться, обязательно уберусь».

«Так вот, про полуфинал Англия – Германия. Саутгейт, конечно, плохо пробил в последнем из послематчевых пенальти. Низом, и не в угол. Но, блин, как немцы мочили свои удары! Четко по девяткам! Да, и англичане точно мячи раскладывали. Причем и те, и другие все больше в левый от вратаря угол. А вот Саутгейт решил пробить в правый. Убирайся из леса! Да какого черта, что еще за фигня?! Убирайся из леса! УБИРАЙСЯ ИЗ ЛЕСА!!!»

Колямбо аж замер от неожиданно пронзившей мозг догадки. Он, уже успевший за время мыслей о футболе перейти на легкий бег по тропе, вдруг встал как вкопанный.

Его широко раскрывшиеся глаза, казалось бы, напряженно уставились куда-то на снег. Однако это было не так. Все зрение сейчас было обращено внутрь себя. Туда, где его внутренний Шерлок Холмс раскрыл очередную тайну, и с достоинством попыхивая трубкой, держал в руке какой-то лист бумаги, на котором было крупным шрифтом написано загадочное: «Это не ваш голос, сэр!». Однако долго ломать над этим голову не пришлось.

«УБИРАЙСЯ ИЗ ЛЕСА!!!!!»

Голос сначала спокойно произносивший, а теперь буквально прорычавший: «Убирайся из леса!» был чужим, это был не его внутренний голос. Это была не его мысль, это была чужая мысль, неизвестно какими путями пробравшаяся в мозг Колямбо и прогремевшая там уродливым, как будто бы металлическим басом.

В голове Колямбо только что проревел голос, чей тембр и интонация несли очевидную угрозу. Металлическое эхо все еще летало по просторам разума, распространяя странную реакцию. Рецепторы Колямбо явственно ощущали до отвращения гадкий какой-то химический вкус розового оттенка, сейчас казавшийся необычайно тошнотворным. Вкус воспринимался настолько остро, что у Колямбо даже поехала крыша, голова закружилась, а предметы перед глазами принялись расплываться, как густо смоченная водой акварель на белой бумаге.

Одурманенный мозг на пару секунд утратил ощущение реальности, как бы ненадолго попав в ватный мир, где земля представляет из себя чуть застывшую жидкую резину. Верхнюю часть туловища несет по стенкам воображаемого ватного кокона небольших диаметров, на нее будто бы больше не действуют силы притяжения. Нижняя часть переминается на тягучей поверхности резинового океана, иногда передергиваемого медленными невысокими волнами.

Однако ватный мир взрывается тысячами мелких ваток, когда в него в очередной раз врывается металлическое: «Убирайся из леса!!!». Картинка перед глазами проясняется, заснеженные лапы елей возвращаются в объектив сознания. Разум Колямбо в один миг переживает гамму ощущений, обратившись из разморенного беспамятства в состояние полностью отрезвляющего студеного мороза. Никогда раньше с его ощущениями не происходили столь частые метаморфозы.

Слабое послевкусие от испарений какого-то химического порошка, настойчиво кажущегося темно-розовым, все же остается, но не оно сейчас является главным, главное другое. Кто-то изнутри орет в голове Колямбо, заглушая все собственные мысли, никогда и не предполагавшие, что оказывается можно звучать на столько децибел.

В голове Колямбо пульсирует всего одна четко выраженная его собственная мысль. «Это телепатия!». Последнее слово все с большей и большей ритмичностью отдается у него в висках и звучит нарастающими нотами. «ТелепаТИЯ!», «ТелеПАТИЯ!», «ТЕЛЕПАТИЯ!».

«У Б И Р А Й С Я И З Л Е С А !!!» – проревело внутри него, так, будто источник звука засунули глубоко в уши.

Колямбо, почти парализованный ужасом, начинает кожей чувствовать, что таинственная тварь, посылающая в мозг эти жуткие слова, находится прямо за спиной. Наверное, всего в метре позади, как автоматически определили внешние рецепторы, мигом прощупав биополе вокруг. Но хуже всего, – другое. В отчете рецепторов отмечен неожиданный и от этого еще более потрясающий вывод:

«Оно огромно, и мы его не знаем!»

Колямбо не в силах перевести взгляд, застопорившийся в одной точке, невероятным усилием воли заставляет шею медленно, мелкими рывками, начать поворачиваться назад. Туловище также приступает к развороту. Левое плечо, через которое идет весь этот процесс, инстинктивно поднимается вверх, изображая слабое подобие защиты.

«Оно огромно, и мы его не знаем!»

Поворот назад, казалось бы, занимает целую вечность. Но и этой вечности мало для того, чтобы представить, что находится там, за спиной. Мозг не рисует ничего, проникшись чувством неизбежного, он предвкушает ужас познания. Мозгу самому интересно, что же там, хотя он прекрасно понимает, что эти сведения будут стоить ему жизни.

«Оно огромно, и мы его не знаем!»

Голова и туловище завершают поворот. Все! Приехали! Готово! Можно смотреть!

Глаза Колямбо округляются, рот раскрывается в немом крике, а мозг, не успевая сообразить, что он только что познал, отключается, его обволакивает черная пелена.

Глава шестая. Номер первый, номер второй

В медицинских учреждениях всегда чем-то пахнет. Чем – точно уловить сложно. Кажется, будто этот замысловатый букет ароматов тут же заселяется в подобные здания, как только на входе вывешивается табличка с названием больницы, поликлиники, центра или чего-нибудь еще. И хотя кабинет Альшанина находился не в медицинском заведении, специфический запах, хоть и в меньшей концентрации, все равно присутствовал. Шакулин, усаживаясь в кресло, любезно предложенное хозяином, подумал, что запах приходит сюда вместе с одеждой Альшанина.

Оба кгбэшника удобно расположились прямо напротив рабочего стола судмедэксперта. Тот явно не знал, с чего же лучше начать. Поэтому внезапно повисшую паузу решил наконец нарушить Листровский.

– Так, о чем, Василий Борисович, вы хотели нам поведать в столь секретной обстановке?

– Да, нет, что вы, что вы, какие секреты! – неожиданно всполошено отреагировал Альшанин. – Просто не хотелось лишний раз давать повода судачить людям по всему городу о всяких небылицах.

Листровский несколько секунд внимательно смотрел на медика, видимо, вычисляя, насколько существенны для их дела причины такой несуразной реакции Альшанина на первый вопрос.

– Итак, доктор, что вы можете сказать нового об убийствах?

Альшанин чуть поджал губы, готовясь говорить:

– Дело в том, что внимательное обследование ранений, привело меня к мысли, что мы имеем дело с двумя разными убийцами, – Альшанин приостановился, следя за реакцией своих слушателей.

Поза Шакулина в этот момент выдавала явное любопытство, он аж подался вперед на кресле. Судя по выражению лица, Листровский тоже был немало заинтригован словами судмедэксперта, однако пока не особенно это выказывал.

– Так вот, – после паузы продолжил Альшанин. – Можно вполне однозначно утверждать, что оба наших убийцы – дикие звери, причем огромные, – медик аж всплеснул руками.

– Прошу прощения, Василий Борисович, – не дал ему продолжить Листровский. – Вы сказали, что можете, цитирую: «вполне однозначно утверждать». Так вполне или однозначно?

– Да, нет же! Конечно, однозначно! Однозначно вам говорю, товарищи офицеры, это звери, каких на Урале еще не бывало. Да, и бывало ли вообще на нашей планете, я точно говорить не могу!

Листровский решил снова перебить эмоциональный спич разошедшегося доктора:

– Давайте вернемся к этим животным. Что в них необычного?

– Вот, подойдите сюда, – Альшанин выложил на свой стол множество фотографий и каких-то медицинских документов. – Глядите, вот это трупы номер два, три, пять и семь, – медик развернул на столе фотографии соответствующих жертв, сделанные в лабораторных условиях.

– Чем же они так хороши? – съюморил Листровский.

– Если приглядеться внимательней, – Альшанин с вдохновением тыкал своими пальцами в тела жертв. – То вы увидите, что у этих людей, вокруг тех мест, где зверь потрошил их внутренности, отсутствуют раны, крупные царапины. Да, и вообще кровоподтеки от когтей. Можно предположить, что в этих случаях, зверь, причастный к убийствам, не использовал передних конечностей при поедании, а просто вгрызался челюстью. Следы от когтей на этих жертвах практически отсутствуют.

Листровский с Шакулиным внимательно смотрели на фотографии и слушали доктора, проделывая одну и ту же процедуру. Оба, не сговариваясь, почесывали свои брови.

– Кроме того… – продолжал Альшанин, явно поймавший научный или научно-детективный кураж, – … размеры челюстей и характер укуса в этих случаях серьезно отличаются от жертв номер четыре, шесть и восемь.

В этот момент Листровский для себя отметил две вещи: первая – вчерашний восьмой труп, дело рук того другого зверя, с которым Альшанин их еще не начал знакомить, второе – жертва номер один, коим являлся Коробов, умерший от остановки сердца, не вошла ни в одну из групп.

– Размеры челюстей первой зверюги, – продолжил Альшанин, – которая не пользовалась передними лапами, просто впечатляют. Точнее, впечатляет форма челюсти. Около двадцати-двадцати пяти сантиметров в длину, при этом по форме чем-то напоминает челюсти волка или собаки. Но очень, очень большой собаки или волка. У него очень острые зубы, и они кривые, то есть они не ровно сидят в десне, а видимо торчат в разные стороны. И это еще не все.

Альшанин заговорщически взглянул сначала на Шакулина, а затем на Листровского, и негромко проговорил:

– Этот зверь имеет три ряда зубов! Вы понимаете, товарищи? – медик уже чуть ли не шептал. – Это же невероятно! Почти как у акулы! Зверь имеет три ряда кривых и острых зубов!

– Милое животное здесь у вас поселилось, – Листровский полез в карман за пачкой сигарет. – Вы позволите, доктор? Я могу закурить в вашем кабинете?

– Без проблем, товарищ капитан, – откликнулся Альшанин, распрямившись и немного отступив от стола с документами и фотографиями.

Шакулин пододвинул к себе фото, пронумерованное в правом верхнем углу цифрой три, что, видимо, означало третью жертву.

Листровский выпустил первую струйку дыма.

– А что примечательного есть у второго зверя? – спросил капитан.

Альшанин тут же потянулся за другими фотографиями.

– Второй – тоже любопытный субъект. Его челюсти настоящая машина для дробления костей. Они поменьше в длину, где-то четырнадцать сантиметров, не имеют вытянутой формы. Зато это животное весьма и весьма скуластое. Зубы большие и мощные. Правда, всего один ряд. – Альшанин сказал это так, будто сожалел, что второй зверь не являлся разновидностью сухопутной акулы.

– Как вы думаете, Василий Борисович, – обратился Листровский к судмедэксперту, – по какой причине первый зверь при поедании не пользуется передними лапами или, что там у него может быть еще?

– Не знаю. В принципе, все крупные хищники, раздирая мясо, пользуются передними, а иногда и задними лапами.

– Медведь пользуется? – уточнил капитан.

– Медведь? Конечно, пользуется. Для медведя передние лапы чуть ли не важнее самих челюстей. У него очень развита моторика передних конечностей.

– Понятно, – Листровский покивал головой, снова выпуская сигаретный дым, на этот раз из носа, что как уже приметил до этого Шакулин, капитан делал сравнительно нечасто.

– Да, но есть еще детали, – Альшанин в задумчивости сделал по два шага туда-сюда от стола, прежде чем продолжать. – Можно сказать, что второй зверь намного более типичный хищник, чем первый. Он накидывается на жертву, валит ее с ног и старается перегрызть горло, активно используя при этом свои лапы. Взгляните, – Альшанин быстро повыдергивал из общей массы фотографий нужные ему сейчас, – на жертвах второго зверя отмечаются многочисленные раны, царапины и прочее от когтей его лап. Представьте, как нападает лев. Вот примерно так же, по-моему, себя ведет и второй.

– Так, но ведь вчерашняя жертва, – резко прервал доктора Листровский, – была по вашим же словам оглушена, в результате столкновения со стволом сосны?

– Ну, так и есть. У вчерашнего человека множественные порезы и ссадины на лодыжках ног. Он убегал от зверя, тот старался ухватить его за ноги. И, либо таки ухватил, либо человек со всего маху сам налетел на сосну.

– Отсюда можно утверждать, что зверю не пришлось перегрызать ему горло, – мрачно постановил Шакулин, все это время внимательно следивший за диалогом более старших по званию.

– В то же время, первый зверь, – Альшанин значительно поднял указательный палец, – ведет себя совершенно иначе. Точнее, я даже толком не могу сказать, как он ведет себя при нападении.

– Объясните, – сказал Листровский.

– Жертвы пять и семь вообще не имеют никаких ран, которые могли быть нанесены животным в ходе погони или при нападении. А жертвы два и три были сбиты одним мощным ударом и, судя по глубине и длине порезов, первый зверь обладает просто фантастической силой.

– Значит, первый зверь все же пользуется своими передними лапами? – уточнил Листровский.

– Безусловно. Но почему-то он ими не пользуется, когда поедает жертву. Хотя то, что он делает и поеданием трудно назвать.

Альшанин уставился куда-то в бок, будто бы специально ожидая, когда у него попросят разъяснений. Листровский не заставил себя долго ждать.

– Что вы имеете в виду, доктор?

– Да, вообще чертовщина какая-то! Будто бы он не ест плоть жертвы, а как бы перемалывает ее своими зубами. Все внутри поперемешает и почти ничего не съест. Так, крохи малые.

– А зачем он это делает? – Листровский немного сощурился, по всему было видно, что он не очень понимает, о чем ему говорит медик.

Альшанин пожал плечами.

– Не имею ни малейшего представления.

Возникла пауза, все трое пространно смотрели кто куда.

– Так может первый зверь убивает не ради еды? – решил вмешаться Шакулин. – Может он убивает по каким-то иным причинам. Может ради забавы или когда нарушают его границы? Что там есть еще, Василий Борисович? Ведь в природе не всегда животные убивают друг друга для пропитания.

– Ну, да, не всегда. Это проще у зоологов уточнить.

– Верно говоришь, лейтенант. – Листровский отошел наконец от стола и уселся обратно в свое кресло. – Возможно, люди просто нарушают границы владений этого странного первого существа. А оно, похоже, этого не любит.

Листровский и Шакулин обменялись взглядами сошедшихся во мнении собеседников.

– Кроме того, – решил добавить Альшанин, – после первого зверя, это который с длинной челюстью, на жертвах не остается никакой шерсти.

– Не остается шерсти и три ряда зубов, – повторил капитан. – Так, у вас, Василий Борисович, еще что-нибудь для нас есть? – обратился он к доктору, посматривая на часы.

– Да, пожалуй, все. Хватит на сегодня сенсаций. – Доктор улыбнулся.

– И то, правда, – ухмыльнулся в свою очередь Листровский. – За последние полчаса я узнал об этом деле больше, чем за предыдущий месяц.

– Мы можем взять эти материалы? – Шакулин показал на фотографии и результаты экспертизы, проведенной Альшаниным.

– Безусловно, – откликнулся доктор. – Для вас я их и подготовил.

Офицеры разложили все бумаги и фотодокументы по двум папкам и попрощались с судмедэкспертом, пребывавшим в какой-то задумчивости. Шакулин с Листровским уже почти вышли из его кабинета, когда услышали, фразу доктора.

– Такое впечатление, что он просто высасывает кровь, – сказал Альшанин, не отрывая взгляда от пола, как будто бы разговаривал сам с собой.

Кгбэшники остановились в дверях.

– Простите, Василий Борисович, вы о чем? – осведомился Листровский.

Альшанин наконец оторвался от созерцания глубин собственного сознания и повернулся к офицерам.

– Знаете, я подумал, – он говорил очень размеренно, отделяя каждое слово от предыдущего. Было видно, что Альшанин продолжает о чем-то размышлять дальше. – Когда я говорил, что первый зверь, ну тот, что не пользуется лапами при раздирании жертвы…

– Тот, у которого, вытянутая челюсть, похожая на большую волчью? – уточнил Шакулин.

– Да, этот. Так вот, возможно, он не просто перемалывает внутренности жертвы челюстями ради спортивного интереса, а выпивает кровь, высасывает ее из органов и мяса.

Судмедэксперт замер в одной позе, опершись на край своего стола, и продолжал что-то вычислять в голове.

– Точно, – заключил он. – Как же я раньше не додумался, – он перевел взгляд на продолжавших за ним следить кгбэшников. – Он высасывает из волокон всю кровь, он ее выпивает.

– Вампир, что ли? – вопрос принадлежал Листровскому, чей скептицизм в последние дни, относительно сверхъестественного, был выражен очень четко, поэтому Шакулин немало удивился, не услышав в интонации своего начальника ни доли иронии, а уловив скорее заинтересованность.

– Ну, может не совсем вампир в классическом понимании этого явления, – продолжал Альшанин. – Но кажется, этому существу явно нужна чужая кровь.

Доктор взял небольшую паузу, после чего добавил:

– Знаете, я постараюсь проверить эту догадку. И как только смогу сказать что-то конкретное, обязательно позвоню вам.

– Хорошо, Василий Борисович, мы будем ждать, – ответил ему Листровский.

Шакулин вдруг открыл рот, явно намереваясь еще что-то спросить у медика, но Листровский чуть ли не насильно вытолкал его в коридор из кабинета, глазами показывая, что хочет сказать лейтенанту нечто важное, причем прямо сейчас.

Сознание возвращалось медленно, постепенно преобразуясь из хаоса множества расплывчатых черно-белых спиралей в более четкую картинку. Вуаль беспредметности и забытья уступала место ощущению легкого холода, отчего процесс возврата ускорился. Сквозь приоткрытые глаза Колямбо различил фоновую картинку. «Это снег, это лес. Сейчас много снега», – это было первое, что он осознал, проведя в голове эти слова из пункта А в пункт Б, чего было вполне достаточно, чтобы начали шевелиться и прочие нейроны его мозга.

Колямбо перевел взгляд на следующий интересный предмет, оказавшийся в поле зрения. Его собственная рука. Рука была левой, но об этом он еще не успел подумать. Главное, что Колямбо с трудом сейчас вывел для себя, это то, что рука лежит на снегу, голова лежит на руке, все остальное тело, тоже располагается в этой же плоскости. То есть можно говорить о том, что он весь лежит на снегу. Колямбо провел мониторинг ощущений своего тела. Предварительный диагноз: «Все на месте!», – радостно прокричал гонец из мозга и умчался прочь, чтобы его не спросили о чем-нибудь посложнее.

Однако что-то было не в порядке. Во–первых, тягучий туман в голове, совсем не спешивший растворяться, который хранил какие-то неразгаданные сейчас тайны. Во-вторых, Колямбо пока не различил ни одного звука, все было глухо, а поэтому странно. И, в-третьих, его рука была какой-то не такой как обычно. Было нечто новое. Колямбо умудрился сощурить глаза, сосредотачиваясь на том, что ему удалось рассмотреть.

Вся его левая рука, а точнее ткань пуховика на рукаве была залита кровью, принявшей на морозе темно бурый цвет. Он приподнял голову, чтобы оглядеть себя полностью. Однако кровь, к счастью, виднелась лишь местами на его туловище, и больше нигде. Краем глаза Колямбо сумел различить что-то похожее на кусочек мяса, вырванный из чьей-то плоти. Но самое худшее было еще впереди, внезапно он осознал, что затылком упирается во что-то рыхлое, очень большое.

Колямбо, раскрыв от ужаса рот, в один миг отлепился и вскочил со своего места, прочь от неизвестного объекта. Он сделал два быстрых прыжка, прежде чем развернулся назад и посмотрел на то, от чего отпрянул.

В четырех-пяти метрах от него лежало кошмарное месиво из иссиня-черной, слегка поблескивающей недлинной шерсти, огромной еще кровоточащей раны в центре композиции, от которой растекался десяток бурых ручейков, и в беспорядке лежащих членов изуродованного существа, по-видимому, переломанных или оторванных. В неестественном положении, свесившись на бок, лежала массивная голова неизвестного чудовища, своими огромными желтыми, но уже пустыми глазами, уставившаяся прямо на Колямбо.

Часто и неровно дыша от волнения, он глядел в глаза мертвого монстра, чувствуя страх. В какой-то момент Колямбо показалась, что сейчас эта обезображенная масса начнет подниматься и все с такими же полными ярости глазами ринется к нему. От твари повеяло тем самым леденящим душу потусторонним дыханием, что заставляет в ступоре стоять и пялиться в темную комнату, в которой недавно умер человек, а затем, ощутив беспричинный страх, убегать прочь в освещенную лампами кухню, пятками чувствуя, что за тобой могут гнаться сотни злобных бестелесных душ.

Колямбо стоял и заворожено глазел на труп существа.

В верхушках хвойников посвистывали порывы ветра. Стволы сосен лениво поскрипывали, будто еще не проснувшись. А вокруг звучала странная еле уловимая фоновая мелодия большого пространства, разбавляемая нотками этой конкретной местности, и этого таганайского леса. В спокойном возвышенном шуме не слышалось ни капли угрозы, он затягивал и одурманивал Колямбо своей мощью и лаской. Но было в звучании еще что-то загадочное, звук пространства Таганая хранил свои тайны, сладкие и непонятные.

Состояние гармонии прервала чуть уловимая мыслишка. Она легонько просигналила о том, что боковое зрение уловило небольшое визуальное изменение картинки справа. К стволу одного из деревьев прибавилась новая чуть выпуклая деталь, которой раньше не было. Колямбо не придал этому особого значения. Но мыслишка упорно барабанила в его сознание, все настойчивей обращая внимание на деталь, что, то и дело исчезает, а потом снова появляется из-за ствола.

Взгляд Колямбо протрезвел. Справа, возможно, что-то есть!

Его рецепторы, выйдя из оцепенения, рассыпались стайкой разведчиков по близлежащему пространству. «Чувствовать шкурой», вот в чем было их предназначение. Мелкие, всюду сующие свой нос разведчики, рыскали в поисках возможных источников недоброжелательных флюидов, держа прямую связь со штабом – мозгом Колямбо. Боковое зрение не улавливало пока ни малейших изменений в очертаниях предметов. Да, и елка, находившаяся под подозрением, была метрах в двадцати, ее ствол нечетко расплывался в утренней серости леса. Может, и не было никаких дополнительных предметов? Внезапно, один из разведчиков кинул в эфир: «Я вижу это! Оно здесь – справа!»

Колямбо повернулся в направлении предполагаемой опасности, напряженно щуря глаза.

– Да, нет там ничего! – в голос тихо постановил он, скептически разглядывая ель, за которой якобы что-то было.

Рецепторы вида «чувствую шкурой» соврали. Точнее, соврали на этот раз. Странно, что они такие непостоянные. То ли сами они несовершенны, то ли обратная связь с мозгом хромает, неправильно их сигналы трактует, что ли?

Колямбо, наконец, перестал пялиться на ель. Вздохнул, чмокнул губами и огляделся по сторонам. Все бы ничего, если бы не то ужасное тело, что своими разумными глазами упорно смотрело прямо на него. Но сейчас было как-то не страшно, неприятно, но не страшно.

Он заметил свою палку-отмахалку, которую видимо выронил, плюхнувшись в обморок.

– Привет, мне тебя не хватало! – сказал он, взяв палку в руки и немного повертев.

Неподалеку раздался глухой треск, и что-то большое и черное, с проворством леопарда, отделилось от той самой подозрительной ели и помчалось вглубь леса. Колямбо, замерший на месте, стеклянными глазами следил за силуэтом, ретирующегося чудовища, пока через несколько секунд оно не затерялось за рядами деревьев таганайской чащобы. Движения существа были настолько бесшумными, кроме изначального треска ветки, что создавалось полное ощущение нереальности происходящего. Словно только что перед Колямбо промелькнул черный призрак, парящий над рыхлым снегом.

Рецепторы не подвели, вокруг действительно царила жизнь, причем во всех, даже самых неожиданных ее проявлениях.

Листровский с Шакулиным быстро шли по коридорам медицинского учреждения, где их принимал Альшанин.

– Евгений Палыч.

– Да, лейтенант. Есть какие-то мысли?

Оба не сбавляли шагу, стук их ботинок эхом разносился между недавно побеленными стенами.

– Мыслей, прямо скажем, много. Но мне показалось, что это вы хотели сказать нечто важное, когда мы так спешно выходили от Василия Борисовича.

Коридоры закончились, они вышли на улицу и остановились на крыльце.

– Вот что лейтенант, на сегодня, пожалуй, мы закончили. Обмозгуй все, что мы сейчас услышали, если ничего экстраординарного сегодня не произойдет, то можешь быть свободен. Завтра ты мне нужен свеженький, как майский листочек. Есть разговор.

Листровский взглянул на служебный автомобиль, ожидавший их.

– Я в контору, а ты прогуляйся, подыши свежим воздухом. Мысли лучше будут циркулировать. Договорились?

Шакулин, с видом не до конца понимающего человека, слегка кивнул.

– Все, Сергей, до завтра!

Капитан бодрым шагом устремился к машине. Шакулин глазами проводил его. Действия Листровского сейчас были неясны. Капитан как будто получал из каждой следующей встречи или беседы какие-то новые сведения. Очень нужные лично ему, и сразу же спешил уединиться, либо оборвать обсуждение этих данных.

Шакулину казалось, что его коллега постоянно что-то не договаривает. За этими размышлениями лейтенанту даже позабылась та информация, что они получили от медицинской экспертизы.

Он вышел за ограду учреждения и двинулся в сторону своего дома. Погода стояла чудесная, тихий теплый августовский денек, когда тебя не морит жарой и не пробирает холодом. Думать не хотелось. Причем вообще ни о чем не хотелось думать. Он просто шел, наслаждаясь внезапно образовавшейся по воле шефа прогулкой.

Впереди пробежал трамвай, Шакулин перепрыгнул, как делал это в детстве, через пути и двинулся было к магазину, как внезапно ему пересек дорогу мальчуган лет восьми.

– Сходи к директору краеведческого музея, – в спешке выпалил он, и пулей убежал за угол ближайшего дома.

Шакулин минуту стоял как вкопанный. Пока его случайно не толкнула одна парочка увлекшихся разговором женщин.

– Ой, простите, пожалуйста! – пролепетали дамы.

– Да нет, нет, что вы! Это я тут зазевался совсем. Встал посреди дороги.

Шакулин, все еще толком не придя в нормальное состояние, двинулся дальше, позабыв про магазин. Теперь его интересовал только этот мальчуган. Кто он такой? Что значит то, что он сказал? И вообще ему ли, Шакулину, предназначались эти слова? Если пацан не перепутал адресата и это не розыгрыш, то зачем нужно сходить к директору краеведческого музея?

Постепенно лейтенант пришел в норму. Стало понятно, что гонец убежал неспроста. Кинуть эту фразу и тут же смыться, его явно попросил кто-то, кто не мог сам подойти к Шакулину. Либо этот субъект не был уверен, что Шакулин – это Шакулин. Он ведь сейчас одет не по форме. Либо не хотел светиться, так как не мог знать реакции кгбэшника. Ведь тогда лейтенант явно заставил бы человека объясниться. В общем, возникло еще много вопросов.

Лейтенант остановился, раздумывая. «Идти или не идти? Вот в чем вопрос?» – проносилось сейчас в его голове. И как бы сам по себе он вдруг развернулся и зашагал по направлению музея, попутно взглянув на часы. Было еще только половина второго. Скоро все вернутся с обеда, а он как раз за эти полчаса и дойдет.

– Добрый день! – обратился он к вахтерше, зайдя в здание музея. – Подскажите, пожалуйста, где я могу найти вашего директора?

– А вы, собственно, кто?

От весьма наглого приема Шакулин немного опешил. И вправду, а кто он? Представиться кгбэшником можно успеть всегда. Тогда понятное дело, его тут же пропустят, еще десять раз подсказав, как найти кабинет начальника. Но это слишком грубый метод. Он пришел сюда неофициально, инкогнито, а поэтому также неофициально и хотел найти директора. К тому же, кто его знает, может мальчик просто дурачился или что напутал. Такая возможность по-прежнему существовала.

– Мы с ним договаривались о встрече в два часа, – продолжил Шакулин, внутренне готовясь, что такой ответ вахтершу не устроит, и рано или поздно придется вытащить удостоверение.

Вахтерша, на удивление быстро сдалась. Видимо, на самом деле, ее мало беспокоило, кто перед ней стоит, и вопрос был задан чисто формально. Наверное, она всех непрошеных гостей встречает таким образом.

– Поднимитесь наверх, седьмой кабинет. Он вроде уже вернулся из столовой.

– Спасибо, – сказал Шакулин и стал подниматься по лестнице.

Лейтенант чуть притормозил перед кабинетом, на котором значилось «Директор».

С чего же начать? А если директор не в курсе, и все это была шутка пацана? То, как выкручиваться потом из положения? Да, и вообще, сходить к директору музея, это совсем не означает, что директор тебя туда пригласил. Возможно, смысл несколько глубже. Если это связано с делом оборотня, то может быть у этого человека, есть какие-либо нужные сведения. И совсем не факт, что человек хочет ими делиться. А тот некто, кто подговорил пацана, как раз имеет представление об этих материалах, и знает, что они пригодятся в расследовании. Но кем тогда является этот осведомленный субъект?

У Шакулина снова возникла сотня предположений. Ясно было одно – начинать следует аккуратно. Отдать инициативу в первой стадии разговора директору. К тому же Шакулин может в любой момент сказать, что он сам все перепутал, или зашел не в тот музей, или чего-нибудь в подобном роде.

Лейтенант аккуратно постучался и открыл дверь. Весьма просторный кабинет уходил влево от входа, к широкому светлому окну. Вся стена напротив двери была занята стеллажами, на которых в рабочем беспорядке лежали вперемежку книги, журналы, печатные материалы, какие-то мелкие предметы и поделки, а также странная ритуальная маска, стоящая лицом к заходящим в кабинет. Справа, у стены, стояли чучела рыси и соболя. Все это дополняли белые оштукатуренные стены, что выдавало скудность финансирования этого заведения, и длинный директорский стол, во главе которого сидел внимательно смотревший на Шакулина мужчина в очках, лет пятидесяти пяти – шестидесяти, аккуратно одетый в светлый чуть желтоватый костюм.

Шакулин встретился взглядом с директором и понял, что совершенно не знает, как того зовут, а потому не может к нему обраться первым. Лейтенант так был занят другими мыслями, что напрочь забыл уточнить имя-отчество у вахтерши.

Секунды летели, разговор не начинался. Шакулин все больше и больше ощущал себя полным дураком, зашедшим в кабинет директора музея и не знающим, что сказать. Оставалось одно, применить немного грубое начало, звучавшее бы примерно так: «Вы директор?» Однако после подобных слов, весь план мог бы провалиться. А секунды все бежали, неловкое молчание переходило в стадию напряженного.

Наконец, директор приподнял брови, будто что-то вспомнил:

– Товарищ Шакулин! Лейтенант Шакулин, если я не ошибаюсь? – неуверенно уточнил он.

Теперь уже Шакулин повел бровью, но только от удивления:

– А как вы…? То есть, откуда вы меня знаете? – сейчас он четко осознавал, что Листровский в подобных обстоятельствах ответил бы куда оригинальнее.

– Вы меня, наверное, не помните, – все так же, не вставая из-за стола, продолжал директор музея.

Шакулин внимательно смотрел на сидящего перед ним человека.

– Простите, но… – лейтенант пожал плечами.

– Хотя, вероятнее всего, вы тогда не очень-то обращали внимание на людей в округе, – продолжил директор, уже поднимаясь навстречу Шакулину.

Лейтенант по-прежнему не понимал, о чем ему говорит этот человек, и пытался со скоростью метеора промчаться по всей своей ближайшей памяти, чтобы найти там его лицо.

– Нестеров Валерий Викторович, – представился директор, протягивая Шакулину руку и приветливо улыбаясь.

Кгбэшник неуверенно пожал ее:

– Да. Лейтенант Шакулин. – Он чуть было не забыл представиться в ответ.

Директор еще секунду смотрел в глаза своего посетителя.

– Понимаю, вы меня не помните. Вчера, на холме. Восьмое происшествие. Я тоже там был.

Шакулина наконец озарило. Стало ясно, что человек стоящий перед ним, просто вчера также присутствовал на месте убийства восьмой жертвы.

– А-а, так вы тоже там были? – уже почти непринужденно обратился Шакулин.

– Да, именно так. Я ведь так же в некотором роде участвую в расследовании. Кто-то вроде консультанта.

– Ну, теперь понятно, откуда вы можете знать мое имя.

Правда, Шакулин упорно не мог вспомнить, видел ли вчера на холме своего нового знакомого. Но мало ли! Там еще столько разных чинов бродили рядом с машинами.

– Вы проходите, садитесь, товарищ лейтенант. Кстати, как вас зовут?

– Сергей, Сергей Анатольевич.

Шакулин удобно расположился на самом близком к директорскому месту стуле, а Нестеров занял свое немного пошарканное кресло.

Повисла небольшая пауза. Лейтенант решил заполнить ее тем, что еще один раз оглядел кабинет. Его внимание снова остановилось на странной маске, которая теперь показалась ему более устрашающей.

– Откуда она у вас? – Шакулин кивнул в направлении заинтересовавшего его предмета.

– Ее привез мой товарищ в 53-м году. Он был вместе с экспедицией в центральной Африке. Это ритуальная маска вуду.

– Вуду? Это племя?

– Нет, что вы! – всплеснул руками Нестеров. – Вуду, это ритуал черной магии. Она в большом почете среди неграмотного населения Африки, особенно экваториальных регионов.

– Значит, черной магии, – все еще смотря на маску, проговорил Шакулин.

Нестеров согласно покачал головой.

Наконец, лейтенант оторвался от созерцания маски Вуду и взглянул на директора музея.

– Ну, может тогда к делу, Валерий Викторович? Кстати, поясните, пожалуйста, что это за мальчик сегодня подбросил мне идею сходить к вам?

Нестеров усмехнулся и отвел свой взгляд от настырно уставившегося на него чекиста.

– Это мой внук.

– То есть это был не случайный мальчишка, бросивший совсем неслучайную фразу?

– Да, мне хотелось узнать вашу реакцию.

Шакулину вдруг стало казаться, что с ним начинают играть в какую-то невнятную игру. Тон лейтенанта сменился с доброжелательного на требовательный. В конце концов, именно Шакулин здесь являлся представителем власти, а директор музея, хоть он и директор, хоть он и старше по возрасту, и видимо имеет какой-то вес в научной среде, все же должен с большим пиететом относиться к людям из конторы.

– Реакцию на что? – чуть ли не процедил он.

Нестеров откинулся в кресле и, стремясь не проиграть этот психологический мини поединок, уловив смену настроения своего гостя, посмотрел тому прямо в глаза.

– Если бы вы сочли это за некую шутку или озорство неизвестного вам мальчика, то я бы понял, что ошибся в вас. Вы не пришли бы сюда, так как не посчитали бы сие происшествие важным. А я бы сделал вывод, что вы не готовы адекватно воспринять информацию, которую я могу предложить. Потому как сведения, какими я обладаю, требуют несколько большего, чем просто качества отличного оперативника. Здесь нужен тонкий подход. С позиций не совсем консервативных.

Нестеров взял паузу.

– Когда я наблюдал за вами с капитаном вчера на холме, мне показалось, что вы, товарищ лейтенант, как раз имеете такую жилку.

– Вы обладаете информацией, если я правильно понял, неофициального характера, требующую деликатного подхода? – немного успокоившись, уточнил Шакулин.

– Вот видите, как вы все четко уловили. У меня, назовем ее так, есть информация к размышлению, которая при хорошем анализе, приводит к потрясающим выводам.

Шакулин окончательно остыв, положил обе руки на стол, давая понять, что готов к доверительной беседе:

– Что это за данные?

– Сейчас покажу.

Нестеров встал из-за стола и прошел к сейфу, стоящему в углу кабинета.

– Вы храните эти материалы в сейфе? – удивился лейтенант.

– Да, я считаю их достаточно важными, чтобы не всякий пришлый мог их разглядывать.

Нестеров достал увесистую папку, в которой на вид было страниц шестьдесят-восемьдесят, и положил ее перед собой на стол. Шакулин разглядел, что на папке нет ни единой надписи, кроме небольшой зарисовки в верхнем правом уголке, по-видимому, сделанной самим Нестеровым. Карандашные штрихи складывались в фигуру странного существа.

– Здесь материалы, которые я собирал по всем возможным архивам Челябинской области, – при этих словах Нестеров стукнул ладонью по папке. – Вам как, лучше дать почитать, или вас устроит мой рассказ?

– Ну, давайте, сначала вы мне вкратце расскажите, что там внутри.

– Хорошо. Для затравки… – Нестеров осекся. – Кстати, а вы Сергей Анатольевич, из местных, вы из Златоуста?

– Почти. Я вообще из Свердловска. В Златоусте живу четыре года, по распределению сюда попал.

– Ясно. Тогда начну, чуть издалека. Вы видимо знаете, что наш город обязан своим зарождением заводу, построенному в 50-х годах восемнадцатого века тульскими промышленниками Мосоловыми.

По лицу Шакулина стало очевидно, что он не до конца в курсе, поэтому Нестеров решил расширить повествование об основании города.

– Итак, в 1751 году в Оренбурге Мосоловы подписали контракт на строительство Златоустовского завода. Есть мнение, что образ Иоанна Златоуста был фамильной иконой Мосоловых. Отсюда и пошло название. Правда, это лишь одна из версий.

– Вы знаете, честно говоря, для меня это открытие, – поделился мыслями Шакулин. – Никогда, не вдумывался в название города.

– Не вы один, Сергей Анатольевич. Вам еще простительно, вы свердловчанин. А здесь далеко не каждый местный вам расскажет, почему его город называется Златоустом.

Нестеров наконец-то раскрыл папку, и стал вынимать из нее какие-то листы, некоторые из них были совсем старыми и потрепанными. Было видно, что со временем желтизна бумаги начинала съедать чернила на многих материалах.

– Но продолжим. – Валерий Викторович вдруг как-то свел все листы обратно в одну стопку и, глядя на Шакулина, вернулся к рассказу. – Дело было осенью 1752 года. В один из дней после начала работ по строительству завода к рабочим вышла из леса какая-то ободранная старуха. И, признав в одном из приказчиков Мосолова, главного на стройке, принялась говорить о том, что нельзя ничего здесь возводить и нарушать древний покой леса. А не то их постигнет кара.

Однако приказчик был занят работой и не обращал на нее никакого внимания, продолжая дальше ходить по стройке и давать рабочим указания. Старуха от него не отставала и все настойчивей говорила одно и то же. Приказчик же, кстати, сохранилась его фамилия – Воронов, пытался отстраниться от ее назойливого внимания. Он, не задерживаясь ни на секунду на месте, ходил от одного участка к другому. Однако при этом потихоньку заводился.

В конце концов, когда старуха в десятый раз схватила его за рукав, громко нашептывая все те же слова, у него не выдержали нервы. Воронов с силой отпихнул от себя старуху. Да так здорово, что та отлетела от него как щепка, и грохнулась на камни, серьезно разбившись. Все всполошились, Воронов сам перепугался и кинулся к старухе. Однако та уже испускала дух.

В последние секунды она вдруг рванула на себя склонившегося рядом Воронова. Прорычала ему что-то на ухо. От чего у приказчика аж побледнело лицо. И неожиданным рывком руки распорола тому ладонь своим длинным ногтем. После чего отошла в мир иной. А у Воронова из ладони открылось обильное кровотечение.

Шакулин чуть ли не с открытым ртом слушал повествование директора музея, глядя на его волшебную папку. Казалось, он сейчас сам представлял всю картину тогдашних событий.

– Но самое странное началось потом. Через несколько дней Воронов исчез со стройки и не появлялся почти месяц. По нему уже хотели писать Мосоловым, что, дескать, пропал без вести. Как нежданно-негаданно группа охотников нашла его в лесу, близ Двуглавой сопки. Вид его, как писали в донесении, был ужасен. От одежды остались лишь лохмотья, весь черный от грязи, с совершенно обезумевшим лицом он не мог даже сам передвигаться. Его отмыли-отчистили, поместили в лазарет. Однако здравый ум к нему больше не вернулся. С испуганными глазами все время смотрящими куда-то сквозь собеседника, Воронов с нескрываемым трепетом постоянно говорил одну и ту же фразу: «Мою душу похитили! Мою душу похитили!» При этом часто впадал в припадок, крича абсолютно нечеловеческим голосом, и изворачивался на кровати, будто над ним издевались стаи невидимых чертей. У всех окружающих от такого зрелища аж кровь в жилах застывала.

Нестеров взял паузу, чтобы налить в стакан воды и немного отпить ее.

– После этого события со стройки постепенно начали пропадать люди. Пошли слухи, что старуха прокляла то место, и что каждый, кто останется, обретет участь Воронова.

Шакулин все же решил уточнить:

– Валерий Викторович, как они начали исчезать? Сбегали со строительства или пропадали в лесу?

– Поначалу думали, что люди стали сбегать, кто куда, от греха подальше. И действительно, пара-тройка человек, удрапали восвояси. Однако затем при дальнейшей вырубке леса под строительство, стали находить обезображенные полусгнившие трупы. Дело дошло до того, что сами Мосоловы пожаловали на стройку проконтролировать, что происходит. И привезли с собой священника. Тот отслужил пару обрядов, и все прекратилось. Люди перестали пропадать, и в дальнейшем стройка шла без сучка, без задоринки до самого конца. Завод заработал в 1754 году, и больше никаких чудных случаев там не происходило.

– А что сталось с приказчиком Вороновым?

– Отдал-таки он свою душу богу через пару месяцев, как его нашли.

– Умер?

– Нет, там история тоже странная. При переезде, или как там, по-вашему, при передислокации лазарета, прямо на носилки, на которых несли бывшего приказчика с крыши упал увесистый валун. Кто-то говорил, что это месть старухи, которая сама погибла на камнях от его руки. Другие шептались, о неком заговоре. Многим рабочим осточертело слышать вопли Воронова, особенно по ночам, вот и решили его так невзначай зашибить. Все равно, по сути, не человек уже.

Шакулин был очень увлечен всем услышанным и, хотя не до конца понимал, каким боком это относится к делу, которое они расследуют вместе с Листровским, был готов слушать и слушать дальше.

– А откуда у вас все эти сведения? – спросил он директора музея. – Неужели что-то подобное можно отыскать в архиве?

Валерий Викторович улыбнулся с легкой хитрецой.

– Основой для воспроизведения тех событий послужили три источника. Первый – архивные материалы по строительству завода, они частично были в нашем хранилище, частично в Оренбурге. Второй – отчеты приказчиков тех самых Мосоловых, за годы строительства, сформировавшиеся в полноценный труд, сохранившийся в Ленинской библиотеке. И третий – дневник одного из рабочих стройки, Ивана Нижегородова. Кем он был, точно неизвестно, может крепостной, может из вольных. Понятно только то, что он был обучен грамоте. В его дневнике отмечены все главные события, от начала возведения, до 1759 года, то есть, когда завод уже функционировал.

В Шакулине тут же проснулся оперативник:

– И что же показания всех источников совпадают?

– Я ждал этого вопроса, – на губах директора музея по-прежнему гуляла хитрая улыбка. – Вы же из органов. – Директор взял небольшую паузу. – Так вот, на счет совпадений. Скажем так, два из трех источников почти полностью соответствуют друг другу.

– Отчеты приказчиков Мосоловых и дневник некоего Нижегородова?

– Точно, товарищ лейтенант! Архивные материалы носят более официальный характер. В них скорее сухая статистика, – усмехнулся в конце Нестеров. – Хотя даже там есть упоминание о пропаже Воронова со стройки и о том, как его нашли затем. Правда, сами понимаете без особых подробностей.

– То есть можно с определенной долей скепсиса считать эти источники достаточно достоверными?

– Да, вы правильно выразились – с определенной долей скепсиса. Человеку, тем более малограмотному и напуганному, свойственно преувеличивать.

– Это вы о Нижегородове?

– О нем.

– С чего вы взяли, что он был напуган? – оживился Шакулин.

– Это хорошо заметно по тому, как он пишет о тех событиях. Думаю, когда вы начнете читать его дневник, сами поймете, о чем я говорю. А по поводу отчетов приказчиков господ Мосоловых, могу сказать только то, что Мосоловы строго-настрого требовали от своих людей точных и развернутых отчетов, в которых должны были быть отражены все события, происходившие на строительстве завода.

– Понятно, – Шакулин откинулся на спинку стула. Его взгляд перешел с Нестерова на потолок, а затем на раскрытое окно, из которого веяло запахом летнего дня. – Хорошо, Валерий Викторович, а для чего вы мне это рассказали? Это имеет какое-то отношение к делу?

– Об этом судить уже вам, лейтенант…

– Мне?

– Нет, вы не дослушали. Судить действительно вам, но мой рассказ еще не окончен. Здесь много других тайн. – Нестеров снова с удовольствием похлопал свою папку с неизвестным существом в уголке. – Это лишь начало. Прелюдия, скажем так.

Директор музея принялся снова перебирать содержимое папки. Наткнувшись на стопку бумаг, сцепленных между собой большой канцелярской скрепкой, он причмокнул губами:

– А вот это уже, на мой взгляд… – слова «на мой взгляд» он выделил особо, – может иметь прямое отношение к тому делу, которое вы сейчас расследуете.

Нестеров подошел к окну, чтобы его закрыть. Погода на улице за последние десять минут вдруг стала стремительно изменяться. На город наползли сероватые грязные тучи, сильный порывистый ветер начал временами проноситься по крышам домов. Нестеров закрыл раму, но форточку оставил слегка приоткрытой, чтобы не стало совсем душно, после чего вернулся к столу.

– Итак, начнем с конца предыдущей истории. – Директор музея стал формировать из одной стопки бумаг четыре новых, уже меньшего размера. – Так вот. Как вы помните, после того как священник, привезенный Мосоловыми, отслужил молитву на строящемся заводе, все будто бы успокоилось. Рабочие перестали исчезать, в лесах больше не находили обезображенные трупы. Про Воронова тоже быстро забыли. Однако, – Нестеров многозначительно поднял указательный палец, – в 1814 году в местных лесах обнаружили обглоданные дикими животными трупы людей. Только за тот один год, по официальным справкам, пропало около десяти охотников и двадцати других горожан.

– Их что подразделяли на охотников и прочих?

– Да, охотничье братство на Урале тогда было особенно крепким. Здесь ведь богатейшая природа, множество всякой дичи. Именно в среде охотников сначала забили тревогу. Больше всего было найдено трупов в местности вокруг горы Терентьихи, а также в чаще между Монбланом и Ицылом.

– Есть точная статистика, сколько и где?

– Нет, только воспоминания охотников. Знаете, в Златоусте живет одна удивительная семья! Вам с ними обязательно следует познакомиться. Потомственные охотники, от прапрадеда к прадеду, ну и так далее. У Глазьевых фамилия неспроста такая, у них в роду все меткими стрелками были. Но самое замечательное в том, что каждый из них вел дневник, в свое время.

Шакулин пытливо уставился на папку директора музея, пытаясь определить, могут ли в ней находиться те самые дневники Глазьевых. Нестеров перехватил направление взгляда чекиста.

– Нет, что вы, Сергей Анатольевич! Эти дневники хранятся у них дома, в семье. Но я их внимательно изучил, и выписал все необходимые сведения за те годы, когда происходили непонятные события.

– Ну, хорошо, и что же дальше? – весь вид Шакулина выражал его желание поскорее перейти обратно к повествованию о происшествиях прошлых лет.

Нестеров продолжил:

– В охотничьей среде в те времена ходил один упорный слух, что в таганайских лесах завелся оборотень – огромный полуволк-получеловек. Поговаривали, что некоторые даже видели его издалека, причем опять же у Ицыла или Терентьихи.

– Валерий Викторович, у вас в кабинете есть карта?

– Карта Таганая?

– Да.

– Конечно есть, я что-то сразу и не догадался ее раскрыть. – Директор музея выскочил из-за стола. – Хорошо, что вы напомнили, у меня есть очень подробная карта здешних мест, именно Таганая, от Златоуста до Миасса.

Нестеров извлек из шкафа бумажный рулон.

– Вот, смотрите-ка, – проговорил он, после того как они вдвоем нависли над большим полотном карты.

– Так, а из Глазьевых, этого оборотня кто-нибудь встречал?

– Чуть позже об этом. В дневнике Алексея Глазьева, который жил в начале девятнадцатого века… Это прадед Владимира Глазьева, нынешнего из Глазьевых, – решил уточнить директор музея. – Говорится о том, что друг Алексея, встречал на Старых вырубках страшное уродливое животное, с виду похожее на большого волка, ходящего почти как человек.

– Фантастика! – без эмоций проговорил Шакулин. Он уже заметил, что, общаясь с Листровским несколько дней, стал часто вести себя так же, как и он, крайне сдержанно и настороженно. Но сейчас не это больше всего занимало голову лейтенанта. А тот факт, что существо, которое описывается в дневнике Алексея Глазьева, и с которым якобы встречался на Старых вырубках один из охотников того времени, потрясающе смахивает по описанию на ужасного волка-переростка с получеловеческим строением тела, запечатленного на черно-белых фотографиях по делу «Уральского оборотня» 20-х годов нынешнего века. Шакулин пока не знал, имеются ли у директора музея сведения об операции ВЧК по уничтожению уральского оборотня, все-таки она была секретная, поэтому решил временно не обозначать своих текущих мыслей, а лучше продолжить слушать Нестерова дальше. – Чем же все тогда закончилось, Валерий Викторович?

– Да вот ничем. Как-то странно все закончилось.

– То есть?

– Последний раз, вот так, беспричинно пропал в лесах один рабочий с завода в декабре 1817 года, как писал в дневнике Глазьев. И на том – все. Больше ничего подобного на веку Алексея Глазьева не случалось.

– В смысле, оборотня так и не подстрелили?

– Нет, никто и не пытался на него охотиться. Говорили, что он абсолютно не восприимчив к обычным пулям.

– Ну, да. Я слышал, что по оборотням серебряными пулями постреливают, – иронично ухмыльнулся Шакулин.

– Там не до серебряных пуль было. Никто вообще не верил, что волка возможно убить. Нечистая сила! Чудище! Вы же понимаете, какие раньше поверья существовали? Тем более, здесь, в глубинке, в лесах. Тут столько историй тебе расскажут, что напрочь пропадет всякое желание в горы заходить и в чащи пускаться!

– Ну, ясно. Получается, что три года тогда продлилась эпопея с оборотнем. – Шакулин тут же вспомнил еще две вещи. Первое – до того, как полуволка уничтожил отряд ВЧК в 1924-м, он хозяйничал в местных лесах где-то три года, как раз. Второе – если сейчас они с Листровским тоже имеют дело с оборотнем, то срок пока маловат, всего два года. Неужели ждать еще как минимум один?

– На самом деле, почти четыре года, – подвел итог Нестеров.

Оба немного помолчали. На улице разыгралась настоящая буря. Небо полностью скрылось в темно-серой пелене, ветер с силою склонял крепкие тополя, стоявшие в ограде музея. Периодически слышались хлопки дверей и окон, закрывающихся от сквозняка.

– Вот погодка-то, а! – заметил Нестеров. – А ведь так хорошо с утра было!

– Да, это точно, – согласился Шакулин. – Как бы еще ливень не пошел. Тогда я у вас надолго останусь.

– Не переживайте, товарищ лейтенант, сейчас только четыре часа дня. А такие бури у нас обычно пролетают быстрее метеора. Уляжется через час-другой.

– Хотелось бы верить, – Шакулин поднялся со своего места и прошел к столу директора взглянуть на листы из папки. – Вы позволите, Валерий Викторович?

– Конечно, конечно, смотрите, – отозвался Нестеров, который, стоя у окна, наблюдал за превратностями стихии.

Шакулин стал перебирать бумаги, внимательно оглядывая их содержание.

Нестеров решил продолжить:

– Но дальше – еще интереснее.

Шакулин поднял голову. Директор музея вернулся обратно к столу, взял с него другую стопку бумаг и, плюхнувшись в стул для посетителей, перешел к следующей главе своего рассказа.

– Шел уже 1878 год. Отмечу сразу, что больше никаких подозрительных случаев в период с декабря 1817-го по 1878-ый, не было. И вот, в октябре 1878 года, на группу охотников, которые шли вдоль течения Малого Киалима… – Нестеров быстро показал на карте небольшую реку в глубине Таганая. – … Набросился огромный неказистый с виду зверь с волчьей пастью, но при этом прямоходящий.

– Сколько их было? – тут же прореагировал Шакулин.

– Людей было четверо. И один из них – Иван Глазьев, сын Алексея Глазьева. Правда, Ивану тогда уже шестьдесят стукнуло, но это отношения прямого не имеет. Главное, что он стал непосредственным свидетелем, и в точности описал все перипетии в своем дневнике. А дело было так. Ближе к вечеру, что-то около пяти часов, из зарослей на них выскочил этот зверь. Охотники как раз небольшой привал сделали, развели костер. Наверное, это и привлекло оборотня. Когда он появился, все оторопели. Иван пишет, что, завидев чудовище, секунд на десять просто впал в ступор. За это время оборотень успел убить двоих его товарищей. Иван опомнился, выхватил ружье и пальнул в зверя почти в упор, но на шкуре того крови не появилось. Иван подумал, что промахнулся и кинулся бежать. Самое любопытное, что оборотень не стал его преследовать. Иван еще два дня бродил по лесам, пытаясь находить свободные от деревьев места. Зная из дневника своего отца – Алексея, что чаще всего в 1814-1817 годах трупы находили вокруг Терентьихи или в чащах между Монбланом и Ицылом, домой решил возвращаться через горы Большого Таганая. Спустившись у Двуглавой сопки к течению Тесьмы, дальше до Златоуста шел вдоль ее русла.

– А четвертый охотник? Их же четверо было? – Шакулин аж подался вперед к карте, будто на ней было обозначено, что стало с четвертым.

– Вы не поверите, это тоже какое-то чудо, как и то, что Иван сумел сбежать от зверя. Но их четвертого товарища через пару дней нашли живого и невредимого лесники из поселка Киалимские печи.

– Значит, четвертого оборотень не тронул?

– Нисколечки.

– Получается, двоих убил, а двоих зачем-то отпустил?

– Да, получается именно так.

– Не понимаю, дикие звери обычно не действуют подобным образом.

– Вы забыли, Сергей Анатольевич, мы явно имеем дело не с простым диким зверем.

– Ну, я помню, что его оборотнем зовут. – Шакулин побарабанил в задумчивости пальцами по столу. – Хорошо, а что рассказывал тот четвертый, он тоже удрал?

– Он ничего не помнил. Вообще ничего не видел, ни зверя, никого. Очнулся, вокруг лежат двое его растерзанных товарищей, в ужасе убежал с того места.

– Странно это.

– Вы не заметили, лейтенант, мы очень часто в процессе нашего разговора призносим слова «странно», «странный» и прочие однокоренные.

– Заметил. – Шакулин по-прежнему в задумчивости глядел на карту Таганая, местность которого теперь все больше напоминала страну чудес.

Наконец он оторвался от собственных мыслей:

– Ну, ладно. Я ведь так понимаю, этим случаем началась новая эпопея с оборотнем?

– Точно. На этот раз такая молва пошла среди жителей, что никто и не пытался в лес носу казать. Боялись. Однако у Ицыла опять нашли пару трупов растерзанных людей. А несколько смельчаков, пошедших-таки в долину, утверждали, что видели огромного прямоходящего волка, наблюдая его как раз с вершины Терентьихи.

– Снова Ицыл и Терентьиха. Логово у него там, что ли?

– Может быть, – согласился Нестеров.

– Так, и чем же все закончилось?

– Да, ничем. Вроде время шло, все было нормально. Ни трупов, ни пропавших. Было еще кое-что. Вроде как один охотник с Карабаша утверждал, что стрелял в огромного странного волка и даже подстрелил. Тот раненый скрылся в ельнике. Но это так. Слухи, ничем не проверенные. Даже Иван Глазьев им не очень-то верил. Хотя сам в упор палил в оборотня. А ружье у Ивана было серьезное, медведя мог с одного выстрела свалить.

Нестеров закончил и перебазировался в свое кресло.

– Ну, а последнее возвращение оборотня в наши леса. – Он взял в руки еще одну стопку бумаг. – Было в 1921-1924 годах. Но вы, наверное, о тех временах больше меня знаете. На оборотня ведь, в конце концов, облаву устроили. Специальный отряд ВЧК из Москвы к нам приезжал. Носились за ним по всему Таганаю чуть ли не месяц. И даже говорили люди, что убили его, а тело в спецконтейнере доставили к вагону поезда.

Шакулину понравились последние слова о том, как тело уральского оборотня доставили к вагону поезда. И вправду, люди, не зная, как то или иное событие разворачивалось на самом деле, любят выдумывать загадочные истории. Может, и был какой-то контейнер, но Шакулин-то точно знал, что поверженное чудовище через пару десятков секунд растаяло, словно снегурочка, на глазах у всего отряда ВЧК, превратившись в горстку пепла. Кстати, пепел возможно и отправили в контейнере. Но об этом лейтенант Нестерову говорить не стал.

Шакулин, погруженный в свои мысли напряженно глядел в одну точку, он как полководец изучал театр событий – карту Таганая. Его размышления прервал директор музея.

– Ну, так что вы думаете, Сергей Анатольевич, по поводу всего этого?

Шакулин оторвался от карты. Немного помедлил с ответом и сказал:

– Все это, безусловно, впечатляет, Валерий Викторович. И могу добавить от себя, что-то подобное я ожидал рано или поздно найти. Но когда с этим непосредственно встречаешься, образуется доля того самого здорового скептицизма. Поэтому я пока не готов однозначно принять или отвергнуть вашу версию.

– Стоп, стоп, – смутился Нестеров. – Я вам не предлагаю никаких версий. В этой папке мною собран материал, касающийся событий, происходивших в данной местности, начиная с самой постройки Златоустовского завода, причем событий, имеющих, на мой взгляд, весьма очевидную общую канву или скорее персонажа, так скажем.

– Да, но как раз участие во всех этих событиях персонажа, о котором мы говорим, совсем не доказано. Скорее, если верить источникам…

– Поверьте мне, – перебил Шакулина директор музея, – этим источникам можно верить.

– Так вот, – продолжил лейтенант, – если верить источникам, то очевидно лишь то, что в определенные периоды жизни города или местности, в ваших лесах происходило слишком много необъяснимых событий. При этом есть только одно прямое свидетельство нападения странного животного на человека. Я говорю о дневнике Ивана Глазьева. И то, возможно, в страхе он мог что-то напутать или преувеличить.

По всем бессловесным реакциям Нестерова сейчас было очевидно, что он в корне не согласен с выводами Шакулина и вообще видимо почти разочаровался в нем как в идейном партнере. Он недовольно хмыкал, пожимал плечами, делал недоуменный взгляд. Лейтенанту тоже не хотелось в данный момент терять этого человека как союзника, поэтому дабы их противоречия не перешли определенную грань, он решил, что пора заканчивать их встречу и лучше на какой-нибудь нейтральной ноте.

– И все-таки, Валерий Викторович, вы должны меня понять. Я как представитель органов не могу так сразу принять все на веру. По крайней мере, мне нужно более детально ознакомиться с вашими документами. Я ни в коем случае не ставлю под сомнение истинность вашего рассказа. Мне просто для начала надо изучить содержимое вашей папки.

Нестеров все равно был не очень доволен.

– Да, хорошо, – ответил он.

– Я обещаю, что верну ее вам… – Шакулин прикинул, сколько времени ему понадобится, – … я верну ее вам через два дня, в четверг. Это нормальный срок?

– Можете позже, я не тороплю.

– Ясно, но я думаю, мне все-таки хватит двух дней.

Нестеров вяло покивал головой. И судя по тому, что теперь директор музея старался не встречаться взглядом с кгбэшником, Шакулин понял, что все же не смог смягчить его. Но иначе лейтенант не мог, он намеренно поставил под сомнение правдивость фактов из папки, хотя в душе верил почти каждому слову. Но уж очень не хотелось сейчас выглядеть неким простаком. Так как и Листровский и этот Нестеров, похоже имели свои взгляды на расследование. И, кажется, начинали делать попытки использовать Шакулина в своих целях. А лейтенант совсем не хотел стать элементарным проводником чужих идей. Его как раз интересовала правда.

Лейтенант шагнул к директору музея и протянул свою руку, намеренно смотря тому в глаза:

– Большое спасибо, Валерий Викторович, что бы вы сейчас ни думали, я вам очень благодарен за все сведения. Возможно, именно ваша помощь окажется ключевой в разрешении нынешнего дела.

Задерживаться было нельзя, чтобы не потускнел финальный аккорд, а потому, дождавшись ответного рукопожатия, Шакулин быстро двинулся к выходу из кабинета.

– До свидания, Валерий Викторович!

– До свидания.

Закрыв за собой входную дверь в музей, Шакулин отметил, что пока он находился в заведении, на улице, мягко говоря, многое изменилось. По городу, исходя из пейзажа, явно промчалась буря. Внутри здания ее присутствие ощущалось только по частым дребезжаниям стекол в оконных рамах кабинета. Однако полностью увлеченный рассказами Нестерова, Шакулин даже не замечал, что же конкретно творится за стенами.

Небо по-прежнему оставалось серым, накрапывал небольшой дождь, было холодновато. Шакулин аж поежился. Сыро и неприятно. Вокруг, куда ни кинь взгляд, валялось множество сломанных веток деревьев. В лужах, все еще подергиваемых рябью от прохладного ветра, плавали десятки сорванных зеленых листьев. Оценив ситуацию с тучами, а они становились более редкими и белесыми, Шакулин вышел за ограду заведения.

Его летние мокасины моментально промокли, влажные ноги тут же стали охлаждаться. Он прибавил шагу, до дома было еще далеко. Повернув за угол, Шакулин отметил, что результаты бури оказались несколько более серьезными, чем показалось ему сперва. На путях стоял обесточенный трамвай, перед самым носом которого лежали провода, оборванные свалившейся старой липой. Вокруг крутились ремонтники в оранжевой спецодежде, пытаясь распутать замысловатый клубок проводов и веток дерева.

– Ничего себе погода разыгралась! – присвистнул Шакулин.

Ноги Шакулина совсем промерзли. Он абсолютно некстати вспомнил, что давно не посещал туалет. И ему, как часто бывает в подобных ситуациях, тут же захотелось его посетить. А до дома еще три остановки, минут двадцать ходьбы, общественных туалетов по дороге не предвидится. Идти искать потаенный уголок в каком-нибудь дворе, как-то стеснительно. Значит, нужно прибавить шаг и отвлечься от мыслей о насущном. Помогает. По крайней мере, на первое время.

Он заставил себя мысленно вернуться к результатам разговора с Нестеровым.

Шакулин лишь однажды оторвался от размышлений. Проходя мимо одного двора, он увидел, как через поваленные ветки деревьев прыгает его сегодняшний новый знакомый, внук директора музея, который так неожиданно скорректировал путь лейтенанта. Причем возможно не только путь по улицам города, но и жизни. Мальчик не видел чекиста, и все так же увлеченно развлекался «дарами» стихии вместе со своими друзьями.

Шакулин взглянул на папку Нестерова, положенную внутрь пакета, дабы не промокла под моросью. Что за чудо-юдо нарисовано в верхнем углу? Может, этот рисунок ничего не значил? Это существо не слишком походило на оборотня.

Шакулин увидел свой дом. Тут же вспомнил о том, как он удачно отвлекся от мыслей про нужду в туалете, и быстрее помчался к двери подъезда.

– Здравствуйте, Сергей Анатольевич! – поприветствовала его перед самым входом старушка, соседка с первого этажа.

– Здравствуйте! – ответил лейтенант, не снижая шага.

– Какая ужасная погода, не правда ли? – продолжила старушка вдогонку убегающему Шакулину.

– Вы правы, погодка, что надо! Очень соответствует моменту.

– Что вы сказали? – не расслышала старушка.

Но лейтенант уже закрыл за собой дверь.

– Это Листровский, – сказал в трубку телефона капитан, набрав московский номер.

– Здравствуй, капитан. Что там у тебя, что судмедэкспертиза показала?

– Я думаю, Артем Алексеевич, наш парень здесь. Это он.

Возникла пауза, которую через несколько секунд прервал московский адресат:

– Ты в этом уверен?

– Определенно. Один-то уж точно.

– Не понял тебя, капитан, – голос в трубке повысился. – Что означает, один-то уж точно?

– Если верить результатам и самому эксперту, то мы имеем два объекта. Так что, скорее всего, их действительно двое. Напрягает только кое-что.

– Что? Не тяни.

– У них разный почерк, и, вероятно, разное строение челюстей и тела.

– Такого не может быть, если они там оба, то откуда разные челюсти?

– Вот и я думаю, номер два – определенно наш объект, то кто номер один? В материалах экспертизы есть примерный рисунок. Все разное – челюсти, расположение зубов. К тому же, если верить доктору, лапы тоже разные. Про различия в почерке нападения я уже упоминал. – Листровский замолчал.

– Подожди, подожди. Ты все проверил? Этот первый номер не может быть просто каким-нибудь диким медведем, волком или еще кем?

– Стопроцентно утверждать не могу. Но, глядя на рисунок челюсти этой зверушки, я с трудом представляю, как объект действительно выглядит.

– Ну, хорошо, какие твои действия?

– Буду копать дальше, нужно больше сведений. Мутации могли быть?

– Они возможны.

– Ясно. В общем, по одному из объектов я уверен.

– Я тебя понял. Определяйся по номеру один. Было бы неплохо попытаться установить визуальный контакт хотя бы с кем-то из этих животных. В центре начинают волноваться и торопить с разрешением ситуации. Скоро они могут не выдержать и вмешаться сами. Нам этого не нужно, сам понимаешь. Иначе все труды будут бесцельны. Мы не можем просто так провозгласить, что потеряли тогда объект. В общем, докручивай, капитан. Но побыстрее, у тебя неделя, не больше.

– Я все понял. До свидания, Артем Алексеевич.

– До свидания.

В телефоне Листровского пошли прерывистые гудки.

Глава седьмая. Инцидент у станции «Уржумка»

Пошатываясь от усталости, Колямбо, наконец, вышел к той развилке тропинок, которую вчера умудрился пропустить.

– М-да, немудрено заплутать. – Он рассматривал, как одна из снежных дорожек, незаметно отделяется от другой, той самой, нужной ему, и медленно начинает сворачивать влево.

Ему вдруг почудилось, что чей-то голос снова проник в мозг. Колямбо замер. Нет, показалось, никаких голосов, все нормально. Он с облегчением выдохнул. Последние два часа то и дело возникало ощущение, будто кто-то пытается пробраться прямо в его сознание и нашептать этим таинственным металлическим голосом очередную фразу, типа: «Убирайся от сюда!», или что-то в этом роде. Но пока все фразы были только плодом воспалившегося воображения. Колямбо так долго думал о голосе, что понял, чем он отличался от его собственных мыслей. Он отличался акцентом, каким-то нечеловеческим акцентом, как будто говорящему было трудно правильно произносить слова. А вот собственные мысли Колямбо лились спокойно, без затруднений, без акцента, они отлично говорили на родном языке.

Колямбо в очередной раз настороженно огляделся по сторонам. Нет ли где той – второй странной твари? Не прячется ли за деревьями, не подкрадывается ли сзади, как первый монстр, чей голос видимо и пробрался ночью в мозг туриста?

«Монстры-телепаты! Я либо схожу с ума, либо сошел с ума, либо здесь все сошло с ума! Да, где же люди, наконец!»

На часах было одиннадцать утра, и надо было решать один важный вопрос. Куда теперь, собственно говоря, идти? И что вообще делать? Ведь, как ни крути, а он сейчас один в лесу. Его наверняка потеряли. А еще та дурацкая ситуация с Димкой, свалившимся со скалы. И еще есть ни о чем не знающая часть отряда в лагере.

«Господи, что же происходит!» – в душе воскликнул он.

«Ладно, спокойно, спокойно».

«Спокойствие, только спокойствие, дело то житейское!»

«Надо просто идти обратно к Трем братьям. И хотя, скорее всего, там уже никого нет. Идти лучше именно туда».

Колямбо инстинктивно отталкивала идея, еще раз попытаться попасть в лагерь.

«В конце концов, просто начнем по порядку искать кого-нибудь. Ближе находятся Три брата, поэтому отправляемся к ним. Если у скал никого нет, пойду на кордон к лесникам, там вроде телефон должен иметься. И Муха к ним побежала, следовательно, на кордоне, точно знают что-нибудь. Да и вообще выведут из леса. – Колямбо усмехнулся. – Мне ведь сейчас главное найтись. Группу видимо я уже потерял».

– Все, хватит болтать, – сказал он уже вслух. – Пошли к Братьям.

Колямбо двинулся по объединившейся тропинке ускоренным шагом, часто искоса поглядывая назад. Деревья в этой части леса росли не так кучно, и были низкорослы, поэтому пространство за их ветвями и стволами просматривалось далеко. Под ногами поскрипывал свежий снежок, однако днем это был не единственный звук, говоривший о том, что вокруг живая природа. Именно сегодня и в этот час, воспользовавшись передышкой, которую взял ветер, весело чирикали синицы, иногда стрекотали сороки, даже карканье ворон в принципе было уместным.

Наконец он отделался от мыслей, что за ним следит неизвестное чудовище, и переключился на окружающий ландшафт, ища любые признаки туристов и людей вообще, желательно его группы. Однако никаких следов, ничего. Колямбо недоумевал, куда все подевались. Ведь даже за то утро, когда они обустраивали лагерь, мимо них прошли группы четыре, а то и больше. А сейчас – никого. Так всегда, когда люди нужны – их нет, когда люди совершенно не нужны – они есть. Очень любопытные субъекты эти люди, а их мир вообще…та еще штучка!

Впереди показался большой ручей, который Зубарев назвал притоком Киалима. От него надо было взбираться немного в гору, чтобы дойти до Трех братьев. Колямбо как можно быстрее подошел к месту, где пересекались три дорожки: одна – откуда он пришел, вторая – на кордон к лесникам, третья – к Трем братьям. Он стал внимательно оглядывать снег вокруг, в поисках каких-либо отпечатков обуви или, например, следов машины или снегохода. Ведь если Димка нетранспортабелен, его вряд ли могли унести Зубарев и компания, у которых не было даже носилок. Хотя Зубарев мог выдумать что-нибудь такое, чтобы их заменило. Ох уж этот Зубарев! Кстати, это его была идея залезть на того последнего Брата, или Бамбука?! Уже и не вспомнишь. Скалолазы, блин! Долазались!

Но вокруг не было вообще никаких отметин. Падавший мелкий снег успел за утро образовать настил, начисто стерший все.

Внезапно Колямбо охватило желание, как можно быстрее добраться до того места, где упал он сам, а потом и Димка, до той злополучной скалы. Ему вдруг стало казаться, что именно сейчас каждая секунда имеет важнейшее значение. И он помчался вверх, подгоняемый желанием узнать все как можно скорее. А вдруг группа еще там, и прямо в эту минуту собирается уходить, причем в каком-то другом направлении, так и не встретив его. Ведь тогда он не успеет, и они разминутся на самую малость.

Колямбо бежал, ему хотелось прокричать, что он здесь, чтобы ребята не ушли без него. Чувство ценности времени гнало и гнало его вперед. Странно, как часто мы не дорожим этим временем, транжиря его, как попало, или вообще не замечаем. И вот иногда, каждая крупица песочных часов нашей жизни вдруг приобретает огромную ценность. И ты бежишь как взмыленная лошадь, пытаясь обогнать время или как минимум не проиграть ему, а сознание, мило рассевшись на своем диване для отдыха, размышляет, как это раньше он не мог понять, что время бесценно! Непорядок, батенька! Кстати, бегите-бегите, вы пока не проиграли на этом отрезке! Успеваете!

И вот уже показались очертания Трех братьев. Но Колямбо не снижает скорости, он почти дозрел что-нибудь прокричать. Раньше ему было как-то стеснительно орать, будто заблудившийся в лесу. Он ведь не заблудившийся. Точнее не так, прокричать, что-то типа «ау!», означает признать свою беспомощность, но он же не беспомощен, поэтому стыдно. Хотя бы перед самим собой. Но теперь усталость и ошалелый ритм сделали свое дело, пристройка личностного «я» отпала, осталось только природное чувство самосохранения, требовавшее кричать, чтобы его услышали. Услышали и не ушли, ведь есть еще надежда, что они там! Там, у первого Брата, с другой стороны скалы, поэтому группы и не видно. Колямбо открыл рот, но звука не последовало, так как сил не осталось. За шесть минут этой дикой гонки он растратил почти всю энергию, и мудрый мозг принялся ее экономить, отключив ненужные статьи затрат, кроме строчки «бежать». Дальновидное решение!

Колямбо в решающем броске обегает слева скалу. Скоро он увидит группу! Они, вероятно, стоят над Димкой, придумав какое-то подобие носилок. Все уже там, и Юлька с Сапрофеней, которых забрали из лагеря лесники. Наверняка, с Димкой все не так плохо, у него всего-навсего растяжение или что-то в этом роде.

«Вот она, скала, еще пару метров и я их увижу!».

Он еле двигает ногами от усталости. Видимо, так же в конце своего марафона бежал первый марафонец, чтобы рассказать афинянам о победе при Марафоне. Какая чушь, три слова с одним и тем же корнем!

Вот и последний поворот. Сейчас-сейчас. Колямбо хватается за стену природного каменного изваяния и ныряет за угол. Запнувшись, он падает лицом в снег. Сердце гулко колотится. Кажется, что он сейчас подохнет, ему ужасно плохо, но Колямбо еще умудряется поднять голову и посмотреть туда, где в пяти метрах в выемке скалы должен располагаться тот пятачок, где вчера остались Димка, Зубарев и другие. Колямбо слышит какие-то звуки, ему толком не удается ничего разглядеть, из-за снега и воды в глазах все искажается. Он щурится и фокусирует взгляд. Колямбо смотрит в нужную сторону пять секунд, чтобы точно ничего не упустить, и окончательно обессилев, опускает голову обратно в сугроб. Нет никого.

Шакулин чуть ли не галопом взлетал по ступенькам конторы, ведущим на второй этаж, где находился их с Листровским кабинет. Утром он в третий раз перечитал все материалы по дневникам Глазьевых и, кажется, нашел кое-какую зацепку. В нетерпении поделиться своей догадкой он рванул на себя дверь в кабинет.

Листровский, как обычно оказавшийся на рабочем месте раньше, поднял взгляд на сослуживца.

– Евгений Палыч, – с порога чуть ли не прокричал возбужденный Шакулин, – у меня есть кое-что!

В руках лейтенанта была та самая папка директора музея. Он подскочил к креслу и шлепнул ее на стол Листровского.

Капитан, в легком удивлении поднявший брови, но оставшийся по-прежнему абсолютно спокойным, перевел взгляд с Шакулина на папку.

– Что здесь?

Шакулин сжал кулаки, мысленно приводя себя в нормальное состояние, чтобы Листровский желательно посерьезней отнесся к тому, что сейчас ему сообщат.

– Здесь… – начал лейтенант спокойно, пытаясь получше разделять слова, – находится дневник семьи Глазьевых. Это местная семья охотников чуть ли не в пятом поколении. Кроме того, в папке есть другие очень интересные сведения, которые, по-моему, касаются нашего дела.

Листровский не торопился, что-либо предпринимать, и все также невозмутимо спросил:

– Откуда у вас это?

– Мне эти материалы передал директор Златоустовского краеведческого музея Нестеров Валерий Викторович.

Шакулин понял, что Листровский не прикоснется к папке, пока не узнает все подробности получения информации.

– Вчера после того, как вы меня отправили домой, я зашел в краеведческий музей. – Шакулин намеренно опустил некоторые подробности, могущие вызвать дополнительную массу вопросов капитана.

Листровский сощурился.

– Вы часто ходите в музеи, Сергей? – не без издевки уточнил он.

Шакулин немного помедлил.

– Ну, мне захотелось зайти. Да, и потом возникла мысль, может, там есть что-то, что натолкнет на необходимые сведения. К тому же я раньше никогда не был в краеведческом музее.

– И я так понимаю, нужные сведения вы нашли в данной папке?

– Точно. Совершенно случайно у одной экспозиции разговорился с человеком, оказалось – директор музея. Он сам меня узнал. Выяснилось, что он был позавчера на холме, когда мы туда приезжали осматривать труп. Он кто-то вроде консультанта у милиции. То есть в принципе он в курсе всех событий.

– Что дальше? – Листровский подтянул наконец к себе папку и стал разглядывать странное существо, нарисованное в одном из верхних ее углов.

– Дальше мы долго беседовали в его кабинете, и он выдал материалы, которые лично собирал долгие годы.

– Это что? – Листровский бесстрастно ткнул пальцем в неведомого зверя на папке.

– Не знаю, самого заинтересовало, забыл у Нестерова спросить.

Капитан открыл папку и стал по одному извлекать из ее недр тетради и документы. Шакулин смотрел на процесс, и не мог вспомнить, что же он хотел сказать перед тем, как Листровский принялся его бомбардировать вопросами о судьбе происхождения папки.

– Сергей, вы что-то хотели мне сообщить, или мне само содержимое подскажет?

– Да-да, вспомнил. Евгений Палыч, мне кажется, есть одна зацепка. В дневнике Глазьевых приведены три эпизода пришествия зверя. Еще более ранних, чем те, о которых мы с вами знали. Причем все обстоятельства очень схожи. Все, как сейчас. Периодически на Таганае появляется некий монстр и в течение нескольких лет свирепствует в округе, а затем на сорок, а то и больше лет, куда-то пропадает. Вы не представляете, но впервые это произошло еще в восемнадцатом веке!

Листровский взял в руки толстую старую амбарную тетрадь.

– Это дневник?

– Да, это он. Точнее это не сам дневник Глазьевых, а выписки из него, сделанные Нестеровым, слово в слово.

– Вы проверяли?

– Нет, – осекся Шакулин. – Не проверял. Сам дневник находится у Глазьевых дома.

Листровский никак не отреагировал.

– Хорошо, Сергей, я прочту до обеда. Потом обсудим, что там у вас за предложение. Кстати, вас собственное начальство вызывало.

– Ясно, – коротко ответил лейтенант и вышел.

Ровно в четырнадцать часов дня Шакулин вернулся в кабинет.

Листровский поднял на него глаза, было видно, что он тщательно изучает папку, и похоже ему как минимум интересно.

– Проходите, Сергей, проходите, жду вас.

Капитан достал сигарету и подкурил ее.

– Надо сказать, что все это очень любопытно. По крайней мере, я теперь знаю, почему город называется Златоустом. И сейчас я готов выслушать вас.

Шакулин подсел к столу Листровского и, задвинув все лишние мысли, которые роились у него в голове, не торопясь, начал:

– Мои соображения касаются некоторых совпадений. Фактически, мы имеем пять эпизодов с возникновением в окрестностях города некоего существа, убивающего людей.

Шакулин специально не стал говорить об оборотне, дабы снова не вступать в перепалку с капитаном относительно сказок и реальности. Пусть пока будет «некое существо». Он продолжил:

– Зверь каждый раз появляется на период от двух до четырех лет, если считать с момента первого нападения. – Листровский выпустил изо рта сигаретный дымок, глядя в окно. – Во-вторых, – продолжил лейтенант, – уже из математики. Зверь приходит через определенные промежутки времени, но промежутки неравные.

– Да, я уже подсчитал.

– Я думаю, это может говорить о несистемности, – заметил Шакулин.

– В каком смысле? – заинтересовался Листровский.

– В том плане, что нециклично.

Капитан выдержал паузу.

– Несистемно, нециклично, а если без терминологии, что вы имеете в виду?

– То есть это не связано с циклом жизни самого зверя. Его явления спонтанны.

Капитан слегка усмехнулся:

– Это нам ничего не дает.

– Как знать, – пожав плечами, не согласился Шакулин. – А вот третье, на мой взгляд, самое интересное. Я заметил, что четыре эпизода появление зверя из пяти, сопровождаются одинаковым началом. Заметьте, Евгений Палыч, первое нападение существа в каждом новом пришествии сопровождается тем, что один из свидетелей инцидента остается невредимым. Так было в 1752-м, при постройке завода, в 1878-м, в 1920-м и сейчас. Только в 1814 году, с чего началась тогдашняя эпопея – точно неизвестно.

Было видно, что Листровский мысленно прогоняет предложенный вариант в своей голове. Вспоминает, не напутал ли чего Шакулин.

– Разве в документах мосоловских приказчиков есть упоминание о первом случае нападения? Насколько я читал, там вообще нет никаких заметок о том, кто был причиной пропажи людей со стройки?

– Ну, да. Но посмотрите. Пропажа приказчика Воронова и есть первый случай того эпизода. Помните, старуха взяла его за руку, нашептала что-то.

Листровский снисходительно заулыбался.

– Сергей, вы в КГБ работаете или охотитесь за местными былинами и прочим фольклором?

Шакулин как будто и не заметил укола.

– Даже если считать подобные источники малодостоверными, все равно, очень многое складывается в единую картину. Воронова нашли в состоянии видимо психического расстройства и после этого начались массовые пропажи людей.

Листровский продолжал скептически улыбаться, но уже не так широко, скорее, сейчас на его лице была ухмылка.

– И что же, вы думаете, Воронов, как-то связан с исчезновениями других рабочих?

– Нет, я говорю только о том, что мы в четырех случаях, а возможно и в пяти, имеем почти одинаковое начало. И мне, кажется, за этим что-то может скрываться.

– И что же?

– Пока не знаю.

Оба задумались, в кабинете повисла тишина, прерываемая обычными звуками улицы, доносившимися из открытого окна.

Листровский поправился в кресле, взял зачем-то шариковую ручку и обратился к Шакулину:

– Сергей, мне кажется, что вы сильно углубились в дебри истории. Непроверенные данные, рассказы всевозможных охотников, справки многолетней давности, чью правдивость невозможно установить, и которые, как правило, ведут по ложному пути. Я еще раз подчеркну, очень интересно представлять, что ты имеешь дело с неведомым. Но чаще всего, причины событий лежат на поверхности.

Его спич прервал телефон внутренней связи.

Листровский снял трубку. Он молча выслушал звонившего и в конце сказал, что они оба будут (похоже, он имел в виду себя и Шакулина).

Положив трубку обратно на аппарат, капитан достал очередную сигарету и с нею в зубах, указав на телефон, заметил:

– Лишнее доказательство того, что я сейчас вам говорил. Нашли еще один труп.

Шакулин оторвался от созерцания стенных обоев и озабоченно взглянул на Листровского. Тот оставался невозмутим.

– Сергей, вы разбираетесь в географии Таганая?

– Ну, да, – немного замявшись, ответил Шакулин.

– Что такое Монблан? Я не имею в виду высочайшую точку Западной Европы.

– Монблан, одна из вершин Среднего Таганая, а что?

– У его подножия, с восточной стороны, нашли труп. Сейчас подгонят грузовичок, на нем и отправимся, – Листровский сделал паузу, – на природу.

– Девятый, – произнес Листровский, внимательно разглядывая человека, поверженного какой-то дикой силой. Труп лежал у ствола одной из высоких елей, коих в окрестностях Монблана было предостаточно. Все внутренности в области живота были перемешаны, будто кто-то поработал гигантским миксером.

Непосредственно рядом копошились Альшанин и один из его помощников. То и дело зажимая носы, они усиленно что-то исследовали в области спины лежащего тела, чуть отстранив его от дерева.

Шакулин вместе со «следопытом» Андросовым обхаживали местность вокруг, судя по постоянно обращенным к земле взглядам, они старательно пытались отыскать хоть какие-то следы.

Чуть поодаль стояли несколько милиционеров, невысокого звания, еще два санитара из учреждения Альшанина и водитель грузовика, доставившего всех в столь отдаленный от Златоуста край. Листровский не хотел, чтобы на месте происшествия снова собралось несчитанное количество людей, поэтому ограничил число приехавших сюда. Водителя усиленно рвало, после того как он лишь пару секунд обозревал мертвого человека.

Монблан находился в полутора километрах на юго-восток от Старой Киалимской дороги, пересекавшей всю долину.

Альшанин что-то промолвил своему помощнику с французским прононсом и, разжав свой нос, подошел к Листровскому.

– Что там? – спросил капитан.

Громко сопя от частой задержки дыхания во время работы с трупом, Альшанин снял медицинские перчатки и, чуть подумав, сказал:

– Невероятная силища!

– Вы о чем, Василий Борисович?

– Эта зверюга похоже ударом лапы швырнула его прямо на дерево, сломав позвоночник.

– Опять на дерево, как и позавчерашний?

– Тот, по-моему, сам на дерево в потемках наскочил. А этого именно швырнули. Кстати, навскидку, трупу уже как минимум семьдесят два часа, начал активно разлагаться. Он тоже позавчерашний, как и тот, с холма. Возможно, он даже более позавчерашний. Нашли поздновато.

Листровский кивнул, продолжая размышлять о чем-то своем, он не придал особого значения несвежести трупа.

– Какой номер, по-вашему, это совершил? – спросил он.

Бродивший неподалеку Шакулин, слышавший весь разговор, замер, чтобы не пропустить ответ судмедэксперта.

– Это номер первый, тот, что не пользуется лапами при разделывании жертвы. Вон видите, все внутренности перемешал. И следов шерсти на трупе нет.

– То есть, это наш вампир? – с ухмылкой заметил капитан.

– Не вампир, а оборотень, – еле слышно произнес несогласный Шакулин, и двинулся дальше, внимательно оглядывая каждую травинку и шишку под ногами.

– Да, – подтвердил Альшанин. – Это его почерк. Напал, оглушил, выпил кровь, испарился.

– Совершенный алгоритм, Василий Борисович, вам не кажется? Идеальная машина для убийства.

– Вы им восторгаетесь, капитан? – Альшанин с некоторым удивлением посмотрел в глаза Листровскому.

– В какой-то мере, – проговорил капитан и отошел в сторону, как будто хотел получше рассмотреть склон Монблана, уходивший от этого места к вершине.

От грузовика послышались характерные звуки рвоты. Из водителя видимо выходили последние остатки завтрака, а возможно и трудно усваиваемые остатки вчерашнего ужина. Листровский подумал, сколько же может водилу тошнить от одного секундного взгляда на мертвеца, и вроде крепкий с виду мужик.

К капитану подскочил Шакулин.

– Евгений Палыч, никаких особых отметок или следов нет. Так, только трава, примятая на месте падения.

– Ваш Андросов ничего не нашел?

– Ничего.

– Следов шерсти, например?

– Нет, ни следов лап, ни следов шерсти, будто бы и не было никого.

– Ну, естественно. – Листровский в задумчивости глядел на уходящие в голубое небо верхушки елей и высоких берез, плотным кольцом сомкнувшихся вокруг поляны.

– Антон! – Шакулин крикнул Андросову и показал, чтобы тот подошел.

Андросов, гибкой кошкой подбежал к чекистам и встал рядом.

– Ты следов шерсти точно не находил? – спросил у него для пущей уверенности Шакулин.

– Точно, – ответил Андросов. – Нет, ничего.

Листровский потеребил свои наручные часы, глядя на странную березу, выросшую чуть поодаль от остальных деревьев, наподобие лесных опят – целым пучком стволов.

– Как-то прохладно становится, – заметил он, – хотя только пять часов дня.

Андросов довольно улыбнулся.

– Ну, это еще так себе, товарищ капитан. У нас здесь бывает, что за пару часов все времена года пройдут. Сначала небеса почернеют и выпадет снег, потом спустится серая завеса из низколетящих туч, и через полчаса все это плавно перейдет в холодный моросящий осенний дождик, а еще через пару минут в ясном небе засияет жаркое июльское солнце. Сам видел подобное.

Листровский покивал головой, выслушав лирическое отступление. Чудеса таганайской природы, конечно, замечательны, но его много больше интересует тело мужчины, лежащее в нескольких метрах под елью.

– Что вы можете сказать, лейтенант, о характере происшедшего с тем человеком? – обратился он к Андросову.

Следопыт взял небольшую паузу для более четкого формулирования своих мыслей, но в целом было видно, что ничего особенного о характере происшедшего он сказать не может.

– По-видимому, этот человек шел с Монблана вниз через ельник. Там чуть выше по склону он оставил окурок «Примы», аналогичная пачка в его нагрудном кармане. Да, и следы его шагов имеются. Мы пока не знаем, кто он, – Андросов показал на труп. – Но очевидно, что городской, либо турист. Три дня назад на Киалимском кордоне две студенческих группы отмечались. Возможно, один из них, хотя по возрасту не очень подходит.

Листровский слушал Андросова, по-прежнему с неким подозрением глядя на семиствольную березу. В целом, ему было наплевать, кем был пострадавший. Поэтому капитан терпеливо ждал, когда Андросов отойдет от преамбулы и перейдет к существу вопроса.

– Сам же нападавший, – продолжил лейтенант милиции, и Листровский тут же перевел на него взгляд, – ждал жертву, скорее всего, на поляне. Потерпевший вышел из ельника, сделал пару шагов, а потом встал, судя по следам, и попятился назад. Зверь его швырнул на ствол ели. От такого удара, ведь он пролетел почти пять метров, пострадавший потерял сознание, у него сломан позвоночник. Дальше зверь орудовал своей челюстью.

– Следы на теле от первого удара есть? – решил уточнить Листровский.

Андросов слегка сдвинул на бок фуражку и почесал затылок.

– В том то и дело, что на этот раз нет. Будто бы зверь схватил человека и швырнул его двумя лапами.

Все трое замерли, глядя друг на друга, Листровский на Андросова, Андросов на Шакулина, Шакулин на Листровского.

– Прямо вот так, взял в охабку и швырнул? – акцентировал свой вопрос капитан, по лицу которого было понятно, что он мало верит в подобное развитие событий.

Андросов несколько смутился, было заметно, что он не уверен. Лейтенант переключился с почесывания затылка на почесывание правой брови.

– Ну, может быть, зверюга ударила его тыльной стороной лапы в живот. Ведь живота, по сути, не осталось, проверить есть ли там видимые повреждения от такого удара невозможно. А на всех оставшихся частях тела нет явных следов удара или зацепов.

Листровский еле слышно хмыкнул.

– Интересно, что за звери бьют тыльной стороной лапы? Он сам не мог удариться об ствол, как наш позавчерашний клиент?

– Не мог, он именно отлетел, вон, от того места, – Андросов показал на небольшую проплешину на поляне.

– Ну, ясно. – Вроде удовлетворился капитан. – И наше существо опять ничего не оставило?

Андросов выразительно посмотрел на Листровского и развел в сторону руки.

– Ни-че-го. Все следы, которые он оставил нам, это труп. Ни отпечатков лап, ни клочков шерсти, ни примятых растений, ни следов его крови, если она вообще у него есть. Я ничего не нашел. Он как призрак.

Капитан изобразил некое подобие скептической улыбки и обратился к Шакулину:

– Сергей, вам надо нашего общего звериного друга назвать не Уральский оборотень, а Уральский призрак, ближе к теме будет.

Недовольный Шакулин ухмыльнулся и отвернулся в другую от Листровского сторону.

– Все ясно, – кинул капитан Андросову, и двинулся в направлении не дававшей ему покоя «аномальной» березы.

Выждав достаточное время, для того чтобы Листровский отдалился от оставшихся на поляне лейтенантов, Андросов подошел к Шакулину.

– Сергей, завтра после работы, в восемь вечера, приходите в музей к Валерию Викторовичу.

– К Нестерову? – немного опешил Шакулин.

– Да, думаю, вам будет интересно. Мы там все будем. Но подробности при встрече.

– Кто это, мы?

– Завтра узнаете. Только приходите один.

– Хорошо, – насторожился Шакулин. – Я буду.

Андросов улыбнулся и поспешил к своим, которые уже начали транспортировку трупа к грузовичку.

Шакулин обвел взглядом ельник, окружавший поляну со всех сторон.

Листровский с видимым интересом изучал все ту же березу. Два из ее семистволовых ответвлений были причудливым образом изогнуты в своеобразные латинские буквы «S». Капитан стал обходить березу вокруг, видя, что к нему приближается Шакулин.

– Смотрите, Сергей, какой большой муравейник! – Листровский показал на место рядом со стволом дерева.

Шакулин посмотрел на почву под деревом, на саму березу, на муравейник. Но так же, как Листровскому было наплевать на то, кому принадлежал найденный сегодня труп, так и Шакулину сейчас было наплевать на эту конкретную березу и прочие страсти вокруг нее. Казалось, капитан что-то знал, потому-то его и стали интересовать ботанические изыски.

Листровский быстрым взглядом оценил настрой напарника.

– Что, лейтенант, все еще думаешь, что это твой оборотень здесь орудует?

– Тогда, кто же еще?! Не муравьи же! – неожиданно для самого себя резко вспылил Шакулин, и теперь уже более миролюбиво, стараясь загладить нечаянный тон, добавил: – Очевидно, что среди всех известных науке животных такой силищей и интеллектом не обладает никто.

Листровский снял с лица выражение хитрецы, теперь он был строг и неприступен.

– В том то и дело, что известных науке животных. Как вы объясняете два разных почерка, ведь похоже на Таганае завелись два зверя?

Шакулин немного замялся с ответом. Он и сам не знал ответа, откуда взялся второй. Это несколько портило картину событий, которую он построил по прочтении материалов из папки Нестерова. Но проигрывать словесную дуэль Листровскому не собирался.

– Я, честно говоря, понятия не имею, действительно ли убийства совершают двое разных животных. Я вообще с трудом понимаю, как в этом месиве костей и мяса, – Шакулин был возбужден, иначе вряд ли бы так кощунственно смог отозваться о жертвах, – Василий Борисович разбирает размеры и формы челюстей. Но, по-моему, факты говорят нам о том, что ныне наступило то самое время, когда оборотень возвратился на Таганай. Как это происходит – я не знаю, но скоро узнаю.

Шакулин вроде еще что-то хотел добавить, но его перебил ни на грамм не сменивший своего спокойного состояния Листровский.

– Вы говорите о фактах, но имеете больше непроверенных данных и домыслов, чем фактов как таковых.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, после чего Шакулин решил перехватить инициативу вновь.

– А как ВЫ, Евгений Палыч, считаете, кстати? Кто эти звери, их действительно двое? – вопрос был задан с вызовом, но на грани корректности. – Они ведь такие разные, если верить Василию Борисовичу! Так, кто они? Ваша версия? – Это уже звучало слишком вызывающе по отношению к старшему по званию, поэтому требовалась добавочная, понижающая пыл фраза, произнесенная нормальным тоном. – Вам же не нравится моя версия с оборотнем. А свою… вы так и не озвучили ни разу.

Капитан секунд десять оценивающе смотрел на Шакулина, будто что-то решал про себя.

– Есть у меня одна версия. Есть. И, когда мы вернемся, я вам кое-что покажу.

Листровский кивнул в направлении начавшего заводиться грузовика.

– А теперь давайте в кузов, они уже готовы без нас уехать.

– Где мы там едем, Семен?

Макеев разлегся на своей верхней полке, искусно прилаженной к одному из бортов товарного железнодорожного вагона, в котором они болтались уже третьи сутки.

Семен, поеживаясь в новой шинели, глядел в небольшое зарешеченное окошко, силясь во мраке ночи, разобрать хоть какие-то детали ландшафта.

– Не знаю, товарищ майор, трудно разобрать. Вижу снег.

– Было бы странно, если бы ты его не видел, – хохотнул Макеев, поигрывая алюминиевой ложкой, которой он только что уплел банку тушенки.

– Вроде лес дальше. Не видно.

– Ты приглядись, Семен, приглядись! – не унимался Макеев.

Состав хорошо встряхнуло от нового импульса набора скорости.

Семен, еле удержавшись на ногах, посмотрел в сторону двух полок, расположенных аккурат посередине пустого вагона, и служивших им с майором походными кроватями. По другому борту передвижного помещения располагались громоздкие ворота товарняка, да тусклая лампочка прямо над ними. Светила она настолько невнятно, что с места, на котором сейчас стоял Семен, было почти невозможно разобрать очертания груза, который сопровождали двое военных. Два здоровых железных контейнера, заняв всю дальнюю стену вагона, чернели в полумраке, созданном лампочкой, и противно поскрипывали, периодически задевая друг друга. От контейнеров веяло чем-то нехорошим, поэтому Семен даже не пытался лишний раз глядеть на них, тем более в темное время суток. Что лишний раз тревожить воображение! Пес его знает, что везут в этих кованых ящиках барнаульские лабораторные крысы! Их с Макеевым задача – просто сопровождать груз до Москвы, а там передать эти жестянки кому надо. И все.

– А что вы так интересуетесь, товарищ майор?

– Да, тут места мои родные. Я же уральский, коренной, я с Магнитки.

– Это где такое?

– Где-где, в Караганде! – засмеялся Макеев, слезая с койки вниз и пытаясь ногами опуститься точно в ботинки. – Тута это, мы же Миасс проехали только что. Скоро Златоуст должен быть, вот от него на север километров сорок, там и моя Магнитка. Вся семья в шахтах в этих копалась, и я бы сейчас копался. Кабы не война.

Макеев уселся на койке Семена и содрал листок отрывного календаря, висевшего на обшивке вагона.

– Во, вишь! – он помахал сорванным листком, – уже и пятое февраля 65-го года подошло к концу.

Семен слегка усмехнулся.

– Вы что, дни считаете?

– Привычка, сынок, привычка. Помнится, в блокаду мы каждый денек считали, драгоценные дни были. Прожил день – уже хорошо.

Макеев с какой-то далекой тоской посмотрел на слабо светившую лампочку.

– Как же вы в Ленинграде оказались, коль вы с Урала? – не дал ему предаться грусти Семен.

– Не поверишь! – горько усмехнулся майор. – В шестнадцать лет поехал в Ленинград море посмотреть. Страсть, как хотелось увидеть! Не знаю почему, но очень хотелось! Благо бабка у меня там жила. Прибыл я прямо перед войной, как оказалось, двадцатого июня. Так и остался в городе, как немец попер. Бегал по крышам зажигалки тушил, чтобы немцы бомбы наугад бросали. Но тяжко было, тяжко. Когда блокадные дни один за другим пошли, вот тогда я понял, почем фунт лиха. Голодно, холодно. – Макеев даже как-то съежился. – Да, что там рассказывать! – махнул он горько рукой. – Не хочу думать. Почти каждую ночь один и тот же сон снится.

Семен участливо поглядел на старшего товарища, которому он годился в сыновья.

– Товарищ майор, вы в Ленинграде до самого снятия блокады находились?

– Н-е-е-т. – протянул Макеев. – Я на охране ледовых обозов состоял. «Дорога жизни», наверняка слышал о такой?

Семен утвердительно помахал головой.

– В первую зиму нас как-то «юнкерсы» давай долбать. Машины одна за другой в воду уходят, кругом паника, наши не знают, что делать. Да, и ледок слабенький был. Все начало расходиться под ногами. Наша зенитка тоже под лед затянулась. Я махнул на соседнюю льдину, потом на вторую. Кругом вопли, «юнкерсы» ревут как сирены. Страшно. Взрывы, пальба, крики. У меня все в голове помутилось. Метнулся к ближайшему грузовичку в кузов, тот рванул вперед, что есть мочи. Из-под бомбежки выехали, оказался на том берегу Ладоги, не блокадном.

– Ну, вы даете! – непонятно чем восхитился Семен.

– Да, уж, что там давать! – отмахнулся Макеев. – В штабе давай у меня спрашивать, готов ли обратно с обозами ходить. Все-таки малой еще был, вроде как приказывать трудно. Кому захочется возвращаться. Я замялся. А тут один из офицеров что-то про море мне давай рассказывать. Мол, где-то в Белом море формируются бригады из мальчишек в школу юнг, чтобы потом на флот попасть. Ну, я и махнул, недолго думая. В общем, с 43-го года на эсминцах по Ледовитому океану ходил. Караваны встречали англо-американские.

Состав снова дернулся, теперь уже при торможении, от чего контейнеры противно заскрежетали и гулко ударились о стену вагона.

– Ух! – Макеев погрозил кулаком темноте контейнерного угла, – не нравятся мне эти замечательные ящики. Какие-то они… не знаю, подозрительные… недобрым от них прет чем-то!

Семен с трудом переключил мысли от блокадного Ленинграда и североморских эсминцев Великой Отечественной к обстановке в вагоне.

– Товарищ майор, а что в них, что за груз мы везем?

– Я не больше тебя знаю, – ответил Макеев, искоса поглядывая в направлении темного угла, – некий продукт биологической лаборатории. Да, ты не заморачивайся этим! В нашем с тобой, как говорят англичане, бизнесе, то есть деле, главное безо всяких эксцессов провести груз из пункта «А» в пункт «Б». И не задавать лишних вопросов. Я, Семен, в сопровождении уже пять лет, чего только не перевозили.

– Например?

– Сам знаешь, – хитро подмигнул Макеев младшему товарищу, – не могу тебе ничего сказать, военная тайна. Работа у нас такая, – чуть помедлив, добавил он.

– Ну, да. Ну, да, – тяжело вздохнул Семен, и снова повернулся к окошку. – Я просто почему про контейнеры спрашиваю. Мне кажется, что сегодня утром слышал какие-то вздохи оттуда. Знаете, такие короткие. Но, как бы это объяснить, грозные, что ли.

Макеев внимательно посмотрел на контейнеры, чьи контуры сейчас в свете тусклой лампы еле проглядывали сквозь тьму дальнего конца вагона. Слова Семена насторожили его, так как он сам улавливал сегодня что-то подобное.

Мысли Макеева прервал Семен.

– Почти остановились, вообще еле ползем, – для начала провозгласил он, все так же поглядывая в зарешеченное окошко. – Может в них звери какие, а?

Макеев перевел глаза на Семена.

– Ну, может быть и звери, – промолвил он с очень напряженным лицом, в задумчивости почесывая подбородок.

– А вы никогда животных не перевозили раньше? – Семен не уловил, что состояние Макеева резко сменилось.

Было похоже, что вопрос Семена заставил майора вспомнить еще что-то более неприятное.

– Да, нет. Я все больше неодушевленные грузы сопровождал. Но знаешь, как-то сразу после войны, я еще на североморском флоте служил, был случай. Правда, толком никто ничего не знал, но ходила легенда. Будто два наших мурманских баркаса в сопровождении эсминца тайно буксировали из норвежского порта баржу, на которой вывозили оборудование фашисткой лаборатории.

– Ну-ну, и что же? – с нетерпением спросил Семен.

– Да, вроде как, что-то страшное произошло на той барже, какая-то дрянь в процессе буксировки вырвалась на свободу и всех моряков, находившихся там кокнула.

– Как это, кокнула?

– Никто не знает. Как только в мурманскую бухту вошли, эту посудину велели поставить на самый дальний причал, который сразу же особисты оцепили. Что было дальше, никто не знал. Но вот четверых моряков, которые шли на барже, больше никто не встречал. Однако мои приятели рассказывали, что на буксирах в последнюю ночь того рейса слышали, как на барже происходило что-то ужасное, периодически раздавались нечеловеческие вопли, от которых кровь в жилах стыла. Правда, ничего не видать было, баржу тянули на расстоянии ста метров, а ночи в море черные, очень черные.

Вдруг в вагоне что-то гулко грохнуло. Макеев и Семен, испугавшись неожиданного звука, вздрогнули.

Тишина. Только побрякивающий стук колес железнодорожного полотна. Поезд, не спеша, продвигался к следующей станции.

– Что это было? – еле смог из себя выжать вопрос Семен, которого нежданный грохот застал врасплох. Он как раз находился под впечатлением от рассказа о норвежской барже и дьявольщине, происходившей там, а тут такая добавка порции.

Макеев внимательно оглядел весь вагон, стараясь по памяти определить, откуда был звук и пытаясь уловить, что могло быть источником. Наконец его глаза остановились на железных контейнерах, едва видневшихся в потемках.

– Сдается мне, – приглушенно проговорил он, – что это оттуда. – Макеев кивнул в направлении дальней стены.

Семен немного пришел в себя.

– А что там могло так грохнуть? – нервно глотая слюну в мгновенно пересохшем горле, пробормотал он.

Макеев открыл рот, чтобы ответить, но его опередили.

Содержимое одного из контейнеров издало громкий ужасающий своей внутренней силой рык, сдавленный стенками из железа, что придало звуку еще большую мощь.

Семена передернуло от неожиданности, волосы встали дыбом. Он ощутил себя беззащитным мальчиком, стоящим напротив вольера со львом, когда тот, подойдя прямо к прутьям, ограждающим животное от людей, издает свой страшный рев.

На миг снова все стихло. Стук колес по рельсам, тусклая лампочка, еле-еле светящая над входом, легкое поскрипывание корпуса вагона на повороте – состав входил в одну из многочисленных петель Южно-Уральской железной дороги. Вся обстановка вагона будто замерла, пораженная услышанным только что явлением.

Бух. Новый удар внутри контейнера был уже более решительным, чем самый первый. Бух. Бух. Бух. Что-то вновь и вновь с нарастающей силой колотилось об железные стены. Затем на секунду замерло. И снова по вагону разнесся шокирующий гневный рев чего-то большого и разъяренного.

Ошеломленный Семен как-то обмяк, вдруг схватившись правой рукой за сердце. Его мозг, кажется, вообще отключился. Живыми в солдате оставались только глаза, застывшими стекляшками глядевшие в черноту дальней стены помещения. Другой рукой солдат держался за решетку окна, от страха все больше и больше сжимая ее пальцами. Казалось, еще несколько секунд, и он, прямо так, скованный ужасом, упадет в обморок с широко раскрытыми глазами, замершими в одной точке. А его рука либо выдернет стальной прут решетки, либо срастется с ним навечно.

Внезапно второй контейнер издал животный вздох, такой же, какие Макеев с Семеном слышали в предыдущее дни.

Первый контейнер замер, будто бы прислушиваясь.

Еще один вздох из второго контейнера.

Небольшая заминка пошла на пользу. Макеева, так же впавшего в ступор после звуковой прелюдии, немного отпустило. По крайней мере, к майору вернулась способность соображать. Он, чуть ли не насильно заставляя свое тело работать, повертел медленно головой, оценивая положение в вагоне.

Первый контейнер, чуть подождав, снова взвыл, чем нагнал на Макеева новую дозу страха. Правда теперь в реве чувствовалась не ярость, а какой-то призыв. Из второго контейнера тут же послышался почти аналогичный по звучанию отклик. Макеев ошеломленно уставился в темноту дальнего угла.

И вдруг изнутри обоих контейнеров полились рев и грохот от мощных ударов о железные стены, снова рев и удары, рев и удары. Макеев явственно слышал, как четыре огромных замка, размером с широкое блюдце, по два на каждом контейнере, неистово звенели, рискуя тяжелыми снарядами отлететь куда-нибудь в сторону под натиском неведомой силы, которую они сейчас сдерживали.

Звук лязгающих затворов, как-то неожиданно стал возвращать майору способность мыслить. Он будто бы вышел из транса. Конвоир снова, но теперь уже быстро, обвел глазами всю обстановку в вагоне, судорожно ища варианты того, что же делать. Его взгляд наткнулся на красную кнопку экстренного сигнала, о которой он так тщательно помнил в первые годы сопровождения секретных грузов, и о которой он так безнадежно забыл в последнее время, так как ничего хоть на йоту экстремального с ним никогда не происходило. Итак, красная кнопка! Она располагалась в трех метрах от майора на той же стене вагона, что и койки. Макеев, уже не реагирующий на грохот выворачиваемых изнутри железных контейнеров, сделал два шага, припал к обшивке вагона, так как состав резко качнуло на повороте, и ударил по кнопке.

В этот же миг, спрятанная в потолке над окошком, где на одной руке болтался обескураженный Семен, зажглась лампочка. Она заиграла аварийными красными огнями, а по всему составу понеслась негромкая бибикающая частыми звуками тревога. Полдела сделано, подумалось Макееву. Но что предпринять дальше?

Он подбежал обратно к койкам и выхватил из висящей на крюке кожаной кобуры свой пистолет, сняв его с предохранителя.

Ревущие твари, чувствуя, что металл, сдерживающий их внутри, поддается, все больше и больше налегали на стены контейнеров. Макеев попытался представить, что за звери могли находиться там, но не смог найти ответа. По сравнению с тем, что он сейчас видел и слышал, разъяренный лев казался ему недостаточно серьезным. Майор обреченно посмотрел на свой взведенный пистолет, который вряд ли мог чем-то ощутимо помочь.

Поезд резко затормозил и встал. Тревога не переставала нервно бибикать. Макеев метнулся к Семену и стал его трясти.

– Эй, парень! – проорал он. – Вставай, слышишь! Быстрее вставай!

Но Семен и вправду был либо в отключке, невидящими глазами смотря в потолок, либо уже давно отдал концы от разрыва сердца, которое не выдержало внезапного шока.

Что-то громко и противно заскрежетало за спиной у Макеева, склонившегося над Семеном. Майор замер, он пока даже не думал оглянуться назад, он просто замер, уловив своими ушами новый настораживающий звук. Через секунду к нему пришла заманчивая мысль все-таки обернуться, от которой стало неимоверно страшно. Что он там увидит?

– Эй, вы, что у вас здесь? – послышался испуганный человеческий голос, и в спину Макеева дунуло холодным, пахнущим зимой, воздухом.

Почти тут же в ответ раздались два нечеловеческих мощных рыка и стенки контейнеров затрещали с новой силой, а от одного, кажется, отлетел амбарный замок.

– Макеев! – прокричал уже другой голос, не казавшийся напуганным. – Макеев, быстро вылезайте из вагона, быстро!

Остолбеневший на пару секунд майор, обернулся и увидел, что ворота вагона раздвинуты, а в их проеме торчат двое солдат с автоматами и командир поезда, который и велел ему поскорее вылезать.

– Сейчас, – отозвался Макеев, которому в тон голоса прозвенели еще два отлетевших замка. Он вроде сообразил, что означали эти звуки, но пока еще не до конца, иначе бы пулей вылетел из вагона. – Сейчас! – повторил он. – Сейчас-сейчас! Тут Семен!

– Вылезай! Хрен с ним, с Семеном, быстрее! Макеев! – сорвавшимся голосом проорал командир поезда, чуть не закашлявшись. – Быстро из вагона, мы не должны их выпустить!

Но Макеев снова повернулся к Семену и принялся отдирать от прута решетки намертво сомкнутые пальцы товарища.

– Макеев! – сорванный голос продолжал орать.

Пальцы Семена ни в какую не хотели расцепляться.

Позади послышался звук последнего отлетевшего замка, и в ту же секунду раздались два гулких бухающих удара от распахнувшихся одновременно контейнеров.

– Закрывай! – заорал командир поезда своим солдатам. – Скорее!

Но было поздно.

Мгновенно оценив ситуацию, два огромных зверя, очертаниями чем-то напоминавшие собак-переростков, на уродливых мордах которых выделялись налитые кровью багряные глаза, а из пасти виднелись страшные зубы, в один прыжок оказались напротив ворот вагона.

Раздался громоподобный рык кого-то из монстров, сопровожденный звуком мощного удара и человеческого вздоха замертво упавшего автоматчика. Второй солдат и командир поезда почти одновременно заголосили, в ужасе отбегая прочь. Животное издало победный рев и выскочило на железнодорожную насыпь. Макеев застыл, все так же держась за руку Семена, и наблюдая всю эту сцены со стороны. Кажется, он мало интересовал двух зверюг, высвободившихся из контейнеров, так как они, не мешкая, выпрыгнули из вагона.

Зверо-псы метнули пару взглядов в обе стороны состава поезда, где по снегу с фонарями и оружием мчались к месту событий еще с десяток солдат. Немного помедлив, твари снова издали свой ужасный вой и кинулись вниз по насыпи в направлении близлежащего леса, который был в ста метрах от полотна.

Отбежавший на безопасное расстояние командир поезда, удостоверившись, что зверюги за ним не гонятся, да и вообще подумывают смыться в чащу, стал истошно орать:

– Стреляйте! Стреляйте в них, быстрее же!

Послышались первые автоматные очереди.

– Стреляйте! Не дайте им уйти!

Теперь уже стреляли все автоматчики.

Звери, под градом неровно ложившихся пуль, гигантскими скачками сквозь сугробы снега мчались к лесу, постепенно выскальзывая из-под света маломощных фонарей солдат.

Очереди не прекращались. Конвоиры, даже те, кто уже не видел растворяющихся во мраке ночи монстров, палили почти наугад. Бегущим тварям до спасительных зарослей оставалось совсем немного, когда одна из них громко взвыла от боли, на бегу зарывшись в сугроб. Вторая тварь, резко развернувшись в глубоком снегу, подскакала к поверженной. Автоматчики продолжали стрелять, некоторые из них уже перезаряжали магазины, так как выпустили все пули.

Видя, что одна из зверюг подстрелена, а вторая затормозила, в солдатах проснулся инстинкт охотника, трое рядовых побежали вниз по насыпи, продолжая палить в направлении леса.

Раненный зверь силился встать, но кажется не мог, второй безуспешно старался мордой приподнять его.

С одного из вагонов притащили большой прожектор. Он гулко крякнул от включения и кинул столб яркого света прямо на беглецов. Солдаты застрочили из автоматов с утроенной энергией, некоторые по пояс в снегу продвигались к объектам погони, ежесекундно сокращая расстояние.

Пули все прицельней взрыхляли сугробы вокруг зверо-псов, как вдруг, яростно взревев, подстреленный монстр вскочил на лапы, и подталкиваемый своим собратом стал прыгать к лесу. Еще через десяток секунд они пропали во мраке лесной чащи.

Макеев, еле волоча ставшие ватными ноги, подошел к проему ворот своего вагона. Стрельба не прекращалась. Трое особенно разошедшихся конвоиров продвигались через снежные заносы по следам беглецов.

К майору подскочил командир поезда и гневным взглядом вперился ему в лицо. Рот командира дрожал, находя нужные слова. Кажется, сейчас начнет орать. Но тут подбежал какой-то другой старший офицер, с наспех нахлобученной фуражкой. Макеев вспомнил, что вроде именно этот субъект руководил всей операцией сопровождения, по крайней мере, так показалось на станции в Барнауле, когда происходила погрузка. Офицер бережно, но властно отодвинул командира поезда в сторону и подошел к Макееву вплотную:

– После всего этого, майор, вас ждет примечательная экспедиция на Сахалин, теперь будете там конвоировать, – процедил он сквозь зубы, сверкнув глазами.

Глава восьмая. Призраки и воскрешения

Шакулин закрыл бумажную папку и положил ее перед собой на столе Листровского. Он еще раз про себя прочел заглавие: «Рапорт полковника Герасименко П. А. о происшествии от 5 февраля 1965 года близ ст. Уржумка Южно-Уральской железной дороги».

Листровский, пытаясь сосредоточить внимание коллеги на нужном ему предмете, несколько раз постучал пальцем по листу бумаги.

– Подписывайте, Сергей, о неразглашении государственной тайны.

Шакулин медленно пододвинул к себе документ, быстро пробежал его глазами, и поставил внизу свою подпись и расшифровку. Листровский одним махом сгреб со стола и папку, и только что подписанный лист, и отправил их в свой портфель. Лейтенант посмотрел в сторону, думая о чем-то своем.

– Так вот, почему вы сразу же отмели версию об оборотне.

Листровский не стал отвечать, некоторые фразы не требуют сиюсекундного ответа или ответа вообще, это привилегия хозяина положения. Капитан достал очередную сигарету и подкурил ее. Шакулин немного поморщился, ему уже надоело вдыхать сизый табачный дымок.

– Евгений Палыч, – начал лейтенант, все еще смотря куда-то в стену, – можно я пару вопросов задам?

– Можно.

– Первое, на счет конвоиров в вагоне. – Листровский при этом звучно хмыкнул. – Я так понял, что они не имели представления о содержимом контейнеров?

– Конвоиры спецгрузов часто не в курсе, что они перевозят, – быстро ответил Листровский. – Этот груз был сверхважным. Чем меньше знающих – тем лучше. Среди людей, находившихся в поезде, о существе груза вагона номер 9 знали только командир состава, а также ответственный сопровождающий, полковник Герасименко. – Листровский покрутил ручку у себя в руках. – Тогда произошла ошибка, зверей накачали транквилизаторами и усыпили. Откачать их должны были по прибытии к нужному месту. Однако, кто-то не рассчитал дозы. Они проснулись намного раньше.

Шакулин перестал смотреть на стенку и глянул на Листровского.

– Второй конвоир умер от страха?

Капитан выпустил сигаретный дымок.

– Нет, он был в состоянии глубокого шока. После инцидента его забросили подальше. Сейчас он служит оперативником где-то на Камчатке, а майор Макеев, как точно заметил Герасименко, был отправлен в главное управление в Южно-Сахалинске. Почти рядом живут, через пролив, – усмехнулся Листровский.

– А я? – вдруг спросил Шакулин и внимательно уставился в глаза капитану.

– Что, вы?

– Меня тоже… на Камчатку, после того как мы здесь все закончим?

Листровский откинулся на спинку кресла и загасил окурок.

– У меня, лейтенант, на тебя другие планы.

– Какие? – все так же остро глядя в лицо капитану, решил уточнить Шакулин.

– Со мной в Москву, в мой отдел, поедешь?

Шакулин взял паузу, непроизвольно отвел взгляд в сторону и слегка улыбнулся.

– Поеду, – коротко ответил он. – Ну, а если результат будет отрицательный, нас обоих на Дальний Восток?

– А вот теперь, лейтенант, давай-ка остановимся на наших делах поподробнее. – Листровский достал лист бумаги из-под стола, взял ручку и стал что-то писать. – Итак, мы имеем дело с двумя опытными образцами, «Зина» и «Иван».

– Кто? – с удивлением прервал капитана Шакулин.

– Это их клички, – как всегда сухо улыбнулся Листровский. – Зина и Иван. Девочка и мальчик. В смысле, сука и кобель.

Шакулин чуть не рассмеялся:

– Отличные имена!

– Так вот, – продолжил Листровский, – в нашей барнаульской лаборатории генетики создали этих замечательных животных. О том, кого с кем скрещивали, я сказать не могу, мне это самому неизвестно. Тайна более серьезного порядка. – Листровский загадочно показал пальцем вверх. – Задача этих монстров, в идеале, влиться в окружающую природу какого-либо заданного географического региона, желательно с лесами. И внести легкий переполох в деятельность секретных лабораторий, находящихся на территории местности, куда предполагалось забросить наших зверей, вплоть до полной передислокации секретного объекта. Иными словами, Зина и Иван обучены убивать, причем людей.

– Куда же их хотели забросить?

– Этого я раскрыть не могу. Скажем так, в одну из стран Западной Европы. В местность, где активно проводится разработка биологического оружия. Пока планировалось просто понаблюдать на будущее, каков может быть результат. Проба пера. В Москве контейнеры должны были присовокупить к составу, в вагонах которого отправлялись животные московского цирка. Цирку в кое-то веки разрешили зарубежную гастроль. Где-то в пути и предполагалось потерять пару железных ящиков. – Листровский побарабанил пальцами по столу. – Однако в результате инцидента, зверей забросили в географическую местность, как раз с лесами, тоже неподалеку от закрытых объектов, вот только прямо у нас под носом. Два года от них не было ни слуху, ни духу. Одного вроде подстрелили достаточно, думали, так и не выжил. А вот по второму считали, что не смог адаптироваться в диких условиях. Затем из Златоуста пошли слишком частые и несколько подозрительные данные о трупах, тогда и вспомнили об «Иване» с «Зиной».

– Значит, вы думаете, что это они?

– Я уверен, лейтенант. Это они. И номер первый, и номер второй.

Шакулин смотрел на лист бумаги, исчерканный Листровским, и не очень понимал, зачем этот лист вообще был нужен. Среди разнообразных хаотичных линий и завихрений на бумаге выделялись только имена «Зина» и «Иван», а также «1965-ый» год. Лейтенант, размышляя, пощипал себя за щеку.

– Но я тогда не улавливаю, – начал он, а Листровский чуть прищурился, – Альшанин четко сказал, что у зверей не только разный почерк, но и разные размеры челюстей и форма зубов.

Листровский, призывая к особому вниманию, поднял ладонь.

– Очень возможны мутации. Понимаешь, лейтенант, особи должны были в процессе роста мутировать далее, в нечто еще более ужасное. И, похоже, один из них мутировал. А может и оба, только в разные стороны.

Капитан немного оправился в кресле.

Шакулин глубоко выдохнул. Было заметно, что он не до конца верит, что оба нынешних зверя являются теми самыми Иваном и Зиной.

– Ну, ясно, – проговорил он. – Какова же наша задача?

Листровский перевернул изрисованный лист чистой стороной и написал «1».

– Первое, установить визуальный контакт. То есть выяснить, действительно ли эти животные, являются нашими клиентами. Второе, по возможности изловить их. – Шакулин сделал характерное выражение лица, мол «очень любопытно, как это сделать». Листровский понял пантомиму. – После того, как мы установим визуальный контакт, из центра будет вызван специальный отряд.

Пантомима Шакулина стала еще выразительней.

– Это как, в 1924-м году? – усмехнулся он.

– Почти, – кивнул Листровский. Ну, а если объекты будет невозможно поймать, их следует нейтрализовать опять же с помощью спецотряда.

Шакулин откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Весь это ребус казался очень непростым.

Злые глаза Повелителя леса внимательно рассматривали округу. Только что он уловил еще одно движение. Где-то справа от себя, под большой елью, чьи ветви доставали почти до самого снега. Это уже становилось слишком подозрительным. Похоже, там затаилась вторая тень. Эти поганые тени пытаются начать облаву, что ж посмотрим!

Повелитель, искоса озираясь, сделал пару осторожных шагов назад. Первая тень сверкнула своими желтыми глаза, в которых читалась какая-то хитрость, и тоже передвинулась от одного дерева к другому. Их окружал плотный ельник, а потому даже в дневной час было не слишком светло. Вторая тень также аккуратно перепрыгнула через небольшую поваленную березу и замаскировалась за могучим стволом.

Повелитель нервно облизнулся. Поодиночке он безо всяких сожалений разорвал бы их обеих, но двое, уже опасно. Особенно опасно то, что они наступают. Что-то их толкает в атаку, а значит, за ними может быть и более серьезная сила.

Теперь задача Повелителя сводилась к тому, чтобы осторожно, не выказывая беспокойства или страха, потихоньку уйти отсюда. Бросив ненавидящий взгляд в сторону своих преследователей, он медленно наклонился к земле и понюхал снег. Все точно, снег пах тенями. Возможно, здесь их логово. Как он раньше не заметил этого запаха! Повелитель, глядя прямо в глаза первого преследователя, все так же слегка нагнувшись к земле, оскалился и сделал небольшое движение вперед головой, как бы предупреждая, что шутить он сегодня не намерен. Его передние лапы враждебно скребли обросший коркой сугроб.

Пока между ним и тенями оставалось достаточно большое расстояние, но если еще минуту назад его регулировал Повелитель, то сейчас радиус противостояния перешел в руки теней, они заметно стали его сокращать. Повелителю все это очень не нравилось. Он главный в лесу, он здесь сильнейший, и ретироваться не привык. Но снег упорно пах враждебными существами, а это нехорошо. Он еще ни разу не был в этой части леса и, похоже, сюда надо заглядывать пореже.

Повелитель еще раз предупреждающе огрызнулся, слегка подав вперед свою оскаленную пасть. После чего, медленно развернувшись, направился прочь с этого места, ломая тонкие ветки неказистых кустов, которые в изобилии толпились между мохнатыми лапами елей. С тенями он разберется попозже, не здесь и не сейчас. Это он сильнейший в лесу зверь, он совершенный охотник, это он Повелитель леса!

Колямбо открыл глаза. Перед ним лежал белый снег. Это было хорошо, как подумалось ему. Все-таки в прошлый раз снег был розовым. А теперь снег белый, он пушистый, он добрый. Кстати, Колямбо понял, что и сам лежит на снегу, вполне удобно. Сейчас ему было так спокойно, что хотелось и дальше просто лежать на снегу. Никаких мыслей, никаких ощущений, никаких движений, никаких звуков. Только белый снег и все. Больше он ничего не чувствует. Только зрение, только белый снег. Это классно! Как будто он лежит в кровати, в своей любимой кровати, утром выходного дня. Лишь открытые глаза и полное спокойствие от полной умиротворенности. Белое, иногда в незатейливый рисунок постельное белье, и полный мир на душе. А полный мир, это когда нет мыслей, а мыслей нет, когда нет ощущений, а нет ощущений, это когда их просто нет. В этот момент ты даже не думаешь, красиво ли то, что у тебя перед глазами или обыденно. Все, потому что, когда нет мыслей – все красиво. Мысли портят наш мир, они его оценивают.

Колямбо лежал и лежал дальше, глядя на снег. Точнее не на сам снег, а на снег как фон. Ему сейчас было без разницы, куда смотреть. Главное, что нет ощущений и нет мыслей, а значит, нет оценки окружающего мира и условий, которые преподносит окружающий мир. Но, к сожалению, такие моменты длятся недолго. Человека наградили, а может быть, лучше сказать, наказали, слишком развитым мозгом. И основным отличием такого мозга является его крайне сильное желание о чем-нибудь подумать. Возможно, ты и не хочешь думать. Ну, и пусть. Он, мозг, подумает за тебя сам. Тогда и тебе придется подумать вместе с ним. Ты человек. А раз так, то думай.

И Колямбо подумал уже более серьезно. Стало ясно, что он валяется у подножия первого из Трех братьев, где-то в пяти метрах от того места, куда днем ранее сначала удачно приземлился он, а потом менее удачно – Димка. С того все и началось. Хотя нет, началось все раньше, с того, что Бамбуку приспичило залезть на эту скалу. А все остальные ярые скалолазы одобрили его порыв. Ненормальные!

Колямбо согласился сам с собой, два раза легко кивнув головой. Вот так, проявил слабость, не выдержал до конца свою позицию, пошел под напором других людей, в итоге, и сам чуть не пострадал, и… Димка.

Сейчас он вдруг почувствовал, что к нему вернулось ощущение вкуса. Вкуса во рту. Снова этот мерзкий вкус. В голове мелькнула картинка – длинный звериный нос, видна полуоткрытая пасть, из которой свисает слюна, и… о нет, вот он, тот самый ужасный вкус, и еще запах, запах слюны из пасти.

Колямбо резко тряхнул головой, чтобы убрать эти мысли. Он тут же привстал и огляделся вокруг. Правильная терапия. Хочешь убрать ненужные мысли – займи мозг другими. Эффект замещения. Дай мозгу другую пищу, если не хочешь, чтобы он жевал эту. Проблема в том, что жует мозг постоянно, и только во сне приостанавливается. И то, поговаривают, продолжает пожевывать. Причем настолько странно, что на утро думаешь, что же он ночью нажевал.

Деятельность мозга напрямую связана с психикой индивидуума. Колямбо тут же припомнил, что Фрейд утверждал, будто в основе психики человека лежат всего два фундаментальных желания – самосохранение и секс. Не будем с ним спорить. Фрейд знал, о чем говорил. Секс, так секс.

Итак, после того как Колямбо осмотрелся по сторонам, он уловил три вещи. Первое – он у Трех братьев, это точно. Второе – сейчас день. Третье – вокруг никого нет, все тихо. И еще подсознательно Колямбо понимал, что в основе его психики и работы мозга лежит, в том числе, секс, секс и ничего кроме секса. Между прочим, секс сейчас был бы очень кстати. Правда, третье – то, что вокруг никого нет, отменяло возможность секса. Секс был невозможен. И этот факт несколько омрачал картину, так как от темы секса пришлось перейти к куда более насущным заботам. Например, что пора бы встать со снега и куда-нибудь двинуться.

Колямбо резко поднялся на ноги и тут же пожалел об этом. Волна крови прилила к голове, в глазах потемнело, его слегка повело в сторону. Колямбо замер и подождал пару секунд, чтобы все устаканилось. Он снова осмотрелся. Позади была отвесная стена первого из Трех братьев, перед ним – лес, медленно поднимающийся вверх, туда, к двум следующим скалам.

В глазах опять заплясали непонятные мутные образы, все порозовело, он будто бы смотрел на мир сквозь призму, окрашенную в светло розовый цвет. Колямбо почему-то стал чаще дышать, словно ему недоставало воздуха.

Затем он произвел пару шагов к тому месту, где день назад приземлился со скалы. В его висках такое движение отдалось сильными ударами, пришлось даже вскрикнуть от боли, и остановиться. На лице Колямбо читалось серьезное недомогание. Он сделал еще одну попытку пройтись, боль в висках повторилась, стало совсем дурно. Все вокруг приняло розовый оттенок. В мозг на миг влетела картинка: длинная звериная пасть, из пасти ужасно пахнет слюной. Причем картинка была с ракурса, как будто глаза Колямбо временно заместили глаза того самого зверя.

Колямбо очень глубоко вдохнул воздух, пытаясь насытить свою кровь кислородом. Тошнота не проходила. Он схватился правой рукой за выступ скалы и болезненным взглядом уставился на розовеющее перед ним лесное пространство.

«Что со мной?» – пронеслось в его голове. Он стоял и стоял, держась за каменную стену, силясь отыскать в глубинах своего состояния ответ на только что заданный вопрос. Но самым плохим было то, что вопрос даже не доходил до сознания, оно гуляло где-то неподалеку. Колямбо сильно затошнило, голова раскалывалась. А еще этот дурманящий розовый фон перед глазами, зовущий куда-то идти!

«Надо идти!» – выдавил, наконец, мозг. И Колямбо небольшими неверными шагами двинулся… вверх, к следующим Братьям. Он шел, ничего не соображая, потому что не мог соображать. Со стороны он напоминал зомби, теряющего силу и готового вот-вот грохнуться в снег и больше не подняться. Иногда Колямбо останавливался, чувствуя позывы к тошноте, и чуть нагибался вперед. Розовая пелена заслоняла все перед его взором. Он недолго дышал широко открытым ртом, а потом снова начинал свой медленный ход. Картинка звериной морды со стороны глаз этой же морды часто мелькала в пустом пространстве его мозга. И все вокруг пахло слюнями из пасти зверя. Тошнота только прибавлялась и прибавлялась. Казалось, еще одно такое явление морды в мозг с еще более мощным ощущением слюней, и его точно вывернет наизнанку.

Лес вокруг становился гуще и плотнее. Временами Колямбо протискивался сквозь свисающие до земли снежные лапы колючих елей. Три брата уже давным-давно остались позади. Правда, Колямбо этого не понимал, он шел вперед, ну, или почти вперед. По его лицу хлестали тонкие ветки голых кустарников, а ноги, попадая на замаскированные под розовым снегом камни средней величины, соскальзывали в сторону, рискуя подвернуться в любой момент.

Когда Колямбо в очередной раз остановился, испытывая серьезный тошнотворный позыв, его взгляд упал на группу из трех елей, примерно одного роста и размера. Они росли чуть правее, в десяти метрах. Колямбо, не шевелясь, смотрел на них секунд двадцать, и тут его мозг выдал более-менее внятную мысль за последние два часа ходьбы: «Я видел их раньше. Вот так же эти елки стояли рядо, я смотрел на них с этой же стороны. Точно. Я уже стоял прямо перед ними. Вон, кем-то небрежно спиленный пенек. На нем, так же – шляпкой от гриба, лежал снег».

На Колямбо нахлынула волна «дежа вю». Но если раньше от приступов ему становилось дурно, то теперь неожиданно немного полегчало. И Колямбо, как это всегда делает любой, кого мучают «дежа вю», перевел свой взгляд в сторону от предмета, вызвавшего приступ, чтобы смена картинки помогла свести приступ на нет. Но, как и всегда, переводя взгляд в другое место, ты понимаешь, что и тогда сделал то же самое. От чего приступ делается еще отчетливей, становится еще хуже. Сейчас приступ тоже стал отчетливей, но Колямбо стало лучше. Видимо, сработала поговорка – «клин вышибают клином!».

Он часто заморгал глазами, будто только что очнулся. Взгляд прояснился, тошнота отступила, вот только головная боль по-прежнему осталась. Про запах слюней он тут же забыл. Мир окрасился в нормальные цвета, розовая пелена растворилась.

Когда «дежа вю» окончательно испарилось, он поднял руки к лицу и помассировал зачесавшиеся виски. Колямбо смотрел на лес вокруг себя, силясь понять, где он и как сюда попал. Его пробрала дрожь от холода, он ощутил, что невероятно замерз, особенно ноги, они были почти ледяными.

Колямбо все стоял и осматривался. Ничего не было ясно, и от этого в глубине души зашевелился страх. Страх того, что он потерялся. Ведь если раньше, почти в любой момент своих одиноких шатаний по лесу, он хотя бы примерно понимал, где находится и куда идти дальше, то сейчас он не знал ни того, ни другого. Он не помнил, как сюда попал. Вот, что главное. А еще холод, холод сковывал организм. Холод и страх, не лучшее сочетание для любого.

Колямбо был уже почти на грани легкой паники, когда приметил свои же следы, оставленные на снегу. Все моментально сложилось. «Следы! Надо идти по своим следам. А лучше бежать, так я разогреюсь». Других мыслей было и не нужно. Колямбо в ту же секунду припустил обратно, следуя четкой недавно проторенной им дорожкой.

Он спотыкался об замаскированные камни, чуть ли не проползал под елями, только бы не уйти от своих следов и все бежал и бежал. Колямбо вспомнил, что, вот так, как сумасшедший, он уже бегал сегодня. В его слабо работающей памяти всплыло, что бег был недавно. Да, он бежал тогда вверх по холму к Трем братьям в порыве найти своих друзей.

Его мышцы разогрелись, кровь активно перемещалась по всему телу. Колямбо ощутимо согрелся, это плюс, но у него очень сильно барабанило в висках, боль все возрастала, это был минус.

Он припомнил, как выбежал к первому из Трех братьев и бросил взгляд на место, где в последний раз видел остаток своей группы. Он даже вспомнил, что там никого на этот раз не оказалось. Потом… Колямбо напрягся, что же было потом? Потом, потом, потом? Потом был… секс??? Нет. Секса не было, были только мысли о сексе. Или их тоже не было? Дальше все было как-то не связно. Он вроде стоял, держась за скалу. А вот еще! Его тошнило. Потом было… Он понимал, что разгадка того, как он оказался в этой глуши, лежит как раз в том, вытянет ли он что-нибудь еще из своей памяти.

Следы вели через кусты, огибали большие камни, торчащие на поверхности, снова ныряли под лапы обильно растущих в этих местах елок, иногда вдруг становились слабыми и нечеткими, но все же вели и вели его куда-то.

Что же было после? Что было после того, как он увидел, что около последнего Брата никого из его группы нет. Воспоминания заслонял какой-то розовый туман, что-то непонятное. Сквозь туман неожиданно вылетали изображения незнакомых мест. Но было что-то еще, что-то мерзкое, что-то вонючее. Он напрягся, чтобы вспомнить. Воспоминание медленно, как будто его силой тащили из заветного ларчика, стало показываться на поверхности. Но пока ничего понятно. Неясно, что это. Тяните же его, тяните! Что-то ведь уже вылезает. Вот, что-то, какая-то…

Колямбо встал как вкопанный. Клещи мозга разжались и резко отпустили поддававшееся так нехотя воспоминание, оно пулей, махнув своим шлейфом, улизнуло обратно в ларчик и, кажется, пропало в нем навсегда. Но Колямбо было не до того. Его глаза удивленно уставились под ноги. Рядом со следами от бахилов, его следами, на снегу четко выделялись два свежих отпечатка босой человеческой ноги.

Не сводя глаз со снега, Колямбо прислушался к окружавшей его обстановке. Ничего. Ничего подозрительного уши не определили. Он одним рывком обернулся назад, одновременно отходя в сторону от удара вероятного субъекта, стоящего за спиной. Никого. Он еще пару раз обернулся вокруг своей оси, ища глазами объект в радиусе оперативной опасности. Никого. Именно в эту секунду Колямбо никто не угрожал, хозяина новых следов рядом не было.

У Колямбо появилось время присмотреться внимательней. Он оценивающе вгляделся в отпечатки босых ступней. На вид они были вполне правильной человеческой формы, размера где-то 34-36. Их владелец – явно не великан.

Колямбо попытался определить, куда ведут следы. Босые ноги пересекали путь его бахилов практически перпендикулярно, слева направо, и немного вильнув, уходили в чащу.

Интерес возобладал. Было очень неожиданно посреди лесной глуши, когда температура явно ниже нуля градусов по Цельсию, увидеть перед собой на снегу отпечатки ног необутого человека. Колямбо снова бросил пару осторожных взглядов по сторонам и двинулся по новому ориентиру.

Пройдя двадцать метров, он остановился. С этой позиции его старые следы различались все хуже и хуже, Колямбо рисковал потерять их из виду, если и дальше пойдет за босоногим. Он, правда, понимал, что всегда может вернуться обратно к развилке, но опыт подсказывал, что развилки в этом лесу крайне ненадежное явление, особенно когда твои эмоции возобладают над разумом.

Колямбо про себя решил, что пройдет по босоногой тропке еще около двадцати метров, до стоящей впереди мохнатой пихты, которую огибали эти следы. Посмотрит, что там, и вернется назад к своему изначальному пути. Стараясь не сильно скрипеть снегом, он двинулся дальше, внимательно оценивая окружающую обстановку. Мало ли, кто может разгуливать здесь без обуви.

Осторожно ступая, он как бы мимолетом посмотрел на часы. Оказывается, было уже пол пятого дня. «Скоро начнет темнеть», – подумал Колямбо, и остановился прямо перед обозначенной ранее пихтой. Мысли о времени, и о том, что сегодня он так никого и не нашел из своих, начинали сильно беспокоить. Босые ноги постепенно отошли на второй план. Затихшая было паника, снова возвращалась в его мозг. Он один, где-то посреди Таганая, кстати, даже непонятно, где конкретно. Его группа ушла в неизвестном направлении, и сейчас он сам отдаляется от своих же следов, прекрасно зная, что в сумерках в этом лесу можно заблудиться окончательно.

Колямбо оглянулся назад, следы его бахилов большими, похожими на овал ямками, тянулись рядом с маленькими отпечатками босых ног. «Да чьи же это ноги?!» – прокричал он про себя, и рванул дальше за пихту. «Кто-то же должен был прошагать здесь до меня?! Возможно, он подскажет, как отсюда выйти?!».

Колямбо обошел хвойное дерево, широко раскинувшее свои ветви. Следы убегали дальше, петляя меж кустов, какими-то хитрыми узорами, будто их хозяин вокруг каждого дерева, встречавшегося ему по дороге, пытался искать грибы. Перед Колямбо встала дилемма, идти дальше, значит, рисковать заплутать в потемках. Надо было возвращаться, так оставались хоть какие-то шансы. Он посмотрел на небо, на верхушки стоящих повсюду вокруг него хвойников, разбавленных редкими березами. На лес надвигались ранние сумерки.

На миг Колямбо почувствовал себя пленником этой чащобы, которую он уже почти ненавидел. Пленником сумерек, которые вчера сыграли с ним злую шутку. Однако сейчас Колямбо и себя тоже почти ненавидел, за то, что не может собраться, что не может из тысячи решений принять нужное.

Он попытался сосредоточиться, замолчав даже внутри себя.

Колямбо стал внимательно рассматривать деревья, в направлении которых убегали по снегу отпечатки голых ног, как вдруг одна из высоких елей впереди, привлекла его внимание. За ее стволом, кажется, произошло какое-то движение. По спине Колямбо пробежал холодок. Такой неприятный, с привкусом одиночества, полного одиночества. «Как все плохо со мной! Как все плохо! Боже, нет! Спаси меня, спаси меня от всего! Я кончаюсь!». Но тут из-за ели вышла какая-то неопределенная тень.

Колямбо замер, всматриваясь в очертания нового объекта. Бежать уже поздно, его явно заметили. Страх еще не пришел, так как Колямбо не до конца понимал на кого или на что он смотрит. Но страх стоял рядышком, только ожидая, когда же его попросят запрыгнуть прямо в разум и все там тщательно перемешать.

В первый момент Колямбо даже не понял, что он видит, но тень вдруг приняла человеческие очертания. Да, это был небольшого роста человек, даже скорее старушка! У нее за спиной висела нехитрая котомка. В голове Колямбо пронеслось: «Правильно, идиот, следы же человеческие были!».

Он почти возликовал и уже открыл было рот, чтобы прокричать старушке, но тут же его закрыл. В ней что-то было не так. Почему она босиком, почему она так странно одета, в какое-то рванье, слишком легко для такой погоды?

Но это было еще не все. Чем-то неверным веяло от нее даже с такого расстояния, на котором они сейчас находились. Он не испытывал какого-либо страха к ней, но глядя на старушку, Колямбо четко ощущал, что она словно не из этого мира. Она не из его мира, а потому не стоит разрывать криком невидимую преграду между ними. Она совсем чужая.

Колямбо не видел глаз старушки, и благодарил за это небеса, иначе, наверное, кинулся бы наутек, к чертовой матери отсюда. Перед ним стоял призрак, Колямбо чувствовал это. Он чувствовал это каждым фибром своего тела и своей души. Страх по-прежнему прыгал рядом и мило улыбался: «Может быть мне все-таки к вам, как вы думаете, дорогой мой?»

Почти минуту призрак и Колямбо глядели друг на друга, не шевелясь. Все вокруг них тоже как будто затихло. Лес замер, наблюдая за неожиданной встречей представителей двух миров. Деревья молчали, и только неугомонный ветерок кружился в верхушках хвойников. Этот непоседа, никогда не сидит на месте.

Первой нарушила нависшую атмосферу старушка. Она повернулась спиной к Колямбо и двинулась дальше по своим делам. Затем остановилась и снова, судя по очертаниям ее туловища, посмотрела на туриста. Колямбо неожиданно для самого себя сделал два шага в ее направлении, как будто собирался идти за призраком. Старушка отвернулась и медленно побрела вперед. Колямбо не знал, что делать. Призрак будто бы предлагал ему следовать за ним, то есть за ней. Сама по себе старушка не внушала страха. Колямбо чувствовал легкую боязнь (кто же его не чувствует, глядя прямо на посланца из иных непонятных нам параллельных миров), но откровенного страха не было.

Колямбо осторожно пошел за ней.

Иногда старушка поглядывала на него через плечо. Она шла как бы своей дорогой. Колямбо периодически терял ее из виду на пару секунд, когда старушка, пригнувшись почти до самой земли, проходила под большими лапами местных елей. На следы ее ног Колямбо старательно не наступал. Было боязно прикоснуться даже к отпечаткам, оставляемым призраком.

Постепенно их общая виртуальная дорога стала идти как бы под горку. Медленно вниз, думалось тогда Колямбо. В какой-то момент он посмотрел назад и удивленно подметил, что позади следы старушки отсутствуют, как будто испаряются, как только он их пройдет. Волосы зашевелились от внезапного открытия. Мозг попытался было обдумать это, но Колямбо резко дал по тормозам, видя, что его старый знакомый – страх, прямо бежит от счастья, что его снова вроде как позвали.

«Странно, а почему я не слышу никаких лесных звуков? Причем давно, я давно их не слышу». Тишина вокруг них стала на редкость пронзительной. Скрип снега под бахилами был резким и раздражающим, но лишь оттого, что это был единственный звук, который раздавался в настоящий момент в этом лесу.

Первые сумерки замалевали все краски окружающего мира в серые оттенки, а старушка, и до этого не казавшаяся разноцветной, превратилась и вовсе в черную человекообразную тень, пробирающуюся сквозь глухую чащу.

Напряжение нарастало. Ни чириканья птиц, или хотя бы карканья ворон, ни хруста где-то ломающихся пересохших веток, ни задувания ветерка (его-то куда дели?!), ничего. Только скрип снега под бахилами. Колямбо, осознавая, что теперь страх как никогда рядом, только переводил взгляд с черной уже зловеще выглядящей тени, бредущей в сорока метрах перед ним, на подозрительные, будто скрюченные, в этой части леса деревья. Он уже не видел перед собой следов старушки, то ли сумерки полностью поглотили их, то ли они вообще исчезли, что Колямбо казалось более вероятным. Но он шел за ней, понимая, что, остановившись, может лишиться рассудка, так как придется решать, что делать дальше, делать новый выбор. А новый выбор подразумевал оценку ситуации. А ситуация была как никогда поганой. Останавливаться нельзя!

«Куда ты меня ведешь, старая ведьма?!»

«Да, кто ты такая, наконец?»

Страх открывал свои ледяные обширные объятия. Его пальцы уже коснулись мозга Колямбо.

По спине пробежали неприятные мурашки. Внезапно Колямбо потерял старушку из виду. Всего секунду назад он еще различал ее черную фигуру, а теперь нет. Она словно растаяла.

Колямбо замедлил шаг. «А теперь все, приехали!».

Настало время для оценки ситуации. Дряблые склизкие пальцы страха аккуратно легли на весь его мозг, чувствуя витиеватые загогулинки нейронов.

Один, никого вокруг. Давно нет никого живого вокруг. Он во власти спустившейся на землю полутьмы, в которой едва различимы деревья, кусты и камни. Он не знает, где он, он не знает, куда идти, он теперь вообще ничего не знает. Все слишком тихо для того, чтобы окружающий мир казался хоть немного живым.

Он будто бы попал в созданную природой могилу, в страну пронзительной тишины, которая навсегда поселится в его ушах и никогда больше не отпустит отсюда. В страну, куда его привел призрак, призрак босоногой старушки, видимо, тоже когда-то здесь заплутавшей, и теперь заманивающей несчастных туристов в свой мрачный, поражающий беззвучием мир тихого ужаса.

«Вот он – тихий ужас! Вот оказывается, как он выглядит».

Страх довольно улыбнулся, держа костлявые пальцы прямо над мозгом Колямбо. Теперь можно сжимать объятья. Теперь он наш.

«Хотя минутку!»

Какую еще тебе минутку, думает страх. Минутки кончились, впереди вечность, в ней минутки не в счет.

«Минутку, минутку!»

Страх недоуменно убирает свои руки обратно.

«Я знаю, где я! Это же… Это же, Три брата! Вон там, чуть левее!»

Сквозь строй елей, на фоне еще не до конца потемневшего неба, вырисовывались очертания скалы, стоящей прямо посреди леса.

«Это первый из Трех братьев! Тот, что выше всех по склону расположен. Это он! Это на нем мы вчера делали привал и жарили хлеб и сало!»

Колямбо помчался к скале. До нее вроде было совсем недалеко. Он миновал пару елей, перепрыгнул через торчащий из белого сугроба острый камень и… возликовал. Сомнений не оставалось, перед ним, где-то в ста метрах, вырастал первый из Трех братьев. Первый, если считать сверху склона. Вот почему Колямбо казалось, что он двигался под горку, следуя призраку босоногой старушки, которую он в этот миг мысленно благодарил за то, что вывела его из чащи, вывела его к месту, которое было знакомо. В порыве радости, напрочь забыв все те страхи, что еще недавно грозили навсегда свести его с ума, Колямбо кинулся к скале.

Через пару минут он сблизился с объектом и пулей взлетел на ту небольшую пологую террасу, где вчера Зубарев, Бамбук, Димка, Муха и он сам развели небольшой, но теплый костерок. Наконец-то в уравнении появилось хоть что-то известное, и оно напоминало о людях, к которым Колямбо за три дня похода уже так привык, и которых теперь так не хватало.

Шакулин шел по улице, вид у него после сегодняшнего рабочего дня был мрачноватый. Он в задумчивости глядел себе под ноги, не особо беспокоясь о том, что опаздывает. «Подумать тоже, какая важность, что там может быть у директора музея сегодня? Что он там, еще какие-то сведения про оборотня расскажет?!»

А мрачнеть Шакулину было от чего, где-то после обеда к ним с Листровским в кабинет вошел Альшанин с двумя оперативниками из конторы. После недолгой словесной прелюдии эти товарищи объявили, что дело принимает уж совсем нехороший характер, так как оба последних пострадавших – весьма необычные люди. Первый из них, труп которого нашли на холме близ Пушкинского поселка, оказался старшим научным сотрудником СКБ-387, секретного конструкторского бюро, самого закрытого предприятия, базировавшегося в Златоусте, и занимавшегося разработкой крылатых ракет для советских подводных крейсеров. Но что было еще интересней, так это то, что второй человек, труп которого обнаружили у Монблана, был его другом, и тоже являлся работником того же СКБ. Собственно говоря, они оба были из одного отдела, правда, какого точно, оперативники, закрепленные за конструкторским бюро, сообщить отказались.

Андриевский и Мишакович, это были фамилии потерпевших, до настоящего момента считались находящимися в отпуске. И как положено перед уходом в этот самый отпуск, они известили оперативников о том, что проведут его здесь, на свежем воздухе, соберут рюкзаки и отправятся в поход по Таганаю. Оба были членами туристического кружка, организованного при СКБ. За ними числились несколько пеших походов третьей категории сложности, да еще один водный – второй категории, так что считать их неопытными туристами было нельзя. Отправились на Таганай они вдвоем. По данным оперативников, в эту местность они ходили уже не раз. Но самым поразительным для Шакулина была реакция Листровского на услышанные новые сведения, длившаяся всего пару секунд. Выслушав все, что сказали оперативники и Альшанин, капитан как-то излишне сильно закусил зубами собранную в кулак руку. Это длилось всего пару секунд, но было достаточно для того, чтобы понять, Листровский ничего подобного не ожидал, ситуация выходит или, что более вероятно, уже вышла из-под его контроля. После того, как гости удалились из кабинета, Листровский молча выкурил сигарету, и, сказав, что теперь следует ждать серьезных гостей с Лубянки, встал с кресла, немного походил взад-вперед, надел свой плащ, и тоже ушел, бросив напоследок, что сегодня уже не вернется. Шакулин же остался наедине со своими мыслями.

Послеобеденные сведения о трупах, вкупе со вчерашним изучением отчета о побеге двух зверо-монстров около Уржумки, сдобренные комментариями Листровского, теперь представляли из себя очень крутой замес.

Итак, таганайскими убийцами являются звери, два мутировавших или возможно до сих пор мутирующих монстра. Альшанин четко выделяет два разных почерка, значит, нет причин считать, что второго монстра подстрелили при побеге. Он выжил, и как показывает практика, вполне неплохо себя чувствует. Звери убивают сами, руководствуясь своими личными побуждениями и теми навыками, которым их обучили в лаборатории.

И все же, главный вопрос для Шакулина был в том, что так спутало карты Листровскому в сегодняшних новостях. И эта фраза про больших людей с Лубянки? Что она значила? Похоже, приезд Листровского был так, первой ласточкой, он просто пешка, а теперь подтянутся настоящие фигуры.

В этих размышлениях, коим не виделось конца и края, Шакулин провел в одиночестве весь оставшийся рабочий день в кабинете, а также тот час, что он мирно брел к музею, куда вчера у Монблана ему посоветовал заглянуть следопыт Андросов. Идти к директору музея смысла, похоже, больше не имело, так как за эти два дня все в корне переменилось, но раз обещал, надо сходить. Вот он и шел.

В двадцати шагах впереди него показалась знакомая фигура.

– Антон! – окликнул Шакулин лейтенанта милиции Андросова, которого в штатском можно было и не узнать.

Тот остановился и развернулся на голос товарища. Шакулин быстро с ним поравнялся.

– Ты что, тоже в музей направляешься? – Шакулин был слегка удивлен.

– Ну, да, а почему ты спрашиваешь? – За время совместных поисков каких-либо следов у Монблана лейтенанты немного подружились, поэтому сейчас называли друг друга на «ты».

– Мне казалось, – продолжил Шакулин, подозрительно прищурившись, – что ты мне посоветовал зайти к Валерию Викторовичу для какого-то разговора? Я думал, разговор будет тет-а-тет?

Андросов, поджав губу, помедлил, что-то про себя решая.

– Хорошо, Сергей, не будем опережать события. Пойдем скорее, там все узнаешь. – И Андросов начал шаг, приглашая Шакулина последовать его примеру.

Шакулин последовал примеру.

– Темнишь, ты что-то, – сказал он Андросову, понимая, что пока ему больше ничего не сообщат, и этой фразой как бы закрывая тему.

Когда они вошли в вестибюль музея, Андросов чуть ли не мимоходом, почти не останавливаясь, кинул вахтерше, что они к Нестерову. Для той, похоже, Андросов был не в новинку, как будто каждый день здесь бывал. Становилось все интересней.

– Нет, не сюда, – одернул Андросов Шакулина, когда тот по старой привычке направился к двери с табличкой «Директор». – Нам в другой кабинет.

– А, вот как! – подозрений у Шакулина прибавилось.

Андросов открыл перед ним следующую дверь.

– Прошу, нам сюда.

Шакулин смерил товарища взглядом и прошел внутрь.

В обширном кабинете уже сидели несколько человек.

– Заходите, заходите, Сергей Анатольевич! – Навстречу лейтенанту встал с кресла, стоявшего в дальнем левом от Шакулина углу, Нестеров, протягивая руку для приветствия.

По обе стороны от Нестерова, в таких же креслах, сидели еще две персоны, незнакомых Шакулину.

Лейтенант молча обменялся рукопожатием с директором музея. Сейчас его мысли больше занимали другие вещи. Что это за люди в кабинете и что это вообще за встреча?

– Рад, что вы пришли, – не отпуская ладонь Шакулина, продолжал Нестеров.

– Спасибо, – нейтральным тоном ответил лейтенант, сосредоточив свой взгляд на двух неизвестных гостях и решивший про себя поменьше говорить, пока четко не прояснится, что это за собрание.

– О, извините, – Нестеров уловил причину обеспокоенности Шакулина. – Позвольте, я вас представлю. – Он встал рядом и открытой кверху ладонью показал на своих гостей.

Шакулин уже успел заметить, что оба вряд ли могут быть какими-либо начальниками или большими птицами, в их позе и взгляде не было никакого величия. Также вряд ли, кто-нибудь из них мог представлять контору, слишком доброжелательно и приветливо они оба сейчас глядели на него. Если бы это была некая ловушка или ее подобие, то данные товарищи с большим интересом рассматривали бы попавшийся в их сети объект.

– Анодин Борис Петрович, – Нестеров показал на сидящего слева полного мужчину в коричневой поношенной тройке, лет пятидесяти, с виду похожего на оперного певца, с подкрашенными, видимо басмой, волосами. – Борис Петрович – наш замечательный натуралист, учит детей биологии в одной из школ.

– Добрый день, – грузный Борис Петрович поднялся с кресла и пожал руку Шакулину.

– Борис Петрович облазил все закоулки Таганая, – продолжал Нестеров, – он отличный рассказчик. – При этих словах Анодин снисходительно всплеснул руками, а Шакулин размышлял, как такой немалых размеров человек мог что-то облазить, без риска получить инфаркт, где-нибудь на полпути.

Нестеров повернулся теперь к человеку, сидящему в другом кресле.

– А вот с этим человеком, Сергей Анатольевич, вы заочно знакомы.

Из кресла навстречу Шакулину встал рослый мужчина с аккуратной бородой. На вид ему было что-то вроде сорока пяти лет.

– Глазьев Владимир Дмитриевич, – самостоятельно представился он, а лейтенант подметил, какое крепкое у этого человека рукопожатие. Шакулин сразу почувствовал к охотнику расположение. Открытый решительный взгляд ясных голубых глаз, приятный бархатистый бас, одет в демократичный вязаный джемпер и серые хорошо наглаженные брюки.

– Сергей, – в ответ представился ему Шакулин. Однако лицо лейтенанта было по-прежнему непроницаемо. – Валерий Викторович, – чуть пониженным тоном обратился он к Нестерову, – я думаю, вы понимаете, в какое положение ставите меня. Ведь в закрытых городах неофициальные сборища людей во внерабочее время и вне рабочих мест в количестве более четырех человек запрещены. А нас здесь уже пятеро.

– Шестеро! – раздался голос с другого конца кабинета, того, который в течение всего разговора оставался вне зоны внимания Шакулина.

Лейтенант обернулся и посмотрел на сидящего в том углу в кресле человека.

– Тем более, – добавил Шакулин, – снова оборачиваясь к хозяину кабинета. – Вы понимаете, что по-хорошему, я могу всех вас арестовать, и уже позже узнать, что явилось причиной такого собрания.

– Сергей Анатольевич, дорогой мой. – Нестеров взял Шакулина под локоток, и они оба отвернулись от Глазьева с Анодиным и, соответственно, повернулись лицом к стоящему в дверях кабинета Андросову и неизвестному субъекту в дальнем углу. – Помилуйте, ну какое же мы сборище! Мы ни в коем случае не затрагиваем здесь тех тем, которые не стоит затрагивать.

Шакулин ничего не отвечал. Он только еще пару раз бросил взгляд на неизвестного из дальнего угла. Тот смотрел на них с Нестеровым, сидя нога на ногу и крутя в пальцах то ли ручку, то ли карандаш.

– Сергей, – Нестеров доверительно заглянул прямо в глаза Шакулину, – мы вас пригласили таким немного неординарным способом сюда, чтобы пообщаться на интересную для всех нас тему. Не нужно делать быстрых выводов. То, что мы с вами обсуждали тогда, у меня, очень серьезно и очень важно. Я прекрасно понимаю, что мы нарушаем порядок проживания в закрытом городе. И прекрасно понимаю, в какое положение ставлю вас, работника КГБ. Но мы лишь просим выслушать. Это может быть полезно в вашем расследовании.

Шакулин на несколько секунд отвел глаза от Нестерова, продолжавшего вежливо поддерживать лейтенанта за локоть, и заметил, что даже неизвестный в углу несколько напрягся, чувствуя, что от ответа лейтенанта будет зависеть судьба их сегодняшнего заседания.

– Даю вам честное слово, – вкрадчиво произнес Нестеров, – ничто, никакая информация не выйдет за пределы этого кабинета. Но нам очень важно было встретиться с вами. Вы ведь, по сути, свой человек, уральский.

– То есть, поэтому вы выбрали меня, а не капитана Листровского? – вдруг сказал Шакулин.

– Ну, не только поэтому, – чуть помедлив, продолжил Нестеров.

Лейтенант еле заметно ухмыльнулся и взял паузу для ответа, в ходе которой он как бы между прочим осмотрел стены и окна кабинета, приметив, что в нем нет никакой акустики, за счет того, что стены задрапированы бледно-желтой материей, окна плотно закрыты массивными шторами, а пол из паркета покрывал большой ковер. Никакой мебели, кроме кресел, расставленных по всему периметру, также не было.

– Хорошо, я останусь, – ответил Шакулин.

Вся комната будто выдохнула одновременно.

– Вот и замечательно, – тут же подхватил Нестеров. – Присаживайтесь, пожалуйста, куда хотите.

Шакулин снова огляделся по сторонам, выбирая, какое бы кресло ему занять. Заодно он подсчитал, что кресел всего десять. Либо общее число данного нелегального кружка десять человек, либо это ничего не значит.

– Пожалуй, здесь. – Шакулин показал на кресло, стоявшее у стены, где располагалась дверь в кабинет, как раз чуть левее ее, если смотреть со стороны входящего.

Лейтенант удобно разместился на выбранной позиции, Андросов занял, видимо свое постоянное место, прямо напротив двери. Нестеров же продолжал стоять, как хозяин, ожидающий, когда все его гости рассядутся.

– Да, извините, Сергей Анатольевич, – поправился Нестеров, – я вас не познакомил с Алексеем, – он указал на неизвестного из дальнего угла. – Моляка Алексей Алексеевич, видный психиатр в нашем городе.

Ставший известным, Моляка доброжелательно кивнул Шакулину в знак приветствия. Шакулин кивнул в ответ. Моляка был явно моложе Нестерова и двух его уже представленных друзей. Лейтенанту показалось, что психиатру должно быть года тридцать три, хотя многие люди его профессии каким-то странным образом стареют медленней остальных. Одет он был в белую рубашку с длинными рукавами, которые сейчас были аккуратно закатаны, и в черные брюки, также аккуратно поддернутые, чтобы не помять. В руках он действительно вертел шариковую ручку. В его облике вызывало только некоторое недоумение стрижка, а точнее ее отсутствие. Он был лыс, так что кожа его головы приятно поблескивала при свете яркой кабинетной люстры. Но, судя по тому, что у него были брови, а на щеках и подбородке заметно выделялась легкая небритость, лысина не могла быть результатом дикого стресса или какой-то болезни, когда вся растительность на теле резко пропадает, похоже, что лысина была частью образа этого человека.

На минуту в кабинете зависла неказистая тишина. Каждый стеснялся начать беседу. Наибольшее неудобство ощущали Нестеров и Шакулин, один как хозяин заведения, и видимо, как неформальный лидер этого странного общества, другой – как возмутитель спокойствия, взбаламутивший своим приходом стройные ряды участников. И все же первым неудобное молчание прервал Шакулин.

– Расскажите мне, что у вас за общество. Чем занимаетесь? – обратился он как бы одновременно ко всем, хотя понимал, что на такие вопросы ему станет отвечать Нестеров.

– Мы называем себя «Любителями таганайской природы», – чуть со смешком сказал Анодин. Остальные тоже все улыбнулись.

– Сергей Анатольевич, – подхватил Нестеров, – в нашем обществе находятся люди, искренне любящие этот невероятно красивый и загадочный край. Как такового названия у нашего, с позволения сказать, кружка – нет, но Борис Петрович верно подметил: Таганай – это кладезь природы, здесь есть все, начиная от лесотундры высоко на вершинах, заканчивая лесостепью, в низовьях, ближе к Казахстану.

Шакулин смотрел на Нестерова и не мог поверить своим ушам. Он точно просто теряет в данный момент время. Если эти люди собираются ему рассказывать о местных биологических красотах…

– Но кроме видимой природы, – Нестеров сидел в кресле, опираясь только на один подлокотник, как бы подавшись вперед в направлении Шакулина, – на Таганае издревле существует природа незримая.

Шакулин, пять секунд назад уткнувший свой взгляд в пол, услышав последние слова директора музея, с интересом перевел глаза обратно на него.

– И вот как раз такие вопросы мы и обсуждаем в нашем обществе, – закончил свое вступление Нестеров, так толком ничего не сказав, но заинтриговав лейтенанта.

Шакулин понял, что пора вступать ему, продолжения повествования без его участия, похоже, не предвиделось:

– О какой незримой природе вы ведете речь, Валерий Викторович?

Нестеров улыбнулся, он ждал именно такой формулировки, что в целом было и не мудрено.

– Ну, так как вы работник органов, человек конкретный, не стану долго ходить вокруг да около, – директор музея взял небольшую паузу, а затем уже более твердым и громким голосом, вкрадчивость больше не требовалась, стал говорить дальше, – на Таганае происходит множество необычайных и часто необъяснимых с логической точки зрения вещей. – Он решительно посмотрел в глаза Шакулину. – И с одной из них вы столкнулись в ходе своего расследования.

Шакулин прикинул, насколько корректным с его стороны было бы обсуждать в присутствии всех этих людей подробности дела, которым напрямую занимается контора. Мягко говоря, за это не поощрили бы. Поэтому лейтенант выбрал вариант беседы, которому он следовал, разговаривая с Нестеровым пару дней назад, в его личном кабинете, один-на-один. То есть меньше говорить самому – больше слушать других и задавать наводящие интересующие вопросы. Получать информацию, не отдавая своей. Он в целом понимал, что как раз этим людям никакой информации от него и не нужно, они похоже сами хотели рассказать побольше. Но все-таки ухо надо держать востро, особенно учитывая новые обстоятельства расследуемого им с Листровским дела.

Такие мысли немного увели лейтенанта от желания поскорее узнать о незримой природе Таганая и вернули его в русло нормальной оперативной работы органов госбезопасности.

– Я бы хотел уточнить для себя кое-что, – обратился он к Нестерову, – прежде чем мы продолжим говорить о… – Шакулин слегка завис, подбирая нужное слово, – ну, о Таганае.

– Да-да, Сергей Анатольевич, – участливо отозвался Нестеров.

Шакулин чуть помялся:

– Сколько членов в вашем обществе любителей природы?

– Реально действующих – пять, – раздался звонкий голос Моляки из его угла, – они все здесь, общее же число подсчитать трудно, – он довольно улыбнулся.

– Алексей хочет сказать, – вмешался Нестеров, – что фактически нас действительно пятеро, мы собираемся почти каждый месяц в этом кабинете и обсуждаем интересующие нас темы. Однако наши жены, дети или родители также в какой-то мере вовлечены в этот процесс. Например, дети Владимира Дмитриевича, – Нестеров посмотрел на спокойно сидящего Глазьева, – в принципе тоже отлично осведомлены о том, что происходит или происходило в наших краях, и, если надо, мы можем рассчитывать и на них, – Нестеров опять взглянул на Глазьева. Тот в свою очередь утвердительно кивнул головой. – Но подробности наших бесед, и особенно сегодняшней, будьте уверены, как я уже говорил, не выйдут за пределы кабинета.

– Любопытно, а как вы смогли найти друг друга? – Шакулин говорил с легкой улыбкой на губах, так чтобы его расспросы воспринимались нейтрально. – Ведь все вы не только разных профессий, но и возрастной контраст имеется?

Все почему-то посмотрели на Нестерова. Тот улыбнулся, заметив это.

– Здесь все просто, Борис и Владимир мои давние друзья, – при этих словах Нестеров дружелюбно ударил обоих по коленям. – Антон Андросов, мой выпускник, я когда-то также, как и Борис Петрович, работал в школе, учителем истории. Был классным руководителем. – На лице Нестерова заиграли нотки приятных воспоминаний.

– А я сам вклинился в это общество, – не дав договорить Нестерову, подал голос Моляка.

Некоторая наглость этого «психа-терапевта», как его про себя уже прозвал Шакулин, настораживала. Больно вызывающе он себя ведет в присутствии человека, которого впервые видит, да еще и являющегося сотрудником госбезопасности. Либо это такой способ позиционирования себя в человеческом обществе, либо ему не нравится сам Шакулин, и Моляка слишком ретиво и своеобразно это показывает, либо он на что-то провоцирует таким поведением лейтенанта. Все-таки психотерапевт же, кто его знает, может это некая манипуляция. Однако главное – не дать понять этому Моляке, что Шакулин к нему относится с осторожностью и даже немного побаивается, не зная, что от того ожидать. Хотя в этом плане проблем быть недолжно, за последнее время Шакулин неплохо натаскался в психологических противостояниях с Листровским. В любом случае, судя по реакции всех остальных, если Моляка сейчас и пытается везти какую-то психологическую игру, то делает это наверняка от своего имени, уж больно неодобрительно стреляют в него глазами другие члены общества, когда Моляка нагло влезает со своими замечаниями.

– Алексей, в нашем обществе, можно сказать, выступает экспертом по паранормальным явлениям, – пояснил Нестеров. – Меня поразила его диссертация о двойственности человеческого сознания.

– Двойственность человеческого сознания как фактор возникновения психических заболеваний. – Моляка видимо точно продиктовал название своей работы.

– Да, именно так, – снова подхватил Нестеров. – Я присутствовал на его защите в Ленинграде, пять лет назад. Мы не были знакомы, хотя и из одного города. Но защита Алексея меня просто потрясла. Я сидел, раскрыв рот, так много новой информации выдавал этот человек, и признаться был поражен теми фактами, которые он приводил.

Нестеров немного перевел дух, перед продолжением повествования. За это время Шакулин снова быстро обвел взглядом всех сидящих. По их позам было видно, что первоначальное напряжение несколько спало, но все-таки по-прежнему им не очень уютно в его присутствии. Только Моляка сидит как «фон барон», но он так сидел и десять, и двадцать минут назад. Наверное, знание двойственности человеческого сознания добавляло ему уверенности в себе.

– Какие же факты, вы привели? – вдруг напрямую к Моляке обратился Шакулин, насильно поймав его взгляд.

Отвечать за Моляку стал почему-то снова Нестеров:

– Он говорил о голосах, которые могут диктовать больному чью-то неизвестную волю.

– На самом деле, больной сам диктует себе, как бы от второго лица, эти фразы, – уточнил Моляка, главным козырем которого, похоже, являлась внезапность его поступков для окружающих. – Страх, основа разноголосицы в голове, голоса прямым или косвенным способом говорят то, чего отчаянно боится больной. Он как бы сам порождает эти голоса.

– Да, но ведь ты часто говоришь, что не все голоса являются собственным «вторым я» людей, – обратился к Моляке Нестеров.

В этот момент Шакулин вывел для себя две вещи. Первая – очевидная, разговор вроде пошел, таким необычным путем выездное заседание общества любителей природы Таганая, кажется, открылось. Вторая – пока не до конца очевидная, судя по тому, как себя ведут эти люди, может быть формальным лидером общества и является Нестеров, но роль Моляки, похоже, ничуть не меньше, если не больше, даже несмотря на то, что он как минимум лет на двадцать младше Нестерова. Сомнений не вызывала роль Андросова в обществе, это роль исполнительного и сообразительного юнги на корабле. Роли Анодина и Глазьева вроде тоже начинали вызревать для того, чтобы Шакулин их охарактеризовал для себя более четко, но так как эти товарищи в беседу особо не вступали, лейтенант не спешил делать выводов. Представление в данном театре только начиналось. Он даже как-то позабыл о своих мрачных мыслях на счет двух трупов ученых из СКБ-387.

– Верно, – продолжил Моляка, – не все голоса – «вторые я», иногда это наши третьи я, – последние слова были произнесены с явным сарказмом.

– Не юли, Алексей, скажи, как есть, как нам говорил, – прозвучал сочный бас Анодина.

Шакулин пока не до конца понимал, о чем речь. Нет, он не пропустил ни единого слова Моляки, но пока был больше занят собственными мыслями. И поэтому на «третьем я», немного зашел в тупик.

Моляка, подумав пару секунд, все же пояснил свою предыдущую сентенцию:

– Иногда голоса, звучащие в голове больного, исходят от другого объекта, происходит так называемая телепатическая связь, то есть общение невербальным способом. – Сказав это, как бы между прочим, Моляка, кажется, на что-то решился и посмотрел на Шакулина. Их взгляды встретились. – В частности, периодически, туристы, бродящие в дальних уголках Таганая, начинают внезапно воспринимать определенные чужие мысли примерно одного и того же содержания. На проверку же такие люди оказываются психически здоровыми. Как правило. – Закончив, Моляка перевел глаза на рисунок в центре полового ковра. Шакулин, как это часто бывает между людьми, проследил его взгляд и посмотрел туда же.

– А можно поподробнее? – решил уточнить лейтенант, слова Моляки его заинтересовали. – Что за голоса слышат люди в дальних уголках Таганая?

По лицу Моляки пробежала еле уловимая хитрая улыбка. Он был доволен, что смог так простецки вызвать любопытство у лейтенанта.

– В нашем заведении, а я работаю в психиатрической больнице, – начал он, – было несколько пациентов, туристов, которые утверждали, что во время похода в определенных местностях, у них в голове начинали звучать чьи-то чужие мысли. Как правило, это были какие-то команды.

– Что за команды? – Шакулин подался чуть вперед, сидя в кресле.

– Что-то вроде «уходи от сюда!» или «зачем пришел сюда?!». Выгоняли, в общем.

Моляка переключил свое внимание с рисунка ковра на Шакулина. Теперь в их взглядах не чувствовалось противостояния, теперь это были взгляды двух собеседников.

– Самое интересное, что, обследовав таких людей, мы не находили у них никаких психических отклонений. Первого человека, слышавшего голоса, мы серьезно не восприняли, мало ли, может временное расстройство психики, или какой другой природный звуковой эффект. В предгорьях и в лесу, особенно нашем, звуковые миражи не редкость.

– Это точно, – с важностью подметил Анодин. – Помню, как-то взбирался на Дальний Таганай. Это последняя, самая дальняя из вершин главного хребта, – пояснил он для Шакулина.

– Да, да, я знаю. Я за последние дни неплохо изучил географию района.

– Так вот, – продолжил Анодин, – подъем весьма пологий, каменистый, иногда редкие елочки торчат, пространство вокруг без проблем просматривается. Нагнулся, чтобы шнурки завязать. Завязываю и слышу, где-то рядом, как будто метрах в десяти за спиной, кто-то взбирается. Скрип сапогов, шуршание камней. Потом вроде человек остановился и стал тереть друг об друга штанины или ткань. Оборачиваюсь – никого. Вообще никого.

– И что же это было? – после некоторой паузы спросил Шакулин.

– Да толком не понял я. Может, ветром звук принесло. Может, еще как-то. На вершинах звуков немного, цивилизации рядом нет. Вот и носятся такие галлюцинации. Кстати, я с Дальнего один раз ночью звуки идущего поезда слышал, – обратился Анодин уже ко всем остальным. – Хотя до железной дороги оттуда километров двадцать напрямки. Вот так-то.

Все притихли, Шакулин обдумывал только что услышанное.

– Но вернемся к моим психам! – провозгласил Моляка. – Значит, мы остановились на том, – с широкой улыбкой продолжал он, – что первого такого слухача мы не очень восприняли всерьез. Но дальше – больше. Периодически к нам стали обращаться за консультацией в поликлинику другие люди с подобными жалобами. В итоге, я и двое моих коллег заинтересовались этой проблемой. Обобщили полученные показания, и вот, что мы получили. Я уже говорил, что, как правило, в голове начинают звучать какие-то короткие команды. Голос странный, с неким металлическим оттенком. Своеобразный говор, не совсем, как утверждали пациенты, человеческий. – Моляка выразительно поднял брови. – Не знаю, правда, что значит – не совсем человеческий. Далее. География таких явлений весьма специфическая. Эффект чужих мыслей, как мы его назвали с коллегами, проявляется в таких местах, как область около скал Три брата, в лесистых местах близ верховий Малого Киалима, и в местности у подножия хребта Долгий мыс. То есть, если посмотреть по карте, то это вполне определенный район, между Круглицей, Долгим мысом и Дальним Таганаем.

Шакулин в уме воспроизводил карту.

– А что там может быть, в этой области? – спросил он у всех.

– Есть одно предположение, – вступил в беседу Анодин. – Мы уже здесь, товарищ лейтенант, совещались по этому поводу не раз. Это может быть как-то связано с тем, что где-то в том районе находится староверское кладбище.

Шакулин аж выпрямился, вопросов становилось все больше. Беседа набирала обороты.

– Я лично верю в эту гипотезу, – продолжил Борис Петрович. – Мой дед иногда встречался, в свою бытность, в лесах со староверами. Но об этом лучше Валерий Викторович расскажет. Он у нас более информированный источник.

Лейтенант перевел взгляд на Нестерова.

– Сейчас. Я просчитываю, с чего начать. – Директор музея ненадолго задумался. – В целом, никто толком не знает, с какого времени это началось, понятно, что после основания города, когда сюда вместе с заводом пришли и церковнослужители, несшие с собой православие. Но многие, особенно те, чьи предки издревле жили в этих местах, новую веру принять не пожелали. Дальше, история темная. По особому указу, таких людей, а то были старообрядцы, стали вылавливать. Церковь их нарекла раскольниками. Поймав в Златоусте и окрестностях в течение месяца большинство из них, было решено всех сразу казнить, закопали тела в братских могилах, как раз где-то там, в районе Трех братьев. После этого оставшиеся на воле старообрядцы, не желавшие принимать православия и отрекаться от своих верований, начали уходить из города в леса, на север и северо-запад от Златоуста, подальше от города. Скрывались они преимущественно на Юрме и вдоль течения Большого Киалима. Там особенно дремучие леса, что сейчас, что в ту пору, темные, непролазные. Скиты их располагались под землей. Ведь гонения на раскольников продолжались, каждого пойманного ждала участь предыдущих, уже похороненных. Поэтому скиты строились с особой тщательностью. Они маскировали жилища гранитными и сланцевыми плитами, обсаживали кустами, сверху искусно обкладывали вывороченными деревьями, травой и мхом. Все это настолько естественно смотрелось, что человек мог спокойно ходить по крыше скита, даже не догадываясь, что под землей в полутора-двух метрах находятся люди.

– Мой дед знал одного скитника, – снова вступил в беседу Глазьев. – Так что, это истинная правда. А жилища их непосвященному не сыскать было.

– Тогда, если я вас правильно понимаю, – Шакулин чуть приподнял указательный палец правой руки. – Вы клоните к тому, что мысли, приходящие туристам в той местности, как-то связаны с раскольниками? И их кладбищем?

– Да, Сергей, вы правильно поняли, – ответил Нестеров. Прямой взгляд директора музея говорил о том, что даже если Шакулин сейчас рассмеется ему в лицо, это никак не изменит его мнения. – Много вещей в нашем мире не поддаются иногда логике вещей.

Шакулин и не пытался выразить скептицизма по поводу связи между братскими могилами раскольников и голосами в головах туристов. Это идея была как минимум любопытна и не чужда его разуму, лейтенанту самому стало интересно продумать далее, что все это может означать. Хотя бы так, чисто умозрительно, как одна из версий.

– Тогда, товарищи, мы что же, имеем дело с привидениями, чьи души что-то нашептывают…?

– Громко говорят с металлическим оттенком, – вмешался Моляка с фирменной ухмылочкой на лице.

– Хорошо, – поправился Шакулин, – громко говорят проходящим в тех местах людям команды, типа «убирайся отсюда!» или «зачем пришел?». Правильно, Алексей Алексеич?

– Точно, именно эти фразы.

– То есть души умерших староверов прогоняют туристов прочь, так?

– Похоже на то.

– А зачем? Почему они их могут выгонять?

Моляка, улыбаясь, пожал плечами:

– Наверное, вы бы тоже прогоняли прочь со своего огорода какого-нибудь чужеземца.

Вдруг в разговор вмешался до этого отмалчивавшийся Андросов:

– Там просто нужно табличку повесить – «По кладбищу не ходить – голоса!»

Кто-то из присутствовавших тихо рассмеялся, но большинство ограничились легкими улыбками.

Не изменилось только выражение лица Глазьева, который периодически поглаживал свою бороду.

– Но вы все постоянно забываете одну вещь, – сказал он. – Как же тогда быть с тем, что мой отец слышал подобные же голоса в совершенно другом месте, за пределами треугольника Долгий мыс – Круглица – Дальний. Я еще раз напомню, он несколько раз встречал голоса у Таганайского ручья возле Киалимской пади.

– Да, я помню. Ваш случай, конечно, исключение из правил, – задумчиво ответил на этот выпад Моляка. – Тогда версия с душами умерших раскольников несколько пошатывается. Если, конечно, ваш батюшка, Владимир Дмитриевич, не слышал какие-то иные голоса.

– Какие такие иные? – уже с нажимом проговорил Глазьев.

– Ну, мало ли, что может прислышаться на Киалимской пади. Болото все-таки, выделяет различные газы, в том числе, веселящий. Были люди, которые там под действием таких газов и русалок видели, и с водяным общались.

– Он не на болоте был тогда, – не унимался Глазьев, доказывая свою правоту, – а в чащобе, недалеко от пади.

Моляка поднял обе руки вверх в знак того, что он сдается и просто не хочет спорить, хотя остается при своем мнении.

– Как хотите, Владимир Дмитриевич.

Повисла обычная для долгих бесед тишина, разграничивающая темы. Молчание прервал Шакулин:

– Так. Все что вы сказали – очень интересно, конечно же. Однако какое отношение это имеет ко мне? Вы же не просто так меня позвали, не обсудить же аномалии местности?

Шакулин посмотрел в глаза Нестерову, ожидая от того ответа. Но ответ пришел от другого человека.

– А вы знаете, товарищ лейтенант, что Коробов жив? – чуть повысив голос, с некоторой ноткой сенсационности сказал Моляка.

Шакулин стал лихорадочно в голове перебирать фамилии. «Коробов», вроде в последнее время ему встречалась такая фамилия.

– Я вам подскажу, – видя некоторое замешательство чекиста, продолжил Моляка. – Он и его друг Вартанян стали первыми жертвами в позапрошлом году. Помните, их нашли на тропе, ведущей к Откликному гребню.

Шакулин уловил, о ком идет речь. Это были первые пострадавшие по их нынешнему с Листровским делу. Вартаняна порвал оборотень или кто там сейчас орудует на Таганае, Коробов же умер от остановки сердца, как постановили врачи.

– В каком смысле он жив? – недоверчиво спросил Шакулин.

– В прямом. Коробов был не из Златоуста, он из Свердловска. Врачи констатировали его смерть. Его положили в цинковый гроб и отправили в Свердловск.

– Откуда вы все это знаете? – Шакулин отнесся с нескрываемым подозрением к выкладываемой информации.

– Мой друг работает в психиатрической больнице в Свердловске. Но обо всем по порядку. Когда гроб доставили в свердловский морг, выяснилось, что тело ни грамма не разложилось.

Шакулин сидел в напряженной позе, сощурившись, глядя на Моляку, и пытаясь понять, что за лапшу ему тот сейчас развешивает на уши.

Моляка сделал паузу, выделяя, что настает главный момент в его повествовании.

– Оказалось, что все это время Коробов находился в коме, причем, весьма своеобразной, его сердце действительно почти не билось. Часто оно просто останавливалось на пару минут, а потом снова начинало идти, как неисправные часы. Месяц назад Коробов вышел из комы. Сейчас он даже в сознании, вот только стал откровенным психом. Его поместили в психиатричку, а мой друг – его лечащий врач.

Довольный Моляка откинулся на спинку кресла.

– Этого не может быть, – чуть подумав, возразил Шакулин. – Мы бы об этом узнали.

– Похоже, в данном случае, ваше ведомство неосмотрительно забыло про Коробова, как вы могли это упустить для меня загадка. – Моляка продолжал сиять.

Нестеров кинул на него многозначительный взгляд, смысл которого сводился к тому, что Моляке следует поумерить свой пыл в разговоре с Шакулиным, а то их всех, чего доброго, могут забрать в стены этого самого ведомства, причем надолго.

– Так что же, Коробов жив? – то ли рассуждал про себя, то ли задавал вопрос ко всем Шакулин. – Но тогда. Тогда он может знать, что на самом деле произошло в тот день. – Шакулин выглядел возбужденным, было понятно, что сейчас в его голове мысли несутся со скоростью метеора. – Он может знать, кто убил Вартаняна, а возможно и всех остальных. – С этими словами он посмотрел на Моляку.

– Согласен, – коротко ответил врач. – Тем более что в редкие минуты, когда к нему возвращается здравый ум, Коробов утверждает, что слышит чьи-то голоса.

– Но раз вы говорите, что он псих, – возразил Шакулин, – то, возможно, это его личные голоса.

– Угу, – кивнул Моляка, – возможно. Нечеловеческие с металлическим оттенком? Именно такие он слышит.

Шакулин задумался на пару секунд.

– Коробова надо тотчас же перевезти сюда, в Златоуст. В вашей, Алексей Алексеич, больнице есть все необходимое для его содержания?

– Однозначно, у нас есть все.

После слов Моляки к Шакулину вплотную подошел Нестеров, и чуть понизив тон, спросил:

– Вы сможете его перевести в нашу больницу?

– Думаю, что да. По крайней мере, если он транспортабелен, то это в нашей власти.

– Я почему спрашиваю. Ведь тогда многое может стать ясно. Впервые мы получим… – Нестеров быстро поправился. – Точнее вы получите живого свидетеля нападения оборотня.

Шакулин посмотрел в глаза Нестерову и тоже негромким голосом добавил:

– Ну, а если это не оборотень, Валерий Викторович?

– В любом случае, мы узнаем кто это.

– Хватит там шептаться, – не выдержал такой интимности Моляка, – все равно все слышно. Оборотень там или нет, я узнаю. Просто введу его в гипноз, и он расскажет все, как было. И мы, наконец, подтвердим или опровергнем миф! – провозгласил в конце он.

При этих словах Анодин с Глазьевым, не сговариваясь, еле слышно снисходительно хмыкнули.

– Тогда решено, я думаю, мы с капитаном сможем добиться, чтобы Коробова доставили в Златоуст.

Мысли Шакулина энергично бегали, он подумал, что надо поскорее лететь домой и звонить Листровскому. Однако в голове висела какая-то недорешенность задачи. Он пока не мог понять, что его беспокоит.

Нестеров сел обратно в свое кресло. В кабинете воцарилась тишина. Однако единственным человеком, кто ее почти не замечал, был Шакулин, он усиленно курсировал в пространстве своего мозга.

Вдруг вновь вмешался Моляка:

– А знаете, что самое интересное мне сообщил об этом Коробове мой друг? Больной несколько раз, находясь в бреду, кричал, цитирую: «Они же меня предупреждали!», и после этого начинал истошно звать Вартаняна по имени. Так что, похоже, голоса о чем-то его предупреждали тогда в лесу.

Глава девятая. Кричащая тварь

Смеркалось очень быстро, лес погружался в оглушающую тишину. Радость Колямбо от того, что он выбрался из чащи к более-менее знакомому месту, постепенно улетучивалась. На часах было уже шесть вечера. Он понимал, что на счету каждая минута, надо было на что-то решаться. Оставаться здесь, еще на одну ночь в этом лесу в полном одиночестве или быстро мчаться отсюда, пока еще хоть что-то видно. Но куда? Назад в Златоуст? Далеко. Даже если он в этот раз ничего не спутает, то это как минимум семь часов ходьбы. И заметьте, по черному дремучему лесу. Теперь его не будет гнать желание помочь другу, как вчера желание спасти Димку. После того, что он пережил за последние сутки, Колямбо наверняка начнет шарахаться от каждой кривоватой ветки, и за каждым стволом или кустом – видеть либо лохматые безобразные тени, либо образ старушки-призрака. А вдруг она еще и светится? От этих мыслей у него по спине пробежал холодок. Поход на Златоуст отпадал, однозначно.

Можно попробовать рвануть к лесникам на кордон, в ту сторону, куда вчера отправилась Муха. Надо же, именно она стала последним человеком, которого он видел! Больше люди ему не встречались. Если не считать старушки. Но она же призрак!

Зубарев вроде говорил, что до кордона отсюда недалеко. Но что значит недалеко? Недалеко, это сколько? К тому же в темноте он опять может чего-нибудь напутать. А в той стороне Колямбо вообще ничего не знал. Его карта, мысленно нарисованная за последние пару дней в голове, по направлению кордона была обозначена только белыми пятнами с избушками кордона посреди них.

В лесу стало совсем темно. Колямбо оценивающе оглядел окрестности. Сейчас он по-прежнему стоял на той самой террасе одного из Трех братьев, где вчера разводили костер для жарки хлеба Зубарев и компания. Колямбо нервно поежился, обстановка вокруг не привлекала своей дружелюбностью. Каким образом он вчера всю ночь шастал по лесу без особого страха, представить было уже невозможно.

– Похоже, я был не в себе, – чуть слышно проговорил Колямбо под нос.

Он сделал два шага, снег громко заскрипел под его ногами. Колямбо замер. Откуда такая тишина, что скрип снега разносится по всей округе? Она будто преследует его сегодня. Даже вчера на опушке не было такого эффекта. Та тишина была завораживающей, приятной, наполненной пространством. В ней чувствовалась жизнь. Вчера он ощущал себя младенцем, попавшим в лоно природы. Колямбо был чужим в том лесу, но он ощущал себя частичкой всего того, что его окружало. Там было хорошо. А здесь, здесь тишина буквально резала слух. Если там, на опушке, ночью, ему казалось, что лес вокруг него находится в легкой естественной и прекрасной дреме, то здесь его клевало четкое ощущение, что весь лес вокруг жутко напрягся и смотрит прямо на него воспаленными глазами. Сейчас лес был ужасен.

Колямбо как-то инстинктивно попятился к стене скалы, что была за его спиной. Скала казалась чем-то иным, неким островком нейтральной территории. Вдруг Колямбо на что-то наступил. Это было так неожиданно, что он чуть не закричал, и как ужаленный отпрыгнул в сторону. На секунду показалось, что это мышь, застывшая на морозе. Мышь в этих условиях была не самым грозным явлением. Колямбо присмотрелся получше. Маленький предмет на снегу приобрел прямоугольные очертания.

Это был простой коробок спичек. «Берегите лес!» – гласила надпись на этикетке коробка.

– Обязательно, – буркнул Колямбо, счищая с коробка остатки снега. Спички были сейчас как раз кстати.

– Надо бы костер развести, а то как-то совсем фиговато становится. – Он говорил специально вслух, очень-очень тихо, тем самым немного сгоняя с себя нависший страх. Главное, чтобы его не слышала чаща.

«Надо дрова, надо веток найти».

Он обернулся вокруг себя, на террасе валялось несколько маленьких веточек и пара недогоревших поленьев более серьезной толщины. Этого всего максимум хватит минут на десять-двадцать, если костер вообще разгорится, мелких веточек было недостаточно.

«Это что же, надо идти со скалы, вниз, собирать хворост?»

По телу промчалось целое стадо противных холодных мурашек, его аж передернуло.

«А ты еще говоришь, что можно бежать на кордон или к городу. Да тут со скалы то сойти страшно».

Колямбо медленно двигал плечами, по которым все еще носились здоровые мурашки. Он как запуганная дичь озирался на стоящую вокруг него темень дремучего леса.

«Какие-то дурацкие скалы. Вот бывают скалы, стоят себе спокойно на голом месте или на берегу моря. А эти нет, прямо в зарослях!».

Он снова обозрел глазами деревья перед собой, как пограничник, осматривающий участок контрольной полосы. Колямбо поймал себя на ощущении, что между темными силуэтами елей пространство представляет из себя не что иное, как пустые провалы, еще более черные зияющие пустоты, через которые наподобие черных дыр в космосе вытекает прочь с этого места любой звук. Оставалась только ужасающая пронзительная глухота, мертвая глухота.

Мурашек размеров со слона становилось все больше на его теле. Колямбо сильно хотелось сейчас держать в руке что-нибудь серьезное, хотя бы его вчерашнюю сучковатую палку-отмахалку. Кстати, он вдруг стал вспоминать, где мог ее посеять. Он четко помнил, что был с ней, когда сегодня утром бежал к Трем братьям. И также четко помнил, что за старушкой шел уже безо всяких палок. Значит, где-то в этом промежутке времени, который все еще не восстановился в памяти, палка и потерялась.

«Возможно, палка так и лежит у первого из братьев, если считать снизу по склону. Жаль, что я на третьем. Но хорошо, что я могу сейчас рассуждать о таких вещах, как снизу по склону или сверху по склону. Почему же тут так тихо?!»

Колямбо на долю секунды потерял равновесие и невольно перешагнул правой ногой, чтобы не плюхнуться на заднее место. Раздался скрип снега под его бахилами.

– А… Твою мать! – Он настолько естественно выпалил это словосочетание, что оно прозвучало намного громче, чем так сильно смутивший его скрип снега под ногами.

Правда, после этого Колямбо следовало совсем уж перепугаться, так как теперь то мертвый лесной мрак его точно услышал. Но произошло все наоборот, Колямбо почувствовал некое облегчение. Он ведь только что весьма зычно нарушил местное табу тишины и, ничего не произошло.

– Ага, – не слишком громко, обрадовался он вслух.

– Хэй! – отрывисто кликнул он в лес.

Тишина молча переварила его звук.

– Хэй!! – теперь он крикнул это еще громче.

Ему стало несколько страшнее, ведь это было уже слишком дерзко. Страх возвращался обратно. И Колямбо понимал, что, либо он сейчас заорет по полной, чтобы навсегда прогнать прочь от себя оцепенение, либо в ужасе заткнется и забьется в самый дальний угол этой волшебной террасы, и, дрожа, просидит там до самого рассвета, пытаясь не шевелиться, чтобы лес даже не разглядел его.

– Э-хэ-э-эй!!! – проорал он в пустоту чащи, и удивился, как резко здесь обрывается звук, и вправду как будто черная дыра засасывает любые вибрации, летящие в пространстве этого глухого места.

– Мне по фигу на все, вы поняли! – продолжил голосить он. – Мне по фигу на всех вас! – с этими словами, пока там лес занят его криками, он начал быстро высматривать, где неподалеку от скалы лежат более-менее большие ветки, подходящие для костра.

Беглый осмотр показал, что в принципе рядом их вполне достаточно. Даже не отходя далеко от скалы, его крепости на сегодняшнюю ночь, можно было легко насобирать на вполне приличный костерок. Вот только нужно сойти вниз.

– Мне бы палочек найти! – Колямбо громко ознакомил чащу со своими планами, надеясь, что такая окончательная дерзость может уравнять его в правах с местным окружением. Мол, не боюсь, так что вы мне тут ничего не сделаете. Но тогда и двигаться надо не с опаской, а быстро и уверенно.

«Пошли!» – мысленно скомандовал он себе, потому как подобные внутренние переговоры оглашать на всю округу было как раз необязательно. Чтобы не догадались, что он блефует, и что в его руках нет даже пары шестерок.

«Танцевать так с музыкой!»

«Запевайте братцы!»

Он стал петь про себя песенку семерых козлят из мультика:

«На-на-на-на, на-ра-на-на-на!»

Шакулин вошел в кабинет ровно в девять утра.

– Доброе утро, Евгений Палыч!

– Доброе, доброе.

Листровский смотрел в свои бумаги, но был спокоен, не то, что вчера.

Лейтенант снял плащ и прошел к своему столу. Сел и снова взглянул на Листровского. Тот, казалось, без особо интереса что-то изучал.

– Здесь приказ о вашем переводе отсюда в Москву в наш отдел. – Листровский показал бумагу лейтенанту. – Можете взять.

Шакулин сделал пару шагов, взял лист из рук капитана и, не отходя обратно, стал быстро читать содержание.

– Когда, Сергей, мы с вами здесь все закончим, вы должны будете весело собраться всей семьей и в путь.

По лицу Шакулина было видно, что он скорее доволен, чем насторожен, хотя уж больно все быстро и неожиданно произошло. Бац, и сразу почти ни с того, ни с сего, в центр! Тогда их нынешнее дело оборотня просто подарок судьбы. Листровскому понадобилась помощь, дело оказалось много серьезней и запутанней, чем изначально виделось в Москве, а плодить посвященных было совершенно не нужно. Шакулин же как раз был в теме. Плюс, забрав его после окончания операции с собой в Москву, можно будет не волноваться о том, что подробности выйдут на поверхность. Нормальный исход, неглупый молодой парень в отделе, уже с опытом в «боевой» обстановке.

Итак, Шакулин теперь в главной конторе. Он попробовал мысленно представить себе Лубянку. Как-то пока было далековато. Он сел обратно к себе за стол. Похоже, теперь ему лучше играть с Листровским в открытую.

– Евгений Палыч, помните некто Коробова, который умер от разрыва сердца во время первого нападения нашего или наших существ два года назад?

– Ну, и? – Листровский даже не оторвал взгляда от своих бумаг.

– Он жив. Лежит в психиатричке в Свердловске.

– Что за чушь? Откуда сведения?

Губы Шакулина тронула ухмылка. «А действительно, как ему сказать, откуда сведения?»

– Позавчера, у Монблана, Андросов вполголоса пригласил меня зайти к директору музея, не сказав зачем, причем в определенное время.

Листровский оправился в кресле, и слегка нагнул голову набок, внимательно слушая.

Шакулин продолжил, он уже отложил свой приказ в сторону, и рисовал ручкой на чистом листе бумаги некие треугольники, возможно горы, но смотреть в глаза своему начальнику не хотел.

– Я пришел туда вчера вечером. И попал на заседание кружка любителей таганайской природы. Как-то так они себя называют. Состав участников: сам Нестеров, его друзья – Глазьев (дневники его, помните?) и Анодин, вроде натуралист местный, всем за пятьдесят, ну или около того. Кроме них, Андросов, видимо, не играющий особой роли в этом кружке, и еще был очень интересный и примечательный товарищ, Моляка Алексей Алексеевич, психиатр, работает в психиатрической клинике, занимается всякого рода аномалиями мозговой деятельности, как я понял, ему, пожалуй, лет тридцать с гаком.

Шакулин перевел взгляд на Листровского. Они пять секунд смотрели друг на друга.

– Мило, и что же дальше? – подстегнул капитан к дальнейшему рассказу.

Лейтенант снова принялся чертить треугольники.

– Сначала разговор велся о том, что на Таганае много необъяснимых вещей происходит. Кстати, об оборотне ничего не говорили, – отдельно заметил Шакулин. – Затем психиатр Моляка стал увещевать о каких-то голосах, которые слышат туристы в определенной местности Таганая. Вроде как голоса не могут быть плодом воображения людей, так как все слышат примерно одни и те же фразы, а тембр и звучание этих голосов не похожи на человеческие, с неким металлическим оттенком. В конце же Моляка вдруг выдал, что имеет информацию о том, что Коробов жив, а его коллега в Свердловске как раз сейчас им и занимается. А главное, что Коробов твердит, будто не за долго до нападения слышал команды от какого-то голоса с металлическим оттенком.

По выражению лица Листровского стало заметно, что он усиленно что-то просчитывает или сопоставляет.

– Так, я понять не могу, – начал он. – Каким образом, он оказался жив, когда был мертв?

– Моляка утверждает, что Коробов был в коме, в какой-то специфической, потому врачи и констатировали остановку сердца.

– Кто такой этот Моляка? – в голосе Листровского сквозило некое возмущение. – Почему он знает то, что не знаем мы?

Шакулин пожал плечами.

– Мне тоже интересны причины, по которым наше ведомство оказалось не оповещенным об изменении состояния Коробова. А Моляка знает только потому, что его друг оказался лечащим врачом этого товарища.

Листровский немного побарабанил пальцами.

– Так, значит, Моляка хочет перевезти с нашей помощью Коробова сюда?

– Да, исследовать больного на предмет голосов, которые он слышал в тот день. Хотя…

Листровский поднял глаза на Шакулина.

– Ведь Коробов, возможно, видел нападавшего, – продолжил лейтенант, а Листровский подтверждающе кивнул головой.

– Вот, – капитан пару раз акцентировано ткнул указательным пальцем по столу. – Надо проверить этого товарища Моляку по полной программе. Слабо верится, что им движет исключительно наука. Как он себя вел? Как выглядит?

– Что интересно, он лысый, – начал с усмешкой Шакулин, но сразу стал серьезным. – Ведет себя очень уверенно, даже самоуверенно, несколько независимо от остальных нестеровцев, в общем-то, нагловатый, но не хам, часто влезал в беседу своими комментариями, перебивая других. Сам Нестеров говорит, что познакомился с Молякой в Ленинграде во время его защиты, был поражен тематикой диссертации, ну и что-то в таком духе. Видимо, их негласный кружок был на голодном пайке без такого специалиста. Похоже, некоторые факты о таганайских происшествиях они не могли объяснить. А Моляка, наверное, смог. Хотя бы отчасти. К примеру, вот эти самые голоса, которые слышат туристы в строго заданном треугольнике таганайской местности.

– Что за треугольник?

– Хребет Долгий мыс, горы Круглица и Дальний Таганай, где-то в той местности было кладбище староверов.

Листровский скептически поморщился, что видимо относилось к кладбищу, и добавил:

– Похоже, мне надо заняться местной географией вплотную.

Шакулин дорисовал очередную геометрическую фигуру на бумаге.

– А что вы думаете на счет голосов, Евгений Палыч? Тех, что с металлическим оттенком.

Листровский выразительно выдохнул.

– Сергей, вы опять хотите вернуться в область сверхъестественного?

– Но ведь что-то же они там слышат? Не все же психи?

– Сосредоточимся на «Иване» и «Зине», а потом уже все остальное.

Шакулин принялся чертить дальше. Листровского интересовали только его чудо-звери. Все прочее, либо действительно было ему до лампочки, либо капитан маскирует свой интерес. Но интерес к чему? Вчера днем Шакулин уже был готов и сам напрочь забыть об оборотне и его возможных пришествиях в эти края в более ранние периоды, мало ли что могут насочинять люди. «Глухой телефон» создает со временем немало химер, подлинность которых проверить почти невозможно. Но сейчас, после заседания кружка любителей таганайской природы, перед глазами лейтенанта снова встали фотографии операции спецотряда ВЧК 1924-го года. Что же они тогда уничтожили? Что это было? И связано ли это хоть как-то с тем, что происходит теперь?

В их дверь громко постучали. Листровский с Шакулиным недоуменно переглянулись. Слишком громким и долгим был стук. Обычно так входят не свои, а кто-то другой. Дверь отворилась, ожидания оправдались. На пороге стояли двое людей в кгбэшной форме, Листровский без труда узнал обоих. И очень тихо, так что мог слышать только он сам, невесело присвистнул.

– А это мы, капитан! – с некоторой издевкой поприветствовал их первый из вошедших.

Шакулин тут же вскочил с места, видя перед собой двух полковников КГБ, видимо прибывших из Москвы.

– Молодец, лейтенант! – отметил порыв Шакулина все тот же первый из полковников. – А вот вы, Листровский, могли бы с большим пиететом относиться к своему прямому начальству.

Листровский тоже встал, правда, без особого энтузиазма. Было заметно, что он совсем не рад этим двоим.

– Ну, вы, Иван Николаевич, не совсем мое прямое начальство, – ответил Листровский, – мне всегда казалось, что Артем Алексеевич мое прямое начальство, – он кивнул в направлении второго полковника, державшегося чуть сзади.

– Дорогой мой Листровский. – Первый полковник подошел вплотную к столу капитана. – Запиши, пожалуйста, на своем ежедневнике или где там ты записываешь, что на то время пока мы не очистим этот благодатный край от неких странных животных, пожирающих наших ученых из СКБ-387, твоим прямым начальником буду являться я, полковник Латышев. Усек?

– Усек, – кивнул Листровский и криво улыбнулся.

– Зря не записываешь, – продолжил Латышев все в той же скабрезной манере. – Тебе в ближайшие сутки придется много практиковаться в письменном ремесле.

Латышев взял паузу, сделал два шага от стола Листровского, но вдруг резко развернулся к нему обратно и уже жестким командным тоном добавил:

– Завтра в девять утра у меня должен быть полный отчет о том, что здесь происходит, и чем вы здесь занимались все это время.

Глаза Листровского с небольшим прищуром, означавшим скепсис капитана по поводу всего происходящего, ничуть не изменились, и продолжали так же, как и раньше, прямо смотреть на Латышева, а вот на его губах мелькнула еле заметная усмешка.

– И не надо мне улыбаться, как Мона Лиза, – процедил Латышев и отвернулся. – Так, лейтенант, выйдете на полчаса, у нас есть разговор.

– С позавчерашнего дня, он является работником моего отдела, – вдруг вступил в разговор полковник Чернов. – Он вместе с Листровским участвует в расследовании.

– А, ну тогда сидите, вас это всех будет касаться. Так, ну что? Давайте, тогда, Артем Алексеевич, расположимся где-нибудь. – Латышев огляделся вокруг, заметил, что справа от него, у стены, прямо напротив стола Шакулина, стоят два мягких кресла, по-видимому, предназначавшихся специально для гостей.

Спустя секунду Латышев с размаху бухнулся в одно из них. Чернов расположился во втором.

– Итак, небольшая вводная, товарищи чекисты, – начал Латышев, и уже менее громко добавил, – мать вашу! – Он взял из рук Чернова кожаную коричневую папку и расстегнул замок на ней, достав пару бумаг. – Итак, у всех нас есть две недели на то, чтобы устранить все помехи, мешающие нормальной работе оборонных предприятий города Златоуста. Изловить или еще лучше уничтожить причины этих помех, читай убить ваших мутантов, и предоставить подробный отчет в Политбюро, в котором желательно не должно быть ни слова об отпрысках барнаульской лаборатории.

– Там искренне полагают, что Иван и Зина были еще в марте 65-го заброшены в Нормандию в ходе турне московского цирка, – добавил Чернов.

– То есть, ребятки, вы, я так думаю, допираете, – Латышев стал постепенно входить в гневное состояние, – сколько голов полетит, если в Политбюро допетрят, что мы не только провалили барнаульский проект, но еще и сами портим планы введения в строй новых ракетных систем для наших подлодок. И не мне вам объяснять, что сейчас создание мощного подводного флота – задача номер один в государстве.

Повисла некоторая пауза. Видимо все осмысляли значимость дела.

– Ну, все это и так понятно, – проговорил Листровский.

– Да что ты!? – Латышев аж припрыгнул в кресле, развернувшись в сторону Листровского. – Тогда какого же хрена вы здесь ни черта не делаете!? А?

Было видно, что Листровский хочет что-то ответить. Но капитан рта открывать не стал.

Чернов решил, что пора от эмоций переходить к делу.

– Лейтенант, обрисуйте обстановку, вы же занимались делом с самого начала.

Шакулина тронуло легкое волнение, обстановка явно была накалена, он стал судорожно перебирать в голове, с чего же начать, и даже привстал со своего стула.

– Вы можете сидеть, – обратился к нему Чернов, – не за чем подниматься.

Шакулин сел обратно.

– Давайте, только покороче, – вставил Латышев, – суть нужна.

– Значит, – начал Шакулин, – первое убийство со звериным почерком произошло 13 августа 1967 года, всего на сегодняшний день найдено девять трупов, последние двое являются сотрудниками упомянутого конструкторского бюро, остальные никакого отношения к секретным объектам не имеют. По данным судмедэкспертизы убийства совершаются двумя разными животными, чем-то напоминающими больших волков или не совсем волков. Никаких свидетелей нет. Точнее, почти нет.

– Что означает, почти нет? – резко уточнил Латышев.

– Дело в том, товарищ полковник, что при первом нападении, самом первом, были найдены два трупа. Один – турист Вартанян, был убит животным, второй же – Коробов, как считалось, умер от разрыва сердца в момент нападения и следов ранений не имел. Так вот. Выяснилось, что на самом деле, Коробов был в некой странной, нового вида, коме, потому врачи и приняли его за скончавшегося. Месяц назад он вышел из комы и сейчас наблюдается в психиатрической клинике Свердловска. Мы с капитаном вчера направили запрос на его перевод в местную клинику, поближе к нам. – Последнее было ложью, ничего они пока не запрашивали, но иначе их запишут в бездельники.

На лице Латышева не читалось ничего, он похоже слабо представлял значимость данной информации. Чернов же выслушал окончание доклада с явным интересом и пару раз обменялся за головой Латышева многозначительными взглядами с Листровским.

– Это все, чем вы можете похвастать? – со вновь зарождающимся гневом осведомился Латышев и уставился на Листровского. – Вы уверены, что это именно ваши звери здесь охотятся на людей?

– Уверен, – ровным тоном сказал капитан. – Это они, причем один из них, кажется, мутировал далее, что по условиям эксперимента было вполне вероятным. Поэтому характер ранений и строение челюстей у них несколько отличаются.

– Прекрасно, – подытожил Латышев. – Теперь слушаем сюда! Я уже отдал приказ, чтобы без специального разрешения никто из жителей города в горы не уходил. Территория долины для посещений закрыта. Правда, ясное дело, что все равно народ будет туда мотаться, но уж, по крайней мере, работники закрытых объектов не сунутся. Ваша же задача – любыми доступными методами изловить обоих зверей и нейтрализовать. И меня мало интересует, как именно вы это сделаете.

Латышев, кажется, еще что-то хотел добавить, а потому нервно поерзал в кресле.

– Артем Алексеевич, – обратился он к Чернову. – Огласи товарищам информацию по Барнаулу. Они ведь не в курсе?

Шакулин с Листровским с любопытством уставились на своего прямого начальника. Чернов же аккуратно взял из рук Латышева два листа бумаги, что тот вытащил из папки вначале разговора.

– На прошлой неделе, – Чернов постучал пальцем в часть листа бумаги, где видимо была обозначена дата, оперативниками Барнаульского управления был таки найден старший научный сотрудник Баладищев Е.Н., который и производил введение дозы транквилизаторов объектам «Иван» и «Зина» перед их транспортировкой, – последние несколько слов Чернов зачитал из листа бумаги. – Короче, этот Баладищев Е.Н. неправильно рассчитал дозу, в виду того, что в предыдущий перед отправкой день хорошенько разругался со своей женой, и та, собрав вещички, отправилась к матери, заявив, что подает на развод. – Теперь Чернов пересказывал от себя. – И вправду, соседи Баладищева Е.Н. утверждают, что в тот вечер крик стоял на весь дом. После ссоры Баладищев, находясь в неадекватном состоянии, с горя налакался по полной программе. Когда на следующее утро груз уже был отправлен, по словам научного сотрудника товарища Баладищева Е.Н., его что-то подсознательно беспокоило. Дома пересчитал объем поставленной дозы транквилизаторов, и, оказалось, ошибся, влил почти в два раза меньше положенного. Осознав просчет и возможные последствия, не сообразил сообщить своему начальству, а все также находясь в шоковом состоянии, по его словам, от бурных перипетий последних дней, быстро собрался и ушел из дому. В общем, несколько месяцев скрывался в горах, Алтай все-таки, три года занимал бесхозную избушку в одном из небольших горных селений, жил натуральным хозяйством. Там его и накрыли. Судя по всему, не врет. Полиграф тоже показал правдивость его слов. Таким образом, преднамеренность раннего пробуждения Ивана и Зины в вагоне спецпоезда не подтверждается.

– Вам теперь меньше работы, – заметил Латышев. – Хвосты диверсии искать не нужно, так как диверсия места не имела.

Листровский, что-то просчитывая, смотрел в окно. Шакулину было сложнее, он сидел прямо напротив полковников и под их взглядами не мог себе позволить даже начать рисовать свои сложные геометрические фигуры.

Латышев встал с кресла, за ним последовал Чернов.

– Итак, завтра отчет мне на стол, – распорядился Латышев. – И живее работайте, товарищи, – он сделал в воздухе несколько характерных круговых движений руками. – Живее, две недели на то, чтобы поймать и обезвредить.

– Есть, – ровно ответил Листровский.

Ответ был неожиданным для Латышева, который похоже привык, что Листровский не слишком сильно прогибается перед начальством, а потому оценивающе посмотрел на капитана, пытаясь определить, что значит это нехарактерное для Листровского «есть» – следование уставу или какая-то поддевка.

– Работайте, – грозно добавил Латышев, и они с Черновым вышли из кабинета.

Дверь за ними закрылась. Шакулин в задумчивости скреб пальцем по поверхности стола. Листровский глубоко, но сдержанно выдохнул, и подошел к окну.

– Получается, Евгений Палыч, – заговорил Шакулин, – что дело выходит весьма однозначное. Никаких диверсий. Вы зря искали человеческий след в этом зверином деле.

Листровский, ничего не отвечая, продолжал смотреть в окно. Через открытую форточку в кабинет доносились звуки с улицы и чириканье воробьев, в обилии восседавших на деревьях вокруг здания.

– Вообще странно, – решил продолжить лейтенант. – Работник секретной лаборатории первого уровня перед днем, когда ему предстоит провести важную процедуру, устраивает скандал с женой… Безответственно.

– Да, глупо все как-то, – Листровский уже успел взять со стола сигарету и закурить. По капитану было видно, что он несколько разочарован таким поворотом.

Шакулину казалось, что именно человеческий след завлекал капитана в их деле много больше, чем сами объекты. Поэтому сейчас не было ничего удивительного в поведении Листровского. Капитану виделось, что зверей специально «разбудили» пораньше. Теперь же его задача, по сути, сводилась к банальному «поймай». Никаких запутанных схем или невидимых на первый взгляд связей. Детективность дела для Листровского исчезала, а, похоже, именно это было главным двигателем в его работе.

– Как же он там жил три года? – задал вопрос Шакулин, по-видимому, подразумевая недотепу научного сотрудника из Барнаула, неправильно рассчитавшего дозу. – Ведь где-то же прятался, в горах, один.

– Он затем поселился в неком горном поселке, – поправил капитан.

– Но до этого же почти полгода где-то скрывался.

Листровский, наконец, развернулся от окна.

– Смотри, лейтенант, ты не рассчитай неправильно дозу, чтобы потом в горах не скрываться. А лучше – не ругайся с женой. – Листровский сдобрил фразу улыбкой, чтобы сказанное не прочиталось Шакулиным как некая завуалированная угроза-предупреждение.

Однако Шакулин именно за предупреждение ее и принял, хотя в ответ на улыбку Листровского, которую сегодня окрестили улыбкой Моны Лизы, он ответил своей, такой же натянутой.

– Ну, и что мы теперь? – Шакулин вопросительно воззрился на своего коллегу.

– У нас есть две недели, чтобы найти этих зверюг. Это даже неплохо, что Латышев перекроет все дороги в горы. Возможно, они проголодаются, и будут более активно реагировать на приманку.

– Вот как! А чем приманивать будем?

– Посмотрим, – неопределенно буркнул капитан. – Лучше понять, где их ждать.

– У меня есть соображения, где конкретно можно приманить Ивана с Зиной.

– Ну-ну, и какие же?

– Надо отметить на карте все места, где они совершали нападения, и первый номер и второй. Я так, прикидывал в уме пару раз. Возможно, это что-то даст.

– Возможно, – проговорил Листровский и снова подошел к окну.

Скоро им обоим предстояло выйти за стены учреждения на природу. К тому же променад обещал стать весьма продолжительным.

Листровский с Шакулиным захлопнули двери их серой служебной «Волги».

– Вот она, кладовая уральских психов, – Листровский оправил пиджак и первым направился к ступенькам крыльца.

– Городская психиатрическая больница, – прочитал вслух вывеску Шакулин и огляделся по сторонам. – Да, хорошее место, тихое. Деревья, нешумная улица, людей не так много вокруг.

– Хотите отдохнуть здесь, лейтенант? – Листровский уже начал подъем.

– Позже, Евгений Палыч, позже. Думаю, после того как мы закончим это дело, многие захотят отдыха в подобном учреждении. – Шакулин вскочил на первую ступеньку.

– Сергей, вы вчера отметили места, где звери совершали нападение? – с этими словами капитан услужливо открыл перед лейтенантом дверь и показал тому рукой, чтобы он шел вперед.

– Спасибо, – Шакулин прошмыгнул внутрь. – Извините, не успел, но обязательно сделаю сегодня.

Кгбэшники оказались в окрашенном в светло зеленые тона безлюдном недлинном коридоре, в конце которого находилась лестница наверх. Справа от них оказалось окно администратора, из которого с некоторым подозрением на них смотрела женщина в белом халате, которая видимо и являлась самим администратором.

– Вам что, товарищи? – не совсем грозно, но и не очень дружелюбно вопросила она.

Листровский не особо удостаивая ее вниманием, полез в карман, продолжая оглядывать помещение. В его руке показалось удостоверение с очень толстой бордовой корочкой. Он резким движением прилепил его, предварительно раскрыв, к окну администратора.

– Нам нужен Моляка Алексей Алексеевич.

При виде содержания удостоверения глаза тетки в халате существенно расширились.

– А это… Моляка. Да, сейчас. – Она стала как-то судорожно листать свой журнал с записями. – Сейчас, сейчас, – лепетала она уже совсем не грозным голосом. – А вот. Кабинет 314. Это на третьем этаже. Вон там, лестница. Как выйдете с нее, сразу направо.

Она не договорила, так как кгбэшники уже двинулись к лестнице, основные координаты и так были понятны.

Они поднялись на третий этаж, который тоже представлял из себя один длинный коридор, с такими же светло зелеными стенами и был бы не менее пустынным, если бы не медсестра, силуэт которой виднелся почти в самом конце помещения.

– Вот, – капитан остановился перед дверью кабинета 314. – Стучите, лейтенант, вы же с ним знакомы, не я.

Шакулин поднес руку к поверхности двери, но так и не успел постучать. Дверь открылась, перед ними в проеме стоял Моляка и иронично улыбался.

– Здравствуйте, товарищи! – он отошел чуть в сторону, давая войти чекистам. – Прошу вас, проходите.

Кгбэшники прошли.

– Знакомьтесь, капитан. Это Моляка Алексей Алексеевич. – Шакулин открытой ладонью показал на доктора.

– Очень приятно, – вообще безо всякого выражения сказал Листровский и в среднем для себя темпе протянул руку для приветствия. – Капитан Листровский.

Моляка взял вдруг паузу, по-прежнему улыбаясь, и глядя прямо в глаза Листровскому. Доктор выдержал паузу ровно настолько, насколько она могла показаться приличной и не оскорбительной, и пожал руку капитану КГБ.

– Очень приятно, – четко отделив слова, ответил на приветствие Моляка.

Шакулин наблюдая за всем этим со стороны внутренне выдохнул, когда Моляка таки протянул руку, не став медлить еще одну-две секунды, хотя от него вполне можно было того ожидать. «Хитрый психологический ход, – подумал он. – Вот только, пожалуй, лучше не с Листровским, если конечно ты, Моляка, не самый гениальный гений из всех психиатров».

– Ну, где наш больной? – осведомился капитан, предпочитая не проходить дальше в кабинет доктора.

– В отдельной палате, как и приказал ваш начальник сегодня утром, – ответил Моляка.

Кгбэшники переглянулись между собой.

– Какой начальник? – с подозрением уточнил Листровский.

– Полковник Латышев, слышали о таком? – При этих словах Листровский ухмыльнулся про себя, а Моляка продолжил: – Нам здесь целый инструктаж провели его работники, в конце которого я, еще два доктора и три сестры, которые будут присматривать за Коробовым, были подписаны этими товарищами на неразглашение государственной тайны. Никогда бы не подумал, – с иронией продолжил Моляка, – что, работая в психиатричке, прикоснусь к государственной тайне. – Он сверкнул глазами.

Оба чекиста прилично призадумались. Листровский понял, что в общем-то ничего неожиданного не произошло, Латышев и его подчиненные просто очень быстро, даже слишком быстро, делают свою работу – максимально ограничивают возможности выхода информации за пределы определенного круга людей. В принципе, это нормально. Вот только в пасть к волку полезут все равно они с Шакулиным, а не кто-то другой.

– А вы, доктор, лучше пореже говорите о том, что обладаете государственной тайной, – жестко проговорил Листровский, желая слегка осадить слишком вольготно державшегося перед ними Моляку. «Слишком уж ты весел, лысый врач», – пронеслось в голове капитана.

Моляка все уловил очень точно, его выражение лица в момент приобрело деловой вид.

Листровский взял небольшую паузу, сделал пару шагов внутрь кабинета, осмотрел его обстановку и снова повернулся к Моляке.

– Что сейчас делает больной? Мы хотели бы к нему пройти.

Моляка почти открыл рот для ответа, когда Листровский добавил:

– Кстати, а полковник или его люди заходили в палату?

Доктор отрицательно покачал головой.

– Нет.

Листровский еще немного помедлил, глядя в пол.

– Ну, хорошо, тогда пройдемте к нему.

Они поднялись на следующий этаж, прошли через какой-то надземный переход и попали в другой корпус, в котором, собственно, и содержались сами больные. Все те же бледно зеленые цвета продолжали преобладать на стенах помещения, однако здешние коридоры были намного путанее и вертлявей, чем в том корпусе, из которого они вышли. Шакулин иногда останавливал взгляд на встречавшихся по дороге людях в пижамах, пытаясь во внешнем облике определить, насколько нездорово их душевное здоровье, но внешне все встретившиеся вели себя обычно.

В коридорах был минимум мебели, точнее ее вообще не было, одни голые стены.

– Прошу вас, – Моляка остановился перед входом в палату 17 и жестом предложил чекистам войти туда.

В достаточно просторной комнате, посреди которой прямо у окна стояла кровать, царило полное безмолвие. На койке, опершись спиной на подушку, сидел человек лет сорока-сорока пяти. На нем была серо-белая пижама в какую-то мелкую полоску. Волосы на голове не расчесаны, говоря конкретней, они слиплись, и очень походили на копну сена. Отсутствующий взгляд Коробова был направлен на свои ступни, которые как маятники двигались из стороны в сторону.

– Насколько я понял, – чуть кашлянув, начал Моляка, – это теперь его любимое занятие, болтать ногами и пялиться на них.

Коробов не обращал на вошедших абсолютно никакого внимания, будто в комнате по-прежнему был только он один, а также его веселые подвижные ступни.

– Алексей Алексеич, а вы с ним проводили уже какие-нибудь процедуры? – Шакулин повертел своей ладонью, видимо так виртуально изобразив процедуры.

Образность движения понравилась Моляке. Он, по-доброму усмехнувшись, повторил его.

– Нет, процедур провести не успел, как таковых.

Листровский решительно, даже не стараясь приглушить свои шаги, которые гулко отозвались эхом в пространстве полупустой палаты, подошел вплотную к кровати Коробова. Шакулин и Моляка пока остались на своих местах, почти у входа.

Капитан склонился над Коробовым, и несколько раз махнул рукой перед его лицом. На мгновение движение ступней больного приостановилось. Моляка аж заинтересованно уставился на эту картину, на его быстро изменившемся лице читалось что-то вроде: «Как вам это удалось!» Похоже, с момента вчерашнего вечернего поступления Коробова в стены данного учреждения, Моляка и сотоварищи так и не смогли добиться от больного ничего дельного. Однако заминка с маятникообразным движением ступней длилась недолго, всего секунд десять, после чего ступни снова отправились в свою нирвану вместе с мозгом хозяина.

– Что с ним, доктор? – прямо спросил Листровский, и одновременно резко показал пальцем в Коробова.

– Пока это все, что мы от него видели, – Моляка тоже подошел к кровати и встал прямо у ее изножья.

Луч света, лившегося из окна палаты, приятно блеснул на гладко выбритой лысине Моляки, когда тот наклонил голову вниз и, следуя движениям ног Коробова, сам стал демонстративно поворачивать своей головой то вправо, то влево. Пантомима кончилась быстро. Моляка посмотрел на Листровского и пожал плечами.

– Да, но ведь вы же мне буквально четыре дня назад, – с этими словами Шакулин присоединился к высокому собранию при кровати Коробова, – говорили, что он, дескать, в свердловской клинике рассказывал о неких голосах, которые слышал на Таганае перед нападением?

– Так и было, – подтвердил Моляка, – после выхода из комы больной вел себя временами вполне адекватно. Разговаривал, реагировал на вопросы врачей. Однако по ночам часто впадал в определенного вида припадки. Иногда совершенно жуткие. Состояние постепенно ухудшалось, он переставал воспринимать окружающих, и вот, месяц назад его распорядок дня сократился до двух возможных времяпрепровождений: сон, опять же иногда с припадками, и вот это. – Моляка кивнул на ноги Коробова. – На него даже гипноз не действует, он просто не понимает его.

Листровский, выслушав врача, снова помахал рукой перед глазами Коробова. На этот раз никакой реакции не последовало.

– Записи свердловских врачей, следивших за ним, у вас? – спросил капитан.

– Да, и даже его детская карточка.

– Детская карточка? – решил уточнить Шакулин.

– У пациента уже в семь лет появились некоторые психические расстройства, – на лице Моляки снова появилась его легкая хитрая улыбочка, а-ля «я кое-что знаю, ребята!». – В принципе, уже в детстве у Коробова проявилась склонность к эпилепсии, у него присутствует так называемый эпи-фактор.

– Он эпилептик? – уточнил Листровский без толики удивления в противовес Шакулину, по всему виду которого было очевидно, что он явно озадачен новыми данными.

– Нет, он не эпилептик, – Моляка улыбнулся чуть шире и сделал шаг вправо, расположившись теперь с другой стороны кровати больного, относительно чекистов. – Эпи-фактор – это далеко не обязательно эпилепсия в прямом понимании слова. Это лишь означает, что человек может быть ей подвержен. – Листровский и Шакулин смотрели на доктора взглядами, требовавшими объяснений. – В данном случае у Коробова наблюдались частые приступы дежа-вю, иногда очень жесткие. Вы знаете, что такое дежа-вю?

– В некотором роде, – без эмоций сказал Листровский и перевел взгляд на больного, занятого своим милым делом. – Это когда кажется, что где-то ты уже это видел. Я прав?

– Ну, в некотором роде, – специально повторил Моляка, усмехнувшись. – Однако изредка подобные явления сопровождаются ощутимыми головокружениями, тошнотой и потерей сознания, часто до двух-трех часов.

– Как у Коробова? – снова спросил капитан.

– Да. Судя по записям, его дежа-вю были постоянными, в определенные периоды жизни они затихали. Например, на период войны. Хотя, скорее всего, он просто не обследовался.

Листровский подошел к окну у изголовья кровати. Вид был неплохим, справа и слева ветви деревьев внутрибольничного сада обрамляли картинку, в которой можно было увидеть дальний забор территории, к которому вела ухоженная аллея из кустарников. На улице сегодня было хорошо, светило не жгучее приятное августовское солнышко, в небе висели частые перистые облака.

– Ну, а что успели выяснить ваши свердловские коллеги, пока он был в более нормальном состоянии? – Листровский продолжал смотреть в окно.

– Хм, понимаю, к чему вы клоните, – Моляка бросил взгляд на Шакулина. – Вы хотите знать, говорил ли он что-нибудь о дне, когда было совершено нападение на него и его товарища.

– Да, именно это я и хочу узнать от вас, – Листровский повернулся к Моляке лицом. – Так как от его товарища я вряд ли что-то услышу в ближайшее время.

Стопы Коробова затормозились. Все тут же обратили внимание на это. Но буквально через две секунды больной продолжил свою антитерапию.

– Мои свердловские коллеги говорят, – Моляка открыл медицинскую карточку Коробова, все это время находившуюся у него в руках, – … что три раза, перед тем как принять успокаивающее на ночь, Коробов как бы вдруг, разговаривая, вроде сам с собой, начинал причитать, дословно: «Я же слышал в тот день голоса! Они же говорили, что не надо идти! Они же говорили, чтобы мы убирались!»

Листровский продолжал задумчиво наблюдать за Коробовым, а Шакулин как будто снова и снова проигрывал по памяти фразы больного, пытаясь выявить их смысл.

– Вы как-то можете улучшить его состояние? – осведомился Листровский у Моляки.

Тот снова вернулся на свой первоначальный пост и оперся руками о спинку кровати.

– Могу, – чуть подумав, ответил доктор. – Но сначала лучше последить за ним, возможно, есть варианты, как обойтись без крайних методов.

– Сколько вам нужно за ним последить? – продолжил капитан.

– Неделя – точно.

Листровский с Шакулиным вновь переглянулись.

– Это очень много, доктор, – отметил Листровский и снова повернулся к окну.

– Ну, допросить его по полной форме вам в любом случае будет нереально. Поймите, психика больного ныне очень далека от адекватной. – Моляка схватил правую стопу Коробова, но ничего не произошло, теперь стопа больного двигалась вместе с рукой Моляки.

– А если их привязать? Я имею в виду ноги. – Шакулин наглядно продемонстрировал, за что конкретно можно привязать стопы сидевшего на кровати больного.

– М-м-м, не стоит, – Моляка отрицательно покачал головой. – Когда он спокоен, это много лучше, чем ночью.

– А что, кстати, происходит с ним ночью? – Листровский резко оторвался от созерцания обстановки за окном.

Доктор смотрел на лицо Коробова. Тот с отсутствующим видом продолжал взирать на свои дрыгающиеся ноги.

– Этой ночью он так и не заснул, видимо, переезд сказался, – начал Моляка. – Из карточки, и, по словам моего друга, наблюдавшего Коробова в Свердловске, по ночам он периодически впадает в припадок, кричит или даже скорее рычит, корежится всем телом, но при этом находится как бы в бессознательном состоянии. Он спит в это время, точнее, его сознание спит, а тело вытворяет такие вот вещи.

– Понятно, – Листровский переключил свое внимание на дверь, выводящую из палаты. Последние сведения его нисколько не заинтересовали. У Шакулина сейчас смотревшего на своего начальника возникло ощущение, что Листровский как бы мысленно поставил крест на Коробове, мол, от этого субъекта толка нам не будет.

Капитан отошел от подоконника.

– Я надеюсь, Алексей Алексеевич, если в состоянии больного произойдут положительные изменения, вы нам об этом сообщите? – в этом вопросе-утверждении можно было разобрать легкое предупреждение, чтобы Моляка даже не вздумал что-то утаивать, если Коробов начнет поправляться.

– Само собой, – ответил Моляка, и его лицо озарила фирменная немного ехидная улыбочка. – Я ведь теперь носитель государственной тайны.

– Об этом вы тоже не забывайте, – как бы мимо ходом заметил Листровский, уже начавший направляться к двери.

– Подождите, Евгений Палыч, – приостановил Листровского лейтенант, – Алексей Алексеич, я бы хотел поприсутствовать ночью здесь как-нибудь. Любопытно увидеть, что будет происходить с больным.

– Не вижу особых препятствий, – ответил Моляка, правда, в его голосе большого энтузиазма не прозвучало. – Весь вопрос, когда он захочет спать.

Ступни Коробова вновь замерли на пару секунд и снова пошли, будто часы, у которых заканчивается заряд батарейки.

– К тому же, судя по записям, – продолжал доктор, – он далеко не каждую ночь впадает в припадок.

Шакулин призадумался.

– Я думаю, – Моляка оторвался от спинки кровати и шагнул к чекистам, – мы сегодня дадим ему хорошую дозу снотворного и уложим спать. Такую, хорошую дозу, чтобы снов не видел. Только сон.

– Что ж, спасибо за беседу, доктор. – Листровский пожал руку Моляке, то же сделал и Шакулин. – Вы нас проводите обратно? Боюсь, можем заплутать в лабиринтах вашего учреждения.

– Конечно я… – Моляка недоговорил, так как его прервали.

– Я НЕ БУДУ СПАТЬ! – как внезапный удар грома прокричал с кровати рыкающий безумный голос Коробова, и на остолбеневших от неожиданности Моляку и кгбэшников уставились воспаленные раскрасневшиеся от недосыпа глаза больного.

Спички промокли от долгого лежания на снегу и совершенно отказывались зажигаться.

– Да, что за дерьмо! – выругался Колямбо выкинув уже четвертую спичку с поломанной головкой, правда, оставалось еще предостаточно.

Он внимательно осмотрел коробок со всех сторон, подул на него, как будто там еще оставались снежинки.

– Ерунда какая-то!

Колямбо принялся тщательно ощупывать правой рукой, с которой он стащил перчатку, всю площадь черкающих поверхностей коробка в поисках сухих мест.

– Ага! – приободрился он, найдя небольшой хороший участочек в самом углу. – Понятно.

Он сидел на корточках рядом с только что собранными им ветками и парой колышков для костра. В притык к основному кострищу стоял небольшой костерок для начального разжигания, сложенный из мелких веточек и бересты. По крайней мере, Зубарев учил именно так. Сначала маленький, потом подкладываешь более существенные ветки.

Колямбо вдруг насторожился, в висевшей вокруг тишине, которая снова начинала потихоньку пугать, почудился некий странный звук, что-то среднее между звуком ломающейся ветки и токования глухаря. Только единичный.

«Начинается. Нет, не буду думать, что бы там ни ломалось. Не могли чуть попозже там ветку свою сломать. Вот разведу костер, тогда посмотрим».

Колямбо достал следующую спичку и стал прицеливаться к полусухому участку. Мысли продолжали муссировать тему, что возможно где-то рядом к нему приближается нечто, недавно сломавшее ветку. Страх еще не вернулся окончательно в его мозг, но сосредоточенность на мыслях, а не на движении своих пальцев была заметна. Спичка упорно не ложилась на сухой участок коробка, а если и ложилась, то тут же соскальзывала. Эта дребедень еще больше добавляла шороху в сознание Колямбо, он стал ощущать зачатки паники, когда ты в ужасе пытаешься что-то быстро сделать, будто бы за тобой гонятся, а ты толком не можешь ни попасть, ни взять, ничего. Так и коробок с каждой секундой вместе со спичкой начинали плясать в его пальцах все больше.

Колямбо уже два раза вроде поставил спичку на нужное место, и два раза чиркнул, но оба раза получились осечки. Он почувствовал, как на нем выступил холодный пот.

«Стоп! Стоп! Тихо! Успокойся! Ничего нет! Нет!»

На душе немного отлегло, пульс, громко стучавший в ушах, снизил частоту ударов.

«Вот так. Правильно. А теперь просто зажги эту долбанную спичку. Только аккуратно!»

Он сделал характерное резкое движение.

– Ха-ха!

Спичка успешно зажглась.

Колямбо тут же поднес ее к костерку из мелких веточек и бересты. Огонь слишком быстро уничтожал спичку. Колямбо подумал, что надо доставать вторую и поджигать ее от первой, пока та не затухла. Он попытался открыть коробок, но в этот миг зажженная спичка выпала из пальцев.

– А, блин! – расстроился Колямбо, но заметил, что спичка приземлилась прямо в центр его начального костерка и, кажется, один из кусочков бересты стал чернеть с двух сторон. – Давай, давай! – зашептал он, замерев, чтобы не вызвать никаких не нужных завихрений воздуха.

Через десять секунд его костерок задымил, огонь схватился. Колямбо еще полминуты подождал, чтобы не сбить зарождающееся пламя большими ветками и стал подкладывать более серьезные сучья.

Он бережно и аккуратно сооружал источник тепла и света. Работа поглотила все мысли. Поэтому так отчаянно пытавшийся пробраться к нему в голову страх, бесследно растаял. Так всегда, лишние мысли легко растворяются в бездне других занятий, требующих внимания и сосредоточенности.

Удовлетворенный проделанной работой, Колямбо отошел от костра. Оранжевые язычки смотрелись особенно красиво в темноте леса, чуть подсвечиваемой таинственным лунным сиянием, лившимся с небес. Приятные звуки потрескивающих в огне веток как-то сразу сняли все напряжение, царившее в голове. Заросли деревьев, стеной стоящие вокруг его скалы, немного подсветились и теперь не казались такими уж неживыми.

Метрах в десяти от себя, почти на подъеме на террасу скалы, Колямбо рассмотрел пару очень неплохих толстых сосновых палок.

«Отлично, теперь будет проще хворост разглядывать».

Он двинулся к обнаруженным палкам, так как, во-первых, было грех разбрасываться таких отличным хворостом, в принципе, и, во-вторых, его запасов явно не хватило бы на всю ночь. Колямбо нагнулся за ними, когда вдруг заметил некие странные отблески в темноте за одной из корявых сосен.

Он тут же устремил свой взгляд в ту точку и будто вмерз в землю. Прямо на Колямбо смотрели два круглых звериных глаза, отсвечивавших бледно-желтым цветом. Только два ока, неподвижно изучающие его, и чернота вокруг. Два грозных округлых светляка в кромешной тьме. Судя по тому, насколько высоко они располагались над землей, глаза принадлежали совсем не маленькому существу.

Это было очень странное ощущение, Колямбо смотрел четко в глаза опасности, а эта опасность молча уставилась прямо на него своим пронзительным взглядом. Оба чего-то ждали. Только Колямбо отчетливо ощущал, что жертва здесь он.

В голове не было вообще никаких предположений, кто этот хищник. Волк, медведь, или кто-то еще. Нет, предположений не было. Колямбо не нужны были предположения, он знал наверняка. Это была уже знакомая ему тварь-телепат. В голове Колямбо зажурчали какие-то странные нечленораздельные тихие звуки.

Первоначальный ступор постепенно спадал. Сейчас Колямбо судорожно соображал, что делать, и инстинктивно, все так же глядя на два желтоватых круга, стал отступать назад.

Тварь не приближалась, глаза продолжали просто следить за ним, но в них стало чувствоваться некое напряжение, будто зверь готовился к решительному прыжку. Металлические нотки в голове туриста медленно нарастали.

Колямбо перестал осторожно ступать, он уже поравнялся с костром, на миг перебросил взгляд на пламя, чтобы не наступить прямо в него. Тут же перевел взгляд обратно, но… в черноте леса желтых глаз больше не различил.

За секунду в голове Колямбо пронеслись несколько вариантов: «Их не видно из-за огня рядом!»; «Тварь ушла!»; «Я не туда смотрю, где же они?!»; «Черт, она уже где-то здесь, тварь атакует!!!»

Он тут же выхватил из костра первую попавшуюся палку, заполучив своеобразный небольшой факелок, и рванул к пологой стене скалы, которой заканчивалась его терраса. Нечленораздельный получеловеческий говор в его голове начал кричать, словно на Колямбо помчалась стая призраков, лопочущих на языке загробного мира. Без капли сомнения он полез вверх на скалу, хотя в обычном состоянии он бы десять раз подумал, особенно после вчерашнего полета. Но сейчас им двигал адреналин, а поэтому Колямбо чуть ли не взлетал вверх по стене, благо она была не очень крутой. Голоса в голове буквально лаяли, он затылком ощущал вой их металлических языков.

Не в силах посмотреть назад, чтобы не дай бог не увидеть того, что за ним гонится, Колямбо вскарабкался почти на самый верх. Он стоял на уступчике, перед ним был следующий участок стены, но уже очень крутой, ведший прямо на самую макушку. Но было решение более заманчивое. Налево, через небольшую выпирающую перемычку, как бы опоясывая скалу, уходила каменная тропинка.

До Колямбо донеслись скребущие звуки. Тварь взбиралась за ним! «Господи, да кто же это может быть!». Он снова за секунду успел обдумать, что из местных диких животных никто не смог бы залезть по стене. Никто! Разве что… рысь. Или горный баран. Но на Таганае нет ни баранов, ни козлов. Тогда рысь. Но это слишком большая рысь.

В голове разнеслось громкое полуметаллическое: эээ-ууу-ррр-ооо-эээ-ууу-ррр-ооо.

Оно все нарастало и нарастало. И почти в такт этой ужасной какофонии все ближе раздавались скребки мощных когтей о каменную поверхность скалы.

Дальше Колямбо думать было некогда. Лезть наверх, означало, загнать себя в ловушку, да и не было гарантии, что тварь сама туда не взберется. Тропинка через перемычку скалы, по крайней мере, давала больше шансов на продолжение банкета. Он быстро перелез через преграду и двинулся по очень узкой обледенелой тропке вдоль стены, почти слившись со скалой, чтобы не потерять равновесие. Впереди виднелась некая площадка, но до нее было еще метров девять, а тропка все сужалась и сужалась, к тому же становясь более покатой.

Ему в мозг вдруг снова ударил мощный звуковой импульс. Будто что-то над самым ухом разинуло пасть и заорало практически на частоте ультразвука. Колямбо понял, что тварь залезла на тот уступчик, с которого он недавно сошел, и сейчас вперилась в его спину своим ужасным взглядом.

Он боялся повернуться назад и глянуть на это чудовище. Все что сейчас вертелось в его мыслях, выражалось одним словом: «Перемычка! Нельзя, чтобы оно хватило через перемычку!»

Колямбо оставалось всего два метра до спасительной площадки. Он уже четко ее видел, площадка заканчивалась тупиком, а единственный путь на нее, эта самая тропка, по которой он шел, шаркая пуховиком о стену скалы.

Тварь снова заорала своим ультразвуком в его голове.

«Что же ты, сука, за день разучилась базарить на нашем, человеческом!»

Превозмогая сразу два страха – голос твари и «не упасть бы со скалы!», Колямбо продолжил по сантиметрику двигаться в сторону площадки. Он был все ближе и ближе. Тварь снова закричала, да так, что внутреннее ухо Колямбо чуть не лишилось своей способности слышать.

«Мать твою, прекрасное оружие! Орать внутрь башки, сразу, минуя всякие уши!»

И со словами: «За этим, наверное, будущее!», его левая нога встала на площадку. За ней аккуратно последовало все тело Колямбо. И он тут же зашел за стену так, чтобы тварь больше не могла его видеть. Он ее – желательно тоже.

Существо опять пронзительно заорало, но на этот раз потише, чем первые три раза. Колямбо судорожно оглядывался по сторонам, пытаясь побыстрее уловить, есть ли какие-либо методы попасть на его новое месторасположение, минуя тропку с перемычкой. Тварь снова закричала, теперь еще тише.

«Что это! Ты громко можешь орать мне в голову, только когда видишь меня?! А? Так, что ли?!»

Беглый осмотр показал, что в принципе все надежно, даже забравшись на самую верхушку скалы, тварь не сможет спрыгнуть на его площадку, так как ей мешал своеобразный скальный навес.

Только сейчас Колямбо заметил, что ему удалось протащить с собой палку-факелок, потухший еще в самом начале подъема, и теперь просто мерцающий в правой руке оранжевыми точками на черном фоне опаленного конца. Он снова оказался почти во мраке, Луна еще не успела дойти до того места на небе, с которого могла бы осветить его новое пристанище, пока ее лучи ложились только на тропку.

Внезапно повисла полная тишина. Та, от которой Колямбо чуть было не сошел с ума час назад. Снова такая пронзительная тишина, которой больше нигде и не встретишь. Ни малейшего шороха, ничего. По его спине забегали полчища мурашек. Уж лучше бы тварь орала! В этот момент ему вспомнилось определение «тихий ужас». Вот это был именно он. Ужас тихого ужаса заключался в том, что ты не в силах даже пошевелиться и боишься дышать, чтобы не потревожить колкую глухоту, не разбудить ее.

Колямбо стоял на месте и дрожал. Ему было холодно, но это было не влияние температуры воздуха, нет, ему было холодно от страха. На площадке лежал снег, поэтому в нависшей тишине, все его движения тут же отзовутся громким скрипом. Он медленно поворачивал только головой. Особенно его привлекал чуть более темный участок задней стены площадки. Сейчас вся стена казалась абсолютно черной. Но кругловатый неровный участок в правом нижнем углу, диаметром около метра, был подозрительно чернее своего окружения.

Колямбо нагнулся вперед, силясь рассмотреть, что же там такое может быть. «Кажись…, пещера, что ли?!» Он на секунду забыл о тишине и шагнул по направлению к объекту, предварительно идентифицированному как вход в пещеру. Снег, естественно, громко захрустел. Колямбо сделал гримасу, типа упс! Но послал все на фиг и сделал еще два шага, встав вплотную к дыре. Чтобы удостовериться, действительно ли это вход в своеобразную пещерку внутри скалы, он засунул тускло мерцающую оранжевыми светляками палку в ее черноту. Сделал пару круговых движений. Препятствий не было. Он засунул палку еще дальше. Пустота. Тогда он принялся второй рукой ощупывать ее края.

«Я надеюсь, что это единственный вход. Я надеюсь, пещерка не сквозная!»

Вдруг его поразила мысль, что, возможно, пещера как раз сквозная и совсем не пещера, а некий лаз. Вот почему тварь затихла. Она поняла, куда делся Колямбо, и сейчас движется по узкому лазу и, может быть, через пару секунд выскочит прямо отсюда!

Колямбо в страхе отпрянул назад. Но теперь-то уж точно бежать некуда. Он прислонился к стене рядом с входом в пещеру и напряг свой слух. Не сможет же она пролезть совсем бесшумно. Ведь он же слышал, как она скребла когтями, когда лезла на скалу.

Он простоял, весь обратившись в слух, минуты четыре. С каждой новой минутой он начинал приходить к выводу, весьма логичному, что все же, пещера вряд ли может быть сквозной. Три брата не выглядели как нагромождение случайных камней, это были цельные скалы-останцы, или как там их называют. Тем любопытнее природа образования этой пещерки. Может, она совсем неглубокая? Так, пара-тройка метров вглубь стены, может, лишь выемка? А сейчас ее размеров не видно из-за темноты?

«Ладно, жду еще десять минут». Колямбо поднес свои часы буквально к самому носу, пожалев, что не вытащил их из-под пуховика, когда таки развел костер, чтобы фосфоресцирующие элементы циферблата впитали в себя столь нужные сейчас частички света. Но после долгой фокусировки зрения, ему удалось рассмотреть показания стрелок.

«Все, засек, теперь ждем».

За десять минут, что он простоял рядом с пещеркой, чутко выхватывая из окружающей тишины любой малейший звук, Колямбо успел обдумать две вещи. Вначале он вспомнил, как можно определить сквозная ли пещера или замкнутая. Рэмбо, попав в первом фильме в подобный подземный лаз, ориентировался на потоки воздуха, поднося к тому или иному проходу свой факел. Идея была неплоха, так как сейчас ветра не было вообще. Надо было лишь зажечь спичку и немного просунуть ее в темноту входа. По всей видимости, если пламя начнет колыхаться в какую-либо сторону, то пещера сквозная.

Теперь встал вопрос со спичкой. Ее свет мог легко выдать месторасположение Колямбо на скале. Он вообще слабо понимал, куда же подевалась та тварь, что гналась за ним. Неужели она просто так убралась восвояси? В это верилось крайне мало. Он помнил, как в документальных фильмах о природе, дикие звери, загнав свою жертву в своеобразную ловушку-тупик, на дерево или, как сейчас он, на небольшую скалу, терпеливо выжидали, никуда не отходя от этой ловушки, когда у жертвы закончится терпение, либо силы, либо что-нибудь еще. При этом, как правило, охотник находился в поле зрения самой жертвы или хотя бы держал жертву в поле своего зрения. Как гиены, пасшие леопарда, залезшего на дерево с добычей. Или как африканские львы-людоеды Призрак и Тьма.

Тварь ведь видела, куда заскочил Колямбо. Но куда она подевалась сама? Под скалой она не вертится. Значит, либо она глупа, и действительно оставила его в покое, а, кстати, возможно, что она сейчас лезет по пещере к нему, либо она намного умнее гиен или львов, или волков. В этом случае она где-то сама готовит ловушку для Колямбо, не засвечиваясь перед ним. Может, снова следит из чащи.

Конечно, ему больше хотелось верить в глупость своего преследователя, но что-то подсказывало, что нечто, с чем он сегодня столкнулся, было много умнее обычных диких зверей. И основным мотивом такого вывода была полнейшая необычность этой твари, ведь она каким-то образом проникала в его мозг.

«Если ЭТО читает мои мысли, то мне хана! Значит, оно знает, что я сейчас буду делать. Кстати, любопытно, прав ли я был, когда мне показалось, что вне зоны прямой видимости ее способности залезать мне в мозг ослабевают? Если так, то ей лучше наблюдать за мной из-за деревьев».

Колямбо чуть присел, чтобы его еще меньше было видно из-за тех елей, что располагались напротив укрытия.

«А зачем мне вообще соваться в эту пещеру? Мне что, тут плохо? В принципе, надо просто проверить, можно ли оттуда ожидать опасности или нет. И все! Больше там делать нечего!»

В конце концов, он все же решился, что необходимо «зачистить пещеру».

Колямбо еще раз напряг свой слух, чтобы понять, не сторожит ли его кто в глубине скального прохода. Все было максимально тихо.

«Ладно, пора. Кстати, наверное, если бы тварь была близко, я бы что-то уловил внутри своей головы».

Он аккуратно повернулся спиной к лесу, медленно достал из кармана спички, и почти полностью закрывшись пуховиком, чтобы отблеск света не ушел в пространство, зажег одну из них. Дальше все равно надо было действовать более энергично, иначе спичка потухнет. Он повернул ее головкой кверху, чтобы медленней горела, в полуприсяде сделал два утиных шажка к пещере, и ткнул в черноту входа свой небольшой горящий кусочек дерева. Пламя никак не отреагировало, он засунул руку еще дальше. Опять же ничего. Тогда Колямбо подвинулся ближе, его голова почти проникла внутрь, и поводил медленно спичкой. Пламя не колыхалось.

Все говорило за то, что видимо, второго входа в пещеру нет. Либо Рэмбо был неправ, либо он сам сейчас не прав, и неправильно трактует действия Рэмбо. Либо в фильме как обычно слегка приврали, либо что-нибудь еще. В итоге, эти мысли увели его от внимания за спичкой, а она тем временем почти догорела до конца, и пламя обожгло пальцы Колямбо. Он слегка вскрикнул от неожиданности. Сам испугался того, что вскрикнул. От этого потерял свое «утиное» равновесие. Корпус Колямбо шатнуло вперед в пещеру, руки тоже оказались впереди, схватиться было не за что, так как края пещеры, остались где-то в районе его пятой точки, а в том районе было нечем хвататься, и Колямбо покатился как клубок внутрь пещеры.

Первые две секунды скат-скольжение было вполне приемлемым, поверхность ровная, казалось, даже, что почти отшлифованная. Однако затем скат закончился, Колямбо ощутил, что под ним больше нет твердой поверхности. Но буквально тут же ощущение оной вернулось, он шлепнулся на что-то ребристое, и застыл. Энергия его разгона сошла на ноль.

Плюхнулся он на живот, но было не особо больно. Колямбо быстро извернулся, как бы сел на корточки, пулей достал спичку и чиркнул ей, уверенно попав в сухое место спичечного коробка в полнейшей темноте, но это его нисколько не удивило. Мысли были озабочены другими вещами.

Пещера моментально осветилась. Колямбо тут же отметил, что если бы он попытался выпрямиться в полный рост после падения, то со всего маху ударился бы головой о свод, так как даже сейчас, сидя на корточках, его вязаная шапочка почти задевала потолок этого странного помещения. Колямбо слегка помутило от такой тесноты. Он немного перебрал ногами, и под ними что-то хрустнуло. Колямбо поднес спичку к полу и окаменел. Под его ногами лежали кости. Ему даже показалось, целая гора костей, внутри полу уцелевшего скелета чего-то большого и нечеловеческого.

По всему телу пробежала волна смеси ужаса, отвращения и паники. Он инстинктивно попытался отпрянуть от пола и выпрямиться, но тут же уперся в потолок, равновесие опять было потеряно, он начал заваливаться назад. Колямбо понимал, что сейчас бухнется спиной на кости. Он выкинул назад ту руку, что была без спички, пытаясь найти точку опоры. Рука опустилась на что-то большое продолговато-округлое. В доли секунды его мозг определил, что это должно быть череп. Но больше Колямбо ничего не успел, его вторая рука, в которой была спичка, нечаянно ударилась о стену, спичка погасла. Наступила полнейшая темнота, но взгляд Колямбо за секунду до этого помутился, перед глазами поплыла розовая пелена, ему стало очень дурно, а мозг выключился. Его тело мягко опустилось на неиндентифицированные кости.

Тень терпеливо взирала на тот участок скалы, где спрятался от нее опасный странник. Она находилась под защитой деревьев, ее не могли видеть, это точно. Странника тоже не было заметно, но тень четко ощущала поток его мыслей, а значит, он был там. На той недоступной для нее площадке скалы.

Этот странник был чрезвычайно проворен и смел. Так лихо забраться вверх, а затем без капли сомнения, рискуя соскользнуть вниз, пройти по узенькой обледенелой тропке! Но в нем было другое серьезное отличие от обычных двуногих, работа его мозга протекала совсем иначе, чувствовалась необычайная мощь импульсов нейронов.

Да, сомнений не было, этот странник был излишне опасен.

Но теперь необходимо быть осторожней. Некоторые последние мысли странника указывали на то, что он стал понимать слишком много. Он уже догадался, что шум в его голове создает именно тень, и догадался, что визуальный контакт дает ей серьезное преимущество.

Тень перебрала лапами в снегу и легким прыжком оказалась за следующей елью, чуть сместив свой угол обзора скалы. Странно, поток мыслей странника начал глушиться! Глаза тени уловили некое свечение на площадке, где должен быть двуногий. Такое легкое-легкое, совсем реденькое. Затем раздался приглушенный вскрик странника, в его мыслях прошла волна испуга. Тень недобро оскалилась и поскребла когтями по ели. Вот так она сейчас и схватила бы его. Но он находился там, пока он недоступен. Вдруг в потоке мыслей странника пошли невероятные вибрации, его мысли пульсировали как отбойные молотки, тень аж передернуло от такого напора. И… все стихло. Эфир деятельности мозга двуногого чужеземца схлопнулся.

Тень недоверчиво смотрела на площадку скалы. Жаль, что ей туда не добраться ни при каком раскладе. А сейчас было бы самое время, судя по всему, странник в отключке. Что-то заставило ее бросить взгляд назад. Чем-то холодным и мерзким повеяло с той стороны. Что-то к ней приближалось. Что-то недоброе.

Буквально в нескольких прыжках от тени, уже приняв положение для атаки, находился Повелитель. Его ледяные будто бы пустые глаза небесно голубого оттенка светились в окружающей тьме особенно страшно и как-то по-мертвецки. Повелитель как будто улыбался своей уродливой пастью, немного поводя плечами из стороны в сторону, пригнувшись к земле. Это было фиаско, расстояние между ними было слишком мало, чтобы бежать. К тому же тень одна, а одной ей не сладить с Повелителем, который был явно настроен расквитаться за сегодняшнюю дневную травлю ее собратьев.

Повелитель долго медлить не стал. И мощным прыжком кинулся на тень.

Глава десятая. Лешие

Листровский сидел за рулем «Волги», он уже второй день водил сам, достаточно быстро разобравшись в незатейливых переплетениях улиц Златоуста. Капитан смотрел на дорогу, но было видно, что он сосредоточен на совершенно другом.

– Вы когда-нибудь что-то подобное встречали, Евгений Палыч? – первым нарушил молчание Шакулин.

– Что, лейтенант, ты имеешь в виду?

– Ну, вот такое поведение человека. Он когда заорал про то, что не хочет спать, у меня на секунду чуть сердце не выпало, – Шакулин усмехнулся. – Вроде сидит как полуживой, болтает своими ногами, и вдруг ни с того ни с сего, как заорет.

– М-да. Самое интересное, по-моему, он все понимает. Не настолько он больной, как все думают. И Моляка это тоже знает. Некая защитная реакция. Возможно, Коробов и вправду очень глубоко уходит в себя. Но ведь услышав заветное слово «спать» он тут же ожил.

– Значит, с него все-таки реально взять показания?

Листровский свернул на другую улицу.

– Вопрос, так ли нужны нам его показания? В конце концов, и ты, и я, имеем представление о том, кто напал на Коробова с его другом. – Капитан специально посмотрел на Шакулина, мол, проверяю твою реакцию, а то вдруг ты снова начал бредить оборотнем.

Однако лейтенант уловил значение взгляда Листровского, который шел сразу после ключевой фразы, поэтому, не поворачиваясь к капитану, все так же глядя вперед на дорогу, Шакулин без тени сомнения утвердительно покивал головой. Сейчас он и сам не знал, какой версии придерживаться. Дни его приверженности той или иной версии стали подозрительно часто чередоваться, хотя версия оборотня ему с каждым разом казалась все более фантастичной.

– Я думаю нашим знакомым из кружка любителей природы показания Коробова намного важнее, чем нам. Потому они тебя и позвали на свое заседание. Потому там этот лысый умник и сказал о воскрешении Коробова и возможности его перевода, естественно с нашей помощью, к нему в клинику. Они явно хотят от больного, что-то узнать. А возможно, уже узнали. Было бы неплохо поставить в палату Коробова нашего человека, но боюсь, тогда Моляка никак не засветится. Так что пусть проводит свои опыты. Нам главное – выудить их цель. Конечную. Они местные, что-то знают, что-то подозревают, а может и что-то иное. Нам необходимо дать им пищу, пусть проявят себя. Тогда мы поймем, что же ими движет, праздный интерес или нечто большее.

– Да, я тоже думал об этом.

– Ну, и хорошо. – На этих словах Листровского их «Волга» аккуратно остановилась недалеко от входа в контору.

Капитан посмотрел на часы.

– На завтра, Сергей, у вас будет несколько заданий. Точнее задания на сегодня, к завтрашнему дню.

– Я слушаю.

– Первое, сейчас идите в музей к Нестерову. Попросите его о том, чтобы завтра вечером кружок натуралистов собрался в полном составе. И вы, лично вы, вам они больше доверяют, хотите с ними кое-что обсудить.

Шакулин вопросительно воззрился на своего начальника. Листровский два раза кивнул:

– Инструкции я дам завтра, сегодня нужно только назначить встречу.

– Понял, – медленно сказал лейтенант, в задумчивости переводя свой взгляд от капитана на созерцание обстановки за окнами машины.

– И второе, сразу после музея можете отправляться домой. Я вас попрошу взять карту Таганая, желательно топографическую, и очень точно отметить все места, где совершались нападения нашими номером первым и вторым. Необходимо знать, где они чаще всего появляются. Кстати, это также будет одна из косвенных задач вашего похода к любителям природы. Только прошу вас, Сергей, не надо на карте чертить всякие лучи от мест нападений. Пересечение таких лучей никогда не бывает местом дислокации главного героя. Это только в книжках легко все вычисляется. Не испортьте свою работу.

– Можете на меня рассчитывать, карту не испорчу.

– Ну, тогда все.

Листровский продолжал сидеть за рулем, отсюда Шакулин уловил, что капитан собирается по своим делам и только ждет, когда лейтенант выйдет.

– У меня, Евгений Палыч, лишь один встречный вопрос. Как конкретно мы будем ловить наших зверей?

– Самым эффективным методом, – тут же ответил Листровский.

– Это каким?

– Ловля на живца, и, скорее всего, этим живцом должен быть человек. Так как наши звери, очень любят охотиться именно на людей.

Шакулин от удивления аж немного выпрямился в сиденье машины.

– А кто будет этим живцом? – он посмотрел на Листровского, чьи губы довольно ухмылялись.

– Думаю, нам подойдет какой-нибудь боец из местного гарнизона. Дешево и сердито.

Шакулин отвел взгляд от капитана. Было видно, что он никак не поддерживает такую идею.

– Но это не честно по отношению к тому человеку. Это безнравственно, наконец.

Листровский не стал сразу реагировать на выпад младшего по званию коллеги. Он немного попыхтел в свой палец, приставленный ко рту, подбирая слова.

– Во-первых, никто не собирается оставлять бойца на растерзание номеру первому или второму, кто там из них раньше клюнет. Он должен приманить собой, дальше вступаем в дело мы. – Шакулин было открыл рот, но Листровский его опередил следующей фразой. – Подробности того, как будет проводиться операция, позже. Сейчас нам надо знать, где лучше искать наших мутантов. И, во-вторых, – Листровский вдруг остановился, как будто в последний момент решил изменить свой текст, – лейтенант, забудь немного о нравственности, – Листровский произнес это чуть ли не с отеческой заботой, очень вкрадчиво, но с толикой фальши, отеческих отношений сейчас не нужно, – ты не туда пошел работать, часто в нашем деле нравственность и гуманность имеют третьестепенное значение.

Шакулин молчал, думая.

– Да, все понял. Тогда я в музей.

Листровский протянул Шакулину руку для пожатия.

– До завтра, Сергей.

– До завтра. – Шакулин пожал руку и вышел из автомобиля.

– Итак. – Шакулин развернул на столе огромную подробнейшую топографическую карту Челябинской области, примерно два на полтора метра. – Крестиками отмечены места нападений номера один, ноликами – номера два.

– Напомни мне еще раз, кто из них один, кто два? – обратился Листровский, склонившись над картой.

– Номер один – смешивающий внутренности, вроде как вампир.

– Угу, это значит экземпляр, который возможно мутировал, – добавил для себя капитан. – Ну, ясно. И что дальше?

Шакулин разгладил чуть примявшийся северо-восточный конец карты.

– Получается следующее: номер первый, будем его называть мутант, на его счету пять жертв. Его нападение стало началом нашей истории, это когда Коробов потерял сознание.

– То есть именно мутанта мог видеть Коробов и сейчас об этом молчит? – снова, как бы для себя, отметил Листровский.

– Именно так, – кивнул Шакулин. – Далее, – продолжил он. – Если мы обозначаем Коробова, условно, как первую жертву в этой цепочке, то мутанту принадлежат жертвы номер два, три, пять, семь и девять, то есть последний из наших. Нападения производились в следующих местах.

Шакулин взял ручку пишущим концом к себе, чтобы не разрисовать карту ненароком.

– Вартанян и Коробов стали жертвами первого номера 13 августа 1967 года прямо на тропе, ведущей от Таганайского кордона к Откликному гребню, – Шакулин провел ручкой воображаемый путь туристов до места встречи со зверем. Затем, 18 октября того же года, на правом берегу реки Киалим, у подножия Ицыла, примерно в 2-3 километрах от Киалимского кордона, нашли тело Вагатина Дмитрия, 22 лет. После этого, уже зимой, 24 февраля 1968 года в районе под названием урочище Старые вырубки, у подножия горы Острая, найден труп Смолохницына Алексея, 49 лет. Затем долго ничего наш мутант не совершал, или не нашли просто, может быть, – Шакулин пожал плечами. – Но его следующее явление произошло как раз 3 июня текущего 1969 года, в лесу, недалеко от Большого Мохового болота, кстати, всего в трех километрах от Монблана, жертва – Рохлин Олег, 37 лет. Ну, и последний раз, 24 августа, тоже у Монблана, как вы помните. Кто жертва, вы тоже знаете.

– Кучно работает, – почти сразу же отметил Листровский. – Полигон действий весьма и весьма небольшой. – Фактически, три нападения на пятачке Монблан-Острая, одно на Ицыле, что тоже недалеко, и вот только тропа к Откликному – чуть в стороне.

– Ну, да. Я тоже заметил, – проговорил Шакулин, напряженно глядя в карту.

– Если его и искать, – Листровский бросил быстрый взгляд на Шакулина, – то, похоже, лучше всего где-то в этой ложбине. Возможно, в этом лесу у него логово. – Листровский обвел участок пихтового леса к западу от Мохового болота. Причем, что интересно, на данном участке зверь появлялся три последних раза. Так?

Шакулин сверился со своими данными и покивал головой.

– Да. – Лейтенант ранее не заметил этой особенности. – Сначала Откликной, потом Ицыл, а затем три раза подряд участок у Монблана.

– Вот-вот, – довольно подытожил капитан. – Узнайте сегодня вечером у ваших натуралистов, что из себя представляет местность в том районе. Мы, конечно, видели кое-что в поездке к Монблану. Но все-таки ваши друзья должны лучше знать те места.

– Понял, – все еще продолжая думать, протянул Шакулин. – Уточню.

– Давайте следующего, Сергей, – сразу же подхватил Листровский.

Шакулин встряхнул головой, чтобы увести мысли от походов первого номера, прозванного Листровским – мутант, к номеру два, без прозвища.

– Так, номер два, – провозгласил Шакулин, все еще пытаясь сосредоточиться на новом объекте. – Евгений Палыч, – прервался он, – можно одно замечание, просто чтобы потом не забыть?

– Какое? – Листровский мысленно как будто уже был там, в лесах Таганая, и, не отрываясь, смотрел на карту.

– Знаете, а ведь если судить по дневнику Глазьевых, их оборотень (Шакулин намеренно именовал оборотня, как «их», формально отстраняясь от него, как от собственной идеи) тоже, чаще всего, нападал на людей в районе Ицыла, горы Терентьихи и Монблана. Посмотрите, – Шакулин показал ручкой на только что названные им места на карте. – Это ведь почти тот же район, что и Монблан – Моховое болото – Острая.

Вопреки ожиданиям лейтенанта Листровский не стал тут же остужать пыл младшего по званию и выговаривать ему. Капитан внимательно глядел на показанные Шакулиным районы топографической карты, почесывая подбородок. Может, и немного, но такое совпадение его заинтересовало.

– Ну, ладно. И все же, что там с номером два?

Шакулин понял, что комментариев по поводу его замечания не будет.

– Номер два, который работает как типичный хищник, по словам доктора Альшанина, отличился в следующих местах. 17 ноября 1967 года он совершил нападение на Макарова Евгения близ восточного склона Двуглавой сопки, в ста метрах от реки Большая Тесьма. Макарову было 42 года. Затем 30 сентября 1968 года он отличился на северо-западном склоне горы Дальний Таганай, жертва – Асхат Мурузов, 24 года. И вот, за день до монблановского случая, он убил человека недалеко от Пушкинского поселка, 23 августа, мы с вами вместе ездили на тот холм.

На этот раз трактовки Листровского пришлось подождать секунд десять.

– Обширная география. Да и выборка маловата. С этим сложнее будет. – Листровский постучал пальцами по столу. – Есть какие-нибудь соображения?

Шакулин взял паузу.

– Есть одно. Правда, я не совсем уверен. Но все-таки.

– Ну, и? – подстегнул капитан.

– В целом, второго номера тянет к людным местам. Смотрите, Пушкинский почти рядом с городом, можно сказать окраина. Дальний Таганай, там метеостанция, постоянно люди находятся, кстати, ведь Мурузов был одним из студентов, кто часто туда наведывался, вел какие-то метеорологические записи. Ну, и место на западном склоне Двуглавой тоже достаточно людное. Там тропа туристская недалеко. Да, и у самой Двуглавой часто бывают стоянки туристов.

– Х-м, что ж, небезосновательно, – похвалил Листровский. – Вполне возможен такой вариант.

– И еще одно, Евгений Палыч, если номера два тянет к людям, то, судя по местам нападения мутанта, его к людям вообще не тянет. Глухие, отдаленные районы. Кроме, самого первого случая на тропе к Откликному гребню.

Шакулин посмотрел на капитана, пытаясь уловить его реакцию на только что озвученную версию. Листровский, чуть наклонив голову к правому плечу, что означало крайнюю сосредоточенность, медленно переводил взгляд от одного пункта на карте к другому.

– Ты ждешь моего мнения, лейтенант? – спросил Листровский, то ли уловив внимание к себе со стороны Шакулина, то ли просто априори понимая течение их разговора. – Ты видимо хочешь сказать, что номер один и два не могут быть особями одного вида, так как они слишком по-разному выглядят, согласно экспертизе их челюстей? По-разному охотятся, и нападают в совершенно разных местах? Ты полагаешь, что только один из них наш?

Шакулин удивился, ничего такого он еще не хотел сказать, но Листровский сразу радикально поставил все с ног на голову.

В дверь их кабинета раздались два формальных стука, и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошел их начальник, полковник Чернов.

Офицеры оторвались от стола, кивками головы и выправкой, поприветствовав старшего по званию. Чернов сразу махнул рукой, дескать, без церемоний.

– Возьми, капитан, – он небрежно кинул на стол небольшую папку и уселся в кресло.

– Что это, Артем Алексеевич? – осведомился Листровский.

– Это подробное описание биологических свойств наших опытных образцов, составленное их «отцами» из Барнаула. Вкратце, все сводится к следующему. По прошествии трех лет, а появились они на свет в январе 1964 года, у особи женского пола может наблюдаться активная мутация, сопровождаемая увеличением размеров тела почти в полтора раза от текущей, под влиянием волчьего гена. То есть больше начнет смахивать на волка. Вероятность мутации – 38%. Больше ничего не спрашивай, я в биологии слабо соображаю. Так что, товарищи, ваш мутант, скорее всего, Зина. А второй – Иван.

Повисла долгая пауза.

– Было бы неплохо заполучить одного из этих зоологов сюда, – заметил наконец Шакулин.

– Нет, – тут же отрезал Чернов. – Еще один лишний проинформированный человек не нужен. В Барнауле понятия не имеют о том, где высадились их питомцы.

– В принципе, все сходится, – сказал Листровский. – Три года истекли в январе 67-го.

– То-то и оно. – Чернов поднялся с кресла и двинулся к выходу. – Латышев оцепил весь район. Спецотряд прибывает сегодня вечером. Готовьте вылазку на природу на послезавтра, и постарайтесь, как можно тщательнее определить возможное место встречи с одним из наших зверей, а лучше сразу с обоими.

– Мы над этим работаем, товарищ полковник, – отреагировал Листровский.

Чернов кивнул головой и вышел из кабинета.

– Ну, так что? Мне идти к Нестерову? Узнавать на предмет местности в округе Монблана? Там будем устраивать засаду? – Шакулин снова уставился на карту, разложенную на столе.

Листровский сел в свое кресло, достал сигарету и подкурил ее.

– Сверните карту, Сергей.

Шакулин аккуратно, стараясь нигде не замять бумагу, стал сворачивать карту в рулон.

– Есть еще кое-что, что я хотел бы прояснить у ваших натуралистов.

Шакулин отметил про себя, что с сегодняшнего дня Нестеров и компания были переименованы капитаном из «любителей природы» в «натуралистов», видимо, в целях сокращения времени произношения.

Листровский достал из своего ящичка папку, которую Шакулину дал Нестеров, это были материалы по оборотню и дневник Глазьевых. Рядом с ними он положил какую-то газету. Лейтенант успел заметить, что это очередная «Правда».

Капитан придвинул папку Нестерова к подсевшему на стул напротив лейтенанту, и показал пальцем в нарисованное карандашом на папке странное существо, которое так сильно их обоих заинтересовало в первые минуты осмотра. А затем, не произнося ни слова, раскрыл газету, нашел нужный лист, сложил ее, чтобы было удобней рассматривать, и придвинул на край стола.

– Это «Уральская правда» за 61-й год. Смотрите на этот снимок.

Глаза Шакулина заметно округлились.

– Екарный бабай! – почти заворожено промолвил лейтенант.

– Похоже, да? Такое ощущение, что Нестеров либо срисовал с этой фотографии, либо…

– Либо он просто знает или видел это существо вживую? – дополнил Шакулин, все так же загипнотизировано глядя в «Уральскую правду».

Листровский выпустил струйку сигаретного дыма вверх. В кабинете стало очень тихо, и только гулко отсчитывали секунды большие настенные часы. Капитан как-то раньше не замечал такой тишины, но сразу понял ее причины, они так и не успели сегодня открыть окно, сразу взявшись за карту. Обычно звуки улицы застилали собой всю палитру слышимости.

– Душновато что-то. – Листровский подошел к окну и распахнул его.

Кабинет тут же наполнился чириканьем воробьев, трудно передаваемым дневным гулом города и отрывистыми голосами прохожих.

Шакулин успел быстро по диагонали прочитать статейку, которую украшала фотография с чудищем Нестерова. Благо статейка была совсем небольшая, почти заметка.

– Значит, снежный человек в предгорьях Юрмы. – Он задумчиво повернулся на стуле к Листровскому, который продолжал курить, сидя на подоконнике.

Шакулин снова принялся осматривать фотографию, чуть ли не вплотную к лицу поднеся газету.

– Далековато снято, конечно, – комментировал лейтенант. – Стоит за деревом на задних лапах, похоже, потягивается. Но если это один из наших номеров, то он не слишком-то похож на волка.

– Морда, – кивнул на газету Листровский. – Вы на морду его поглядите.

– Да, не звериное. Но и не обезьянье.

– Но и не человеческое.

– Ну, да, что-то среднее. Хотя очень плохо видно. Либо это блик, либо у него нет рта. Хотя опять же очень плохо видно.

Листровский докурил и забычковал сигарету в пепельнице.

– А вы лучше, Сергей, на папку взгляните еще раз.

Шакулин пододвинул к себе папку.

– Вы не допускаете, что Нестеров просто мог срисовать из газеты, а позу животного поменять? – сравнив, выразил мнение лейтенант.

– Он, конечно, мог это сделать. – Листровский прошел обратно на свое место и сел в кресло. – И это нужно держать в уме. Но из типографии вышло лишь 50 экземпляров этого номера газеты. Редакторы вовремя опомнились, и убрали заметку. Выпуск пришлось задержать на несколько часов. А Нестеров или кто-то, кто с ним знаком, могли заполучить номер, только если у них есть хорошие связи в Комитете печати, все экземпляры находятся там. Кроме этого, – капитан кивнул в направлении газеты, лежавшей на их столе. – А что он вам ответил, про рисунок? Вы задавали ему такой вопрос?

Шакулин напрягся, вспоминая, как он в первый раз взял из рук Нестерова эту папку.

– Я что-то спросил у него, – Шакулин продолжал сосредоточенно рыться в своей памяти. – Он вроде что-то ответил, что-то незначительное. Не помню, честно говоря. Помню, что я не посчитал его ответ важным.

– Ну, ясно, – прервал рассуждения лейтенанта Листровский. – Теперь нужно очень точно узнать, что это, и каким образом Нестеров, либо кто-то из его друзей, знаком с этим новым объектом. Про газету ни слова. Вы просто интересуетесь рисунком. С этого и начните его раскручивать. Да, и желательно, именно об этом вести с ним разговор наедине, поэтому отправляйтесь пораньше, пока прочие натуралисты не подошли.

– Хорошо, – с готовностью ответил Шакулин.

Листровскому нравилось, что лейтенант оказался более чем смышленым и осторожным парнем, быстро все схватывал, повторять не требовалось.

– В общем, Сергей, – капитан встал с кресла и стал прохаживаться за ним, держа руки за спиной. – У вас две основные задачи на встречу. Первая – география местности, особенно в тех местах, где происходили нападения. Вторая – рисунок, что, где, как и когда.

Шакулин кивнул и встал со стула.

– Я же займусь хозяйственной частью, – продолжил капитан. – Послезавтра выезд на природу. Припасы, оружие, провизия и все такое. И помни, лейтенант, от точности собранной информации во многом зависит результат нашего выезда. А возможно, и наши жизни.

– Я все понял, Евгений Палыч, – через пару секунд ответил Шакулин, наконец-то уловив закономерность обращений Листровского к нему то на «вы», то на «ты». Если капитан обращался: «Сергей», то на «вы», если: «лейтенант», то на «ты».

– Тогда вперед!

Шакулин вышел из кабинета.

Лейтенант медленно шел по направлению краеведческого музея. Служебного автомобиля у него, в отличие от Листровского, не было. Да, и не слишком-то он нужен. Расстояния Златоуста располагали к пешему передвижению по городу. По крайней мере, от конторы до музея – всего три остановки.

Шакулин пытался думать о том, как грамотно построить разговор с Нестеровым. Вокруг стоял прекрасный сентябрьский день, «бабье лето». Приятно шумели листья тополей и лип под дуновением легкого не мешающего ветерка. Всюду на ветках радостно чирикали мелкие пичуги, изредка слетая на тротуар в поисках хлебных крошек или семечек. На улице почти не было машин, их вообще в послеобеденный час в Златоусте бывает немного. Поэтому светофоры, как правило, регулировали передвижение исключительно пешеходов через замершие проезжие части.

Краеведческий музей был еще открыт для посетителей. И в этот раз Шакулин даже имел возможность их наблюдать. У входа толпилась небольшая группа младших школьников. Молодая учительница усиленно пыталась расставить их по парам, чтобы организованно войти внутрь. Но составить по парам детей – занятие крайне неблагодарное, Шакулин это отлично помнил, пять лет назад он работал вожатым в одном из пионерских лагерей.

– Я к Валерию Викторовичу, – сказал лейтенант, проходя мимо новой для него вахтерши.

Та одарила его зорким взглядом цербера, хранящего вход в Аид. Но уверенный шаг Шакулина к лестнице, ведущей к кабинетам администрации, убедил ее поточить сегодня зубы об кого-нибудь другого. Лейтенант, в свою очередь, понял, что Нестеров должен быть у себя, раз его не тормознули на вахте.

– Здравствуйте, Валерий Викторович! – поприветствовал лейтенант директора музея, войдя в дверь, в которую он предварительно учтиво постучал.

Нестеров сидел за своим столом, погрузившись в изучение какой-то газеты, и был очень удивлен гостю.

– Товарищ Шакулин, вы так рано! – он отложил газету, и чуть сдвинул очки на нос. – Но еще никого нет.

– Да, я в курсе. Вы позволите?

– Ну, входите, конечно. – Нестеров видимо отдыхал, поэтому вставание с кресла, ради пожатия руки лейтенанту, было отмечено небольшим кряхтением. – Присаживайтесь.

Шакулин сел, как и тогда, на первый из стульев по левую руку от Нестерова.

– Я вот по этому поводу. – Лейтенант положил на стол нестеровскую папку с дневниками Глазьевых.

– А-а, ну-ну. – Нестеров не стал садиться обратно в свое кресло, а подошел к небольшому серванту, на котором находился графин с водой, поэтому директор сейчас стоял аккурат за спиной Шакулина. – Полностью ознакомились?

– Да. – Шакулин не хотел начинать, не имея Нестерова в поле своего зрения.

Нестеров налил воды в стакан и, не спеша, выпил.

– Подметили что-нибудь интересное? – директор музея оперся о сервант, как будто и не собирался никуда сходить с этого места.

Шакулин понял, что лучше встать. Он поднялся со стула и повернулся к Нестерову.

– Я хотел узнать на счет… вот этого рисунка. – Лейтенант показал пальцем на карандашную зарисовку странного существа на папке. – Мне просто очень любопытно, Валерий Викторович. Кто это?

Нестеров потянулся снова к графину. Видимо, поэтому он не стал отходить от серванта. Он не напился в первый раз. Шакулин отметил, что вид у директора весьма усталый.

– О, это местная легенда! – проговорил Нестеров, наливая второй стакан воды.

Шакулин чуть вздернул бровь.

– Это оборотень?!

Вопрос застал директора за процессом поглощения содержимого стакана, и Нестеров булькнул, чуть не захлебнувшись.

– Нет, – усмехнулся он. – Оборотень не так выглядит, – добавил директор музея и допил остаток воды.

– А вы знаете, как выглядит оборотень? – вцепился во фразу Нестерова лейтенант.

– Вы неправильно истолковали мои слова, – поправился директор музея и, не спеша, двинулся к своему креслу. – А почему вас так заинтересовал мой рисунок?

Нестеров вел себя немного странновато, даже с учетом того, что видимо дико устал. К таким выводам пришел лейтенант, оценивая, как выглядит и передвигается сейчас его собеседник. А странновато, потому что еще ни разу не посмотрел Шакулину прямо в глаза, что раньше за ним не замечалось.

Директор сел в свое кресло. Шакулин тоже приземлился обратно на стул.

– Так, все-таки, Валерий Викторович, кого вы изобразили на папке?

Повисла долгая пауза. Нестеров, сидел неподвижно как скала, внимательно глядя через очки на папку, что лежала, буквально в метре от него. Шакулин же вперился взглядом в Нестерова.

– Это леший, – наконец ответил директор, безо всяких эмоций. И, как бы не придавая этому никакого значения, полез к себе в выдвижной ящик.

– Кто?!!! – в недоумении, чуть не воскликнул Шакулин. – Леший?!!!

– Ну, да, леший, – по-прежнему без эмоций подтвердил Нестеров, продолжая нехотя шарить в ящике. – Фу-у-у. Устал я что-то, – громко выдохнул он, похоже, так и не найдя ничего нужного в выдвижном ящике, и откинувшись на спинку кресла.

– Подождите, Валерий Викторович, какой еще леший?

– Ну, так прозвали его. Вы думали, что только в сказках бывают лешие?

Лейтенант не стал ничего отвечать, но по виду можно было сказать, что он недопонимает, что за лапшу ему вешают на уши.

– Многие считают, – продолжал Нестеров, пыхтя в поисках чего-то в следующем выдвижном ящике, – что лешие, это снежный человек, которого здесь якобы видели когда-то. Но снежный человек – полная чушь, по крайней мере, здесь он никогда не жил. Уж поверьте мне. А если кто и видел снежного человека, то на самом деле встречал одного из леших.

Шакулин без энтузиазма, с легким прищурим подозрительности, смотрел на Нестерова.

– Их что, несколько здесь, леших этих?

Наконец, Нестеров нашел-таки то, что искал. И прокряхтев, положил на стол стопку бумаги, пожелтевшей от старости, с проржавевшей скрепкой.

– О, нет! – проговорил Шакулин и закатил глаза кверху.

– Почитайте, – Нестеров придвинул к нему желтые листы, – это доклад члена Русского географического общества графа Матыцкого об итогах его экспедиции по Южно-Уральским территориям 1903 года.

– Поляк, что ли? Староватый доклад, – заметил лейтенант.

– Но до сих пор актуальный. – Нестеров широко зевнул. – Вы знаете, товарищ лейтенант, вы посидите, почитайте, а я пойду на диване вздремну до прихода остальных.

– Угу, – промычал Шакулин.

Нестеров двинулся к дивану, стоявшему позади длинной книжной стенки. Стенка скрывала диван от взора входящих в кабинет, потому это место было выгодным для отдыха.

Шакулин же погрузился в чтение доклада графа Матыцкого.

Большая часть доклада, как и предположил вначале лейтенант, была посвящена результатам изыскательских работ. Искала экспедиция графа преимущественно новые залежи руды, попутно подготавливая демографическую статистику Южного Урала. Но в одном месте, где граф подробно рассказывает о работах экспедиции в местности поселка Магнитка и города Златоуста, имелось любопытное повествование о том, как сам граф и еще пятеро его человек, которых он перечислял в докладе, имели счастье поучаствовать в одной интересной перипетии. Согласно записям Матыцкого, в Большом логе, близ Круглой горы (видимо, это была Круглица), его отряд в сумерках наткнулся на труп огромного не виданного доселе животного. Мордой чудище не было похоже ни на одного из известных ему зверей. По-видимому, передвигаться оно должно было на четырех лапах. Длина чудища от головы до конца туловища, у которого не было хвоста, составляла почти три метра. Мощная круглая голова была посажена прямо на плечи, то есть шеи, как таковой не было. Чудище обладало большими лапами с острыми когтями. По всему телу шел покров из плотной черно-коричневой шерсти. Но самое главное, зверь, казалось, не имел пасти, или рта.

Однако это была лишь прелюдия к рассказу. Отряд Матыцкого решил взять с собой тело чудища, ведь открытие могло стать просто феноменальным. Наспех соорудив из ветвей елок некую кушетку, экспедиционеры впятером потащили многокилограммовый груз к стоянке основного лагеря. Дело было в августе. По записям графа, в момент находки на часах значилось восемь вечера. До лагеря, который располагался в поселке Верхние Киалимские угли (нынешнее расположение Киалимского кордона), оставалось километров пять по лесу.

Уже в первые минуты похода все участники отряда стали ощущать некое присутствие вокруг них какого-то невидимого провожатого. Как отмечал граф, до находки чудища, такое чувство их не посетило ни разу. Страх начинал нарастать, тем более что в лесу очень быстро темнело. Все люди в отряде ежеминутно озирались по сторонам. Эффект присутствия был очень-очень явственным. Ноша оказалась крайне тяжелой, отряд двигался медленно. Пройдя, что-то около двух километров почти за два часа, Матыцкий принял решение тщательно забросать остатки чудища ветками, пометить место, и завтра с утра вернуться с большими силами. Сейчас же было решено возвращаться в поселок.

На трех еловых стволах, окружавших маскировочный схрон, были нанесены характерные зарубки. Кроме того, один из членов отряда залез на дерево и зафиксировал по азимуту их положение, относительно горы Круглой. Слезая же, он вдруг закричал, что видит сверху, некое движение в зарослях недалеко от группы. Что-то большое и черное быстрой тенью перемещалось от дерева к дереву. Отряд занял оборону, подсознательные страхи, преследовавшие экспедиционеров, начинали приобретать реальный облик. Наблюдавший с дерева кричал, что это возможно медведь. Но все ждали появления второго чудища, анатомия первого не внушала особых симпатий. Однако движение прекратилось, наблюдатель потерял из виду нечто, что он заприметил. Через несколько минут отряд снялся с места, трое людей с ружьями продолжали держать оружие наготове. Ощущение, что их по-прежнему кто-то ведет, скрываясь во тьме чащи, никак не пропадало.

Невидимый провожатый отпустил отряд на подходе к Киалиму. На следующее утро к месту, где было оставлено тело чудища, двинулись все люди Матыцкого – двадцать человек. После нескольких часов поисков деревья с зарубками были найдены. Однако ветки на месте схрона оказались разбросаны, тело отсутствовало. Видимых следов, куда его оттащили, также не замечено.

Матыцкий, обладавший внушительными полномочиями, разослал властям всех окрестных поселков и городов уведомления, доложить ему о том, если в населенных пунктах будут обнаружены охотники или прочие люди, притащившие с собой из горной долины трофей неизвестного большого животного. Однако никаких сведений, за еще почти месяц работы экспедиции графа в тех местах, так и не поступило.

Но история получила неожиданное продолжение. Вернувшись в Петербург, граф стал копаться в архивах, ища хоть какие-нибудь необычные сведения об исследованиях фауны Южного Урала. И наткнулся на один интересный документ, на первый взгляд, никакого отношения к фауне Урала, не имевший. То был допрос, учиненный в стенах Пермского уездного суда в апреле 1848 года беглому крепостному крестьянину Афанасию Загибину, который вместе с отставным мастеровым Златоустовского завода – Венедиктом Турустиным скрывался от властей в лесах между горами Юрмою и Дальним Таганаем. В ходе допроса Загибин несколько раз упоминал о некоем большом страшном существе, которое он неоднократно встречал в чаще у верховий Киалима, а также в предгорьях Ицыла, как правило, в сумерках. Все встречи происходили случайно, Загибин сидел в засаде, ожидая появления дичи – лося или кабана, поэтому неизвестный зверь не мог его приметить заранее. Однако так ни разу Загибин стрелять и не осмелился. Сам крепостной отмечал, что при появлении существа, его охватывал неописуемый страх. И хотя животное не могло его видеть, так как Загибин был тщательно замаскирован, каждый раз, через минуту или полминуты существо вдруг, находясь на почтительном расстоянии, каким-то волшебным образом резко оборачивалось по направлению охотника. Оно находило Загибина своими большими желтыми глазами даже сквозь стволы деревьев и ветки кустарников, хотя охотник не производил ни звука в такие моменты и вообще не шевелился. После этого существо незамедлительно удалялось большими быстрыми прыжками.

Шакулин сидел в раздумьях.

«С ума сойти! Итак, есть три претендента на мировую шахматную корону. Первый – реальный: две неких зверо-собаки Иван и Зина. Второй – фантастический: некий оборотень. И вот теперь еще третий претендент – какие-то лешие. Правда, возможно, что лешие и оборотень на самом деле, одно и то же. Или же это вообще полная чушь. За оборотня могли принимать не в меру больших волков-одиночек или волка-одиночку, а может и медведя, под определенным ракурсом, все-таки у страха глаза велики. Но как же тогда быть с операцией ВЧК 24-го года? Массовая галлюцинация, что ли? А фотография, где тело оборотня испарилось за пару минут. Или подставка? Что они тогда уничтожили? И где? Где они его подстрелили? Этого в рапорте не было».

В дверь постучали, и в кабинет вошел Анодин.

– О! Здравствуйте, товарищ лейтенант! – он был явно удивлен, найдя за столом Нестерова не самого директора музея, а кгбэшника. – А где…?

Шакулин пальцем указал за книжную стенку. Анодин, не досказав вопроса, понял, что Нестеров отдыхает на своем диване.

– Хм, про дивьих людей читаете? – с интересом заметил Анодин, подойдя вплотную к директорскому столу и глянув на бумаги, лежащие перед лейтенантом.

– Еще раз, Борис Петрович? – не понял Шакулин.

– Ну, это же отчет Матыцкого?

– Да.

– Там есть место про неизвестное животное, найденное его экспедицией, тело которого потом пропало.

Шакулин продолжал кивать, ожидая дальнейших пояснений по поводу дивьих людей.

– Этих вот неизвестных науке животных принято было еще в старину называть дивьими людьми. – Анодин уселся на место, которое обычно занимал сам Шакулин, приходя к Нестерову. – Некоторые их лешими называют, на сказочный манер.

Теперь у Шакулина все сошлось, он так и подозревал за все время спича Анодина, что дивьи люди – второе название леших.

– А почему дивьи люди?

Анодин усмехнулся.

– В «Книге Коляды» упоминалась некая битва между воинством небесного бога – Сварога с воинством его темного брата Дыя, или Дива, и его дивьими людьми, нечистью, в общем. Или, как их на старорусский манер называли – чудью. Сварог одержал победу и заточил Дыя и его приспешников в подземелье, где-то в горах Урала. Самого Дыя обратил в хранителя уральских сокровищ – Великого Полоза. Однако по легенде, один раз в три тысячи лет открываются ворота между двумя мирами и дивы выходят на поверхность. Правда, ненадолго. По другой легенде эти ворота открыты всегда, и дивы по мере надобности, скрываясь от взгляда Сварога, поднимаются на поверхность, иногда забирая с собой заплутавших в горах путников. Ну, а лешими их окрестили, потому что дивьи люди, главным образом, в лесистых участках встречались, как лешие. Лешие ведь в лесах живут.

– Значит, дивьи люди. – Шакулин закинул руки за голову и откинулся на спинку кресла. – Ну, а сами-то вы, видели их? Я помню, вы почти весь Таганай обошли вдоль и поперек.

В лице Анодина промелькнула какая-то хитреца, он отвел взгляд в сторону, видимо, думая, что же ответить.

– Ну, видел я пару раз, что-то, что могло быть дивами или лешими.

– Что конкретно вы видели, Борис Петрович? – лейтенант подался слегка вперед.

Анодин по-прежнему не смотрел на кгбэшника, пауза оказалась весьма долгой.

– Как-то раз почти в сумерках мы с товарищем шли по Старой Киалимской дороге, это основная тропа в долине.

– Да, я знаю, – кивнул Шакулин.

– Шли от Круглицы на Киалимский кордон, в старый поселок. И почти весь путь нас что-то сопровождало, справа в лесу, будто кто-то следил за нами. Иногда там трескалась ветка или еще что. Не очень приятное ощущение. Кстати, почти как граф Матыцкий описывал, когда они тело животного волокли.

Лейтенант, сощурившись, внимательно смотрел на Анодина. Взгляд того, уставился в одну точку, а Шакулин пытался воскресить в памяти, что там они проходили в школе КГБ, в какую сторону направлен взгляд, когда человек сочиняет, и когда вспоминает. Анодин же продолжал дальше:

– И вот почти перед самым поселком опять же в деревьях, по правую руку, раздался звук сломанного сучка. Мы сильно перепугались, – Анодин покачал головой. – Смотрим, а там, некая черная тень какого-то существа. Мы только успели рассмотреть, как блеснули его глаза, такие желтые, совершенно не звериные, будто разумные. И в два прыжка оно растворилось в темноте.

– Как выглядело? – тут же, с цепкостью заправского сыщика, стал выяснять Шакулин.

Анодин развел руками и выпятил нижнюю губу.

– Дык, черт его знает, как это описать!

– Попробуйте.

– Мы же не видели толком. Как тень, только с глазами.

– Но ведь какой-то силуэт вы видели?

– Пятно, скорее, не силуэт. Ну, темно было. Похоже, на четырех лапах передвигается.

– Это мог быть медведь, либо известный вам хищник?

Анодин решительно замотал головою, в знак отрицания:

– Нет, если бы вы видели этот взгляд, у вас отпали бы все сомнения. Глаза хоть и желтые, но очень большие, таких нет ни у волка, ни у медведя. И самое главное – разум в них, разум виден.

Нестеров, наконец, поднялся со своего дивана, разбуженный дискуссией. Шакулин немедля освободил директорское место и сел прямо напротив Анодина.

– А второй раз, Борис Петрович.

Анодин дождался, когда Нестеров устроится на своем кресле, и потом ответил:

– Второй раз на Юрме дело было. В хвойном лесу. Опять же в сумерках остановились на ночлег, чуть сойдя с тропы в сторону. Принялись хворост собирать. А в еловом лесу даже летом уже к одиннадцати вечера тьма приличная. Я немного углубился в чащу. Нагнулся за палочкой хорошей, вдруг впереди меня, метрах в пяти всего, из-за ствола крупной ели, тень! Шасть, отделилась, и наутек, почти бесшумно, как призрак. В этот раз даже глаз не видел.

– Да, кабан это был, я же тебе сто раз говорил, – вставил свое слово Нестеров.

– Большевата тень для кабана. И не встречал я кабанов так бесшумно убегающих.

– Очень занятно, товарищи, – резюмировал лейтенант, тем самым, заканчивая зарождавшийся спор, который похоже возникал уже не раз. – У меня только один вопрос. Если вы так уверены в существовании этих неизвестных животных с желтыми глазами, почему вы не считаете, что оборотнем может являться кто-то из них? Выпадает голодный год или человек оказывается не там, где надо. Животное нападает, вот вам и оборотень.

На лицах обоих собеседников чекиста появились крайне скептические гримасы.

– Оборотень, это волчара, – уверенным голосом начал Анодин. – Огромный страшный прямоходящий волчара.

– Вы его видели? – тут же перебил его Шакулин.

– Нет, но есть люди, которые встречались с лешими, да и с оборотнем неплохо знакомы. Так вот, разные это существа!

– Где можно найти такого человека? Он здешний, в Златоусте? – Шакулин взял лист бумаги и потянулся за ручкой со стола Нестерова, чтобы записать координаты.

Возникла пауза. Анодин раздумывал, каковы будут последствия для такого человека, как казалось лейтенанту.

– Сейчас он придет, – ответил Анодин.

– Глазьев, что ли? – немного подумав, пришел к заключению лейтенант.

– Да.

Тут же в дверь два раза стукнули для приличия, и в проеме показался сам Глазьев.

– Очень часто действует поговорка. – Нестеров встал из-за стола и направился к своему только что пришедшему другу для приветствия.

Вид у Глазьева был тоже уставший, поэтому директор рядом с ним сейчас смотрелся вполне гармонично. После быстрого рукопожатия с остальными Глазьев сел рядом с Анодиным. Таким образом, все персонажи находились в поле зрения Шакулина, что было неплохо.

– Странно, на всех предприятиях ваши коллеги, товарищ лейтенант, объявили о запрете походов в горные массивы Таганая, – как бы, между прочим, заметил Глазьев.

– Ну-у-у, на то есть свои причины. Будет проводиться операция, – пояснил Шакулин.

– Снова оборотня будете ловить? – сразу же спросил Глазьев.

Лейтенант понял, что им и так все ясно. Особенно Глазьеву, чей род часто соприкасался с этим самым оборотнем, и который сейчас намекал на операцию ВЧК 24-го года. Поэтому лейтенант решил перевести тему чуть в другое русло.

– Владимир Дмитриевич, тут Борис Петрович утверждал, что вы знакомы лично с оборотнем и с лешими, о существовании которых я узнал только сегодня. – Шакулин выразительно посмотрел на Нестерова, снова занявшего свое место в директорском кресле во главе стола. – Это правда?

На лице Глазьева заиграла легкая ухмылка.

– Ну, нечто, что здешние люди называют лешим, я и вправду видел несколько раз. И не один я. Это не редкость. – Твердый взгляд Глазьева гулял по поверхности стола. – А вот оборотня я вживую, конечно, не видел. – Он уставился на Анодина. – Но мой дед Иван, лично встречал зверя, а я склонен деду верить. Он даже в старости был на редкость честным и проницательным человеком. Он не мог наврать или присочинять. Оборотень существует, и вашим ли коллегам этого не знать!

Последние фразы были сказаны с серьезным напором. Правда, Глазьев их сгладил тем, что по-прежнему не смотрел на сидящего напротив Шакулина.

Все затихли.

Шакулин же стал размышлять, что же это за компания такая. Какие цели преследуют эти трое? В первый раз они его зазвали и стали рассказывать о неких голосах на Таганае. Зачем? Да для того, чтобы Моляке достался важный свидетель нападения. Как им кажется, оборотня. Про самого оборотня и про леших, не было ни одного предложения.

Сейчас выясняется, что натуралисты были в курсе существования в этом районе неизвестного отряда животных (леших в простонародье) и ничего ранее об этом не сказали. А Глазьев нынче крайне раздражен, что доступ к массивам Таганая запрещен и что будет проходить операция. Похоже, у него есть какой-то интерес. Вопрос, какой?

– Вы просили нас встретиться с вами, – решил прервать неудобную паузу Нестеров. – Вы что-то хотели узнать, Сергей? Или вас интересовал мой рисунок лешего?

Шакулин вернулся от своих размышлений.

– Да, у меня вопросы скорее природного или даже ландшафтного характера.

– Вот как! – с удивлением заметил Анодин, главный спец по этой части.

Глазьев, чуть прищурившись, улыбнулся краешком рта. Но Шакулин этого не видел.

– У вас была подробная топографическая карта местности, – обратился лейтенант к директору музея.

– Да-да. – Нестеров встал, подошел к книжной стенке, залез в один из ее шкафчиков, и извлек оттуда большой рулон карты.

Пока Нестеров возился с картой, Шакулин размышлял, что возможно сегодня какая-нибудь магнитная буря. Отсюда усталость Нестерова с Анодиным, и раздражительность Глазьева.

Большая простыня топографической карты была расстелена на столе, все обступили ее с разных сторон, как будто в первый раз увидели.

– Я хотел поинтересоваться у всех вас на счет нескольких мест, – Шакулин обвел рукой на карте территорию Таганая. – Просто, товарищи, я не часто бывал в долине, а на сами горы никогда не залезал. По карте теперь ориентируюсь хорошо. Думаю, на местности тоже все правильно пойму. Мне нужна информация о топографии конкретных районов.

– Что вас интересует? – спросил Анодин.

– Ну, начнем, к примеру, с этого района. – Шакулин нарисовал пальцем окружность на восточном склоне Монблана.

Губы Глазьева тронула ухмылка, что не осталось не замеченным лейтенантом.

– Местность весьма примечательная, – Борис Петрович чуть отошел от стола. – Монблан, сам по себе, скалистая сопка. Местами утыкан, главным образом, лиственницами. Но взобраться на него можно без проблем. Вокруг самой горы, с той стороны, где вы показали, плотный пихтовый лес, на юге переходящий в смешанный березово-пихтовый. Чаща темноватая, пихты в отличие от сосен имеют живые ветки почти по всему стволу. В сосняках живыми остаются только кроны деревьев. В пихтовом лесу темно, пахнет смолой, кустарников почти нет. Район, что вы показали, прямо скажем, не самый людный. Дальше лес переходит в Киалимскую падь, болото. Оттуда наш Киалим вытекает. Прямо в лесу начало берет. Сначала небольшой ручеек, а потом все больше и больше. Красивая такая речка, прямо посреди леса. Над водой нависают деревья, очень красиво! Но вокруг чащоба приличная, труднопроходимая.

– А открытые пространства есть? – стал уточнять Шакулин. – Может поляны какие, достаточно обширные?

– Болото, вот где открытое пространство, – вставил свое слово Глазьев. – Только на болоте нет особых зарослей.

– Пожалуй, да, – чуть подумав, подтвердил Анодин. – В том лесу поляны редки.

– Хорошо, мне все ясно, – отреагировал Шакулин и что-то черканул себе в тетрадку. – А как насчет вот этого района? – теперь он показал на местность вдоль западного склона Двуглавой сопки.

– Здесь редколесье, – снова отвечал Анодин, – преимущественно березы. Очень оживленный район, обычно оттуда многие туристы и заходят в долину. Недалеко, так называемая, «Верхняя тропа». Ведет она к святому источнику. Сейчас все чаще белым ключом его называют. Вода в нем и вправду белая, чистая-чистая.

Шакулин заметил, что Анодина постоянно тянет куда-то чуть в сторону от тех мест, что интересуют лейтенанта, и он начинает рассказывать о каких-то красивых и примечательных особенностях. Сразу видно натуралист, романтик природы.

– Ни там, ни у Монблана вы его не накроете! – прозвучал бас Глазьева. Охотник встал из-за стола и сложил руки на груди, глядя прямо в глаза Шакулину. – На Тесьме он появлялся редко. Его основные пути всегда находились где-то в районе между Монбланом и Ицылом, или недалеко от Терентьихи.

Изменение характера разговора было очень резким.

– Вы ищите оборотня, – Глазьев выразительно щелкнул пальцем по столу. Но если вы хотите, чтобы встреча закончилась для вас положительным исходом, вам нужно самое открытое место. Лес – его территория. Вполне вероятно, что там он вас прикончит всех.

Последнее было сказано даже с некой жестокостью, у Шакулина аж мурашки вдруг поползли по спине.

– Мой дед рассказывал, когда оборотень снова объявился на Таганае в прошлом веке, рабочие из Киалимских печей, это поселок, где заготовляли угли для комбината, сейчас там только Киалимский кордон остался. Так вот, после нескольких случаев нападений, рабочие решили провести облаву на зверя. Все это закончилось очень плохо, облава ничем не увенчалась. Но четверо человек из лесов так и не вернулись. Одного-таки нашли потом. Было очень похоже, что на него напал медведь. Но медведь никогда не сжирает человека, а у того внутренности были словно сквозь мясорубку пропущены. Хотя не исключаю, что это падальщики могли поработать.

С полминуты все находились в легком оцепенении от внезапного приступа откровенности Глазьева. Шакулин пытался что-то обдумать, но мысли отказывались функционировать. Уж очень неожиданные и сенсационные данные, вот так, прямо в лоб, только что выдал Глазьев. Кроме того, выяснилось, что в записях Нестерова была далеко не вся информация о пришествиях оборотня в прошлом веке.

Тишину снова снял охотник:

– Хотите с ним встретиться с шансами на успех? Сделайте так, чтобы он вышел на курумник. Там вы сможете его пощекотать.

В кабинете Нестерова зазвонил телефон.

Валерий Викторович, не хотя, вернулся к своему столу и снял трубку.

– Сергей, это вас, – обратился он к Шакулину, после непродолжительных переговоров.

– Меня!? – недоуменно произнес Шакулин и двинулся к телефону.

Лейтенант взял оставленную на столе трубку:

– Я слушаю.

– Лейтенант, это Листровский, – раздалось с другого конца. – Быстро завершайте там опрос по нашим моментам и двигайте домой. Предупредите семью, соберите необходимые вещи, и возвращайтесь в управление к 21-00. Мы сегодня же выдвигаемся на Киалимский кордон. Подробности при встрече.

– Хорошо, – все еще недопонимая, что происходит, ответил Шакулин.

Находясь в состоянии задумчивости, он развернулся к наблюдавшим за ним «любителям природы».

– Извините, товарищи, кажется, я должен идти. Большое спасибо, за всю информацию.

Шакулин подхватил свои вещи, тетрадку, и быстро вышел из кабинета.

Чуть в стороне от здания управления, чтобы не привлекать внимания. Под сенью липы стоял серый армейский грузовик. Шакулин отметил, что в нем уже сидят несколько человек. Лейтенант стал подниматься по ступенькам крыльца, за плечами висел небольшой наспех собранный рюкзак вещей. Навстречу из дверей вышел Листровский в походной форме, рядом с ним был человек в камуфляже без знаков отличия. Они о чем-то говорили.

– Лейтенант, знакомьтесь, командир спецотряда капитан Барышков.

Человек в камуфляже, которому на вид было лет тридцать пять, протянул руку:

– Иван, – представился он.

– Сергей.

– А теперь быстро в кузов! – скомандовал Листровский, желательно до сумерек добраться до кордона.

Отпустив Барышкова чуть вперед, Шакулин решил поинтересоваться:

– Евгений Палыч, они же вроде только вечером должны были приехать.

– Все течет, все меняется, – лаконично заметил Листровский. – Обстоятельства резко изменились. Один из дозоров с кордона вчера так и не вернулся. Сегодня их пробовали поискать и ничего.

Кгбэшники уже почти подошли к грузовику.

– Вы ныряйте в кузов, я в кабине поеду, – пояснил Листровский. – На месте дам более полные инструкции.

Из закрытого тентом кузова Шакулину протянул руку Барышков:

– Давай, лейтенант, влезай.

Шакулин взметнулся по каркасу машины и уселся на крайнее свободное место. Он хотел смотреть по дороге на окружающую обстановку. Ведь теперь Таганай был для него не набором неких гор, лесов, и рек, а хорошо знакомой красивой и таинственной страной.

Надвигались сумерки, городской шум почти полностью стих, лишь в траве играли свои симфонии сверчки.

Грузовик зафырчал и двинулся в путь.

За городом сумерки набегали быстрее. Они только что проехали по лесистому холму вблизи Пушкинского поселка. Того самого, где несколько дней назад один ученый из СКБ повстречался с чем-то, на встречу с которым сейчас ехал сам Шакулин.

Высокие плотно стоящие друг к другу сосны холма умилительно шептали убаюкивающие песни, все было на редкость безмятежно и красиво. В этот поздний час уже не было слышно пения птиц, от чего сосны играли свою вечную музыку а-капелло.

Съехав по круговой дорожке с холма, грузовик переправился в брод через Тесьму, и стал втягиваться во власть Старой Киалимской дороги. В кузове сильно трясло. Всем бойцам отряда, которых Шакулин насчитал восемь человек, включая капитана Барышкова, приходилось держаться руками за неудобные деревянные скамейки.

Никто ни о чем не говорил. Сами бойцы, похоже, были утомлены, ведь они только сегодня приехали в Златоуст. И вот, наверное, прямо с вокзала их затерли в следующую оказию. Барышков выглядел пободрее и смотрел назад в проем.

Выгоднее всех располагался Шакулин. Он даже иногда чуть высовывался из-под тента, чтобы лучше рассмотреть заинтересовавшую его картинку.

Вдалеке, слева по ходу движения грузовика, лейтенант успел рассмотреть выделявшийся на фоне еще светлого, но все более угасавшего неба, силуэт Двуглавой сопки. Гора, будто прилегший спать неведомый великан, навевала ощущение вечности и силы природы. Казалось, что она здесь будет всегда. Мимо нее будут ходить люди, они будут сменяться. Будут бежать века. Немыслимый ритм человеческой жизни будет только убыстряться. А она как влитой монолит, храня свое мудрое молчание, будет спокойно смотреть на все это.

Грузовик заехал в лес, слева и справа выстроились нестройные шеренги деревьев. Здесь было намного темнее, поэтому водитель включил фары. Очертания чащи стали менее ясными от искусственного света, направленного точно на дорогу.

Полное беззвучие, отметил Шакулин про себя. Было слышно только неровное, от частого переключения передач, ворчание двигателя. Теперь трясло еще больше. Иногда грузовик попадал каким-нибудь колесом на приличный по размерам камень, и весь кузов буквально подпрыгивал от такой встречи. Лейтенант уже пару раз больно ударялся на подобных скачках рукой об скамейку.

По левую сторону движения он постоянно замечал между деревьев сереющие просветы, видимо, то проглядывала курумная река. От нее до дороги временами было не больше пяти метров. А вот по правую руку лес представлял из себя единое нагромождение черных фигур деревьев и кустарников. Казалось, что они настолько кучно росли, что им самим мало места.

«По правую руку», – вспомнилось Шакулину. Граф Матыцкий говорил, что его отряд ощущал слежение кого-то неведомого именно по правую руку следования. Правда, то было в Большом Логе. Отсюда до Лога еще далеко. Лейтенант визуально представил себе карту Таганая. Сейчас справа располагался лес, а где-то за ним был Средний и Малый Таганай, на соединении которых находится Монблан. А еще через пару километров лес переходит в Большое Моховое болото. Именно в тех местах чаще всего встречали оборотня. Может, не зря всем мерещится параллельное движение справа от себя? Может, он, этот оборотень, всегда так, справа подходит? Или те же самые лешие, дивьи люди. Вполне вероятно, что кто-то из них, как невидимый призрак скользил от дерева к дереву в этой дикой чаще, которая сейчас все больше проглатывалась сумерками, сопровождая и нагоняя страх на запоздавших путников этой таинственной дороги.

Вскоре стемнело так, что лес превратился в единое темное полотно. Поэтому Шакулин погрузился в свои раздумья, попутно пытаясь определить, куда же они едут. Он мысленно прокладывал путь по карте Таганая. Пока грузовик вроде не делал никаких поворотов. Похоже, что он по-прежнему движется по Старой Киалимской дороге.

Еще через час болтанки в кузове грузовик остановился. Водитель заглушил мотор. Шакулин даже не сразу понял, что они приехали. Казалось, эта езда по камням не закончится никогда. Зад сильно болел от постоянных прыжков и приземлений на деревянную скамью, а поэтому больше всех был рад окончанию этого специфического заезда.

Шакулин выпрыгнул из кузова первым, за ним стали потихоньку вытаскивать свои вещмешки бойцы спецотряда. Было около 11 вечера, на небе показались первые звезды. Лейтенант огляделся. Кажется, это был какой-то из кордонов. Несколько длинных деревянных домов-бараков вперемежку с хозяйственными постройками. Все это разбавлялось кучей наваленных странных бревен прямо на территории лесного лагеря.

Из кабины выгрузился Листровский.

– Где мы, Евгений Палыч? – подошел к нему лейтенант.

– Киалимский кордон, – потягиваясь, ответил Листровский.

– Я так и думал, что либо Таганайский, либо Киалимский. Скорее второй, слишком долго ехали. Кстати, раньше на этом месте был поселок, «Старые Киалимские печи», здесь заготовляли древесный уголь для завода.

– Знаю, – коротко ответил капитан. – Был демонтирован десять лет назад за ненадобностью.

– Похоже, что не до конца демонтирован, – Шакулин кивнул на разбросанные кругом бревна и балки, оставшиеся от того поселка.

Оба чуть отошли от грузовичка, рассматривая обстановку вокруг. Барышков и его люди, быстро выгрузившись, отправились в один из ближайших домов. Их неприветливо облаял местный пес, вызвав лишь смех и дружеский свист со стороны новых пришельцев.

– Что там натуралисты? – спросил капитан.

– Х-м, много всего, с чего лучше начать рассказывать?

– С персонажа на рисунке. – Листровский сегодня был максимально краток.

Шакулин чуть слышно усмехнулся.

– С персонажа, значит. Хорошо. Они его называют лешим.

Повисла небольшая пауза.

Листровский красноречиво сначала широко открыл, а потом с силой закрыл глаза, затем снова их открыл и легонько встряхнул головой:

– Пардон, лейтенант, что?

Шакулин пригладил волосы.

– Ну, лешие, это лешие.

Капитан искоса взглянул на Шакулина. Тот, чтобы пресечь дальнейший диалог двух идиотов, решил поведать обстоятельней:

– Они их называют лешими. Анодин утверждает, что пару раз встречал такое существо в здешних лесах. Считается, что лешие тут давно. Все члены кружка ни капельки не сомневаются в их существовании. К тому же я читал любопытный доклад некоего графа Матыцкого, члена Русского географического общества, который в начале века работал в данной местности и даже имел дело с неким странным существом, очень похожим по описанию на этих леших, причем оно было мертвым. Там были еще показания какого-то раскольника, найденного властями в прошлом веке на Юрме. Тот тоже клялся, что несколько раз видел этих интересных зверей. Ну, это если вкратце. Но фактически, ни разу подобное существо на человека не нападало.

– Так, ладно. Я рассчитывал на что-нибудь более конкретное от натуралистов, – сказал Листровский.

Шакулин не собирался возражать, подобную реакцию он и ожидал.

Капитан подкурил сигарету. Где-то в траве неистово скрипели сверчки. Насколько успел рассмотреть Шакулин, вокруг кордона стоял хвойный лес с большими добавлениями берез. На северо-западе, где еще оставалась небольшая светлая полоса неба, над верхушками лесного массива высилась макушка Дальнего Таганая, до которого было недалеко.

– Неплохой вид. – Листровский, выпуская дымок изо рта, показал в направлении горы.

Шакулин молча согласно покачал головой. Он тоже любовался этой живой картинкой.

Горизонт размеренно скрывался темной вуалью ночи. На небе сверкали миллиарды звезд. Почти в зените светила чуть голубоватая Вега, вокруг которой небольшим отрядом выстроились ее соседи из созвездия Лиры. Чуть левее и ниже человеческий глаз мог найти полосу из трех звезд, с наиболее яркой посередине, это был Альтаир, альфа Орла. А выше сверкал большой крест, составленный из одинаковых на вид белых светил – Лебедь, в заднем оперении которого, выделялся Денеб. Эти три звезды – Вега, Альтаир и Денеб, составляют так называемый «осеннее-летний треугольник» и всегда приковывают к себе внимание в теплые ночи на северных широтах.

Через этот треугольник протекает Великая небесная река – Млечный Путь. Ее русло как полноводный Конго, насыщенно и широко. И многие века люди с благоговением взирали на звездную реку, даже не подозревая, что сами являются частью этого грандиозного шедевра. Ведь Млечный путь, это галактика. Галактика, в который живем все мы. Галактика, на одной из ветвей которой живет наш милый желтый карлик – Солнце. И находясь внутри Млечного Пути, люди имеют возможность смотреть на остальные миры нашего общего материка, странствующего в бескрайних водах Вселенной.

Глава одиннадцатая. Охота

Большая комната жилого барака на Киалимском кордоне была просторной. В дальнем углу располагались восемь двухъярусных деревянных кроватей, на которых и разместилась вся группа Барышкова, включая Шакулина с Листровским. Чуть ближе к входу стоял длинный обеденный стол, на нем были развернуты две карты Таганая: одна – топографическая, другая – тоже топографическая, только разделенная на множество мелких оперативных квадратов. У стола находились двое чекистов и Барышков. В свете тусклой лампочки они обсуждали план действий.

– Итак, лейтенант, – обратился к Шакулину Листровский, – ваш Глазьев утверждает, что лучше ловить зверя, выманив его на курумник.

Барышков оторвал взгляд от карты:

– А Глазьев, это у нас кто? – уточнил он.

– Это местный охотник чуть ли не в пятом поколении, – ответил Листровский.

Было видно, что Листровский уже не раз работал с Барышковым. Сам командир спецотряда держался более чем спокойно и раскованно. Вид он производил максимально уверенный, отличался внимательным живым взглядом, по лицу часто бегала улыбка с оттенками скепсиса. Шакулину Барышков нравился, в нем чувствовалась умная сила, так бы он сформулировал свои наблюдения в тот момент.

– Охотник, это хорошо, – произнес Барышков и снова погрузился взглядом в карту. – То есть он предлагает встретиться с нашими лесными незнакомцами прямо на камнях, так что ли?

Листровский слегка замялся с ответом.

– В целом, да. Я прав, Сергей?

Шакулин кивнул.

– Вот только Глазьев предлагает устроить ловушку на другого зверя, – продолжил Листровский.

– На какого? – не меняя интонации, спросил Барышков.

– Он все на оборотня охотится.

Барышков, имевший информацию лишь об объектах «Иван» и «Зина», почти никак не отреагировал:

– Ну, понятно. Хотя он прав в любом случае. В лесу нам может многое мешать. Было бы хорошо выманить зверя на полянку. А курумник, это вообще замечательно. По камням объекту или объектам будет сложнее ретироваться. Вот только как приманивать станем? – Барышков снова чуть видно улыбнулся и посмотрел на Листровского

– Приманивать будем на приманку, – без эмоций добавил капитан. – Завтра утром привезут двоих бойцов-срочников. Они и будут приманкой.

– Лихо! – прокомментировал Барышков. – Бойцы в курсе дел? Или на дурачка?

– Бойцы сами догадаются, думаю. Но у них будет приказ. А потому, где поставим, там и будут стоять.

– Сразу двоих?

– Да, чтобы одному не скучно было.

Шакулин молчал, он уже высказывал свою точку зрения на такой вид живца.

– Ладно, – сказал Барышков, – все равно мы их отдавать зверушкам не собираемся, – он подмигнул Шакулину, у которого было явно негодующее лицо. – Давай, лейтенант, говори, что там еще охотник советовал.

– Да, ничего больше, – пожал плечами Шакулин. – Советовал вывести на курумник. Глазьев считает, что в лесу шансов у нас нет.

– Ну, шансы у нас есть всегда, – с усмешкой проговорил Барышков. – Но лес и вправду их территория. – Он продолжал внимательно ерзать взглядом по топографической карте. – Вот, пожалуй, здесь, 57-й квадрат – Он ткнул пальцем в карту.

Листровский и Шакулин присмотрелись внимательней к тому месту.

– Отличный полуостров, я считаю. – Барышков довольно щелкнул пальцами.

На карте чекисты рассмотрели, что посреди Большой Каменной реки, в районе между Двуглавой сопкой и Средним Таганаем, в каменистом русле выделяется полуостров смешанного леса, соединенный с основным массивом зарослей тонким перешейком.

Барышков взял в руку транспортир и измерил длину найденного полуострова, затем отложил полученное расстояние на линейке. Тем же методом он определил и ширину подмеченного плацдарма.

– Ну, где-то 300 на 50 метров, в среднем, – заключил он свои вычисления. – Нормально. Лесистый перешеек закроем двумя автоматчиками, они же будут в резерве. Если зверь нападет – тогда перекроют ему пути отступления. Приманку лучше расположить как раз чуть южнее перешейка, внизу, прямо посреди камней, пусть там сидят. И нам хорошо видно, и зверюшке до приманки придется поскакать по камешкам. Еще четверо автоматчиков расположим по периметру полуострова, на крайних точках, чтобы никто незаметно не подошел с другой стороны. Снайпер, я и вы двое окапаемся на полуострове, прямо напротив места приманки.

Шакулин хмыкнул.

– Место неплохое, все здорово, но в том районе даже близко не совершалось ни одного нападения, ни первым номером, ни вторым. Никто из них может просто туда не прийти. И еще, я так понял, предполагается, что зверь выйдет с южной или юго-восточной части лесного массива, со стороны ЛЭП. Ну, а если он пойдет от Двуглавой сопки или со стороны Откликного? Он же зайдем к нам в тыл.

– Может и так, – подтвердил Барышков. – Но периметр мы держим. Если кто-то на концевых точках примечает объект, то передает нам по рации, а сам пристраивается ему в хвост. И мы знаем, с какой стороны его ждать. То есть у нас четверо мобильных дозорных по периметру, я даже предполагаю их на сосны или березы отправить. Эти звери же не лазают по деревьям, правильно? Двое на перешейке – почти рядом с нами, если зверь или звери пойдут оттуда, мы вчетвером из основной засады тут же выдвигаемся им в помощь.

Шакулин только сделал пару жестов руками, смысл которых можно было трактовать: «Ну, коль так!». Листровский же выслушал план, сложив руки на груди, похоже, его все устраивало. Скоро им всем предстояло изображать из себя кустики.

– Как конкретно приманивать станем? – решил все-таки поинтересоваться Листровский. – Ведь лейтенант прав, место не самое лучшее для наших клиентов, могут не выйти, или даже не узнать о наличии приманки.

– Думаю, выйдут, – ответил Барышков. – Все посты в долине вчера вечером убрали. Я час назад с их командиром беседовал, пока вы под звездами гуляли. Кроме нас и людей, которые останутся на кордоне, в лесах больше никого нет. Даже с метеостанции всех сняли.

– Да, я в курсе, – проговорил Листровский.

– Днем на полуострове расположимся, присмотримся, найдем удачные позиции для ведения огня. Ближе к вечеру, они же у вас тут чисто по ночам на охоту выходят? – спросил Барышков.

– Ну, не факт, – возразил Шакулин.

– Ну, даже, если и не по ночам. Не думаю, что они такие прозорливые и сообразят, что мы готовим. Ближе к вечеру замрем по местам дислокации. Бойцов-приманок посадим в заданном месте. Разведем костерок рядом с ними, чтобы видать было издалека, и пусть кликают периодически в темноту, будто заблудились. Звери тоже психологи тонкие, по голосу иногда определяют, заблудилась жертва или просто так орет. Легкая паника в голосе и дикий зверь всегда тебя найдет. Уж поверьте, мне, – Барышков постучал себя по груди. – Я тоже охотник не последний. Ну, а если не получится, не придет. Ну, значит не придет. – Он обернулся к Листровскому, который опять нашел окно в новом помещении и слушал спич Барышкова, глядя в темноту начавшего засыпать Киалимского кордона. – Евгений, сколько дней нам дает партия для разрешения конфликта между человечеством и животными?

– У нас три дня, – никак не реагируя на сарказм Барышкова, ответил капитан.

По спине Шакулина пробежал озноб, за такие слова можно лишиться всего на свете в этой стране, а они, сами чекисты, так спокойно лепят подобные фразы! Либо настолько уверены, что их не сдадут их же коллеги. Либо они знают, что сами, являясь винтиками этой системы, имеют от нее некий иммунитет. Все это Шакулину предстояло еще узнать. Общение с кгбэшниками из Москвы давало ему каждый день новую пищу для размышлений.

– В общем, если не выйдут на приманку – пойдем сами искать, – усмехнулся Барышков. – Но это уже более плохой вариант. Если я правильно представляю тех, с кем мы имеем дело, наши шансы могут быть пятьдесят на пятьдесят, возможны серьезные потери. – Он немного помолчал. – Мы точно не можем организовать общевойсковую операцию и прошерстить весь лес солдатами? – он снова обратился к Листровскому.

– Не можем, – кратко ответил тот. – Официально, Иван и Зина были доставлены по месту назначения, их здесь нет. Если в Политбюро узнают, кто конкретно охотится за учеными их ненаглядного СКБ, весь наш отдел, а также еще несколько человек на Лубянке, могут легко потерять пагоны и прочие прелести жизни.

– Ну, тогда все в полном порядке, – отшутился Барышков. – Либо мы их ловим и уничтожаем, либо они нас. Тогда нам будет глубоко до лампочки на то, чем закончилось все дело с партией.

Шакулин теперь очень четко уловил, если операция не увенчается успехом, он в лучшем случае останется здесь же, в Златоусте. На секунду промелькнула мысль о том, что напрасно он вызвался вести это дело, когда в прошлом году в управлении искали желающих.

– Да, относительно блиндажика мы, кажется, были слишком оптимистичны, – с легкой иронией произнес Шакулин, как только вся их группа вступила на территорию полуострова посреди Большой Каменной реки.

На часах было около 12 дня. Солнце неуверенно то выходило, то обратно заходило за сероватую дымку легких облаков, принесенных за ночь с запада. Встали они несмотря на поздний отход ко сну, почти в девять утра. Быстрая летучка отряда Барышкова, незатейливый завтрак, и обратно в машину. Через полчаса езды они оказались на месте. Грузовик был оставлен на Старой Киалимской дороге, примерно в пятистах метрах от полуострова. Планировалось, что другой транспорт, с двумя бойцами-срочниками на борту, прибудет с минуты на минуту из Златоуста. Встретив прямо посреди дороги оставленный спецотрядом грузовик, вновь прибывшие, должны посигналить и выгрузить рядовых, после чего могут возвращаться в город.

Сам полуостров, которому было дано условное название «Зеленый», в реальности оказался менее лесистым, чем представляли себе чекисты. Его площадь была покрыта неплотными зарослями березы, лиственницы и невысоких елей, наблюдалось почти полное отсутствие кустарников, вместо почвы основой полуострова являлись все те же камни. В отличие от водной реки, каменная – не огибала сушу, а шла напролом, обрамляя границы встречавшихся участков леса большими валунами, которые не могли просочиться сквозь чащу, и одновременно забрасывая внутрь зарослей более мелкие камни. По этой причине строительство блиндажа отменялось.

– Что думаешь, Иван? – поинтересовался Листровский, без энтузиазма постучавший ботинком по булыжникам под ногами.

– Думаю, менять ничего не надо, – ответил Барышков. – Основную засаду замаскируем ветками. Если зверь пойдет с тылу, придется его атаковать еще внутри полуострова, чтобы не рисковать нашими жизнями. Но… – Барышков взял небольшую паузу, – я все-таки почти уверен, что он пойдет со стороны, какой нам надо, то есть с юга, – и улыбнулся своей успокаивающей улыбкой. – Дело в том, что как любой лесной хищник, он больше всего любит закрытые низменные места. А наш Зеленый полуостров с тылу прикрывают Двуглавая сопка и Откликной гребень, едва ли зверь или звери спустятся с гор.

– Я согласен, – сказал Шакулин. – К тому же мы знаем, что основное место дислокации, по крайней мере, одного из существ, находится как раз на юге, юго-востоке отсюда, в чаще между Монбланом и Ицылом.

– У нас есть фотографии или описание того, кого мы ждем? – обратился к Листровскому Барышков.

Они уже прошли перешеек Зеленого и потихоньку подходили к пункту основной засады.

– У нас нет фотографий. – Листровский где-то взял березовую ветку, чем-то напоминавшую банный веник, и изредка отмахивался от неожиданно обнаруженных на полуострове комаров. – Мы знаем о них следующее: это взрослые особи каких-то полусобак-полуволков, высотою почти полтора метра в холке и огромными челюстями. Кстати, у номера один, который, кажется, мутирует, обнаружены три ряда зубов.

– Три ряда?!!! – почти воскликнул обычно спокойный Барышков, а некоторые его подчиненные недоверчиво переглянулись между собой.

Листровский шлепнул себя веткой по ноге.

– Неплохой эксперимент, да? – прокомментировал он, видя реакцию спецов.

– В общем, ждем нечто среднее между большой собакой и волком, высотой с бычка? – подытожил Барышков.

– Именно так, – последовал ответ Листровского.

С Киалимской дороги просигналил автомобиль. Привезли живца. Шакулин с Листровским направились принимать гостей, а Барышков с отрядом двинулись исследовать полуостров и намечать точки, в которых будут расставлены дозорные.

Рядовые срочной службы оказались парнями на вид достаточно неглупыми. Однако были несколько напуганы вот таким странным вызовом и общением с офицерами госбезопасности. Машина, на которой их доставили, была отправлена обратно в город. Листровский повел срочников к месту основной засады, попутно о чем-то расспрашивая. Шакулин шел чуть позади, пытаясь уловить, как быстро эти два молодых человека начнут понимать, что являются приманкой для крупного хищника.

Листровский достаточно быстро выведал, что известно рядовым о творящемся внутри долины. Оказалось, что они только по дороге сюда узнали о том, что зона закрыта. О возможных причинах закрытия они не смогли сказать ничего путного. Было ясно, что оба солдата – отличный материал для капитана, чтобы он создал в их головах нужные образы и мотивы. Выполнение цели Листровского упрощалось тем, что рядовые были насторожены своим участием в операции КГБ, а потому столь легкое задание, как посидеть ночку у костра, должны были воспринять по типу: «Фу-у-у, только боялись больше!»

К трем часам дня небо стало покрываться серьезными кучевыми облаками, их темный оттенок вызывал некоторые опасения. Вероятно, стоит ожидать дождя. Барышков уже успел обойти весь полуостров и расставить своих спецов в нужных местах. Все получилось так, как он и планировал, четверо – по периметру, двое – на перешейке. Осталось лишь создать достаточное укрытие от зорких глаз хищника в месте главной засады. Для этого, все оставшиеся силы отряда, плюс оба срочника, были направлены вглубь полуострова для поиска и переноски больших и средних веток.

К пяти часам из принесенных веток была сделана весьма неплохая засада. Барышков, глядя, что тучи становятся все более солидными, предложил провести последний прием пищи и разойтись по местам, так как сумерки могут набежать быстро. Пока Шакулин, Барышков и снайпер из его отряда, по имени Влад, ужинали сухим пайком, Листровский взял с собой обоих срочников на поиск хвороста и дровишек для их же собственного костра. Лейтенант понял, что именно сейчас капитан станет «мыть мозги» и формулировать задачу. Главное, чтобы рядовых не поразил страх, и они вели себя как обычно, дабы не провалить всю задумку.

– Пока нигде, ничего, – констатировал Барышков, окончив по полевой рации очередной сеанс связи со всеми дозорными на местах. – Думаю, наши солдатики могут начинать кликать, сумерки подступают.

Сумерки и вправду набегали очень быстро, стимулируемые навесом низких облаков, полностью закрывших небо от любых лучей закатывающегося солнца. Лесной массив на другой стороне каменной реки, который сейчас был перед глазами двух кгбэшников и Барышкова с Владом, сидевших в основной засаде, принял мрачный вид и застыл, будто скованный невидимыми путами природы. Обстановочка становилась все более напряженной, потенциальный час возможного появления кого-либо из зверей приближался.

Посреди курумника, на большом, но плоском валуне, ничем с виду не выделявшемся на общем фоне, сидели два бойца-срочника, периодически подбрасывая в чадящий рядом небольшой костерок очередную охапку сухих веток. С приходом низких облаков по руслу каменной реки стали прокатываться ощутимые порывы ветра. В эти моменты лес начинал шуметь миллионами листочков и веток, но почему-то сейчас этот шум совсем не успокаивал, а наоборот, усиливал тревогу.

– Дует в нужную сторону, – заметил Барышков, подняв обслюнявленный указательный палец над головой. – Прямо в направлении Среднего Таганая. А значит и дым, и крик пойдут в ту же сторону. – Барышков легонько коснулся, лежащего рядом с ним в куче маскировочных веток, Листровского. – Подай им сигнал, пусть начинают кричать.

Листровский, не спуская глаз с чащи на том берегу реки, будто соглашаясь с Барышковым, качнул головой, и три раза резко и отрывисто свистнул. Оба рядовых тут же обернулись в их сторону, но было заметно, что источник свиста они не видят. Это было хорошо, возможно, и звери не приметят засаду сквозь такую стену наваленных веток.

– А если не поймут? – спросил Шакулин.

– Все они поймут, я им минут десять объяснял, какое количество свистков, что значит.

И в подтверждение его слов буквально через пару секунд один из бойцов протяжно проорал в юго-восточном направлении что-то вроде: «О-о-о-о-э-эй!», а затем повторил еще несколько раз.

– Вот, видишь, лейтенант, они у меня ручные, – сказал довольный Листровский, однако, и в интонации, и в мимике капитан оставался максимально нейтральным.

Сидящий чуть в сторонке от чекистов снайпер из отряда Барышкова сдвинул на лоб походную кепку и сосредоточенно смотрел на один из участков леса на противоположной стороне каменной реки.

– Тсс, – произнес он.

Все трое напряглись и замерли. Рука Шакулина медленно поползла к пистолету, лежавшему на камне, а Барышков почти бесшумно передернул затвор автомата. Снайпер, по имени Влад, плавно поднес к левому глазу оптический прицел винтовки.

От костра снова разнеслось на всю округу призывное «О-о-о-оэ-эй!», теперь уже с другим тембром, это проорал второй боец. Они невесело обменялись друг с другом какой-то парой фраз и начали приплясывать вокруг своего костерка, будто им стало внезапно холодно.

У Барышкова на поясе неожиданно громко в нависшей тишине прошипела рация. Шакулина передернуло от легкого испуга. Сам Барышков ругнулся, и тут же сбавил громкость.

– База, я Перешеек, как слышно? – раздалось из рации.

– Я база, что у тебя? – чуть ли не шепотом ответил Барышков.

– Было движение в лесу напротив вас, – с характерным звуками, сопровождающими любой радиообмен, произнес один из дозорных. – Примерно на пять градусов к югу от приманки.

– Вас понял, мы тоже заметили. Сбавь звук, возможно, объект на подходе.

– Понял, конец связи, – уже намного более приглушенно пришел ответ Барышкову.

Листровский быстрым движением глянул на часы. Было девять вечера.

По верхушкам деревьев пробежался очередной порыв ветра, все вокруг неприятно зашелестело, сзади со стороны полуострова проскрипели стволами несколько берез.

– Что видишь, Влад? – прошептал Барышков, не отводя глаз от леса. Сам Барышков как раз все прозевал, и толком не мог понять, где конкретно его снайпер и дозорные с перешейка засекли движение.

– Пока ничего, – тихо протянул снайпер, глядя в прицел. – Что-то большое промелькнуло между деревьев, – через паузу уточнил он. – И пока больше не возвращается.

От костра снова сорвалась очередная порция призывных криков, теперь уже подслащенная немного дурным смехом обоих солдатиков. Очевидно, им поднадоело в течение трех часов находиться на одном и том же месте, и они начинали дурачиться.

– Что вы им сказали, Евгений Палыч, они понимают, зачем будут находиться на том валуне? – решил спросить у Листровского лейтенант.

Листровский прикрыл рукой рот, чтобы его слова не разлетались далеко:

– Я им сказал, что по всей зоне разводятся костры, дабы привлечь к себе внимание потерявшихся позавчера видных ученых, которые нечаянно забрели в эти дебри.

– Наивняк какой-то! – отреагировал Шакулин. – И они поверили? А почему вы тогда сидите в засаде в лесу, у них не возникло вопроса?

– Они думают, что мы сидим около костра в русле каменной реки с другой стороны полуострова, и лишь иногда я их буду о чем-то оповещать свистом.

– А если они пойдут посмотреть, и увидят, что ничего с той стороны нет?

– Они будут большими идиотами, если сойдут с места, на котором им приказал находиться офицер госбезопасности.

– А-а-а, ну тогда все в порядке! – в шепоте Шакулина читался явный сарказм. – Значит, они и есть идиоты. По-моему, дураку понятно, что они просто мишень для чего-то или кого-то. А судя по их поведению…

Его прервала внезапно поднятая вверх ладонь Барышкова.

Снайпер подался чуть вперед, ища опору для лучшего прицеливания.

– Есть объект, – приглушенно сказал он. – Визуальный контакт установлен, вижу какую-то часть тела, остальное пока за деревьями.

Барышков медленно поднес ко рту рацию:

– Всем постам. Объект в зоне видимости. Заходит с южной стороны по основному направлению. Ждать моих указаний. Перешеек, вам брать объект на прицел. Огонь на поражение, но только по моей команде. Даем приблизиться, когда выйдет.

Рация ответила молчанием, никаких подтверждений не требовалось.

На нос Шакулину приземлилась капля воды. Похоже, начал зарождаться мелкий дождик. Смеркалось, и обычным глазом уже не представлялось возможным в деталях рассмотреть, что происходит на той стороне реки. У Барышкова был бинокль, и сейчас он глядел в него. Листровский же будто имел возможность видеть всегда, все и везде сквозь мглу, пространство и время, хотя не имел при себе никаких оптических приспособлений. Порывы ветра становились все более жесткими и частыми. На лицо Шакулина приземлились еще две капли и один мелкий листик, сорванный с какого-то деревца. Казалось, вся природа вокруг ждала появления чего-то нехорошего.

– Объект выходит, – процедил Влад, и его затвор передернулся. – Пока не очень понимаю, что вижу.

– Какая-то хренотень! – промолвил Барышков, наблюдая в бинокль. – Плохо видно.

– Вижу хвост, – продолжал Влад. – Судя по всему, рост существа два-два с половиной метра.

Листровский тоже, наконец, взял в руки свой автомат, его выражение лица почти не переменилось, только сейчас оно было особенно сосредоточенным. Солдаты на валуне продолжали дурачиться в свете костра, кидаясь друг в друга берестой и ветками. Один из них попал прутиком в пилотку второму и издал в знак торжества длинное громкое «О-о-о-оэ-э-эй!»

– Ветки раздвигаются, объект выходит! – вполголоса комментировал Влад. – Ничего себе, он большой! Очень большой! – в голосе снайпера стали проскакивать нотки удивления. – Не могу понять, что это! Оно почти вышло!

– Всем внимание! – процедил в рацию Барышков.

– Никак не пойму, что это! – продолжал Влад. – Это, это, это… – Влад почти начал заикаться.

– Это лось! – вставил Барышков. – Черт! Это просто лось! – Он поднес ко рту рацию: – Всем отбой, это лось. Остаемся на местах.

Животное вышло из-за деревьев, постояло полминуты в задумчивости, что-то пожевывая и лениво помахивая хвостом, и также неспешно водворилось обратно в лесное царство.

С неба заморосил легкий дождик. Пространство наполнилось звуками шуршащей в листве деревьев мелкой капели. Бойцы у костра все также беспечно развлекались, теперь накинув на себя плащ-палатки. В этой странной атмосфере вечернего осеннего дождя их действия казались какими-то неведомыми ритуальными плясками давно забытых народов Урала.

Барышков, переводя дух, вытер с лица капли воды и отвернулся от лицезрения танца шаманов-срочников. Влад вернул винтовку на предохранитель и, стряхивая с себя напряжение, кашлянул в листву веток, обильно вившихся почти у самого его носа.

– Хэ, а я уж подумал, – негромко произнес он, обращаясь ко всем остальным, – что ваши полусобаки-полуволки парнокопытные и с хвостом как у лошади.

Ему никто ничего не ответил, все погрузились в свои собственные мысли, прислушиваясь к убаюкивающим симфониям дождя, и тем недолгим спокойствием, что им выпало в эту минуту.

Солдатам, похоже, стало слишком мокро. Они свернули свой спектакль в кругу костра, который стал подозрительно быстро затухать.

– Сейчас у них погаснет огонь, – как бы между прочим, заметил Шакулин. – А новый – уже не разведешь, все напрочь вымокло.

Листровский оперся подбородком на кулак и тоже посмотрел в ту сторону:

– Значит, будут сидеть во тьме и сырости, раз не могут сохранить огонь.

– А, по-моему, как минимум один из них снимется с места и пойдет искать вашу лже-стоянку за полуостровом. – Лицо Шакулина украсила ленивая чуть заметная улыбка. – И никого мы таким макаром не поймаем.

– Похоже, скоро закончится, – вдруг вставил Барышков. – Гляньте на запад, там уже почти чистое небо.

Все посмотрели направо от себя, в западном направлении, где и вправду не имелось ни единой тучки на небе.

– Надо, чтобы они сохранили костер еще минуты на три-четыре, – продолжал Барышков.

При этих словах морось тут же начала стихать. Шуршание в листве сменилось звуками капающих с веток мелких струек воды. Через минуту небесная влага полностью иссякла.

Костер у солдат больше дымил, чем горел, поэтому они принялись подбрасывать в него нового хвороста и куски бересты, которые они сумели сохранить под тканью вещевого мешка. Огонь медленно принялся разгораться.

– Никогда не видел таких странных дождей, – констатировал Влад. – То все небо накрыло, будто лить собирается не меньше, чем пару дней, то через пять минут – небо ясное над головой.

– Старожилы говорят, что здесь и не такое бывает, – ответил Шакулин. – Тут и снежок может посреди лета повалить минут на десять.

– Надо же! – хмыкнул Влад. – Какие у вас места тут волшебные!

На поясе Барышкова зашипела рация:

– База, это Третий, есть движение. Какой-то большой объект спускается по склону от Двуглавой сопки. Веду наблюдение в бинокль. Возможно, медведь или такой же лось, как у вас.

– Понял тебя, Третий, следи внимательней. Как идентифицируешь – свяжись.

– Понял, выполняю, – прошипело в ответ.

– Кто из них Третий? – Листровский чуть приподнялся с наваленных веток, на которых они уже достаточно долго, то лежали, то сидели.

– Это дальней конец полуострова со стороны Двуглавой сопки. Первый – это двое на перешейке, Второй – южный конец полуострова, Четвертый – оконечность со стороны Откликного, Пятый – стык перешейка и полуострова.

– Значит, что-то спускается к нам со склона Двуглавой?

– Точно, как поймет, что это – мы узнаем.

– Многовато сегодня животных разных в темноте болтается. – Влад бережно протирал платком прицел своей снайперской винтовки. – Неужели их так костер привлек, разведенный на открытом месте?

– Ну, это означает, что работает задумка, – хлопнул его по плечу Барышков, – мы на верном пути.

– Лишь бы они все вместе не вышли под водительством ваших сверхсобак, – усмехнулся снайпер.

У Барышкова снова зашипела рация. Он быстро схватил ее, все остальные насторожились в ожидании новых сведений.

– База, я Третий. Объект потерян, повторяю, объект потерян.

– Что произошло? – уточнил Барышков в рацию.

– Визуальный контакт потерян, новых движений нет. Объект через курумную реку не переходил.

– Ты его идентифицировал?

– Неуверен, возможно, кабан. Однозначно не медведь и не лось. Но тоже весьма крупный.

– Понял тебя, следи внимательней. – Закончил радиообмен Барышков и, как бы извиняясь перед всеми, развел руками.

– Они как будто все сговорились сегодня, – пробурчал Шакулин, растирая начинавшие уставать глаза. Такие резкие перепады боевой готовности и ложной тревоги быстро высасывали из него силы. К тому же вчера ночью чекисты мало спали, а сегодня и вовсе предстояло провести бессонную ночь. И от мыслей о том, как бы вообще не отключиться, на Шакулина резко навалилось желание сна. – Евгений Палыч, может я выпью транквилизатор, боюсь, прикорну ненароком?

Листровский был ни в одном глазу, его взгляд был устремлен по-прежнему в пространство сумерек.

– Рано еще, только половина одиннадцатого, – проговорил он, – выпьете, Сергей, попозже.

– Хорошо, – без удовольствия сказал Шакулин, пошлепал пальцами по мокрым листьям, увлажнив их, и поднес к глазам. – Было бы неплохо умыться.

– Возьмите, воды из фляги, да умойтесь, – посоветовал Листровский.

– Да, это мысль, так и сделаю.

Разбежавшиеся к востоку низкие плотные облака позволили последним лучам уже зашедшего за горизонт солнца несколько осветлить окружающую обстановку. Пространство каменной реки казалось на удивление серым, на фоне продолжавшего чернеть леса.

Вокруг не было никаких звуков, для дневных птиц было уже поздно, для ночных птиц – еще немного рановато, да и мокровато. С верхушек деревьев по-прежнему скапывала оставшаяся после дождя влага, но звуки падающих капель раздавались все реже и тише.

В такую погоду само то спать. И именно с этим чувством всеми силами боролся Шакулин. Даже в условиях постоянно возможной опасности, сон брал свое. Лейтенант, как и все, лежал сейчас, укутавшись в плащ-палатку. Какая-то назойливая травинка настойчиво щекотала ему нос. Он каждый раз отворачивался, но затем каждый раз снова находил ее своим обонятельным аппаратом. Наконец, он подался чуть вперед, травинка оказалась в области груди и больше ему не мешала. Лейтенант положил подбородок на удобный для этого плоский камешек. Его глаза принялись медленно закрываться. Он стал часто клевать носом, периодически проваливаясь в краткосрочный сон. Главное, чтобы другие не заметили, чем он тут занимается. Почти каждую минуту его выбрасывало обратно из дремоты, в эти моменты он быстро моргал, силясь прогнать сонное состояние, и сосредоточивал свой взгляд на действиях солдат вокруг костра, но через пару секунд незаметно для себя снова отправлялся в страну грез. Он уже почти был готов точно и конкретно уснуть, как кто-то тихо произнес:

– Он приближается.

Мысленно в полуспящей голове Шакулина эта фраза повторилась несколько раз, прежде чем, лейтенант понял ее смысл. Глаза тут же раскрылись, сонливость унеслась, будто и не было.

– Где? – спросил он.

Но никто ничего не отвечал, только покапывала вода с веток, да был слышен небольшой гомон со стороны костра срочников. Шакулин приподнялся и посмотрел на своих товарищей, которые сейчас как бы оказались на полметра позади него.

– Кто приближается? – снова спросил он.

Но Влад и Барышков были на удивление спокойны и вроде даже не слышали вопросов. На него нехотя кинул взгляд Листровский.

– Ты о чем, лейтенант?

– Кто-то сказал, «Он приближается», – Шакулин протер правый глаз.

– Никто ничего не говорил, – отрезал Листровский. – Ты заснул там, что ли? Удобно прилег и того?

Шакулин сменил положение полулежа на положение сидя.

– Подождите, я четко слышал фразу: «Он приближается». Это было так ясно, как будто это сказал кто-то из вас.

Барышков с Владом по-прежнему не придавали никакого значения разговору двух кгбэшников, и каждый в свой оптический прибор разглядывали уже почти погрузившиеся в сумерки заросли леса на противоположной стороне курумника.

– Прими таблетку, лейтенант, – с безразличием сказал Листровский, – похоже, тебе уже пора.

Рация Барышкова призывно зашипела:

– База, я Третий, снова вижу объект. Он вышел на берег курума. Кажется, нюхает воздух.

Все глянули на Барышкова.

– Понял тебя, Третий, можешь идентифицировать объект?

– Могу. Это очень большой пес, очень большой. По всем приметам может являться нашим объектом. Наблюдаю его в прицел, немного мешает темнота, но в целом видно.

– Понял. Второй, быстро подтягивайся к месту дислокации Третьего. Четвертому быть наготове. Как поняли?

– Второй понял, снимаюсь, – проиграло в рации.

– Четвертый понял, объект засек, от меня далеко, веду визуальное наблюдение.

Барышков переглянулся с Листровским и добавил в рацию:

– В случае перехода объектом каменной реки, Третьему и Второму ставится задача на уничтожение. Как поняли?

– Третий понял.

– Второй понял. Двигаюсь к Третьему.

Шипение в рации прекратилось.

– Они не промахнутся, – тут же твердо заметил Барышков, видя в глазах Шакулина и Листровского немой вопрос.

– Если они промахнутся, – заметил Листровский, – нам лучше выбегать на камни, в лесу это животное нас может хорошенько потребушить.

– Там что-то происходит, – негромко произнес Влад, глядя в прицел. – Ваши солдаты замерли, смотрят куда-то.

– Где? – отреагировал Барышков и развернулся по направлению костра.

И только все уставились в ту же сторону, как через секунду таганайский воздух прорезал дикий человеческий вопль. Еще через мгновение на фоне темного притихшего леса, из зарослей на перешейке полуострова, очертя высокую дугу, почти в четыре метра высотой, вылетел темный силуэт человеческого тела, и грохнулся о камни.

У всех пронеслось в голове, что это один из двух спецов, которые прикрывали отряд на перешейке.

Еще через мгновение из зарослей выпрыгнул другой силуэт, больше похожий на дьявола. Существо было огромной величины, оно приземлилось рядом с телом на задние лапы, и чуть сутулясь, склонилось над ним, оказавшись к четверке, сидящей в засаде, четко в профиль.

Зрелище последних десяти секунд впечатляло. Всех будто парализовало, так как происходящее мало походило на реальность.

Из чащи на перешейке застрочил автомат, сдабриваемый громким криком отчаяния. Пули, кажется, пошли в цель – существо дернулось, будто в него попали как минимум два или три раза.

Первым ступор спал с солдат у костра, видевших и полет, и особенно во всех деталях – пришествие уродливого огромного силуэта. Они, с громкими воплями, припустили прочь от места своей дислокации по камням курумника.

– Как он здесь оказался? – сорвавшимся голосом прокричал Барышков. – Влад, снимай его! Снимай! Он же был с другой стороны!

– Быстро туда! – скомандовал Листровский, подхватил автомат, и, обойдя Влада, чтобы не попасть под обстрел, кинулся лесом к месту событий. – Барышков, за мной!

Барышков тоже схватил автомат и побежал за Листровским.

Влад, нервно передергивая затвор, стал выпускать одну пулю за другой, не произнося ни слова. Шакулин был в полном шоке, он только как завороженный глядел на разворачивающиеся вокруг него действия. В его голове сейчас носились стаи мыслей. И главной было то, что силуэт, находящийся впереди него, метрах в семидесяти, совсем не похож на пса.

– Это он! – прошептал Шакулин.

Существо резко развернулось в направлении спеца, стрелявшего по нему автоматными очередями из кустов на перешейке, и угрожающе дернулось вперед своим большим сутулым телом. Его передние лапы не касались земли, но были поистине огромны.

– Да, в чем проблема! Я уже как минимум три раза в тебя попал, падла! – Влад был явно возбужден и не понимал, что происходит.

Его винтовка раз за разом досылала пулю прямо в цель, а эффекта не было никакого.

Существо издало какой-то глухой рык и ринулось обратно в чащу. Крик стреляющего принял оттенок страха, автоматные очереди стали прерывистыми, как будто автоматчик убегал от существа.

– За мной, лейтенант! – Влад вскочил с лежанки, и призывно махнул рукой Шакулину. – Зайдем с камней! Давай, скорее!

С перешейка донесся ужасный крик, очереди пропали, кажется, второго спеца оно тоже настигло.

Влад с Шакулиным, рискуя сломать себе ноги, скакали по огромным влажным после дождя валунам, видя перед собой свои же тени от зашедшей со спины круглой тарелки Луны, особенно мрачной сегодня.

– У них нет шансов в чаще! – с заметной одышкой прокричал Влад, имея в виду Барышкова с Листровским.

Оба капитана мчались через заросли к перешейку, стараясь не сильно удаляться от края каменной реки, здесь было еще хоть что-то различимо в почти полных сумерках. К тому же, таким образом, они держали существо в поле своего зрения. Только что они слышали, как оно издало рык, а потом заметили прыжок твари обратно в лес.

На поясе Барышкова уже пару секунд призывно шипела рация, но он совершенно этого не замечал. Где-то, буквально метрах в тридцати от них, истошно прокричал второй из спецов, располагавшихся на перешейке. Его автомат затих.

Листровский остановился. Барышков, поздно среагировал и налетел на его спину.

– Стоп! – Листровский резко дернул руку Барышкова, во взгляде которого читалась смесь отчаяния, что погибли люди из его отряда, и жажды мести за них. – Так он нас всех здесь прикончит!

Листровский приложил палец к губам, призывая Барышкова молчать. Было слышно только их частое дыхание от погони.

– Вон из леса! – тихо скомандовал Листровский.

На поясе Барышкова снова прошипела рация:

– База, база! Как слышите меня! Прием! База у нас…

Листровский чуть ли не оторвал рацию от пояса Барышкова, и подтолкнул того, на выход из-под деревьев. А сам двинулся за ним.

– Я база, – ответил Листровский, не став слушать, что там говорят в рации. – Всем быстро на перешеек, мы атакованы! Повторяю, объект на перешейке! Все сюда!

Он тут же выключил аппарат и сунул себе в нагрудный карман, чтобы кликающие и шипящие звуки не стали ориентиром для существа. Они вышли на камни. Справа были видны Влад с Шакулиным, спешащие к ним. Уже где-то вдалеке, в русле реки, сломя голову, огибали полуостров в направлении Двуглавой сопки бойцы-срочники. Листровский вытер лицо от выступившего пота. Их с Барышковым стволы автоматов уставились на чащу.

Все как-то стихло. Капитаны замерли, уши улавливали только звуки прыжков и легкое бряцанье со стороны Влада и Шакулина.

– Где эта тварь? – Барышков сузил взгляд, готовый мгновенно отреагировать очередью из автомата на любое движение в деревьях. – Я прикончу тебя, сука, прикончу! – цедил он сквозь зубы, плавно шагая по камням курума метрах в пяти от полосы леса.

Листровский огляделся по сторонам. Они практически подошли к месту, где должен был остаться на камнях труп первого из спецов, сидевших на перешейке. Глаз капитана в наступившей темноте засек более темный силуэт мертвого человека в ложбине меж двух больших камней.

– Я проверю, – он хлопнул Барышкова по плечу, и двинулся к телу.

Спецназовец лежал лицом вверх, на его груди была видна рваная глубокая рана. Через всю правую щеку и лоб шли полосы порезов от когтей. Похоже, существо нанесло ему удар в лицо лапой, а затем, проткнув когтями, швырнуло на камни. Листровский еще раз вспомнил высокую траекторию, которую прочертил в сумерках его полет, и немного поежился, представив, какой силой надо обладать.

К Барышкову за это время успели подбежать Влад с Шакулиным. Теперь они втроем, держа оружие на изготовке, плавно двигались вдоль полосы деревьев на все том же расстоянии. Пока никаких звуков или чего-то еще не раздавалось. И это серьезно напрягало всем нервы.

Внезапно Листровский понял, что совершенно напрасно, в горячке, призвал все посты двигаться к перешейку. Возможно, зверь потому и затих, что сейчас во тьме леса выслеживает либо Четвертого, либо Пятого, тех, что были поближе к месту событий. Листровский надеялся, что они догадаются двигаться к цели по открытому месту, а не через заросли полуострова. Капитан судорожно стал расстегивать обратно карман, в который он водрузил выключенную рацию. Тугая пуговица, как назло, совершенно не поддавалась его усилиям. Но все-таки он ее расстегнул, и парой широких прыжков по камням, подскочил к своим товарищам.

– Я выпустил в него около восьми пуль, и хоть бы хны! – проговорил Влад.

– Да, в нем уже штук пятьдесят сидит, – продолжал раздраженно цедить слова Барышков. – А сейчас я еще пару десятков засажу.

Листровский встал у них за спинами и включил рацию, та только успела издать первый пикающий звук, как в то же мгновение со стороны дальнего конца полуострова понеслись одиночные выстрелы. Это была зона ответственности третьего. А ведь он уже давно пас какой-то объект, который был идентифицирован как большая собака.

Первая мысль, которая пронеслась в голове Листровского, что Третий и Второй по какой-то чудовищной ошибке в темноте стали расстреливать побежавших в их сторону срочников. Все дозоры знали из сообщений по рации, что на перешейке было нападение, а потому, спецы сейчас могли реагировать просто на движение. Приходила в голову еще и другая мысль, что уродливое существо умудрилось-таки быстро оказаться там. Но покрыть расстояние в пятьсот метров по густо растущему и располагающемуся на больших камнях лесу за буквально полторы-две минуты, было маловероятным.

Рация разразилась отчаянными воплями:

– База! База! Веду обстрел объекта! Нападение! Как слышите меня! Я Третий! Веду обстрел!

Со стороны дальнего конца полуострова одиночные выстрелы снайперки сменились стрекотом двух автоматов. Стало понятно, что Второй и Третий ведут бой с тварью. Срочники тоже должны были быть где-то рядом.

– Двигаемся туда! – скомандовал Листровский. – Влад контролируй, чтобы сзади не зашло к нам ничего.

Они выстроились цепочкой и быстрыми прыжками по камням направились к месту событий. Яростная стрельба не прекращалась, они даже расслышали, как в общую какофонию влился стрекот третьего автомата. Заварушка принимала серьезные масштабы.

Над верхушками елей Зеленого полуострова взошла бронзовая неживая Луна, придавая некий тайный символизм разворачивавшимся событиям. Она будто безмолвный наблюдатель иного мира следила и контролировала, как их детище расправляется с милыми вооруженными людишками. Наверное, она в душе радовалась, но положение пятен на ее поверхности никак эту радость не выдавало, наоборот, лунное лицо приняло какое-то отвратное выражение. Неужели ее тошнило от всего виденного!

Снова затрещала рация Барышкова:

– База! Я Третий! – был слышен ужасный грохот от автоматных очередей. – Объект ранен, ведем преследование! Пытается скрыться в чаще! Один из срочников убит! Зверюга вскрыла ему череп! Как слышите, База? – эфир затмила очередная автоматная очередь.

Шакулин не мог поверить, с какой скоростью двигается существо. А информацию о том, что оно ранено, все как будто пропустили мимо ушей. Опыт подсказывал, что ранения ему не сильно мешают. Хотя возможно была некая расчетная критическая масса свинца внутри тела зверя, которая могла повлиять на что-либо.

Барышков поднес ко рту рацию, дабы отдать какую-то команду, но так и не успел. Со стороны только что оставленного ими перешейка раздался испуганный вскрик и загрохотал автомат.

– Это кто-то с перешейка! Кто-то из наших жив! – сорвался возглас Влада с нотками надежды.

– Или это Пятый, который двинулся к перешейку на мою команду, – голос Листровского впервые с начала боевых действий принял обычную для него безликую окраску.

Со стороны дальнего конца полуострова очереди стали реже и непродолжительней. На перешейке же внезапно стих один автомат, и вдруг возник другой.

– А кого тогда Третий преследует на полуострове? – прокричал Шакулин.

– Вы еще не поняли! – рявкнул Листровский. – Их двое! Двойное нападение! Тот здоровый урод никуда не уходил с перешейка! Сейчас он убьет и Пятого. А мы, ни там, ни тут! Четко по середине! – Листровский сорвался на крик.

– Я туда! – коротко бросил Влад и помчался обратно к перешейку, с которого уже неслись звуки отчаянных пистолетных выстрелов. Либо у того, кто стрелял, закончилась обойма, либо он потерял автомат.

Остальные стояли пока на месте, каждый про себя решая, что делать дальше. Пистолетные выстрелы с перешейка тоже оборвались. В то время как с дальнего конца полуострова, раздалась длинная автоматная очередь, и еще пара выстрелов из снайперской винтовки. И вдруг все опять стихло.

– Надо вернуть Влада, – проговорил Листровский. – Ему одному там ничего не светит!

– Влад, назад! – заорал Барышков.

Но тот, будто не слыша команд, продолжал ловко прыгать по камням реки.

– Назад, Влад! Наза-а-а-ад! Это приказ! Стой!

– Если я правильно считаю, то четверых мы уже потеряли, – Листровский рассуждал как бы сам с собой.

– Влад, стой! – проорал Барышков и кинулся в сторону своего снайпера, но тут же встал как вкопанный.

Примерно в ста метрах от них, в том же месте, что и в первый раз, из леса на перешейке выскочила сутулая уродливая фигура огромного существа. Владу было еще метров тридцать до него. Снайпер остановился, присел на колено, вскинул винтовку и начал палить в силуэт твари.

Луна хорошо освещала все русло каменной реки.

Уродливая тень подпрыгнула к телу мертвого спеца, лежавшего там между камней, и склонилась над ним. Шакулин снова заметил, как эта гадина напоминает прямоходящего невероятных размеров волка. Однако пули, раз за разом влетавшие в его плоть, похоже, причиняли существу некие неудобства. Оно выпрямилось, глянуло в сторону палившего в него Влада, будто запоминая, как выглядит его враг, и с молниеносной скоростью стало удаляться по камням в южном направлении, к лесу, что располагался со стороны Старой Киалимской дороги. Через двадцать секунд мутант скрылся в чаще, примерно в том же месте, где час назад к каменной реке выходил лось. Возможно, там располагалась обхоженная звериная тропа.

Рация Барышкова призывно заиграла:

– База, я Третий! Объект убит! Как слышите меня!

Листровский удивленно вздернул левую бровь, ему стало любопытно, что же там нейтрализовали на дальнем конце полуострова.

В кабинете, слабо освещенном лишь парой настольных лампочек, было очень тихо. Лишь изредка раздавались звуки шуршания листов бумаги, когда кто-то из проводивших допрос, сидя за длинным столом, перебирал их. Окон в кабинете не было вообще, что придавало обстановке камерные свойства.

Двое из допрашивающих были одеты в штатское. Одна из них – женщина, лет тридцати пяти – тридцати восьми, аккуратно причесанная, с жестким, но не агрессивным взглядом. Второй в штатском – мужчина, лет пятидесяти, ничем особо не приметный, он даже предпочитал не всматриваться в лица тех, кого подсаживали на стулья для допроса. Чувствовалось, что мужчина выполнял некую роль «серого кардинала» этого небольшого собрания. Между ними за столом располагался полковник главного управления КГБ Верещагин, подтянутый, коротко стриженый, с цепким взглядом, на вид ему было сорок пять лет. И это был единственный известный Листровскому персонаж, среди сидящей перед ним троицы.

– Ну, хорошо, – женщина в штатском костюме отложила все листы бумаги в сторону. – Ваш снайпер, Щеголев Влад, утверждает, что выпустил в существо более пятнадцати пуль, и уверен, что как минимум десять из них пришли точно в цель. Вы тщательно осмотрели места, где оно находилось во время нападения, там были следы крови существа?

Листровский сидел на стуле прямо, он был как всегда спокоен, и кажется, его ни капельки не волновала эта обстановка и этот допрос.

– Там, ничего не было, ни в лесу, ни на камнях, – ответил он, смотря в глаза женщине.

– Однако убитый лейтенантами Кимовым и Сердюковым, которые при операции имели позывные «третий» и «второй», генетически модифицированный объект «Иван» имел весьма обычную по составу и цвету кровь. – Женщина, видимо, на что-то намекала.

– Тогда у меня есть два варианта, – Листровский закинул одну ногу на другую, это отметили все трое за столом, но вида не подали. – Либо четверо приконченных существом спецназовцев упорно не попадали в него. Хотя выпустили, кажется, пуль сто в сумме. А снайпер Щеголев – плохой снайпер.

– Либо? – подстегнула капитана к дальнейшему спичу женщина в штатском.

– Либо убитый «вторым» и «третьим» объект «Иван», судя по табличке на его ошейнике, не имеет никакого отношения к существу, которое атаковало нас на перешейке полуострова. То есть оно не является объектом «Зина».

– Тогда, с чем же мы имеем дело, капитан? – влез в их диалог Верещагин.

– Понятия не имею, – ответил спокойно Листровский. – Ясно лишь то, что исходя из данных судмедэкспертизы, именно эти два зверя, то есть «Иван» и неизвестное существо совершили предыдущие девять убийств, которые мне довелось расследовать. Старые все лица.

– Старые, но выглядят по-новому, – прокомментировала женщина. – Снайпер Щеголев и лейтенант Шакулин говорят о том, что в целом было трудно разглядеть в темноте, но существо очень похоже на большого прямоходящего уродливого, как они выразились, волка?

– Не могу ничего ответить по этому поводу. Не готов утверждать, было очень плохо видно.

Верещагин поднялся со своего места:

– Как вы считаете, капитан, одновременное нападение «Ивана» и неизвестного животного могло быть неслучайным?

– Вы считаете, что они договорились между собой? – не моргнув глазом, задал встречный вопрос Листровский.

– Я говорю о другом, капитан. В дикой природе члены одной стаи часто производят спланированные нападения на своих жертв. Возможно, это все-таки доказывает, что неизвестным существом была «Зина», тело которой, я напомню, могло мутировать, согласно отчетам барнаульских ученых.

Судя по выражению лица Листровского, он был несогласен с таким тезисом, и сейчас тщательно подбирал, что нужно ответить.

– Я видел труп «Ивана», полковник. И видел силуэт существа. Они очень сильно различаются размерами и строением тела.

– Вы же говорили, что не рассмотрели в деталях существо? – перебила его женщина.

– Но не до такой степени, – чуть повысив голос, резко кинул ей Листровский.

Верещагин поднял руку, чтобы прекратить начинавшую зарождаться перепалку:

– Тогда, как вы объясните, капитан, их одновременное нападение? – спросил он.

– Похоже, они оба среагировали на приманку.

– Вы ожидали нападения сразу обоих? – Верещагин облокотился на стол и подался чуть вперед.

– В целом, нет, – с некоторой задумчивостью произнес Листровский. – Мне, честно говоря, вообще казалось, что идея не самая удачная. Но капитан Барышков оказался прав, мы приманили сразу обоих.

– И вы по-прежнему считаете их двойное нападение случайным? – Верещагин щелкнул ручкой по столу.

– Нападение – неслучайно.

На этих словах Листровского по лицу полковника Верещагина пробежала тень удовлетворения, которая правда через несколько секунд снова пропала.

Листровский продолжал:

– Оба объекта вышли на костер и периодические крики солдат-срочников. Однако, судя по развитию событий, «Иван» нападать не собирался. Он вышел к каменной реке со стороны Двуглавой сопки. И если бы не забег солдат-срочников вокруг полуострова, на которых он и среагировал, мы бы сейчас обсуждали только тему неизвестного существа. А так, «Иван» атаковал их, пересекши каменную реку, и был обстрелян нашими постами.

Верещагин сел обратно на свое место. В допросе возникла пауза, длинною почти в минуту. Наконец, полковник снова обратился к Листровскому:

– Капитан, вам известно, что все ваше начальство, в том числе полковники Латышев и Чернов, отправлено в отставку и будет осуждено за допущенные чудовищные ошибки и утаенную информацию государственной важности? Весь ваш отдел скрыл сведения о том, что объекты «Иван» и «Зина» сбежали со спецпоезда при странных обстоятельствах близ закрытой зоны городов Златоуст и Миасс.

– Да, известно, – коротко ответил Листровский, на лице которого не дернулся ни единый мускул.

– Вопросы формирования нового отдела сейчас решаются в Москве, – Верещагин облокотился на спинку стула. – И ваша дальнейшая судьба зависит от результатов, которых вы достигнете здесь. В виду того, что прямого отношения к допущенным просчетам вы лично не имели, было принято решение вас со службы не снимать и наказанию не подвергать. Тем более что нам важен опыт, который вы получили в ходе расследования.

Листровский на секунду криво ухмыльнулся.

Верещагин оторвался от спинки стула и опять подался вперед.

– Вам и лейтенанту Шакулину поставлена задача завершения расследования в кратчайшие сроки. Отряд Барышкова, усиленный еще десятью специалистами, будет оказывать вам силовую поддержку.

– В кратчайшие, это сколько? – чуть ли не по слогам выговорил Листровский.

– Неделя, – вдруг подал голос мужчина в штатском. – Америка не будет ждать, когда мы разберемся здесь на Урале с какими-то животными, а работа почти всего комплекса по проектированию подлодок и ракет с ядерными боеголовками к ним, будет находиться под угрозой. – Мужчина, как и раньше, смотрел куда-то в стену, но никак не на Листровского.

Капитан давно определил, что этот молчаливый тип в штатском либо ответственный за атомный проект на Урале, либо представляет напрямую интересы Политбюро.

– Я не вижу никаких препятствий для нормальной работы закрытых предприятий Златоуста и Миасса, – Листровский решил настойчиво поймать взгляд «серого кардинала», хотя бы так, для общего интереса. – Их прямого врага, выученного на охоту за людьми, мы уничтожили. Зона закрыта, в город существо вряд ли сунется. Нет причин для волнений.

– Капитан, наверху очень обеспокоены, – вставил, качая головой, Верещагин. – Вы сами не хуже меня представляете, какой значимостью пользуются проекты, связанные с подлодками. А там, – Верещагин показал пальцем вверх, – долго разбираться не станут, и если нападения будут повторяться, то полетят головы уже других людей.

Выслушав, Листровский взял небольшую паузу.

– Ограничьте передвижение работников секретных предприятий, – обратился капитан к мужчине в штатском, – пусть не слоняются за пределами населенных пунктов. Мне нужно, как минимум четырнадцать дней, – теперь он уже говорил с Верещагиным. – Результат будет, только надо полностью перекрыть долину, чтобы никто не вздумал туда случайно зайти.

Троица погрузилась в раздумья. Верещагин поднялся и посмотрел на мужчину в штатском, от взгляда которого стена кабинета рисковала получить хорошую дырку. Похоже, решение должен был принимать «серый кардинал», а не полковник. Через минуту «кардинал» утвердительно кивнул головой, сопроводив свое решение коротким:

– Пусть, две недели. Закрывайте зону по полной программе.

– Итак, у вас две недели, капитан, – подытожил Верещагин.

– Но это не все, – вдруг снова вернулась в беседу женщина. – Теперь у вас будет еще одна задача.

Листровский чуть сощурился, от задач, которые ставят женщины, он никогда не ждал ничего приятного.

– Вам, капитан, будет необходимо поймать неизвестное существо, коль вы не можете его убить. Оно нам нужно живьем.

В глазах Листровского прочиталось что-то вроде: «Вы в своем уме!»

– А если я не смогу обеспечить живучесть этого существа при проведении операции? – с ухмылкой, глядя на женщину, спросил капитан.

– Вы уж постарайтесь, – она ответила ему милой змеиной улыбкой.

Они еще секунд пять смотрели друг на друга, не меняя выражения своих лиц.

– Если задачи ясны, вы можете быть свободны, капитан, – произнес Верещагин и показал ладонью на дверь.

Листровский встал со стула, но прошел всего пару метров.

– Мне нужны материалы спецоперации ВЧК 24-го года по поимке Уральского оборотня, если такая операция, конечно, имела место быть, – сказал он.

Глава двенадцатая. Ночь в психушке

– Куда мы? – спросил Шакулин, усаживаясь в машину рядом с Листровским.

– В музей, – капитан резко повернул ключ зажигания. – Пора мне лично познакомиться с некоторыми товарищами.

Автомобиль тронулся и плавно подъехал к горящему красным светофору.

– Мне нужны, Сергей, все материалы, которые вы тогда нашли по операции ВЧК 24-го года.

Шакулин посмотрел на капитана. Тот внимательно следил за светофором.

– Не проще ли, взять полный архив по этому делу из ваших источников на Лубянке?

– Отказано, лейтенант. – Листровский нажал на газ, так как включился зеленый свет. – Ваши документы, это все? что нам сейчас доступно. – Он мельком глянул на Шакулина.

– Хорошо, – чуть помедлил лейтенант. – Я все соберу, а что вы…

– Пока больше никаких обсуждений, Сергей, – оборвал его Листровский. – Мне нужно все хорошенько обдумать. Кстати, у нас поменялась задача. Мы должны поймать нашего нового лесного знакомого живьем.

Они переглянулись, и Листровский продолжил:

– А в виду того, что нам обоим хочется еще немного пожить, я должен знать все о том, с чем мы встретились позавчера ночью. Нам дали две недели. Весь отдел, Чернов, Латышев, отправлены под трибунал. Если мы затянем сроки с поимкой зверя, то и я вслед за ними.

С минуту они молчали, наблюдая за дорогой. Неделька выдалась пасмурной. То и дело на Златоуст налетали шквальные дожди, поэтому проезжая часть изобиловала широкими лужами. Листровский постоянно замедлялся перед ними, опасаясь окатить прохожих грязной водой.

– Я все думаю. Неужели, мы в него не попали ни разу? – Шакулин легонько всплеснул руками. – Ведь выпустили тьму, просто тьму пуль!

Капитан ничего не ответил. Они подкатили к музею.

– Сейчас узнаем, что по этому поводу нам скажет товарищ Нестеров. – Листровский хлопнул дверью служебной «Волги», и они двинулись ко входу в музей.

Оба офицера после допроса были в кгбэшной форме, поэтому долго объяснять вахтерше, кто они такие, не понадобилось. Листровский только сунул к носу церберши удостоверение и сказал волшебное слово «госбезопасность».

Подойдя к искомому кабинету директора, капитан лишь два раза стукнул в дверь и без приглашения вошел, за ним двинулся Шакулин. Нестеров сидел в своем кресле и недоуменно глядел поверх очков на бесцеремонно ворвавшихся к нему кгбэшников.

– Капитан КГБ Листровский. – Представился ледяным тоном Листровский, сел на один из стульев перед Нестеровым и положил руки ему на стол, подавшись вперед, так что сам Нестеров инстинктивно чуть отпрянул назад.

Шакулин приземлился на стул с другой стороны.

– Этот ваш оборотень, кто он и что он? – с нажимом тут же взял быка за рога капитан.

От такого оборота событий, Нестеров, кажется, был в легком шоке, на что и рассчитывал Листровский. Директор музея нервно поправил галстук.

– Ч-ч-что, что вас конкретно интересует? – с усилием смог он выдавить из себя.

– Меня интересует все. – Листровский чуть приподнялся. – Где его логово?

– Понятия не имею! – чуть ли не воскликнул Нестеров, полностью обескураженный вопросом.

– Как его убить?

Нестеров было открыл рот, но не нашел что ответить.

Листровский продолжать накалять обстановку:

– Какое отношение к нему имеете вы и ваше тайное общество?

– Тайное общество?!!! – директор музея усиленно моргал глазами и подергивал головой, будто не верил в реальность происходящего.

– Ваше общество любителей природы. Его цели?

– Мы, м-м-мы, просто собираемся здесь…

– А вы знаете, что в «закрытых» городах подобные сборища запрещены, а их участники могут быть серьезно наказаны?

– Да, да! – кивал Нестеров, которого Листровский явно лишил способности здраво мыслить. – Мы знаем, товарищ капитан. Но мы же ничего не делаем. – Судя по сильно сжатым кулакам директора музея, испуганному взгляду и заикающейся речи, Листровский сейчас мог легко узнать все. В таком состоянии человеку врать сложно, он функционирует почти на автомате, никакой свободы для фантазии.

– Какое отношение вы имеете к оборотню? – чуть медленней, но четче надавил капитан.

– Н-и-н-и, никакого! Я, я, мы просто, я просто собирал материалы по нему, и ничего больше! Поверьте!

Шакулину стало ясно, что теперь «натуралисты» посчитают его, лейтенанта, за некое подобие предателя. Он ведь обещал не открывать тайну их общества. Поэтому Шакулин слегка потупился и искоса поглядывал за разворачивающейся дискуссией.

– Зачем вы предлагали лейтенанту свои документы по оборотню? – продолжал Листровский.

– Я хотел помочь!

– Какой у вас интерес в этом деле? Вы встречали оборотня?

– Нет, никогда! У меня нет интереса!

– А у кого есть? – Листровский приподнялся со стула, как бы нависнув над Нестеровым.

И эффект сработал. Нестеров, казалось, замялся. Хотя, если ни у кого не было интереса, то ответ был очевиден. И должен был прозвучать через секунду-две после вопроса.

Нестеров смотрел на Листровского и хлопал глазами.

– У кого есть интерес? – более вкрадчиво спросил капитан, еще больше подавшись на директора музея.

Тот понял, что его съели. Нестеров секунд десять судорожно думал, видимо, вычисляя последствия.

– Мой друг, – сказал он. – Глазьев Владимир Дмитриевич. У него возможно есть личные интересы в этом деле. – Нестеров осел в кресле.

– Какие? – Листровский пока садиться на место не собирался.

– Спросите лучше у него, – с поверженным видом промолвил Нестеров.

– Хорошо. – Листровский присел на свой стул. – А вы, что вы еще знаете об оборотне?

– Я его естественно не встречал. Все что я знаю, я уже рассказал лейтенанту, – он кивнул на Шакулина. – Я просто хотел помочь. – В его интонации мелькнули нотки обиды.

– Вы имеете представление о том, как можно убить оборотня? – уже спокойным тоном спросил Листровский.

– Возможно, серебряная пуля, так пишут в книжках. – Нестеров теперь смотрел куда-то себе на колени и взгляда больше не поднимал.

Листровский ухмыльнулся уголком рта.

– А конкретно вашего оборотня, чем убить?

– Понятия не имею, раньше он сам пропадал.

– То было раньше, – как-то угрожающе произнес Листровский.

Капитан еще несколько секунд внимательно смотрел на потупившегося Нестерова, будто оценивая, что еще можно выжать из этого субъекта, и насколько он был правдив.

– Адрес Глазьева знаете, чтобы мне не мотаться в контору?

Нестеров неохотно потянулся за листком бумаги и ручкой.

– Вот, – протянул он Листровскому листок с адресом.

Капитан внимательно вгляделся в написанное.

– Что нам грозит? – вдруг спросил Нестеров.

Листровский убрал в карман полученный клочок бумаги.

– Ничего, если будете сотрудничать с нами, отвечать на все вопросы, не говорить загадками и не пытаться нас запутывать.

– Да, мы и не пытались, – пробурчал себе под нос директор музея.

Листровский одернул форму и показал жестом Шакулину, что они уходят.

– Думаю, еще увидимся, товарищ Нестеров, – закончил разговор капитан и двинулся к выходу.

Но Шакулин не торопился последовать за ним.

– Скажите, Валерий Викторович, где я могу взять записи приказчиков Мосоловых? Ну, те, что они делали при строительстве завода. Про историю с потерявшимся Вороновым хочу почитать.

– Ах, это там, – отреагировал Нестеров, показав на свой шкаф в кабинете. – Они сплетены. Такой, бордовый корешок. Возьмите сами.

Шакулин подошел к шкафу, ему в глаза снова бросилась страшная маска Вуду. Недолго поискал, и вынул нужную ему переплетенную книгу.

– Спасибо, я верну.

Нестеров только кивнул головой. Кгбэшники вышли из кабинета.

Они остановились на ступенях крыльца.

– Этот ничего не знает, – констатировал Листровский. – Либо он просто марионетка, и общество реально работает на чьи-то иные цели, либо они просто кружок по интересам.

– Ну, Анодин, вряд ли может быть тайным кукловодом, – стал рассуждать Шакулин, бросив взгляд на окна здания, чтобы их не подслушивали. – Он тюфяк на вид, умный мужик, но какой-то неестественной силы воли в нем нет. Другое дело – Моляка и Глазьев.

– Кстати, я еще не до конца разобрался с вашим бритым психиатром. Надо будет к нему заехать. – Листровский закурил сигарету, поглядывая на часы.

– Можно, я к нему сначала схожу, Евгений Палыч?

– Зачем?

– Поинтересуюсь состоянием Коробова.

– Какое нам дело до его состояния? Мы давеча сами видели, как выглядит то, что на него напало.

Шакулин чуть замялся.

– Ну-у-у, – протянул он. – У меня есть некоторые соображения. Я хотел бы их подтвердить.

– Яснее, лейтенант?

Шакулин выдохнул, подготавливая ответ.

– Моляка говорил постоянно о неких голосах, которые слышат туристы, войдя в долину.

– И что?

– Перед нападением, буквально минуты за две, я слышал чей-то голос. Я еще подумал, что это кто-то из вас заметил объект и произнес вслух фразу.

Листровский с прищуром недоверия вгляделся в лицо лейтенанта.

– Да, да, – продолжил Шакулин. – Чей-то голос совершенно четко мне сказал: «Он идет», или что-то вроде того. Причем несколько раз.

– Сергей, по-моему, вы просто придремали тогда. Может, во сне причудилось?

– Но я слышал! – уже более возбужденно произнес лейтенант. – Если вы теперь допускаете существование оборотня, то почему не допускаете существование иных непонятных вещей, творящихся в долине?

Листровский выбросил окурок в мусорное ведро, стоявшее рядом с входом.

– Если я спрашивал Нестерова об оборотне, это не значит, что существо, которое выкосило половину нашего отряда, есть оборотень. Кто его знает, что это! Слышали вы голоса или нет – дело десятое. Наша цель – существо! Пусть он будет называться для легкости восприятия оборотнем. А ваш разговор, я боюсь, может спугнуть Моляку. Мне нужно лично с ним повстречаться завтра. Я не считаю, что его задачи связаны исключительно с наукой и психиатрией. Должно быть что-то еще. Слишком взгляд у него неправильный, и манера поведения, как у доминирующего вида. Он явно знает больше, чем мы, потому так и держится.

– Может, все психиатры так держатся? – Шакулин был не совсем доволен.

– В любом случае, одному вам идти не стоит. Пойдете со мной завтра и спросите все, что хотите. Я ясно выразился?

– Ясно, – коротко ответил Шакулин.

– Хорошо, сейчас я поеду к Глазьеву, а вы направляйтесь в контору. Найдите Барышкова. Я вернусь к 18 вечера. Обсудим наши дальнейшие действия. Сейчас 14 часов. – Листровский почему-то посмотрел на солнце. – А теперь расскажите мне о Глазьеве.

Шакулин думал о чем-то своем, поэтому стал отвечать не сразу.

– На вид очень спокойный мужик, очень спокойный. Такой, настоящий, как скала. На первой встрече, когда я пришел к ним в музей, вел себя почти незаметно, сидел, слушал. Одевается просто, взгляд открытый, рукопожатие крепкое. Положительное впечатление оставляет. У меня вообще не было никаких тайных мыслей на счет него. Но вот когда я ходил спрашивать у «натуралистов» про географию местности, он был каким-то заведенным. Был очень недоволен, что вход в долину запрещен. Сразу допетрил, что мы задумали ловить оборотня. И с неким злорадством отметил, что мы вряд ли его поймаем.

– А вот это уже интересно, – вставил Листровский.

– Будто даже он на стороне оборотня, а не на нашей. Долго что-то пыхтел, пока мне Анодин про особенности местности рассказывал. Потом как-то резко оборвал и сказал, что наш единственный шанс – загнать оборотня на курумник. Дескать, в лесу оборотень сделает нас очень легко.

– Знал, что говорил, – Листровский потер рукой подбородок. – Я думаю, он его встречал. А завелся из-за того, что как охотник хочет сам пригреть зверя. А мы могли лишить его трофея. Или, возможно, у него личные счеты с оборотнем. Ведь его родственники постоянно сталкивались с гадом, если верить дневникам.

С минуту они стояли, каждый думая о своем.

– В любом случае, он что-то знает, – заключил Листровский. – Все, я к нему. – Капитан направился к машине.

Шакулин же, досмотрев, как «Волга» отъехала от музея, двинулся в своем направлении.

Он решил нарушить указание начальства и все-таки навестить Моляку. Теперь в его голове, наконец, все сложилось. Оборотень все-таки есть, и он, кажется, неуязвим. «Иван и Зина» – тоже реальность. Но в прошедшем времени.

Номер один оказался оборотнем, а не мутировавшей «Зиной», Шакулин был в этом убежден. Номер два, то есть «Иван», был уничтожен. Экспертиза показала полное соответствие отпечатков и размера челюстей номеров один и два соответственно отпечаткам оборотня и «Ивана», каждый из которых успел приложить лапу к кому-нибудь из убитых в тот ненастный вечерок на курумнике. Так что, никого третьего не существует. То есть «Зина» таки была подстрелена еще в 65-м году, при побеге. Ясно становилось еще и другое, лешие отходили на дальний план, даже если они и существовали. Очевидно, что никаких нападений они не совершали.

Итак, Шакулина интересовали следующие вещи. Оборотень существует, и они не смогли его убить. Судя по всему, он появляется на Таганае каким-то таинственным образом, и не менее таинственным – пропадает. Только в 24-м году его застрелили. Но его ли? Отсюда вопрос – механизм появления и исчезновения оборотня. Но к Моляке Шакулин шел по иному поводу. Голоса, которые звучат в голове туристов в долине, и которые прозвучали в его голове за несколько секунд до нападения оборотня. Что это за голоса? Почему они предупреждали его? Как это вообще возможно?

– Я к доктору Моляке, – сказал он, подойдя к дежурной в психиатрической клинике.

– Он у себя, – быстро отрапортовала дежурная при виде человека в кгбэшной форме, и уже хотела начать объяснять, как пройти, но Шакулин ее прервал. Он знал, куда идти.

Когда Шакулин вошел в кабинет, Моляка сидел за своим столом и внимательно изучал длинную ленту какой-то диаграммы.

– Проходите, товарищ лейтенант. – Моляка поднялся с места, как всегда хитро улыбнулся и протянул чекисту руку для приветствия.

– Холодные у вас руки, – заметил Шакулин.

– Наверное. Мне многие об этом говорят. – Моляка уселся обратно за стол, Шакулин сел напротив на неказистый деревянный стул. – Вы по Коробову душу пришли?

– Да нет, у меня есть более деликатный вопрос.

– Х-м, это какой же? – Моляка положил перед собой руки, что означало – «готов слушать».

Они смотрели друг другу в глаза, пока никого это не смущало.

– Я был в долине, – начал Шакулин. – И что самое любопытное, я слышал те голоса, о которых вы рассказывали.

По Моляке было заметно, что он крайне заинтересован.

– Вы предлагаете мне дальше самому продолжить? – Шакулин вообще-то ожидал, что тут же на него посыплется град вопросов от самого доктора.

– Хорошо, давайте иначе, – отреагировал доктор. – Где это было?

– На курумнике. Примерно, напротив Двуглавой сопки.

Моляка удивленно выпятил вперед нижнюю губу.

– Новое место, – он чуть качнул головой. – Так-так. Как звучал голос? Был металлический оттенок?

Глаза Шакулина забегали, он как-то и забыл про эту деталь.

– Не могу точно сказать. В целом, голос мне показался достаточно очеловеченным. Признаюсь, я был в легкой дреме. Но голос прозвучал очень ясно. Я подумал, что говорит кто-то из окружающих.

– Что сказал голос?

Шакулин чуть призадумался.

– Опять же, не могу точно вспомнить. Но это было коротко, по теме и емко.

– Значит, вы дремали?

– Да.

– А вы не считаете, что голос принадлежал кому-то из тех, кто был в тот момент рядом с вами?

– Нет, они молчали. И потом голос сказал именно то, что было нужно в той ситуации.

Моляка ухмыльнулся.

– А фразу не хотите изложить?

– Не могу, доктор, – Шакулин чуть помедлил. – Голос меня предупредил о том, что начало происходить буквально через пару минут.

– И о том, что произошло, вы естественно тоже не можете мне рассказать?

– Ну, разумеется, вы же понимаете, служба.

– Понимаю, – протянул Моляка, о чем-то думая. – И что же вы хотите от меня?

– Вы знаете природу этих голосов? Ведь заметьте, я их слышал в районе совсем далеком от треугольника Долгий Мыс – Круглица – Дальний, который вы обозначали раньше. Я имею в виду, что возможно источник не ограничивается сидением в Большом Логе и его округе?

– Ну что же, – на лице Моляки по-прежнему гуляла эта его вечная хитрая улыбка-ухмылка. – Я не знаю, что является источником, но мне кажется, я знаю, кто может слышать эти голоса.

Шакулин устремил вопросительный взгляд на доктора.

– Хотите, я и вас проверю, товарищ лейтенант? Если энцефаллограмма вашего мозга покажет то же, что и у других, мы еще больше подтвердим мою теорию.

– А что это?

– Что? Элетроэнцефалография? Сейчас поясню. Вам на голове закрепят ряд датчиков. Вы спокойно ляжете, а прибор будет снимать показатели работы мозга, улавливая его электрические импульсы. Прибор новый, но я не думал, что людей из вашего ведомства не исследуют на нем.

– Ах, ну да! Было дело, два года назад.

– Ну, тогда пойдемте. – Моляка вышел из-за стола. – Я вас отведу.

Через полчаса они снова сидели в кабинете Моляки.

– Поздравляю вас, товарищ лейтенант, ваша теменная доля тоже весьма активна, как и у всех других, кто слышал голоса и попал мне в руки.

– Поподробнее, – Шакулин поднялся со стула и встал рядом с рабочим местом Моляки.

– Смотрите, – доктор развернул длинную ленту энцефалограммы. – Вот эта линия показывает активность вашей теменной доли мозга. У большинства людей ее колебания не зашкаливают. У вас же частота и амплитуда более существенны. Ваши волны очень похожи на волны прочих людей, слышавших голоса. – Моляка открыл лежавшую на столе папку. – Здесь энцефалограммы таких, как вы. Видите, линия теменной доли ведет себя активно. У вас еще далеко не самый характерный случай. К примеру, гляньте на эту. – Моляка развернул сверток чьей-то диаграммы.

– М-да, серьезно, – проговорил Шакулин, рассматривая линию этого неизвестного пациента. – Почти буря в голове.

– Точно. Он и ведет себя также.

– А кто это? – поинтересовался Шакулин.

– А это ваш Коробов! – глаза Моляки довольно сверкнули.

– Это его?!!!

– Да. Нам еще пришла его карточка из Свердловска. Оказывается, он и раньше наблюдался в клинике с диагнозом – эпи-фактор с периодическими острыми приступами дежа вю.

– Что это значит?

– У него склонность к эпилепсии, но он ей не страдает, только склонность. Однако энцефалограммы сделанные ему два года назад и пять лет назад – гораздо спокойнее. Нынешняя же – зашкаливает.

– То есть после того похода, его мозг стал работать иначе?

– Это мягко сказано. Абсолютно иначе. Он выдает на несколько порядков больше электрических импульсов.

Шакулин в задумчивости сел обратно на стул.

– Кстати, а как себя ведет сам больной? – спросил лейтенант. – По-прежнему ничего не говорит?

Моляка расплылся в своей улыбке и откинулся на спинку кресла.

– Всю последнюю неделю его поведение очень примечательно, особенно во сне. Хотите взглянуть? Это лучше своими глазами увидеть?

– А что конкретно с ним происходит?

– Лучше придите, товарищ лейтенант, посмотрите. Неизгладимое впечатление. Это трудно описать.

Шакулин сверился с часами. Есть ли у него время прийти ночью глянуть на выкрутасы сумасшедшего? Что это даст?

– Я подумаю, – ответил Шакулин. – Возможно, мы придем вместе с капитаном.

По лицу Моляки пробежал легкий скепсис. Видимо, капитана он не слишком хотел видеть.

– Ладно, приходите вдвоем.

Но Шакулин уже обдумывал что-то другое. Результаты исследований Коробова натолкнули его на одну мысль.

– Мне необходимы некоторые сведения от вас, Алексей Алексеевич. В вашей больнице есть архив?

– Безусловно.

– Там могут находиться карточки больных за 20-ые годы?

– Ха. Такие старые? Зачем вам?

– Мне нужно узнать, наблюдался ли у психиатра некий Порфирьев Василий Егорович.

– Лейтенант, в те времена психиатрия не была развита, тем более во времена становления СССР. Сами понимаете, этому уделялось последнее внимание. Даже если человек нуждался в помощи, ему, по сути, некуда было обращаться. Наша клиника была построена в 37-м году.

– То есть, бесполезно?

– Ну, почему же, есть шанс. В 20-ые годы в городе практиковал всего один психиатр, доктор Лемешев. Когда он отошел от дел, то сдал оставшиеся карточки пациентов, которые у него наблюдались, в клинику. Правда, многое уже выбросили.

– Но все-таки поискать можно?

– Давайте координаты, как его звали?

Шакулин стал быстро писать на листке фамилию и инициалы. Потом остановился, и стал под Порфирьевым писать фамилии людей, ставших жертвами оборотня за последние 3 года, он их помнил наизусть.

– А заодно, но уже в текущей картотеке, проверьте, наблюдались ли вот эти люди у вас.

– Ну, это уже займет время.

– Сколько?

– Пожалуй, полчаса.

Шакулин снова кинул взгляд на часы. 16-00. У него есть еще два часа до встречи с Листровским и Барышковым в конторе.

– Я подожду.

– Ваш Порфирьев наблюдался у доктора Лемешева, – Моляка потряс, находившейся у него в руках тонкой полностью пожелтевшей карточкой, вернувшись из архива. – Это большая удача, что карточку не выкинули. А вот все остальные из списка никогда у нас не значились, у психиатров не наблюдались. – Он плюхнулся в свое кресло.

Шакулин тут же оказался рядом.

– Сейчас узнаем, чем там болел этот дед, – комментировал Моляка, переворачивая пожухшие листы бумаги. – Где же он диагноз писал? А вот, – он ткнул пальцем в запись в самом конце карточки позади основного текста.

Шакулин напряг все свое зрение, но разобрать ничего не смог.

– Доктор, что там написано? Я эти каракули никогда не понимал.

– Х-м, – Моляка непроизвольно почесал висок. – Очень странно.

– Что там? Что? – c нетерпением спрашивал Шакулин.

– Там… там тоже самое, что и у Коробова. Подверженность эпилепсии слабо выражена, – Моляка медленно читал диагноз, – приступов эпилепсии не выявлено, наличие частых острых приступов повторных видений обстановки, в скобочках «дежа вю». – Доктор поднял глаза на Шакулина. – В принципе, это абсолютно то же самое. Все, как у Коробова.

Лейтенант выпрямился. А вот это было крайне интересно. Моляка продолжал смотреть на него, видимо, ожидая хоть каких-то объяснений, но напрасно.

– Тогда, мы придем к вам ближе к ночи. Посмотрим на поведение Коробова. – Шакулин протянул Моляке руку. – Большое спасибо, доктор. Это очень ценно. То, что вы сегодня для меня сделали.

Моляка пожал руку Шакулина.

– То есть вы мне опять же ничего не расскажите? Так не честно, лейтенант!

– Служба, Алексей Алексеич. Возможно, позже. – Шакулин отпустил руку Моляки и направился к выходу из кабинета.

– Если это как-то касается моего больного Коробова, я ведь должен знать! – кинул вдогонку Моляка.

Шакулин остановился в дверях. И вернулся обратно к столу Моляки.

– Я возьму ее? – он указал на карточку Порфирьева.

– Кто же вам помешает.

– До вечера, доктор!

– Буду ждать, – хмыкнул Моляка, не довольный тем, что его попользовали, но ничего не сказали.

Шакулин спешил обратно в контору. Ему казалось, что он очень близок к открытию механизма возникновения оборотня. Что же до механизма аннигиляции оборотня, то в этом может поспособствовать Листровский.

Капитан наконец нашел тот дом, что был указан Нестеровым на бумажке. Оказалось, что Глазьев жил в аккуратном на вид, бревенчатом доме в Пушкинском поселке, на самой окраине города. Калитка была открыта, сквозь деревянный забор не было видно никаких сторожевых собак. Ни звонить, ни стучать было не во что. Листровский окинул взглядом участок за оградой и решил зайти. Заскрипела домовая дверь, капитан остановился рядом с калиткой. На крыльцо вышел Глазьев.

– Капитан КГБ Листровский, – уже второй раз за день представился таким образом капитан. – Вы, Глазьев Владимир Дмитриевич?

– Да, я. – Глазьев был в невзрачных коричневых шароварах на подтяжках и клетчатой рубахе. – Вы ко мне?

– Мне нужно с вами переговорить.

– Что ж, проходите. – Глазьев открыл дверь, приглашая гостя войти.

Листровский двинулся к хозяину. Оба смерили себя холодными взглядами.

– Проходите налево, – сухо проговорил Глазьев, – на кухню, разуваться не надо.

Листровский ощутил специфический запах дома. Он есть практически в каждом доме, но в этом – запах был приятным. Не то, что обычно. Особого впечатления прихожая не производила. Небольшое трюмо с зеркалом, несколько пар обуви, грязный половичок. Сама прихожая от остальной жилой части огораживалась шторами, а-ля старые длинные тряпки. Кухня была достаточно просторной, побольше, чем в массово возводимых хрущевках.

– Присаживайтесь! – Глазьев показал на табуретки, стоящие вокруг прямоугольного стола. – Чай будете?

– Не откажусь, – Листровский одернул форму и сел на понравившуюся табуретку.

Глазьев стал возиться в навесных шкафах.

– Что вы хотели у меня узнать? – поинтересовался он.

– Я хотел с вами поговорить про оборотня, – после некоторой паузы, рассказал цель своего прихода капитан.

Глазьев, стоя спиной к Листровскому, как-то странно замер на мгновение.

– Спрашивайте.

– Ну, хорошо, – начал капитан, которому все-таки хотелось видеть лицо хозяина, а не другую часть его тела. – Вы встречались с оборотнем, так сказать, лично?

– Нет, – почти безразлично ответил Глазьев и стал разливать заваренный напиток по чашкам. – То, что происходит нынче, для меня впервые.

– Я знаю, что ваши близкие родственники с ним встречались раньше.

– Было дело, – Глазьев наконец развернулся с чашками в руках и водрузился за стол, напротив капитана. – Мой дед, видел его так же, как я вас. Ну, разве что вы поближе сидите.

– Понятно. Как вы думаете, что это или кто это?

Глазьев выразительно отхлебнул чаю и глянул в окно, будто там был написан текст для его речи.

– Здесь не так все просто, как может казаться. – Он поправил соскочившую лямку подтяжек. – Если вы его видели, то понимаете, что это никакой не волк. А оборотнем считался человек в полнолуние оборачивавшийся в волка. Этот же – зверь иной. На волка он похож разве что мордой, и то не особо.

– Вы же его не видели?

– Я слышал рассказы деда и видел рисунки отца. Если на деда этот зверь напал, но жизнь сохранил, то отец в 20-х годах сам охотился на него.

Листровский удивленно приподнял правую бровь. Глазьев как раз в этот момент оторвался от созерцания обстановки за окном.

– Да, да. Когда началась эта канитель сразу после гражданской войны, когда оборотень снова вернулся, мой отец часто пытался выследить его. Даже пулю серебряную отлил, как по поверьям. Но все было без толку. Отец дважды напарывался случайно на зверя и каждый раз ему приходилось спешно бежать. Он рассказывал, что при виде оборотня у него все тело застывало, страх был такой, что руки отмирали. А мой отец бесстрашный охотник был, на медведя один ходил! А тут такое! Говорил, что оборотень просто огромен и невероятно уродлив. На задних лапах передвигается, а передние, как у обезьяны болтаются.

– Он стрелял в него?

– Стрелял пару раз. Говорил, что попадал. Но зверю было как будто безразлично.

– Серебряной стрелял? – с небольшой ухмылкой спросил Листровский.

– Ей он и попал. Так что, если не промазал, то… – Глазьев махнул рукой.

– Как вы считаете, как его убить?

– Хотел бы я это сделать, – на лице Глазьева мелькнула какая-то тень. – Но тут не все так просто. – Охотник остановил свой рассказ и прямо посмотрел в глаза Листровскому. – Вы ведь его встречали? Стреляли?

– Стреляли, – через паузу подтвердил капитан. – Наш снайпер всадил в него около пятнадцати пуль. Автоматчики расстреляли почти все магазины. Даже крови не нашли потом.

– То-то и оно! – Глазьев вернулся к созерцанию окна. – С ним иначе надо. – Он почесал свою ухоженную бороду. – Хотите сделку?

– Вы предлагаете сделку КГБ?

– Вам нужно то же самое, что и мне. Мы оба хотим убить оборотня. Я хочу, чтобы финальной стала моя пуля.

– Вам нужен трофей?

– Нет. Мне нужно закончить дело деда и отца.

– Принцип, значит?

– Пусть будет он.

– Если я вам предоставлю такую возможность, что получу взамен? – капитан пристально смотрел на охотника, взгляд которого все так же блуждал по пространству за окном.

– Мой прадед, а потом и дед с отцом, – начал Глазьев, – водили по роду своей охотничьей деятельности знакомства с лесными раскольниками. Эти отшельники и сейчас там живут. – Глазьев махнул рукой в сторону долины. – Если вы мне даете честное слово, что тайна раскольничьих скитов останется не раскрытой, я вас с лейтенантом отведу к ним. Возможно, вам станет яснее, с кем вы имеете дело.

– А я вас за это должен внедрить в отряд, который займется уничтожением оборотня?

– Называйте, как хотите. Захотите силой меня заставить отвести вас к отшельникам, я даже под пытками не сознаюсь, где они селятся.

– Пыток не нужно. – Листровский погрузился в раздумья и то же, как-то автоматически уставился в окно. – Ну, хорошо. Я гарантирую, что секрет их месторасположения не выйдет за пределы меня и моего коллеги. В отчете наше путешествие значиться не будет. Только у меня есть одно дополнение. Прежде чем отвести нас в заданный район, я хочу с вашей помощью, как проводника, взглянуть на всю долину с самой выгодной позиции. Откуда это лучше всего сделать?

Оба вернули взгляды с окна друг на друга.

– Монблан, – произнес Глазьев. – Там самый лучший вид.

– Знакомая гора. Когда стартуем?

– Сначала я должен сам сходить к раскольникам. Если они откажутся говорить, ничего не выйдет. Давайте, на послезавтра планировать.

– Нам, чем быстрее, тем лучше. – Капитан встал из-за стола и протянул руку. – Скрепляем?

Глазьев тоже встал, его лицо все так же не выражало ни малейшего энтузиазма, а даже некоторое безразличие.

– Скрепляем, – охотник крепко пожал руку кгбэшника. – Но мне нужно, чтобы меня не расстреляли ваши солдаты, когда двинусь в долину.

– Я напишу вам пропуск и извещу всех, чтобы вас не трогали и не следили за вами.

Капитан направился к выходу.

Глазьев не вызвал у него никаких подозрений, его мотивы в целом тоже были ясны. Это старорусское «Я должен закончить дело моего отца и моего деда!» больше подходило для потомственного морского офицера, а не для охотника. Хотя одиозная фигура зверя-оборотня, конечно, заманчивая цель жизни.

За один день капитан лично познакомился с двумя значимыми фигурами кружка натуралистов, оба не произвели на него серьезного впечатления. Нестеров и вовсе сдулся под нажимом, даже можно сказать, сдал друга. Глазьев не стал спрашивать, с чего к нему пожаловал Листровский. Видимо, и так был готов, что рано или поздно к нему зайдут. Из рассказов Шакулина у капитана еще возникали мысли о некоей значимой роли натуралистов в деле оборотня. Но теперь их роль можно было максимум оценить, как сопутствующую, не больше. Видимо, впечатлительность лейтенанта сказалась. Да, и возможно в присутствии молодого лейтенантика эти зрелые люди распушали хвосты, которые тут же поджимали при виде жесткого капитана с Лубянки.

Оставался еще Моляка, следящий за первым пострадавшим от оборотня, но его мотивы Листровский теперь оценивал, как чисто профессиональные, а поведение доктора, как некую браваду интеллектуала, которому удалось кое-чего добиться для своих тридцати с небольшим лет. Итак, натуралисты просто интересуются оборотнем, каждый в своем роде, лишь Глазьев интересуется им напрямую. С барнаульскими псами-мутантами все кончено, кажется. Наличие в лесах «Зины» Листровский отметал, экспертиза показывала, что все убийства были произведены «Иваном» и неизвестным существом. В целом, для Листровского общая ситуация прояснялась.

Была одна серьезная проблема, неизвестное существо поразительно устойчиво к свинцу. К тому же есть задание поймать оборотня живьем. Вот это было лихо! Как он должен это сделать? Загнать зверя в клетку? Поймать в ловушку? Листровский мысленно поставил галочку над последним вопросом. Поймать в ловушку, это вполне реально. Волчья яма, к примеру.

Интересно, а кто возьмет верх, если Листровский не сможет за две недели дать результатов? «Серый кардинал», курирующий атомный проект, или мадам из секретной научной службы, которой существо нужно целым? Пожалуй, атомный проект весомее. Хотя кто его знает, что там известно о природе существа «секретникам». Если оборотень пуленепробиваемый, то что они хотят? Установить состав его кожи? Новая броня?

За этими размышлениями он подъехал к зданию конторы. На крыльце с сияющим лицом, подергивая в нетерпении ногами, стоял Шакулин. Капитан, не спеша, вылез из «Волги», закрыл дверь и начал подниматься по ступенькам крыльца.

– Евгений Палыч, вы будете ругаться, но то, что мне удалось узнать… Я уверен, мы уже где-то рядом.

– Рядом с чем?

Они не стали останавливаться, а говорили по ходу, двигаясь по коридорам здания.

– Я был у Моляки. – Листровский искоса недовольно посмотрел на лейтенанта, но Шакулин решил не прерываться, а продолжать дальше. – Вы сейчас ахните! Появление оборотня в 20-м году было отмечено нападением на двоих людей. Помните записку начальника продотряда Хлебовцева? Его отряд наткнулся как раз на их трупы на Старой Киалимской дороге. Так вот, один из пострадавших был без головы, а второй вроде как просто замерз. Этот второй, по фамилии Порфирьев, наблюдался тогда у местного психиатра, и у него тот же диагноз, что и у нашего Коробова! Друга Коробова тоже убил оборотень, но сам Коробов якобы умер от остановки сердца, но фактически был в коме, а затем воскрес. Мы имеем дело, с одинаковым началом в обоих случаях, сейчас и тогда, в 20-х годах. При первом нападении один из пострадавших остается без видимых повреждений, и каждый раз такой субъект является пациентом психиатра, и имеет диагноз, сейчас зачитаю, «наличие эпи-фактора с острыми приступами дежа вю».

– И что это нам дает?

Они подошли к двери в кабинет.

– Пока не знаю, но ведь это как минимум должно что-то означать!

В кабинете их ждал Барышков. Он лениво вертел в руках использованную гильзу, которую всегда носил в нагрудном кармане.

– Оборотень не трогает психбольных? – спросил с серьезным видом Листровский.

– Возможно. Но, по-моему, здесь главное, что такое происходит в самом начале. Ведь эти случаи первые в каждом его пришествии.

Оба приземлились в кресла для посетителей, прямо напротив Барышкова.

– Барышков, у тебя в отряде много психов? – поинтересовался капитан.

– Все. – Барышкову после потери четверых подчиненных было явно не до шуток. – После того, что мы видели, мы можем все считаться психами. Как еще нам только поверили?!

– Сразу у большого числа людей одинаковых галлюцинаций не бывает. – Листровский взял в руки пепельницу и полез за сигаретами. – Есть одна идея, а что, если нам заманить нашего знакомого в ловушку, типа волчьей ямы?

– Яма на камнях? – Барышков перестал играться гильзой.

– В лесу, или на открытой поляне. Помните, на кордоне свободное пространство?

– Дикие звери не выходят к человеческим жилищам, если только они не очень голодны. А наш красавец не выглядел оглодавшим. – Барышков явно не испытывал никакого энтузиазма.

Листровский устало потер брови.

– И все-таки я думаю, это неплохой шанс поймать его. Яма, правда, нужна очень глубокая, метров пять-шесть. Как вы думаете, слой почвы в лесистых местах позволит настолько глубоко капнуть?

И Барышков, и Шакулин пожали плечами.

– На кордоне ведь осталась пара лесников вместе с нашими, – продолжил лейтенант. – Возможно, они могут сказать, в каком месте можно вырыть что-то подобное.

– Иван, когда отправляешься на кордон? – спросил Листровский.

– Вечером. – Барышков сунул гильзу обратно в карман.

– В общем, ты посмотри там. Может, на самом кордоне соорудить. Может, лесники что подскажут.

– Ну, а толку? – вспылил Барышков. – Ну, попадет в яму, а дальше что? Усыпить? Так его даже пули не берут?!

– Ничего, возьмут, – спокойно заметил Листровский. – Посидит в яме, а мы, глядишь, узнаем, как его нейтрализовать. – Он повернулся к Шакулину. – Я говорил с Глазьевым. Послезавтра идем в долину, он нас отведет кое-куда. А тебе Иван задание, – он снова обратился к Барышкову. – Завтра один наш штатский человечек двинется по долине. Я выдам ему пропуск, чтобы его на входах не остановили. Хотя, думаю, он может войти в любом месте. А ты передай своим орлам, чтобы его не трогали, и следить, тоже не вздумали. Рост 185, крепкий мужик, лет сорока, брюнет с окладистой бородой. Скорее всего, будет с ружьем, он охотник. Фотографию я не взял по дурости. Сейчас искать долго. Запомнил его характеристики?

– Запомнил, – подтвердил Барышков.

– Евгений Палыч, – обратился Шакулин. – Надо бы сходить на ночь в клинику к Моляке. Он говорит, что с нашим Коробовым ночью происходят какие-то любопытные вещи.

– И что же он делает? – уточнил Листровский.

– Моляка утверждает, что это все лучше своими глазами увидеть. Я ведь не до конца рассказал. Коробов еще до похода на Таганай периодически обследовался у психиатра, диагноз я говорил.

– У-у-у, – протянул Барышков. – Вот вы с чего про психов стали нести. Я тогда пошел. Психов мне еще не хватало. – Он поднялся и пожал руки обоим кгбэшникам.

– Помни, про моего охотника завтра. Чуть что, сразу выходи на связь, – дал последние указания Листровский.

– Будет сделано, – с легким дружелюбным смешком ответил Барышков и вышел из кабинета.

– Ну, так что там Коробов, Сергей?

– Коробов наблюдался и до похода, и ему два года назад делали энцефалограмму мозга. Но его нынешняя энцефалограмма в корне отличается от предыдущей. С его мозгом будто что-то произошло после похода. Я видел ленту с диаграммой, там буквально буря, если с другими сравнивать.

– Х-м, не знаю, чем нам может помочь умалишенный, пролежавший в коме почти год. – Листровский встал и прошелся по кабинету. – Но посмотреть можно.

– Значит, идем?

– Да. Только мне сейчас нужно отдохнуть. Когда он нас ждет?

– Ближе к ночи, говорил.

– Тогда встречаемся у клиники в одиннадцать. Я поеду домой, посплю пару часиков.

– Хорошо, я останусь, почитаю записи приказчиков Мосоловых, – Шакулин встал с кресла и взял, лежавшую на его рабочем столе бордовую книгу.

– Тебе бы в историки, лейтенант, – заметил Листровский и, собрав вещи, направился к выходу из кабинета. – В общем, до вечера!

– До вечера, товарищ капитан!

К одиннадцати стемнело, в траве играли сверчки свои привычные для этих мест трели. Был полный штиль. У ворот в психиатрическую клинику стоял Шакулин и наслаждался этой вечерней городской идиллией. Ему нравилось, когда вокруг все засыпало, и цивилизация издавала лишь редкие ненавязчивые звуки. Когда стихают люди, власть обратно возвращается к природе.

Через пару минут подъехала «Волга» Листровского. Капитан был в штатском, ему в отличие от Шакулина удалось переодеться.

– Ну, что? Он там? – подходя, спросил Листровский, видимо, имея в виду Моляку.

– Не знаю, я еще не заходил.

Они двинулись к зданию. Прямо у дежурной их ждал Моляка, как всегда, в белом халате.

– Добрый вечер! – поприветствовал он кгбэшников.

– Добрый! – отозвался капитан.

Они пожали друг другу руки, и Моляка жестом пригласил идти за ним.

– У меня есть для вас сюрприз, – на ходу сказал психиатр. – Лейтенант поймет, о чем я. – И он показал на находящуюся у него в руке старую основательно потрепанную медицинскую карточку. – Это карточка Порфирьева Василия Егоровича.

– Еще одна?! – удивился Шакулин.

– Да, еще одна. Тоже доктора Лемешева. Даты рождения пациента, насколько я помню, совпадают, первая карточка ведь у вас? Судя по всему, эта карточка, – он снова помахал древней тетрадкой, – более поздняя. Лемешев ее завел на своего пациента в 21-м году.

Шакулин демонстрировал неподдельный интерес к больничному документу, и все ждал, когда же доктор отдаст посмотреть. Ведь если это тот же Порфирьев, то, следовательно, он не замерз в 20-м году, а выжил, прямо как Коробов. Иначе, с чего вдруг на него завели новую карточку в 21-м году.

– Давайте так, – продолжил Моляка. – Я вам ее дам, но позже. Сначала понаблюдаем Коробова. Вы поймете, зачем.

– Можно хотя бы даты сверить? – Шакулин протянул руку.

– Сверьте.

Лейтенант взял тетрадку и присмотрелся к Ф.И.О. и дате рождения пациента.

– Все правильно, это он. – Шакулин глянул на Листровского, которому было абсолютно все равно.

– Не читайте только больше ничего, – предупредил Моляка, – подождите пару часиков. Уверяю, так лучше.

Сегодня от Моляки не исходило ни грамма заносчивости. И держался он не как царь среди неучей.

Они вошли в палату, где лежал Коробов. У кровати сидела медсестра. Сам Коробов спал, к его голове была прикреплена куча датчиков, от которых к стоящей рядом на столе пишущей машине шли мелкие проводки. Палата была подсвечена небольшой настольной лампой, светившей в сторону от больного. Моляка жестом показал сестре, что она может идти.

– Он спит, заснул полчаса назад, мы даем ему снотворное, – рассказал доктор.

Листровский подошел к постели вплотную и вгляделся в лицо Коробова:

– С ним вроде все в порядке.

– Пока, да, – согласился Моляка.

Шакулин остановился у пишущей машины. Она была выключена.

– Это то, о чем я думаю? – спросил лейтенант, проходивший процедуру исследования мозга в иных условиях, и не видевший самого прибора ранее.

– Да, это аппарат фиксации электрических импульсов мозга. Та самая энцефалография. – Моляка подошел к машине и включил ее.

Тут же несколько длинных тонких чертящих лап принялись выводить плавные волновые линии на длинной ленте бумаги.

– Сейчас он спит, глубокий сон, без сновидений, – констатировал доктор. – Вы присаживайтесь, – он показал на несколько удобных стульев, расставленных в палате, – возможно, придется подождать час-другой.

– А вы, что же, – садясь на стул, заметил Листровский, – каждую ночь так проводите?

– Ну, не каждую. – На лице Моляки вдруг заиграла опять его фирменная посмеивающаяся улыбка. – Только последнюю неделю, когда начались эти незабываемые события. К тому же он, – доктор кивнул на Коробова, – позволит мне в кратчайшие сроки получить докторскую степень. Игра стоит свеч.

– Вы можете, хотя бы приблизительно сказать, что происходит с больным? – Листровский растирал брови, обстановка в палате настраивала его на сон.

– Могу, но вам надо это увидеть. Если припадок так и не случится, я вам, так и быть, покажу свои записи и наблюдения предыдущих дней.

Моляка говорил размеренно и вкрадчиво, Шакулину даже показалось, что, заметив усталость капитана, доктор намеренно пытается его усыпить своими психиатрическими штучками, либо просто экспериментирует. Все-таки он был странным типом.

Время шло. Коробов спокойно посапывал на кровати. Машинка размеренно шуршала пишущими ручками по бумаге, продолжая выводить длинные пологие волны. В палате было тихо. Моляка периодически подходил к больному и возвращался обратно на свой стул. Листровский отдыхал, прикрыв глаза. Шакулин смотрел в одну точку на полу, его тоже постепенно начинало клонить в сон.

Но вдруг машинка стала попискивать, а ее пишущие стержни принялись чертить нечто более замысловатое, чем волны прибоя. Все тут же встрепенулись. Коробов не проявлял никакой активности.

– Ну, кажется, пошло, – произнес Моляка, вглядываясь в диаграмму. – Он видит сон.

В ту же секунду тело Коробова изогнулось, он выпятил грудь вверх, его голова немного наклонилась к правому плечу.

Кгбэшники подошли вплотную к кровати и встали в ногах больного.

– Он спит? – уточнил Листровский.

– Он видит сон, – с улыбкой на лице ответил Моляка, и чем-то щелкнул в пишущем аппарате.

Голова Коробова подергивалась, грудь по-прежнему была вздыблена вверх. Капитан подошел к больному и аккуратно приподнял одеяло. Кисти рук были сжаты в кулак и напряжены. Листровский опустил одеяло обратно.

– Руки сжаты в кулак, – сказал он Шакулину.

Внезапно грудь Коробова опала вниз, голова вернулась в обычное положение. Лицо больного снова, как и прежде, было обращено к потолку. Больше ничего не происходило. Пиканье машинки стало менее частым.

– Это все? – со скепсисом спросил капитан.

– Наверное, нет. – Моляка вглядывался в диаграмму.

Листровский почесал волосы и отвернулся от кровати.

– М-да, – произнес он.

Шакулин продолжал смотреть на Коробова и поэтому первым заметил, как у больного открылись веки. В потолок уставились закатившиеся глаза, только два чистых белка.

– Что это с ним? – с трепетом прошептал лейтенант.

Моляка торопливо подошел к Коробову, и нагнулся, всматриваясь в лицо.

– У него закатились глаза. Точно, сейчас начнется!

Листровский степенно вернулся к постели больного.

Грудь Коробова снова выгнулась, голова, трясясь от невидимого напряжения, повернулась уже к другому плечу. И тут же грудь опала. Затем снова вздыбилась, и опять опала. Это движение стало повторяться с завидной периодичностью.

Машинка учащенно пикала, чертя резкие амплитудные линии.

Голова Коробова дерганными движениями стала ходить из стороны в сторону, его лицо приняло какое-то странное выражение. Глаза по-прежнему смотрели только белками, но рот начал искривляться в немой борьбе, словно хотел что-то прокричать, но ему не давали, как если бы кто-то специально закрывал его ладонью.

По спине Шакулина пробежали мурашки. Ему было не по себе от такого зрелища. Листровский сощурился, глядя на это безумие.

И тут руки Коробова впились в края кровати, его туловище подскочило, тело приняло положение полусидя с упором на руки. На чекистов уставились слепые белки глаз, рот шевелился, будто произнося неведомые заклинания. Коробова сильно трясло, голова дергалась вправо-влево. Он несколько секунд невидящим взглядом смотрел на своих посетителей, затем снова упал на спину. И тут началось такое, от чего даже у Листровского волосы на загривке стали дыбом.

Тело Коробова стало извиваться на кровати, не хуже самой гибкой змеи, руки и голова в беспорядке выполняли резкие дерганные движения. Широко открытый рот пытался что-то проорать, но не мог. Выражение лица Коробова было таким, как будто на него напали все демоны разом. Пальцы на руках согнулись, приняв скрюченное положение. Эти воображаемые грабли рассекали воздух над кроватью, грозя содрать кожу с любого, кто попадет случайно под эту безумную мельницу.

Машинка на столе захлебывалась от писков. Пишущие ручки, рискуя вылететь от быстроты движений, рисовали сверху вниз длиннющие похожие на огромную пилу линии. Бумажная лента чуть ли не рвалась от напряжения под этим невиданным напором.

Коробов продолжал выгибаться в разных неимоверных позах, его кровать пронзительно скрипела. У всех на лицах читался страх. Даже Моляка, наблюдавший ранее такое же зрелище, испытывал сейчас не самые приятные чувства. Вдруг Коробов снова принял полусидячее положение и будто стал тянуться рукой к кому-то из чекистов.

– Он что нас видит?! – чуть отпрянул от кровати Листровский.

– Вряд ли, – пролепетал Моляка.

– Это пора прекращать! – с дрожью в голосе сказал капитан.

– Я бы только знал, как! – Моляка тоже был взволнован.

Лицо Коробова как будто о чем-то молило кгбэшников, рот в немом шепоте о чем-то говорил им, глаза закатившись, подергивались.

– Может он что-то говорит, капитан?! – воскликнул Шакулин, поспешно отойдя на один шаг от постели с сумасшедшим. – Вы по губам читаете?

– Ни черта он не говорит! Доктор, кончайте это!

– Я ничего не могу сделать! Он может только сам успокоиться.

Голова Коробова стала подергиваться реже, но сильней. Веки начали прикрываться. Напряжение с рук пропадало. Через несколько секунд они обмякли, и тело больного грохнулось на кровать. Рот был открыт, но теперь не казалось, что Коробов пытается что-то прокричать. Его голова дернулась еще два раза, и все закончилось. Из-под одеяла свисала обессилившая рука больного. Машинка резко остановилась, по диаграмме опять поплыли ничем неприметные размеренные волны.

Чекисты находились под впечатлением. Моляка, тоже не до конца придя в себя, вернулся к машинке энцефалографии. Все переводили дух после увиденного.

– Сегодня как-то быстро закончилось, обычно дольше длилось, – заметил немного странным голосом от пережитого волнения Моляка. – А теперь, товарищ лейтенант, возьмите, пожалуйста, карточку Порфирьева и прочтите, что там.

Не совсем понимая, какая еще сейчас может быть карточка, Шакулин подошел к стулу, на котором сидел сам и на котором оставил потертую тетрадку, когда начался припадок Коробова.

– Читайте в самом конце, там достаточно разборчиво написано, – пояснил Моляка.

Шакулин, еще не придя в себя, медленно листал карточку, и остановился на последней из заполненных страниц.

– Неизвестный тип безумия, – начал зачитывать он запись доктора Лемешева, – пациента мучают постоянные ночные припадки, все тело трясется и изгибается, руки совершают непонятные движения в воздухе, черты лица во время припадка резко изменяются, глаза закатываются, признаков эпилепсии нет. Припадок продолжается около десяти минут. В дневное время больной на внешние раздражители не реагирует, ни с кем не разговаривает, как правило, смотрит в одну точку.

Шакулин, пораженный, широко открытыми глазами уставился на Моляку.

– Я же говорил, что будет интересней прочесть после. – Доктор выдавил из себя кривую улыбку, возясь с машинкой.

Листровский искоса, но внимательно оглядел Коробова. Капитан тоже без труда уловил связь между поведением лежащего сейчас на кровати больного, и поведением Порфирьева, согласно данным карточки.

– Эти люди, каким-то образом связаны с появлением оборотня, – Шакулин показал рукой на здание клиники, после того как они с Листровским покинули Моляку и вышли на улицу. – Слишком явные совпадения. И Коробов, и Порфирьев стали первыми, на кого оборотень напал, но обоих не тронул. Оба человека до нападения страдали острыми приступами дежа вю и оба после нападения якобы умирали по неизвестным причинам, но потом внезапно воскресали и начинали вести себя, мягко говоря, неадекватно.

Листровский ничего не отвечал, а просто смотрел в звездное небо, дымя сигаретой и облокотившись на «Волгу».

– Евгений Палыч, нам надо обязательно поставить к палате Коробова охрану. Думаю, Коробов очень ценен. Если бы только удалось хоть как-то с ним поговорить.

– Сергей, наша задача поймать существо, – притормозил младшего по званию капитан. – В целом, нам с вами плевать на Коробова. Наши судьбы и карьеры зависят только от того, сумеем мы за отведенный срок выполнить задание или нет. Если мы поймаем существо, то, каким образом оно связано или не связано с Коробовым, или кем бы то ни было другим, будем разбираться не мы, а совершенно иные люди.

– Да. Но, чтобы его изловить, необходимо знать, как оно каждый раз приходит сюда, почему именно Таганай? Да, там много разных почему!

– Вы считаете, что это одно и то же существо? Даже несмотря на то, что сами мне показывали фотографию, где спецотряд ВЧК убил вашего оборотня в 24-м году. Опять занялись сверхъестественным?

Шакулин недовольно отвел взгляд, и пнул лежавший рядом с ботинком камешек. Листровский выдержал небольшую паузу, чтобы лейтенант успокоился, и стал излагать уже свою версию:

– Скорее всего, мы имеем дело, с неизвестным животным, обитающим в этих местах. Полагаю, что это особь чуть ли не единичного характера.

– Как же они размножаются? – вставил Шакулин.

– Так же, как и приобретают бронированную кожу. Ни того, ни другого я не знаю.

– Может у них, только самец охотится, а самка сидит? Ну, где-нибудь в логове? Потому люди встречают лишь одного. А может второй, это как раз кто-то из леших?! Может, здесь еще те загадочные существа примешаны?!

– О-о-о! – протянул Листровский. – Понеслась! Сергей у вас фантазия безудержная. То существо связано с Коробовым, то оно связано с еще более фантастическим другим существом! Вашего оборотня мы хотя бы видели. А вот леших, как-то нет! – Листровский даже слегка всплеснул руками, для большего эффекта. – Мы знаем следующее, – через несколько секунд продолжил капитан, – интересующий нас объект – животное неизвестного вида. Если верить вашей фотографии, его можно убить, причем пулями, на чем я бы хотел особо заострить внимание. Затем это существо обращается тут же в прах. Еще мы знаем, что появление такого животного на Таганае два раза сопровождалось странными совпадениями. Двое потерпевших избегали прямого нападения, имея определенное психическое заболевание. После контакта с животными вели себя одинаково неадекватно. Это, безусловно, интересно. Но повторяю, наша задача, поймать зверя, или хотя бы нейтрализовать его. Домыслов – много, но факты пока у нас только эти. Если в процессе нам удастся понять связь между Коробовым, Порфирьевым и животным, будет неплохо. Если мы установим, что связи нет, значит, нет. Согласны?

– Да, согласен я, – недовольно произнес Шакулин.

Листровский опять же оценивающе оглядел коллегу, выявляя, насколько он согласен, и видимо удовлетворившись, стал открывать дверь машины.

– Поехали спать! – скомандовал капитан, заводя мотор «Волги». – Послезавтра, а точнее уже завтра, нам может быть откроют пару секретов вашего оборотня.

Шакулин вошел в кабинет ровно в час дня. Листровский разрешил ему хорошенько выспаться после бессонной ночи. Сам капитан сидел за столом, погруженный в свои мысли. Они пожали друг другу руки, Шакулин присел рядом на стул.

– Я тут почитал записи приказчиков Мосоловых, – начал лейтенант, – тех, что возводили завод. Есть одна любопытная вещь. Приказчик Воронов пропал со стройки первым в сентябре 1752 года. Вроде после того, как случайно убил старуху, вышедшую из леса и угрожавшую ему проклятьем. Нашли его в октябре. С тех пор начали находить трупы других рабочих. Число пропавших постоянно росло. Правда, многие просто сбегали восвояси. Как считается, все дело кончилось весной 1753 года, когда Мосоловы вызвали на стройку священника. Но есть один момент. Священник отслужил ритуал в марте 1753 года, и в том же месяце пришибло больного Воронова, когда его транспортировали на носилках из лазарета. Причем по записям, после возвращения из леса, Воронов постоянно впадал в припадки с дикими воплями, то есть вел себя примерно, как наш Коробов вчера.

Листровский никак не реагировал, просто отстраненно глядел на настенные часы.

– Похоже, что у нас уже три одинаковых случая. – Шакулин был тоже спокоен, его тянуло в сон. Возможно, в другом состоянии он бы откровенно настаивал на схожести трех эпизодов появления на Таганае оборотня. – Хорошо бы проверить, когда скончался Порфирьев, если это хоть как-то совпадает по срокам с проведением операции ВЧК, то нам будет за что зацепиться.

– Да-да, – проговорил Листровский и закинул руки за голову. – Ночью на кордоне пропали еще двое лесников.

– А сколько их было всего?

– Трое, плюс отряд Барышкова. Вышли в двенадцать ночи что-то приладить и не вернулись. Утром нашли обоих в лесном массиве, где-то около кордона. Судя по почерку, это наша зверюга. У лесников все внутренности перемешаны. Только что звонил Барышков, он и рассказал.

Шакулин покачал головой.

– Что мы теперь, Евгений Палыч?

– Вечером выдвигаемся на кордон. Я оставлю записку Глазьеву. Пусть завтра нас там ищет, оттуда и будем стартовать по его маршруту.

– Как бы с ним самим оборотень чего не сделал. Он же сегодня в долину собирался?

– Сегодня, – кивнул Листровский. – Странно, что раньше этот зверь не лез в людные места, и частота нападений была не такой большой.

– Может, из-за того, что вход в долину закрыли? Мишеней меньше стало, особо не выберешь, в лесу не отсидишься. Может, потомство, кстати, появилось! – осенило Шакулина. – А его кормить надо.

Листровский перевел взгляд с настенных часов на Шакулина.

– Вообще – да. Неплохо, лейтенант, неплохо. Вполне реальная версия.

– А вы представляете, если они расплодятся? Если их много станет?

– Надо кончать его, вот что мне понятно. Давайте, ступайте в наш архив. Определяйтесь с датами смерти Порфирьева и операцией ВЧК. Я пока смотаюсь к Глазьеву, вдруг вернулся уже.

В кабинете зазвонил телефон.

– Это Моляка, – сказал Листровский, выслушав вводную часть звонящего, и показал Шакулину взять трубку на параллельном аппарате.

– У Коробова вчера было еще два приступа, – говорил доктор, – но меньшей интенсивности. Один – сразу, как вы ушли. Другой – где-то в три ночи.

– Скажите, а он что-нибудь ест? – спросил вдруг капитан.

– С тех пор, как он к нам поступил – вообще ничего не ест. Уже почти неделю. Только жидкое насильно вливаем ему в рот. А почему вы спросили? Мы как раз сегодня взяли у него анализы и решили капельницу поставить, а то совсем ослабнет.

– Да, так. Интересно стало, – ответил Листровский. – У вас что-нибудь еще?

– Пока все. Думал, вам может быть полезно.

– Хорошо, доктор, следите за больным. Он нам еще понадобится.

После звонка кгбэшники разошлись по заданиям с условием встретиться в кабинете вновь ближе к окончанию рабочего дня.

Листровский вернулся в кабинет вторым. Шакулин уже сидел за столом. По его выражению лица капитан определил, что лейтенант что-то накопал.

– Что у вас? – спросил Листровский, проходя к своему месту.

– Операция ВЧК проводилась с 9 апреля 1924 года. Порфирьев Василий Егорович скончался от воспаления легких 28 марта 1924 года. Получается, что раньше операции умер, как и Воронов – до освящения местности.

Листровский приземлился в кресло и потер брови.

– Это точно, Сергей? Особенно на счет операции ВЧК.

– Порфирьев – точно. Дату, когда конкретно подстрелили оборотня определить невозможно. Но началась операция 9-го апреля, в служебной записке есть сведения.

– Понятно. Ну, тогда совсем весело получается, – без особого веселья проговорил Листровский. – Нам надо ждать, когда наш Коробов совсем сойдет с ума, либо сам отойдет в мир иной. Похоже, только после смерти психов ваш оборотень начинает чувствовать пули. Может, не ставить капельницу? Ускорим процесс.

Листровский как бы оказался на той стороне, на которой обычно выступал Шакулин. На стороне сверхъестественного. А последнее его предложение было и вовсе из ряда вон. И хотя капитан вроде шутил, Шакулина оно возмутило.

– Вы теперь готовы убить человека, на основании фактов, которые раньше называли непроверенными? Или нет, вы их называли совпадениями.

– Спокойно, я пошутил, – не изменившись в лице, ответил Листровский. – Мне и сейчас все эти факты больше кажутся совпадениями. Надо ловить причину, а не разгадывать сопутствующие тайны. Может статься, что они ни к чему нас не приведут. Ведь не от молитвы же ваш оборотень перестал рабочих жрать при постройке завода! Его как минимум должны были убить. Или же все пертурбации с сумасшедшими ничего не значат. Просто сходят с ума от пережитого ужаса, потом умирают через несколько лет. При этом от вполне понятных причин. Это может вообще ничего не значить! Даже их одинаковые диагнозы! Возможно, зверь их не трогал, потому что в момент нападения эти психи как раз впадали в свое неврастеническое состояние. Ведь животные иногда пугаются такого поведения. Я знаю подобные случаи, когда за счет нестандартного поведения человек спасался от медведя или тигра. Вот и все. – Листровский немного помолчал и далее говорил уже менее эмоционально. – Глазьев уже был дома. Завтра идем к этим отшельникам-раскольникам. Через час грузовик подъедет ко входу. Возьмем охотника сразу с собой, чтобы завтра время не терять. Заодно подскажет, как лучше волчью яму соорудить на кордоне, раз уж зверюга туда зачастила.

Шакулин поморщился, видимо, отгоняя нехорошие мысли.

Глава тринадцатая. Черные монахи

Колямбо проснулся от того, что стал подмерзать. Пальцы ног почти заледенели, а в горле неприятно першило. Он открыл глаза. Было очень темно. Только сверху шла небольшая полоска света, будто он лежал в каком-то полузакрытом склепе. Память не давала никаких намеков на то, где он. Было как-то странно, но он совсем не испугался. Наверное, потому что мозг пока был наплевательски настроен к своей работе. Колямбо чуть приподнялся, и тут же понял, почему мозг халтурит. Голову пронзила острейшая боль. Он замер, дабы утихомирить спазматический импульс.

Колямбо сидел на чем-то очень неудобном. Сенсоры его таза полагали, что под задом лежат некие твердые кусочки вполне приличных размеров. Когда приступ головной боли окончательно рассеялся, Колямбо попытался аккуратно привстать. Но тут же ткнулся спиной в свод образования, в котором находился. На секунду это о чем-то напомнило. И тут в памяти Колямбо всплыла погоня кричащей твари за ним по скале. То, как он взобрался на недоступную для твари террасу. Как обнаружил грот. Как он свалился в пещерку, и… тут по его телу пробежала волна мурашек. Он вспомнил, что нащупал под собой, когда приземлился.

Следующие две секунды могли решить многое. Либо Колямбо снова мог впасть в безотчетный ужас, что очень плохо в условиях замкнутого пространства. Либо страх принял бы контролируемую форму.

Возможно, благодаря тому что мозг не был перегружен, Колямбо удалось второе. Здравый смысл взял свое. Даже если Колямбо лежал на скелете чего-то мертвого, оно ему явно не угрожало. Было страшно, но не опасно.

Колямбо вспомнил про спички и судорожно полез за ними в карман. Почти минуту продолжалось безуспешное чирканье, что сильно нервировало. В таких ситуациях кажется, что если на следующее чиркающее усилие спичка опять не зажжется, то мертвый скелет потихоньку встанет и коснется тебя костлявой лапой. Спичка, наконец, зажглась.

Прямо под ногами Колямбо валялись большие белые кости. Часть из них была сломана, видимо, им же самим при падении, но большая часть скелета осталась цела. Это казалось невероятным, но он видел перед собой скелет какого-то большого хищного животного. В какой-то момент в его голове пронеслась мысль, что это существо либо тигр, либо, что выглядело еще фантастичнее, лев. Это был явно большой хищник. Но что же могло здесь, на Урале, когда-то умереть? Ответ видимо скрывался в черепе, но он валялся в дальнем углу грота, и света от спички не хватало, чтобы вывести эту часть скелета из полутьмы.

Колямбо быстро достал вторую спичку и зажег ее от пламени первой. Он сделал два аккуратных шага, стараясь по возможности не наступать на большие кости, ступать же по мелким обломкам он не боялся. При виде черепа его глаза расширились от удивления. Он даже не ощутил страха, так как представшая ему картина была нереалистична. Череп существа был огромен, но особенно поражала раскрытая как бы в оскале челюсть с мощными зубами. Не хватало еще двух длинных клыков, и Колямбо точно решил бы, что смотрит на скелет легендарного саблезубого тигра.

Он сменил спичку. И стал внимательней разглядывать череп. Страха уже не было. Очень странная субстанция этот страх, он почему-то всегда бессилен против такой пустячной штуки как любопытство. Вдруг Колямбо заметил нечто вроде полуистлевшего кожаного ошейника. Это было уже слишком, саблезубый тигр в ошейнике! Древние люди имели неплохого домашнего сторожа! Колямбо потянулся рукой к ремешку. На ощупь его материя была очень рыхлой и податливой. Колямбо поднял небольшой ошейник поближе к лицу и прочел выдавленную надпись.

«Зина».

Пора было выбираться на свет божий. На пятый раз Колямбо удалось вскарабкаться по скользким, но достаточно пологим уступам пещеры и он вылез на террасу скалы. На ней лежал мощный покров снега. Хотя еще вчера снег едва-едва скрывал каменистую основу. Видимо, пока Колямбо валялся в пещере, здесь усиленно кружила вьюга. Он огляделся по сторонам. Если ночью и мела пурга, то сейчас было на удивление тихо и спокойно. Даже как-то умиротворенно. Хвойники нарядились в большие пушистые снежные шапки и стояли, погруженные в дневной полусон.

Часы на руке показывали полдень. Колямбо уже отвел взгляд от циферблата, но тут же вернул его обратно. Вместо пятницы в соответствующем окошечке его командирских наручных часов значился вторник. Вот это неожиданно! Буфер памяти Колямбо был абсолютно пуст. Он не понимал, что может значить наличие вторника на циферблате. Часы могли просто дать сбой при падении и непроизвольно двинуть шестеренку дней недели вперед, или же Колямбо реально находился в беспамятстве внутри пещеры целых четыре ночи. И при этом не замерз.

Что-то хрустнуло в лесу. Колямбо встрепенулся. Фиг с ним со вторником, как можно было забыть про кричащую тварь! Он прижался к стене и стал разглядывать близлежащие деревья и вслушиваться в окружающую обстановку. Кажись, там, в пещере, он видел кости такой же твари. М-да, челюсть! Хруст раздался снова, Колямбо вздрогнул. С одной из елей слетела ворона и как нагруженный оружием тяжелый бомбардировщик, полетела прочь от этого странного места. Бомбить!

– Блин, все сваливают отсюда! – чуть слышно выругался Колямбо. – Пора и мне идти куда-нибудь.

«Да, где же все люди!?» – удивлялся он про себя. «Зубарев говорил, что у Трех братьев чуть ли не по десять групп сразу тусуется! Так, если тварь здесь не объявится, надо быстро слазить».

Колямбо бегло глянул на тонкую, покрытую снегом, обледеневшую тропку-уступ, по которой, гонимый безудержным адреналином, он пришел сюда, сбегая от опасного существа, и по которой ему предстояло уже безо всякого адреналина возвращаться обратно, что сложнее.

«Может старым методом? В сугроб».

Теперь он посмотрел вниз к подножию скалы. Там лежали камни разных размеров, они были покрыты снегом, однако их рельефность отбивала последнее желание воспользоваться простым прыжком.

Через полчаса он стоял рядом со своим бывшим костром. И быстро решал, что делать дальше. Никаких следов твари видно не было, ни малейшего шороха. Какого-то неосознанного страха, который возникал в ее присутствии, Колямбо также не ощущал. В целом, все говорило за то, что надо быстро лететь к лесникам на кордон.

«Все, идем туда!»

Он принял решение и тут же чуть ли не бегом помчался вниз по склону, подальше от этого чертового места, где тишина была пронзительно тихой, и даже вороны появлялись не чаще чем раз в год и то кажется пролетом. Это нисхождение обратно к речке напомнило Колямбо ситуацию прошлой среды, когда он – удачно, а потом Димка – неудачно, по очереди слетели с одного из Трех братьев. Воспоминание штука заразная и его окончательно проснувшаяся память стала копаться в более загадочных местах видеозаписи последних дней. И, похоже, что-то нашла. Колямбо замер на полушаге, он опять почувствовал это ужасное состояние. Этот розовый тошнотворный оттенок, который пах слюнями. В его голове поползли непонятные розовые образы. И снова эта страшная открытая пасть, которую он видел как бы глазами самого обладателя пасти. У Колямбо закружилась голова, ему стало казаться, будто те деревья, что находились сейчас вокруг него, он уже когда-то видел точно в таком же положении. В нос ударил противный запах. Перед глазами все поплыло. Голову будто сдавило чем-то большим, но больно не было, было просто тяжело. Он остановился и припал на колено. Сквозь розовое безумие отрывистых образов и галлюцинаций, прошла одна мысль. «Надо просто добраться до кордона, надо к людям».

Приступ сделался немного мягче, но Колямбо по-прежнему ощущал себя жителем ватного мира. В голове гуляли непонятные розовые образы и вонючие запахи, но он как автоматический робот брел вниз, к речке. Ему нужно найти людей, они ему помогут.

Все скалы остались позади. Сегодня опять был не солнечный день, небо сковалось плотным одеялом сероватых облаков, которые сейчас казались розоватыми. Колямбо иногда поднимал на них взгляд и обратно опускал глаза к земле. Сейчас было важнее не упасть в обморок. Ему становилось то чуть лучше, то снова хуже. Тогда розовый цвет окружающего мира становился насыщенней, запах противней, образы хаотичнее и терялась координация, его начинало болтать, будто он смешал кагор с джин-тоником в немереных количествах. Но Колямбо спасало, что какая-то небольшая часть мозга противилась этому розовому мраку, и, заблокировавшись от натиска, позволяла хотя бы немного соображать и различать предметы вокруг.

И тут метрах в тридцати впереди себя, глаза Колямбо заметили человека. Точнее, всего человека видно не было. Он находился за толстой сосной, и будто бы стоял на коленях перед стволом дерева, отдыхая. Чуть в сторонке лежал рюкзак. Похоже, это был одинокий турист, решивший перевести дух перед подъемом на Три брата.

Это произвело неизгладимое впечатление на мозг Колямбо, он сам так резко удивился нежданной удаче, что розовый мир растаял. Эффект дежа-вю пропал. Колямбо, пошатываясь, быстрыми чуть кривыми шагами направился к человеку. Метров за десять он даже смог прокричать, что-то вроде:

– Эй! Эй! Я… а! Я зде…! Я зде…! Сь. Э!

Колямбо подбежал к сосне, за которой стоял на коленях отдыхавший турист и обомлел, заглянув за ствол дерева. Перед ним, облокотившись о сосну, стояло туловище, одетое в куртку и штаны. Отсутствовало самое главное – голова. На куртке виднелись замерзшие струйки крови, гораздо больше крови было рядом на снегу.

Колямбо отпрянул назад. Он быстро осмотрелся, ожидая в любую секунду нападения той самой страшной орущей твари. Но, кажется, рядом ее не было. Молчаливые ели и сосны бесстрастно смотрели на него своими сонными растительными взглядами. В этих местах они всегда смотрят на тебя исключительно безучастно. Им абсолютно все равно, что происходит под их кронами.

Колямбо еще раз обратил внимание на тело без головы. На секунду бросил взгляд на брошенный рюкзак. И без особого промедления кинулся дальше вниз по склону. Страх начинал возвращаться. Ему хотелось как можно быстрее добраться до речки, там более-менее открытое место. Оно казалось безопасным. Снег под ногами скрипел на удивление громко. Колямбо почти каждые пять секунд оборачивался, готовый увидеть позади себя несущуюся за ним тварь, которая догонит его и также бросит на сосну в попытке оторвать голову.

Тропинка сузилась, лес плотнее подступал к человеку. Теперь твари было достаточно высунуть свою лапу из чащи и схватить его за шиворот. Колямбо уже слышал отдаленное звучание воды. Это была та самая речка у развилки. Сейчас он доберется до нее. Там можно будет перевести дух. И если не окажется свежих людских следов, надо мчаться налево, к лесникам. Оставался последний поворот, и сразу за елками он увидит столь желанную водную артерию.

Колямбо еще раз оборачивается. Вроде никто не преследует. Он выбегает из-за последних перед речкой деревьев, и его глаза выхватывают из общего фона совершенно немыслимую картину. На поляне по берегам речки, а также в самой воде лежат растерзанные тела людей. Их что-то около шести или семи, трудно определить, так как некоторые из них расчленены.

Сначала Колямбо пугается, но ему тут же приходит в голову мысль, что там лежит вся его группа. Из его рта срывается крик раненного льва, и он, не успев остановиться, мчится к телам поверженных туристов. Первый, кажется, Зубарев. Колямбо различает зубаревскую коричневую куртку и его смешную шапку-сварщика. Зубарев лежит на спине, все его лицо в крови. Колямбо продолжает дико орать. Он подбегает к Зубареву, глядит в его посиневшее лицо, и понимает…, что это не Зубарев.

Колямбо в ужасе шарахнулся от мертвеца и нечаянно наступил на чью-то руку. Он почти взвизгнул от неожиданности и повернулся в сторону нового предмета. На него с глазами полными немого кошмара, смотрело лицо какой-то девушки, ее как будто догнали сзади и мощными челюстями вырвали часть плеча. Она вытянула руку, на которую он наступил, и будто бы умоляла спасти ее.

Дальше было еще хуже. Тела других туристов лежали в лужах крови в совсем неимоверных позах. Колямбо, тяжело дыша, в шоке, успевал лишь выхватывать выражения лиц мертвых людей из общего пейзажа. Странно, он вроде никого не знал, но их лица казались знакомыми.

Колямбо снова становилось дурно, в мозг начинала наползать розоватая мгла. Он как волчок крутился на месте, боясь сойти с него. И только переводил взгляд с одного тела на другое. Ему все больше казалось, что где-то видел некоторых из этих людей. Но мозг продолжал погружаться в тошнотворное бледно-розовое состояние. Окружающий мир стремительно менял свой оттенок цвета. Голова начала кружиться, разгоняясь все больше. Колямбо остановился, пытаясь снять головокружение, но деревья продолжали мчаться вокруг него, а земля принялась крениться то в одну, то в другую сторону. Кто-то поворачивал горизонт. И от этого почва, гуляла под ногами под самыми разными углами. В голову ударил тот противный запах слюней. Это было уже слишком. Перед глазами поплыли яркие розовые вспышки, и Колямбо выключился, опав на снег.

Он открыл глаза. На фоне все такого же, затянутого плотной серой пеленой неба, проплывали мохнатые заснеженные лапы елей. Колямбо ощущал, что лежит на чем-то мягком и плавно перемещается в пространстве. Он чуть приподнял голову и посмотрел вперед. Держа в руках веревку, перед ним шагал человек, одетый в черный длинный балахон, полы которого тащились прямо по сугробам. Сверху одежда неизвестного венчалась объемным капюшоном, накинутым на голову. Веревка в руках человека крепилась к какой-то штуке в ногах Колямбо. Было похоже, что его везут на чем-то, напоминающем сани.

Все это выглядело очень странно. Еще недавно он был посреди кольца мертвых туристов, а теперь его везли по чаще леса на санках. Колямбо пришла мысль, что он все же спит. Или возможно вообще умер, так как неизвестный в черном балахоне с глубоким капюшоном очень сильно смахивал со спины на проводника в иной мир.

Было бы любопытно взглянуть на лицо этого нового спутника. Если оно мертвенно белое, то все ясно. Если просто белое, но с диким безумным оскалом и не в меру красными глазами, тогда похуже.

Колямбо запрокинул голову назад. Пока что он был слишком слаб и мог руководить только движениями головы. Сзади шел еще один в аналогичном длинном балахоне и тоже в капюшоне, надвинутом прямо на глаза. Было видно только рот и подбородок. Колямбо всмотрелся в эти детали лица, сфокусировав свой взгляд настолько, насколько это было возможно сделать не протертыми от слизи глазами. Ни рот, ни подбородок не выглядели враждебными. Наоборот, Колямбо показалось, что такие черты лица характерны для спокойных уравновешенных людей.

Судя по движению капюшона позадиидущего, он заметил, что Колямбо очнулся. Человек тут же легонько свистнул. И их небольшая процессия встала. Первый в балахоне обернулся к саням. Его подбородок был на удивление похож на подбородок товарища сзади. Либо они братья, либо все подбородки, лишенные прочих черт лица максимально похожи, подумал Колямбо, и решил, что пора бы пообщаться с его новыми знакомыми. И хотя слабость его не отпускала, он вообще практически не чувствовал своих конечностей, Колямбо открыл рот и постарался, как можно четче, заплетающимся языком, выговорить свой вопрос:

– Вы и-и-и, кто-о-о?

Первый в балахоне сделал два решительных шага к Колямбо и приложил указательный палец к своему рту. Кожа неизвестного не казалась мертвенно белой, что было хорошим признаком.

Поняв смысл жеста, Колямбо не стал делать вторую попытку спросить у своих провожатых, кто они. К первому в балахоне, присоединился позадиидущий. Вблизи его кожа также не выглядела отталкивающей. У обоих был нормальный здоровый цвет лица. Любой врач в любой поликлинике был бы доволен такими цветами. Позадиидущий полез рукой под свою одежду. Колямбо, наконец, вспомнил, кто обычно носит подобный гардероб. Их носят либо старообрядцы, либо священники, особенно католические монахи. Правда, их сутаны выглядят чуть-чуть иначе. Но обозвать этих двоих монахами было как-то прикольней.

«Неплохо, меня везут католические монахи в черных сутанах! Я готов, где здесь у вас Рай?!»

Позадиидущий достал какой-то сосуд, сделанный из бересты, вывернул из него деревянную пробку, и протянул сосуд первому. Колямбо разглядел, что под излишне длинными рукавами его новых знакомых скрывались также вполне человеческие руки. Беглый осмотр показал наличие пяти пальцев на руках каждого из них. Итак, человеческий фактор подтверждался. Он хотел встретить людей, и вот он их встретил.

Первый в плаще взболтал содержимое сосуда, присел рядом с Колямбо и подставил горлышко прямо к его рту. Из сосуда пахло чем-то странным, это была явно не дистиллированная вода.

«А вот и зелье для облегчения страданий!»

– Что-о-о эт-т-т-о? – полупромычал полупрошептал Колямбо.

Но вместо ответа человек в плаще снова поднес к губам указательный палец.

Однако пить всякую непонятную дрянь, полученную от незнакомых людей, Колямбо запрещали еще в детстве. Поэтому он решил подняться с саней, взять сосуд в руки и как-то более внятным путем прояснить ситуацию. Он собрал в кулак все свои силы и напрягся, пытаясь привстать. И тут он понял, что связан. Колямбо четко ощутил, что его привязали к саням в районе ступней, каждого из запястий на руках, и кажется в районе пояса. Колямбо сделал еще пару усилий, что не оказалось незамеченным неизвестными в балахонах, но выражение их ртов и подбородков никак не изменилось. Колямбо вопросительно и с опаской поглядел на первого монаха. Дескать, что это значит?

Было ощущение, что оба его провожатых каким-то образом видят сквозь материю своих капюшонов. В ответ на немой вопрос связанного Колямбо, первый только поближе пододвинул горлышко сосуда к его рту. Колямбо будто не заставляли, а лишь настоятельно рекомендовали воспользоваться пахучим зельем. Оба монаха, не шевелясь и не производя ни единого звука, терпеливо ждали, когда он сам откроет рот, и ему вольют туда жидкость. Эта молчаливая сцена продолжалась около минуты. Содержимое сосуда и вправду плохо пахло. Колямбо связали и куда-то везли. Все это не внушало большого доверия к этим двум неизвестным людям. Но что было еще более странно, от них не веяло угрозой. И Колямбо постепенно стал склоняться к идее, что выпить жидкость – далеко не самое плохое решение. Тем более, что похоже эти парни не отстанут, пока он не приложится к их берестяному кубку.

Колямбо без энтузиазма открыл рот и чуть-чуть приподнял голову, чтобы не захлебнуться. Первый в балахоне аккуратно наклонил свою модерновую фляжку, и в рот Колямбо полилась маслянистая жидкость, которая не очень здорово пахла, но на вкус была очень даже ничего. Некая смесь клюквенного, медового и травяного вкусов. Вот, как он определил бы консистенцию этого нового напитка.

В ту же секунду по телу Колямбо разлилась приятная теплота. В голове немного помутилось от столь неожиданного разогрева, но скоро прошло. Оба монаха вернулись на свои исходные позиции. И их общий трехкомпонентный эскорт двинулся дальше в лес.

От принятого напитка Колямбо стало хорошо. Нет, ему было максимально хорошо. Если что-то и могло называться кайфом, то пожалуй именно это состояние. Он никогда не пробовал наркотик, и только догадывался об его действии. Но, видимо, оно было очень схожим с тем, что Колямбо испытывал сейчас. Его не покидало ощущение невероятной легкости и свободы, даже несмотря на то, что он был связан веревками как минимум в трех местах. В голове кружили какие-то дышащие прохладой морские ветры, которые пели ему свои песни о бескрайних просторах водных гладей. Потом из глубин сознания поднимались на поверхность необычайные звуки, которые могли издавать только самые волшебные в мире киты.

Он будто медленно, но верно погружался в океан чего-то неведомого и прекрасного. К нему издалека мчались призывные мелодии древних, давно умерших царств. И, поднятые божественными ветрами, на него опадали какие-то шелковые воздушные материи, которые, бережно коснувшись, соскальзывали вниз, чтобы снова быть подхваченными воздушными потоками.

Колямбо смотрел в небо, его глаза периодически пытались прикрыться под влиянием сладкой неги, на лице царила умиротворенность. Если это был Рай, то он был согласен. Это было лучшее, что ему приходилось ощущать. Его сознание постепенно отключалось, он погружался в бездну удовольствия, обволакиваемый прохладной дружелюбной субстанцией. Она будто разговаривала с Колямбо, приятно шепча на ухо на своем неведомом райском языке. Он проваливался в самый прекрасный на свете сон, и похоже сон становился для него наиболее предпочтительным состоянием в последнее время.

Колямбо очнулся от легкого покачивания. С ним производили какие-то действия. Кажется, его подняли и куда-то несли. Мысли были на удивление свежи и прозрачны. То снотворное, что дал ему первый в балахоне, оказалось прекрасным лекарством. Но куда его несут сейчас?

Они были в очень густом елово-пихтовом лесу. Дневной свет крайне неохотно заглядывал в эту чащу, поэтому вокруг властвовал успокаивающий полумрак. Его сняли с саней и несли на некоем подобии носилок. Судя по всему, это были те же самые двое монахов. Внезапно они, как будто воспользовавшись невидимым лифтом, плавно ушли под землю. Картинка из мохнатых лап хвойных деревьев и лежащего на них и на земле снега сменилась на картинку странного подземелья. Обстановка напоминала глубокий окоп под навесом, то ли большого количества палок и веток, то ли настоящей земли. Его носильщики двигались по очень узкому коридору, несколько согнувшись, чтобы не задевать капюшонами невзрачный на вид потолок, с которого свисали мелкие прогнившие прутики, иногда с пожухшими листочками. Запах морозной лесной свежести тут же сменился на запах сырости. Однозначно, они были под землей.

Колямбо опять попытался пошевелиться, но ощутил, что связан все в тех же трех местах. Поэтому оставалось путешествовать на носилках дальше и надеяться, что черные монахи не несут его на заклание.

Впереди в коридоре послышался деревянный скрип. Они вошли в разбухшую громоздкую дверь, снаружи казавшуюся простым тупиком этого оригинального окопа. И очутились в гораздо более просторном помещении, выложенном из смеси земли и крупных камней. На входе стоял еще один человек в черном балахоне. Его лица также не было видно, но сам по себе монах был полноват.

«Да, их тут куча! Прямо орден целый! Орден Уральских подземных монахов! Надеюсь, меня они приняли за божество?! Хотя, вряд ли. Слишком странно они обращаются с божеством. Связывают, запрещают разговаривать. Несут в неизвестном направлении!»

То помещение, в котором они сейчас находились, было некоей узловой развязкой. Колямбо заметил три каменных двери. Не задерживаясь на месте, его понесли в самую правую. Полноватый монах быстро подсуетился и, изрядно поднатужившись, таки открыл проход для процессии. В лицо пахнуло смрадным потоком затхлого воздуха. Они двинулись по новому коридору. Этот коридор был еще более узким, чем предыдущий, очень часто вилял, делая невообразимые петли вокруг выпирающих из стен каменных глыб. Колямбо уже понял, что все это сооружение использует естественный ландшафт для маскировки, а поэтому многие природные препятствия устроителям этого монумента приходилось обходить, дабы не пострадала общая задумка. Шли они не быстро, часто носилки застревали, когда стены становились особенно кривыми. Коридор медленно уходил все ниже и ниже. Потолок теперь явно был каменным, и как будто состоял из больших монолитных глыб. Никаких захудалых прутиков с потолка больше не свисало, теперь ветки торчали из стен. Похоже, все сооружение, либо эта его часть, находилось под большим каменным пластом, а ходы под ним были вырыты в земле. Путешествие длилось всего минуты полторы. Исходя из скорости передвижения, Колямбо прикинул, что до каменной двери от силы метров сто, а то и меньше. Носилки поставили на пол коридора. Первый монах отворил новую дверь почти овальной формы. И Колямбо занесли в небольшую келью, размером четыре на три метра. В глубине кельи находился лежак, сложенный из хвойных веток, основа которого была сколочена из дерева, этакая несуразная кровать.

Позади идущий взял в руки какой-то металлический предмет. Быстрыми и плавными движениями он разрезал все веревки на теле Колямбо. И немедля ни секунды, оба черных монаха вышли из кельи и задвинули за собой дверь, клацнув чем-то с той стороны, видимо, каким-то крючком или затвором. Все это было сделано настолько молниеносно, что Колямбо не успел даже рот открыть.

– А-а-а? – протянул в недоумении он, воздев затекшую левую руку в сторону закрытой двери. – Х-м-м-м, ну ладно, в следующий раз пообщаемся.

Он аккуратно поднялся с носилок. Ноги немного побаливали, как после поезда, когда Колямбо спал, положив их выше уровня туловища. В остальном, с телом было все в порядке. Растирая запястья рук, он оглядел свое новое пристанище. Освещалась келья одной, но очень толстой свечой, стоявшей рядом с лежаком на земле. Потолок представлял из себя все тот же монолитный каменный свод, с редкими жилами и зазубринами скальной породы. Стены на ощупь оказались тоже каменными, только были обмазаны, чем-то вроде глины или земли. Пол точно был земляной, но настолько крепкий, что мало чем отличался от камня. Прямо над лежаком, под потолком Колямбо обнаружил два отверстия около пятнадцати сантиметров в диаметре. Из одного в келью поступал горячий воздух, что-то вроде отопления. В другом отверстии воздух ничем не отличался от царившего в комнате, видимо, это был воздуховод. Ладонь Колямбо спокойно входила в оба отверстия, но заталкивать ее подальше он как-то не решился. Мало ли, что там.

– Ну что ж, пять звезд ребята! – Он сам радовался тому, что его не покидает чувство юмора, даже в такой фантастической ситуации. Правда, все это было куда лучше, чем постоянная тошнота от розовых приступов, и ежедневное нахождение различных трупов. Обращались с ним вроде достаточно аккуратно. Напиток – вообще высший класс. На этой мысли Колямбо почувствовал, что ощущает дикую жажду.

– Напрягает только их безмолвие и то, куда они меня притащили, и на кой заперли. Да, и, кстати, где здесь у вас туалет? Про ванную я даже не заикаюсь.

Звуковой эффект в келье был очень занимательным. Голос Колямбо бодро отражался от каменного потолка и тут же полностью поглощался земляными стенами и полом, так что эхо пропадало как бы на полутоне.

Логически помыслив, он стал искать некое подобие туалета в противоположном от лежака конце комнаты, подозревая, что им может оказаться тоже какая-нибудь дырочка, но уже в полу. Но так ничего и не нашел.

– Вам придется все-таки на воздух меня выводить!

Он еще послонялся немного по келье, не обнаружил ничего нового и присел на лежак. Сняв с рук перчатки, а с головы – вязаную шапочку.

– Надеюсь, я не замерзну здесь.

Колямбо глянул на часы. Было пять дня. Вторник. Следовательно, хотя он сейчас не очень доверял ячейке с днями недели, по-прежнему идет тот самый день, когда он выбрался из небольшой пещеры на Трех братьях и столкнулся с трупами туристов у речки. Но его мысли были заняты другим. Получается, что за пять дней, если опять же часы не врут, он ни разу не поел, не попил, и не сходит в туалет. Провел на минусовой температуре более ста часов и хоть бы хны! Не простужен, ничего не отморозил. Очень странно. Может, все-таки часы врут, сейчас не вторник, а пятница. Может все-таки сейчас четвертый день их похода. В ночь со среды на четверг он потерялся. В четверг бродил вокруг Трех братьев, вечером на него напала кричащая в мозг тварь, и он провалился в пещеру. От удара часы сбились, и возник вторник, что случалось иногда с его командирскими. А проснулся Колямбо на следующий день, в пятницу. Сейчас пятница. Тогда еще возможно как-то объяснить его диету. Стресс, постоянные провалы памяти, обмороки. Вероятно, он даже что-то попил, просто забыл об этом. Он уже смутно помнил, что происходило в Большом логе, когда шел за старушкой.

Колямбо прервал рассуждения, так как его продолжала мучить жажда, впервые за эти дни. Причем желание пить принимало все более серьезные формы. Его горло будто жгло изнутри. Что-то подобное было, когда они в первый день шествовали к Долине сказок, и Колямбо пришлось есть снег, так как других носителей воды в округе не было.

Он подошел к каменной двери и стукнул в нее кулаком:

– Эй! Дайте пить!

Это было очень неожиданно, но, с другой стороны, тут же что-то щелкнуло. И дверь стала открываться. Колямбо отпрянул назад. В келью вошел черный монах. Кажется, новый для него, Колямбо еще не видел этого подбородка. Да, и сам монах был высокий и тощий. Он поставил на пол берестяную фляжку. Колямбо словно замораживало при виде этих странных людей. У него сразу пропадали все вопросы, которые он хотел задать. Черный монах выпрямился, тут же вышел обратно, и закрыл за собой дверь. Внешне все это выглядело очень плавно, но реально быстрота была неимоверной. Колямбо опять только успел открыть рот и поднять руку к уже запертой двери.

– В следующий раз надо сразу брать товарища за шкирку, и проводить с ним беседу. Б-р-р-р! – Колямбо встряхнул головой. – Я как будто в ступор впадаю при их виде. Что за ерунда?! Если они меня готовят к постригу в свои братья, нужно обязательно овладеть их методикой движения.

Колямбо, моделируя монаха, как бы вошел в дверь, поставил фляжку и вышел обратно. У людей в балахонах все получалось как-то изящнее, они будто скользили по земле. Или может такой эффект давала их одежда?

Колямбо взял с пола фляжку и открыл пробку. В лицо пахнуло тем самым не очень хорошим запахом, как и в прошлый раз.

– Наверное, это оно, – констатировал Колямбо. – Интересно, я опять засну? – он снова понюхал содержимое берестяного сосуда.

Но его рассуждения заслонило чувство жажды, в горле жгло все больше. Он тут же приложился к фляжке и стал жадно пить маслянистую жидкость. Вкус клюквы, меда и трав приятно разлился по гортани. Он сел на свою новую кровать и приготовился к приходу дурманящих прекрасных явлений.

Однако прошло две минуты, а ничего не происходило. Колямбо напился, жажда была утолена, но никаких галлюцинаций не наступало. Только в голове появились какие-то незначительные ощущения, он пока не мог понять приятные или не очень.

Наконец, Колямбо надоело, он встал с кровати. И тут все закружилось перед глазами, мозг обволокло ватным состоянием, вся келья приняла розовый оттенок. Его затошнило, причем много круче, чем раньше. Возможно, эффект усилился за счет небольшого замкнутого пространства. Колямбо упал на пол, перед ним все летело в безумной розовой гонке. Он стремительно уносился в этот ужасный мир. Его глаза закатились, изо рта пошла пена.

Повелитель леса с силой поскреб своей передней уродливой лапой о кору высокой сосны. Его уши только что различили вдали чьи-то голоса. Кажется, это были люди. И судя по тембру звуков, они были чем-то напуганы и кого-то искали.

Повелитель медленно поднял голову и взглянул своими мертвецкими глазами на заснеженные кроны деревьев. Он немного приоткрыл не в меру длинную пасть и выдохнул воздух, издав еле слышимое, но устрашающее шипение.

Белесое затянутое низкими облаками небо с опаской смотрело сквозь ветви деревьев на таинственное сухопутное отродье. Темное пятно солнца также не проявляло особого энтузиазма и будто старалось поскорее отвернуться в сторону чего-нибудь более приятного для лицезрения. Повелитель ненавидяще сощурился, и отвел взгляд от своих закадычных вечных спутников, к которым он взаимно не питал никакой симпатии.

Зверь нагнулся к снегу, обнюхав его двумя большими слышимыми вдохами ноздрей. Сутулая спина изогнулась, и он сделал два приличных прыжка в направлении источников, уловленных ранее криков. Хвойный лес настороженно затаился. Ветер посчитал за лучшее спрятаться и улетел в неизвестном направлении, оставив записку, что вернется позже. Когда – не уточнялось.

Повелитель осмотрелся. Странно, но сегодня он еще ни разу не встретился с тенями. Ему в последнее время начало казаться, что те научились его выслеживать, и с помощью своей телепатии точно определять его месторасположение. Уж слишком часто Повелитель начал сталкиваться с тенями в самых необычных местах.

Тени, это единственное, чего он опасался. Но только когда их много. Группа теней способна залезть в его разум. В стычках один-на-один, они были бессильны, и Повелитель доказывал это уже не раз.

Зверь встал за сросшимися стволами тремя соснами. Отсюда ему было видно дорожку, по которой периодически ходили двуногие. Нюх улавливал тонкие нотки человеческого пота, а его оттенки говорили о страхе. Люди были напуганы, они пахли страхом. Самый лучший запах, который мог ощутить Повелитель.

Сквозь стволы деревьев и ветки кустов на дорожке показались разноцветные куртки туристов. Они периодически кликали в чащу загадочный набор из пяти звуков – «ЖЭНИЙА», будто кого-то звали, но при этом, кружась как волчки, продолжали быстро идти. Один из них, одетый в яркий цвет, шел впереди. Он не орал набора из пяти звуков, а только каждый раз, когда кто-то из остальных кликал «ЖЭНИЙА», разворачивался и начинал громко и нервно ругаться, призывая двигаться быстрее. От него тоже шел запах страха. Он тоже боялся, и чуть ли не больше всех остальных.

Повелитель аккуратно начал сокращать расстояние. Он хищно ощерился, пригнулся к земле, и тщательно выбирая путь, двинулся сквозь лес параллельно людям, каждую секунду все больше подбираясь к дорожке. Он уже наметил себе цель, тот первый, в ярком. Сначала Повелитель разорвет его. Потом займется прочими.

Группа из шести человек быстро двигалась по тропинке сквозь чащу. Час назад они, спускаясь с Круглицы, вышли к Малому Киалиму и обнаружили там ужасную картину из растерзанных трупов тургруппы, с которой позавчера провели ночь у одного костра. В ужасе от находки, туристы помчались к Киалимскому кордону, к лесникам, чтобы рассказать о происшедшем. Вдобавок, они только что потеряли одного из своих молодых членов команды, который вечно играл в дурацкие прятки со своим отрядом, но сейчас было явно не то время, чтобы играть. Они кричали его имя, призывая вернуться на дорожку, но все было без толку. Его уже достаточно долгое отсутствие наводило на мысли, что с ним произошло то же самое, что и с людьми, лежавшими у речки. Поэтому страх все больше вселялся в души туристов, и они в состоянии паники двигались за своим руководом.

Повелитель нюхнул воздух, стоя на изготовке. От дорожки его отделяла буквально пара-тройка мощных прыжков. Запуганные люди не могли его видеть при всем их желании. Повелитель угрожающе сжимал и разжимал пальцы на своих передних лапах, оскал принял подобие ужасной улыбки. Прошла секунда, руковод группы туристов поравнялся с местом, где находился зверь.

Как бестелесный призрак, Повелитель вылетел из чащи. Он заметил невероятно широко открытые глаза человека в яркой одежде, перед тем как со всего маху двинуть ему передней лапой по лицу. Дальше раздались леденящие любую душу людские крики, а солнце, не в силах все это наблюдать, временно зашло за стоявшую чуть в сторонке посреди леса невысокую обросшую лиственницами скалу.

Когда солнце через пару минут вышло обратно из тени небольшой вершины, обозначив свой темный круг в пелене затянутого неба, все было уже кончено. Повелитель, занятый разделкой очередного трупа, оторвался от своего занятия и тоже посмотрел на безликую излучающую свет сферу, присутствие которой он не переносил. Они обменялись не терпящими друг друга взглядами. И Повелитель уже собирался продолжить разделку, как заметил на террасе скалы черную человеческую фигуру.

Это был один из тех двуногих, чьих лиц зверь так ни разу и не смог рассмотреть из-за того, что их темная одежда постоянно скрывала практически всю фигуру. Это был один из тех людей, от которых никогда не пахло страхом. Один из тех, кого он часто замечал на недоступных для себя уступах или вершинах, и которые пропадали, словно испарялись в атмосфере. Вот и сейчас, человек в темном обернулся спиной к Повелителю и будто провалился сквозь каменистую основу лесной скалы.

Кгбэшники вместе с Глазьевым тряслись в грузовике, направлявшемся к Киалимскому кордону. Листровский чуть не забыл о своем желании увидеть театр событий с какой-нибудь хорошей высоты, и охотнику пришлось самому напоминать об этом, когда машина поравнялась с уже знакомой чекистам просекой, ведущей от дороги к Монблану. Сверившись с часами, а было уже шесть вечера, капитан решил, что если это не займет много времени, то, пожалуй, лучше осуществить подъем сейчас.

Восхождение на скалистую, поросшую лиственницами и другими незатейливыми деревцами, вершину прошло на удивление быстро. Глазьев с точностью автомата выбирал самый оптимальный путь, лавируя с уступа на уступ, с тропинки на тропинку.

– Этот маршрут, самый верный, – повторял постоянно охотник. – Видите, на камнях нет ни единой надписи краской. Значит, обычные туристы здесь не ходят.

Небо было ясным, солнце медленно садилось на западе, подкрашивая пейзаж в оранжевые оттенки. Редкие кучевые облака проплывали так близко над горой, что казалось до них можно допрыгнуть. С самой макушки Монблана, что служил своеобразным перешейком между хребтами Среднего и Малого Таганая, раскрылся потрясающий вид. Листровский, будто генерал Первой Мировой, взлетевший на цеппелине в воздух, внимательным взглядом рассматривал округу. На западе, со стороны города, виднелась форсированная ими Тесьма. Ее течение терялось за горбами Двуглавой сопки, напоминавшей с этой точки большой поросший лесом бархан, прорезанный кое-где острыми скалами. Правее Двуглавой виднелась спина уснувшего стегозавра, спрятавшего куда-то своей хвост с шипами – Откликной гребень. Он действительно похож на гребень, вся его верхняя часть была абсолютно освобождена от растительности и представляла собой сплошное нагромождение камней. Под Откликным и Двуглавой четко виднелся поток курумной реки, на одном из полуостровов которой кгбэшники совсем недавно схлестнулись в потемках с чем-то неведомым и очень сильным.

Панцирь Откликного гребня переходил в странные на вид горки, утыканные мелкими редкими деревцами. Обратившись к небольшой карте, вырисованной на листе бумаге, Листровский определил, что это седловина Долина сказок. Не найдя в ней ничего особенно сказочного, взгляд капитана переместился на самую высокую гору Большого Таганайского хребта – Круглицу. Ее форма и вправду впечатляла, вершина была полусферической, и при этом очень массивной, на вид не меньше двухсот метров в диаметре. Очень удобная площадка для посадки вертолета, подумал Листровский. Правый край Круглой горы погружался в бескрайнее море лесного массива, которое заполняло собой все видимое вокруг пространство, свободное от горных вершин. Воистину, настоящий лесной край!

Дальше на северо-востоке из моря деревьев поднимался большой остров последней вершины главного Таганайского хребта, Дальний Таганай, где-то недалеко от которого, стоял их лагерь на Киалимском кордоне. На длинной пологой вершине Дальнего виднелись несколько хозяйственных построек и высоких антенн, видимо, это и была метеостанция. За Дальним обозначались вершины хребта Юрма. Лесной океан в тех местах Листровскому показался каким-то более темным и неприветливым. Хотя возможно это был световой обман, навеянный парой облаков, упрятавших ту местность от заходящего солнца.

– Где здесь хребет Ицыл? – спросил у Глазьева Шакулин, которого оставили без карты.

– Да, вот он! – охотник показал пальцем на открывавшийся на востоке лесистый горный хребет. – Он справа от вашего кордона находится, если по Киалимской дороге мерить. Слева – Дальний Таганай, а Ицыл – справа. У его подножия старые ельники растут, Нестеров говорил, что им несколько сотен лет. – Вон, Уральский хребет! – Глазьев показал на юго-восток, где почти весь горизонт занимала длинная горная цепь. – Он затем в Ицыл переходит. Все хребты параллельно друг другу стоят, Уральский хребет, Малый и Средний Таганай, Большой Таганай, ну и далее.

Листровский всматривался в пространство чащи, уходившее от подножия Монблана к вершинам Ицыла, где-то здесь частенько любил бывать зверь. Сплошной мрачноватый лес переходил перед самым Ицылом в какое-то странное место, океан деревьев там вдруг становились пореже и ниже.

– Это болото? – капитан показал на только что отмеченную им аномалию.

– Да, – отозвался Глазьев. – Оно самое. С земли можешь и не понять, что в болото зашел, лес незаметно обращается в заболоченную низменность. Многие в той трясине остались.

Шакулин присел на корточки и тоже внимательно изучал лесной массив с болотом от Монблана до Ицыла, будто пытаясь глазами выискать оборотня или его логово. Листровский еще раз окинул взглядом весь пейзаж, еще раз сверился с самодельной картой, пришел к выводу, что она в целом неплохо отражает общую географию района, и что огромная подробная настоящая карта местности может пока спокойно лежать в его офицерской сумке, висевшей через плечо.

– Двинулись обратно, – скомандовал он, – уже почти восемь, скоро темнеть начнет, а нам еще как минимум полчаса в грузовике трястись.

Кгбэшники двинулись за Глазьевым, возглавившим нисхождение с Монблана.

Вечер и ночь на кордоне прошли спокойно, чекисты успели осмотреть место, где вчера нашли двоих лесников, сами тела еще утром на том же грузовике отправили в лабораторию к Альшанину.

Рано утром, они втроем, в том же составе, двинулись к раскольничьим скитам. Глазьев повел их по Старой Киалимской дороге куда-то дальше на северо-восток вдоль склонов Ицыла. Шакулину, наконец, удалось выспаться. Он уже не клевал носом как вчера, а с любопытством рассматривал места вокруг себя. Дорога постепенно уходила все дальше от реки Киалим, красивой неглубокой полностью погруженной в растительность водной артерии Таганая. Когда они перебирались вброд, Шакулин не смог не восхититься картинами, которые нарисовал самый прекрасный в мире художник – природа. Над тихой темной гладью воды свисали ветки деревьев, весь берег был укутан приятным ковром, уже начавшей жухнуть осоки, на другом берегу высились две большие ели в окружении тонких берез, тоже пытавшихся омыть свои листья в приятной тихо текущей речке.

У подножия Ицыла их встретили те самые легендарные реликтовые ельники. Шакулин особенно напряженно разглядывал их, продолжая движение в конце колонны, будто пытался определить степень древности. Под ногами пощелкивала опавшая желтая хвоя и сухие мелкие веточки.

– Скажите, Дмитрий Владимирович, – обратился Листровский к охотнику, шествовавшему первым, – вы ведь ведете нас к раскольникам не просто так. Нам должны что-то рассказать или показать. И вы наверняка знаете, что. Так, может, заранее раскроете тайну? Это что-то нам должно дать ответы на наши вопросы, касательно зверя?

Глазьев долго ничего не отвечал, но было видно, что он не игнорирует капитана, а просто думает над ответом.

– Я знаю, о чем вам скажут, – начал охотник, – мне кажется, вам это будет важным.

– А почему вы раньше не говорили о такой возможности? Почему вы это не предложили лейтенанту при первой встрече вашего кружка?

– Вы должны были встретиться с ним.

– С кем? С оборотнем?

– Да. Вы должны были повстречаться с тем, кого здесь принято называть оборотнем. – Глазьев подошел к одиноко стоявшему около дороги молодому дубку, неизвестно как оказавшемуся посреди хвойного леса, и сорвал пару желудей. – Чтобы понять, что имеете дело с необычным существом, – продолжил охотник. – А так, вы все приняли бы за полный бред. Да, и мне надо было к вам присмотреться. Ведь вы сейчас идете туда, куда любому человеку из города входа нет.

– А ваши коллеги по кружку, тоже знают о том, что нам должны рассказать? – решил спросить Листровский.

– Нет, никто не знает. Откуда? Анодин – просто натуралист, он вообще считает, что это пара волков все проделывает. Мой друг Валерий Викторович Нестеров занят только сбором всяких бумажек, он в лесу последний раз был лет пять назад. Алексей (имелся в виду Моляка) совсем недавно влился в наши ряды. Его Нестеров зачем-то позвал. Моляку только голоса интересуют, что туристам чудятся.

– А вы их слышали? – вмешался Шакулин, шедший до этого абсолютно немым.

– Нет, конечно, – усмехнулся Глазьев. – Не знаю, что они там слышат. Я никогда ничего не улавливал, даже на Трех Братьях. Это скалы, мы их вчера проезжали. Там, есть какая-то чертовщинка. Кстати, мой знакомый в пещерке на тех скалах находил скелет огромного сенбернара, на ошейнике даже имя было выдавлено – Зина.

Кгбэшники вздрогнули и переглянулись между собой. Итак, объект «Зина» был обнаружен. Как и предполагалось, он уже давно обезврежен. Возможно, то ранение при побеге все же сыграло свою роль.

– Вы сами видели этот скелет? – уточнил капитан.

– Нет, как-то в голову не приходило. Чья-то псина давным-давно сдохла, какое мне дело.

Дорога огибала Ицыл и уходила дальше на северо-восток, к городу Карабаш. Глазьев же повел своих спутников иным путем, на север, сойдя с дороги, через самые заросли. Здешний лес был смешанным. Темные временами мрачные ели оттенялись вставками в виде лиственных деревьев различных мастей.

Сначала троица шла, придерживаясь течения Киалима, а затем и вовсе покинула его. Никакой тропинки кгбэшники под ногами не различали, приходилось полагаться только на ориентиры охотника. Чаща становилась все более плотной, а группа, ведомая Глазьевым, углублялась в нее. Вскоре посреди зарослей им начали встречаться нагромождения камней, словно древние курганы неизвестных лесных воинов.

– Мы приближаемся, – оповестил охотник. – Осторожней, здесь есть ловушки, идите за мной, не петляйте.

Чекисты аккуратно ступали прямо за Глазьевым, тщательно вглядываясь в место, куда предполагалось сделать следующий шаг. Так они прошли минут пять, и тут Глазьев остановился. Их окружали высокие ели и березы, сквозь ветки деревьев пробивались редкие лучи дневного солнца. Повсюду виднелись природные баррикады больших плоских валунов, плотно укутанных мхом.

Глазьев подозвал своих спутников к себе.

– Вон у тех камней, – он показал на глыбы, расположенные небольшим уступом, метрах в тридцати от себя, – виднеется небольшой грот, там еще ветки нависают.

Листровский с Шакулиным напрягли зрение, чтобы понять, о чем говорит охотник. Так, сразу было незаметно.

– Вроде, приметил, – сказал капитан.

– Идите туда, и ныряйте прямо внутрь, – продолжал Глазьев. – Попадете в небольшой проход, спускающийся постепенно вниз, в одного человека шириной. Вы фонарик взяли?

– Я взял, – ответил Шакулин.

– Включите фонарик и ступайте до конца, всего шагов двадцать. – Упретесь в тупик, оглядитесь. Найдете выступ и потяните за него. Это дверь, она откроется. Попадете в подземную комнату. Там три хода, каждый со своей дверью. Две будут закрыты. Одна, слева которая, для вас. Вам туда. Откроете, зайдете, садитесь и ждите. Вопросов задавать нельзя. Только слушайте. Все. Я здесь останусь.

Кгбэшники обменялись взглядами и молча двинулись к указанной пещерке. Пройдя под свисавшими сверху ветвями, они прошествовали по узкому неосвещенному ходу. Их камуфляжная форма задевала о торчащие из земляных стен прутики, приходилось немного пригибаться, чтобы не задевать головой верхний свод. В тупике Шакулин с помощью фонарика нашел ручку и дернул на себя. Большая деревянная дверь неохотно, но абсолютно без скрипа стала подаваться. Чекисты вошли в подземную комнату, где-то десять на десять метров, образованную природным залеганием больших каменных глыб. Потолок был достаточно высокий, можно было спокойно стоять в полный рост. По стенам кое-где стекала вода и гулко капала на земляной пол. По углам стояли высокие каменные подсвечники. Листровский показал пальцем на левую дверь, и не найдя для себя больше ничего интересного в общей комнате, они направились к ней. Эта дверь была высечена из камня. Чекистам пришлось напрячься, чтобы ее отворить и оказаться в келье меньших размеров. У дальней стены располагалось что-то вроде гранитного алтаря, вокруг которого горели четыре свечи. Правда, они излучали на удивление мало света, поэтому в помещении царил полумрак. У правой стены находились три монолитные каменные скамьи. Чуть перед ними в той же стене кгбэшники различили что-то вроде небольшого окошечка, как в исповедальне католической церкви.

Шакулин жестом показал, что им, наверное, надо сесть на скамью. Ощущения у обоих офицеров витали странные. Что-то тайное и древнее чувствовалось в подземном сооружении, было неудобно даже шептаться в этом обиталище тишины. Они присели, выключив фонарик. Больше пока ничего не происходило, поэтому кгбэшники стали рассматривать комнату, служившую местным жителям чем-то вроде небольшого подземного храма.

По всем стенам ободком шли высеченные из камня овальные узоры, причем над алтарем они увеличивались почти в четыре раза. Толком было непонятно, что содержал в себе странный повторяющийся рисунок, свечи не давали должной освещенности. Шакулин не удержался и включил фонарик, наведя луч на интересующий его орнамент, и чуть не ахнул. На него глядели каменные глаза странных идолов, черты лица которых, один в один, были схожи с чертами лица маски, стоявшей на полке в кабинете Нестерова, и которую ее хозяин выдавал за ритуальную маску Вуду, привезенною из Африки.

По спине Шакулина пробежал неприятный холодок. Он как можно ближе придвинулся к уху Листровского и прошептал:

– У Нестерова в шкафу стоит маска с лицом, как на орнаменте.

Листровский, сощурившись, глянул на лейтенанта.

– Абсолютно такая же, – кивнул Шакулин. – Абсолютно.

Капитан моргнул глазами, дескать, я понял.

В эту же секунду из окошечка послышался легкий каменный скрежет, оно открылось. Кгбэшники рассмотрели профиль, почти полностью укрытый черным капюшоном. Они подались вперед, чтобы попытаться получше разглядеть человека, но тот специально чуть отвернул голову в сторону.

– Тот, кого вы ищете, мы называем Уутьема. – У говорившего был низкий хриплый голос. – Уутьема – бестелесный дух, блуждающий по лесам и ищущий своего воплощения. – Незнакомец говорил негромко и размеренно, иногда глубоко вздыхая, чувствовалось, что ему уже не мало лет. – Очень давно, во времена Батыя, когда на этих землях жило племя башкир, в одну из ночей над Круглой горой появился гигантский голубой шар. Он был так ярок, что свет его уходил на много верст во все стороны. Шар висел над горой всю ночь, а утром исчез и никогда больше не появлялся. С тех пор башкиры стали находить мертвых соплеменников в долинах между горами. Их тела были растерзаны так, как не делал ни один дикий зверь. Шаманы – «говорящие с тенями» советовали, что лучше уходить с этих мест, так как тени нашептали, что пришедший зверь страшен и беспощаден, а для охоты на него нет оружия. И башкиры ушли дальше на запад и север, оставив Таганай, что на их языке означает «Подставка для Луны», зверю, родившемуся из света. Остались единицы. Только те, кто могли слышать теней. Но даже они иногда бесследно пропадали.

Незнакомец поднял свою руку и оперся на нее щекой. На его морщинистых, крючковатых, но длинных пальцах, Шакулин, сидевший ближе к окошечку, заметил массивный, выполненный из коричневого камня, перстень. Он напряг все свое зрение, прежде чем различил, что перстень был выполнен в форме лица все того же идола, чьи узоры украшали помещение.

– Но двести лет назад, – продолжал таинственный старик, – сюда пришли слуги императрицы, они сгоняли со всех близлежащих городов и деревень людей для постройки завода. Иные сбегали, зная недобрую славу таганайских мест, но их ловили, и наказывали, а прочих казнили. Людей набиралось все больше, заводчане все дальше уходили в леса. Так, уснувший почти на четыре столетия Уутьема, получил новое воплощение. И стал убивать. – Незнакомец несколько секунд ничего не говорил, будто переводил дух. Он тяжело дышал, видимо, разговор давался нелегко. – Дальние предки всех моих братьев и сестер тоже были согнаны на стройку, там царили гнет, страх и непомерная по тяжести работа. Приказчики издевались над крепостными, как только умели. Рабочий день мог вообще не прекращаться. Так было надо, чтобы уложиться в срок, иначе сами хозяева завода могли пасть в немилость императрицы. Условия были ужасны. После всех людей стали насильно крестить. Нашим предкам навязывали новую веру. Это было уже слишком. Назад в свои селения вход был закрыт, там их ждали телесные наказания и возвращение обратно на стройку. Поэтому сначала по одному, а потом десятками староверы принялись сбегать и селиться в долине, подальше от завода. Так возникли наши жилища. Временами кто-либо из нас тоже становится жертвой Уутьема, но мы знаем его силу и его слабость, а потому можем избегать встреч с ним. У нас свой Бог, у нас свои духи. Мы умеем говорить с ними и слушать их. Лесные тени, нам рассказали, что Уутьема бестелесен. Он ищет меченого. Того, кто может видеть розовый мир. Уутьема забирает разум такого человека и обретает страшный звериный облик. Он появляется, когда мозг меченого блуждает в розовом пространстве. И пока это длится, зверь неуязвим. Уутьема расстворяется и летает как дух, когда меченый просыпается и возвращается в светлый мир. Но живет зверь, пока меченый не умрет. Лишь после смерти меченого Уутьема можно уничтожить.

Старец снова взял паузу. Судя по звукам, он поерзал на своем месте, кашлянул пару раз и поправил створку окошка. Листровский с Шакулиным напряженно слушали. Глядящие на них со всех сторон в слабом свете свечей неземные лики идолов только усиливали эффект от слов незнакомца в капюшоне и периодически прогоняли по спине Шакулина полчища мурашек. Листровский смотрелся спокойнее, уставившись в одну точку под ногами, он будто на подкорку записывал все слова старца.

– Несколько лет назад среди нас оказался меченый. Его разум помутился, когда им завладел Уутьема. Зверь воцарился в долине, но ненадолго. Нам пришлось самим напоить ядом нашего больного брата и выйти на охоту. После смерти меченого Уутьема продолжает пребывать в теле зверя, и только после ранения рассыпается в прах и превращается в злой дух. За десять дней охоты мы потеряли еще пятерых братьев, но сумели загнать Уутьема в западню, где и разделались с ним. Его тело растаяло у нас на глазах. Он очень умен, почти как человек. И вот теперь он снова воплотился. Но с Уутьема и его духом можно покончить навсегда. Жаль, что об этом мы узнали недавно, – добавил старовер, встал со своего места и закрыл окошко.

Повествование было так неожиданно прервано, что кгбэшники не сразу поняли, что аудиенция окончена. Они еще полминуты подождали, будет ли продолжение. Но старец не возвращался.

– Двинулись! – негромко проговорил Листровский, кивая в направлении выхода Шакулину.

Они молча прошли через общую комнату и пещерный лаз, и выбрались обратно на свет под сень смешанного леса. Пение птиц, казалось, вернуло их из другого таинственного мира в реальность, где сквозь ветки деревьев, ласково светили лучи солнца, и упорно стучал по коре дятел.

Листровский поднял с земли небольшую зеленую шишку.

– Если опустить «голубой шар» над Круглой горой, «розовый мир» и «нашептывание лесных духов», то все очень неплохо совпадает с тем, что мы знаем. – Он был как всегда спокоен и сосредоточен, запуская шишку в кусты.

Шакулин же выглядел излишне возбужденным. На него все только что виденное и услышанное, произвело намного большее впечатление.

– Евгений Палыч, наш Коробов – меченый! Такой же, как ранее ими были Воронов и Порфирьев. Когда они умирали, оборотень пропадал. Это же, как пить дать!

Листровский скептически взглянул на всполошенного коллегу.

– Будем проверять. Кстати, где Глазьев?

Охотника и вправду не было нигде видно. Листровский обернулся вокруг своей оси, ища глазами его фигуру.

– Нам нужно скорее возвращаться в город, – заметил Листровский. – Когда вы, Сергей, смотрели документы по Нестерову, кто значился в его родителях, помните?

Шакулин призадумался.

– По-моему, там было обозначено, что он сирота, – ответил лейтенант.

– То-то и оно. Никакой он не сирота. Нестеров из этих. – Листровский кивнул в направлении пещеры. – Он из раскольников. Вот, откуда у него маска. – Куда Глазьев делся-то?

– А вдруг маску Нестерову подарил сам Глазьев?

– Вполне возможно.

Из-за деревьев показался охотник.

– Простите, я не думал, что вы так быстро закончите, – извинился он.

– Да, дискуссии не получилось, – в ответ заметил ему капитан. – Нам нужно срочно обратно. Ведите нас.

Они снова выстроились цепочкой и двинулись за охотником, Шакулин был замыкающим. Листровский шел вторым, поэтому мог спокойно расспросить своего проводника.

– Скажите, Дмитрий Владимирович, вы были внутри?

– В подземелье? Никогда не был. Вам повезло, чужаков туда не впускают. Я общаюсь с двумя лесными братьями, но мы всегда встречаемся на поверхности.

– То есть вы никогда не были в их комнате-храме?

Послышался смешок охотника:

– Я даже не знал, что у них есть комната-храм.

– Ну, ясно. Вы помните, в кабинете у вашего друга Нестерова стоит маска, что вы о ней знаете?

– Он всегда говорил, что маску ему привез один институтский товарищ из Африки.

Листровский получил нужные ему ответы, поэтому перевел тему в другую сторону:

– Раз вы не были в подземелье, почему нас, совершенно чужих людей, туда допустили? И как вы, не будучи там, смогли нам рассказать, как заходить в пещерку и, какую дверь открывать, когда мы окажемся внутри?

– Все по памяти, как надиктовали те двое моих друзей, так и передал. Поверьте, я никогда не проникал в пещеру, хотя было бы интересно. – Голос Глазьева звучал спокойно и уверенно, отвечал быстро, без особых раздумий. Можно было предположить, что, скорее всего, не врет. – А насчет того, почему вас допустили. Зверь охотится и на отшельников тоже. Если вам удастся его убить, староверы только обрадуются, ведь их возможности хуже ваших. Автоматов у них точно нет. И потом, в этот раз зверь совсем разъярился. Они потеряли уже четверых человек, даже не начиная охоты на этого… как его там, что-то на «У».

– Уутьема, – заметил Листровский.

– Да, точно. Так они его и кличут.

– А история про меченого?

– Знаю, – ответил Глазьев. – Вам она кажется выдуманной?

– А какой она кажется вам?

– Я знаю только то, что зверь необычное животное. Он и вправду неуязвим, пропадает на несколько лет или даже десятков лет, затем появляется.

Троица подошла к месту, где им снова предстояло перейти через Киалим. Поднялся порывистый ветер, небо стало быстро заволакивать низкими темно-серыми облаками.

– Сейчас польет! – после осмотра небесной обстановки отметил Глазьев. – Надо поторапливаться.

Дождь и вправду не заставил себя долго ждать и сначала мелкой моросью, а затем более крупными каплями принялся ублажать землю влагой. Шакулин вспомнил, что в последний раз такая погода была вечером перед нападением оборотня на их засаду рядом с курумной рекой. Капли зашелестели в траве и ветках деревьев. Ветер не унимался и гонял дождевую воду, придавая струйкам различные траектории пикирования.

Листровский чуть отпустил Глазьева вперед, чтобы тому не было слышно, о чем они станут говорить с Шакулиным.

– Он утверждает, – начал капитан, – что никогда не был в подземелье и тем более в их храме, а маску Нестерову привез какой-то путешественник из Африки. И, в принципе, я склонен ему доверять.

– Как же он рассказал нам путь до левой комнаты под землей? – не понял Шакулин.

– По памяти, как ему передали двое знакомых раскольников, с которыми Глазьев общается.

Ветер с дождем ударил прямо в лицо. Кгбэшники, морщась, вытерли капли с лица.

– Думаю, Нестеров совсем не простая фигура, – почти выкрикивая, сказал Шакулин, так как вокруг стоял сильный шум от льющейся воды.

– Точно. Теперь понятно, что именно он главный кукловод кружка натуралистов. Нестеров сам из раскольников, он знает историю о меченом. Моляка же его знакомый и протеже, как я понял. Этот психиатр, еще не являясь членом общества, видимо, случайно узнал от своего друга из Свердловска о странном воскрешении некоего Коробова. Нестеров же, был допущен местными властями к расследованию в виде научного консультанта. Он вспомнил эту фамилию и уловил, что может означать странный факт пробуждения Коробова. Поэтому Нестеров ввел Моляку в общество. И сделал это именно для того, чтобы заполучить Коробова, но только с помощью Моляки. Коробов, пока был в здравом уме, упоминал, что слышал перед нападением голоса. Как раз то, чем так интересуется Моляка. Затем Нестеров зазвал вас на заседание кружка и неплохо провел скрещивание с доктором. Тот обозначил факт воскрешения Коробова, поболтал про голоса на Таганае и добился перевозки Коробова в Златоуст. Но Моляке больной нужен и вправду чисто в научных целях, ведь он пишет докторскую, и Коробов для него – бесценный материал. А Нестеров получил меченого, как он полагает. Через Моляку он имеет возможность следить за больным.

– Нам надо срочно выставлять охрану к палате Коробова! – воскликнул Шакулин, до которого все изложенное Листровским тут же дошло. – Нестеров попытается его устранить!

– Сегодня же вернемся в город. Я добьюсь нужной нам бумаги, о том, что мы имеем право, делать все, что захотим, для достижения нужной цели. – Листровский подмигнул Шакулину. – Коробова с Молякой и еще парой санитаров перевезем на кордон, тщательно проверим все медицинские записи. Если время припадков больного совпадает со временем, когда происходили нападения существа, то возможно, история с меченым – реальна.

– Нам придется самим убить Коробова? – Шакулин задал вопрос с опаской.

Листровский беззвучно пошевелил губами, прежде чем ответить.

– Возможно. А Нестерова возьмем под домашний арест, пока все не закончится. Потом разберемся, что с ним делать. – Капитан помолчал, а затем проговорил, качая головой. – Если бы мне пару месяцев назад сказали, что я буду гоняться за неким злым духом, я бы повертел у виска!

Шакулин усмехнулся. Все действительно выглядело фантастично. Но не поддающийся пулям кошмарный силуэт Уутьема, встретившегося им на курумнике, заставлял более серьезно относиться к местным легендам.

– Евгений Палыч, вы серьезно готовы принять существование этого Уутьема в том виде, в каком его нарисовал старик из подземелья? Я вас не очень узнаю в последнее время!

– Есть вещи пострашнее оборотня. Если мы не подадим зверя кое-кому на блюдечке, – указательный палец Листровского многозначительно показал наверх, – или не уничтожим его, чтобы работники всех СКБ чувствовали себя спокойно, нас просто аннулируют. И мы встанем в длинный серый ряд простых советских людей. Ну, точнее, это вы, Сергей, встанете. Со мной может быть еще хуже.

Дождь продолжал лить, как из ведра. Плащи всех троих полностью вымокли. Ветер, наконец, стих, и капли падали отвесно. Под ногами между камней и травы текли мелкие ручьи. Но на западе, кажется, уже прояснялось.

Через час они оказались на кордоне. Погода совсем вышла из-под контроля. Просвет в небе на западе, так и остался на своем месте, а долину накрыла громадная черная туча, из которой, с периодичностью минута-две, сверкали молнии, и шел сильный дождь вперемежку с мокрым снегом.

– Отличная погода! – улыбнулся им Глазьев, заскочив под козырек одного из бараков кордона. – Ладно, я внутрь, обсыхать.

– Ну, совсем одуреть! – прокричал сквозь шум стихии Листровский, оглядывая обстановку на кордоне. – Все дороги, наверное, развезло, мы сейчас никуда не уедем.

– Похоже на то! – прогорланил ему в ответ Шакулин, пытаясь о ступеньку барака оскрести ботинки от налипших комьев грязи. – Придется ждать завтра!

На крыльцо вышел водитель грузовика.

– Вы как раз вовремя, – подошел к нему Листровский, – нам сейчас же нужно в город. Проедем?

Водитель оценивающе глянул на тучу, потом на размокшую землю, скептически пожевал губами и ответил:

– Нормально, дорога почти вся из камней, ее не размывает. Но на холме перед городом могут быть проблемы.

– Тогда поехали!

Они втроем, омываемые струями дождя, побежали к грузовику и стали усаживаться в кабину. Было три часа дня.

Глава четырнадцатая. Ход Нестерова

На территорию психиатрической больницы заехал новенький милицейский «УАЗ», из дверей которого вышли двое человек. Один был в милицейской форме, на его погонах с одной узкой красной полоской лежали две небольших звездочки, это был лейтенант Андросов, член общества натуралистов. Если бы прохожие внимательно пригляделись, то смогли бы различить на среднем пальце его правой руки перстень из коричневого камня со странным рисунком. Вторым человеком оказался Нестеров. Он был в сером ношеном пиджаке, на правой руке тоже виднелся аналогичный аксессуар из камня. Директор музея осмотрелся вокруг, сверился с часами, показавшими ему, что сейчас пять дня, и махнул рукой Андросову, что можно двигаться дальше. Оба держались спокойно, даже немного официозно.

Прекрасно зная путь до кабинета Моляки, они быстро прошли по коридорам лечебницы. Однако доктора на месте не оказалось. Недолго размышляя, дуэт натуралистов отправился к палате Коробова, где, судя по всему, Нестеров бывал уже не раз. Он шел впереди.

Моляка и вправду находился рядом с больным. Когда Нестеров и Андросов показались в дверях, доктор, стоя у кровати Коробова, что-то черкал в своих записях. Сам Коробов неподвижно лежал на спине, его глаза были открыты и смотрели в одну точку на потолке. Признаком того, что он жив, являлось постоянное движение ступней ног.

– О! Чем обязан, товарищи? – удивился Моляка, и с улыбкой двинулся к гостям. – Что за визит?

Они пожали друг другу руки. Нестеров, не говоря ни слова, медленно прошел к больному.

– Ну, и как он? – поинтересовался директор музея.

– В целом, так же. Только приступов стало больше по ночам, и не ест совсем ничего. С утра капельницу ставим, вечером убираем. – Моляка не совсем понимал, цель пришествия Нестерова, да еще и в компании этого молодого милиционера, с которым доктор за все время пребывания в обществе натуралистов не обменялся и парой фраз.

– Значит, приступы участились, и ничего не ест? Он нас слышит? – продолжал расспрос Нестеров, показывая пальцем на больного.

– Скорее нет, чем да, – проговорил Моляка. – А что такое? Что вы хотите? – Поведение Нестерова сегодня было каким-то иным, и психиатр Моляка не мог этого не заметить. Андросов тоже стоял, как главный визирь при самом султане, готовый в любой момент вынуть из ножен кривую саблю для усмирения непокорных. – Валерий Викторович? Мы, конечно, с вами друзья, но было бы неплохо иногда спрашивать меня о том, можно прийти или нельзя.

– Нам нужна ваша помощь, – резко сказал Нестеров. – Нам нужно увезти этого человека.

– Что?!!! Вы в своем уме? – удивился Моляка. Но серьезные лица гостей ни грамма не изменились. – Это невозможно! А КГБ? Вы забыли про них?

– Плевать на КГБ! – Нестеров склонился над Коробовым и заглянул ему в глаза. – Ты обязан мне помочь, Алексей, ты забыл?

– Я ничего не забыл, – Моляка украдкой посмотрел на Андросова.

– Услуга за услугу, помнишь?

– Я помню, помню! – начал заводиться Моляка.

– Так, выполняй!

Они встали друг напротив друга.

– Не думал я тогда, что продаю душу дьяволу, – заметил доктор, сквозь зубы.

– Ты никому ничего не продал. Ты не понимаешь! – Нестеров всплеснул руками. – Мы ждали этого много-много лет!

– Кто это мы? – не понял Моляка.

– Неважно. Я дал тебе будущее, сделал из тебя ученого, – он снисходительно хихикнул. – Ты теперь ведущий специалист лечебницы, у тебя двухкомнатная квартира, тебе как кандидату наук, выделили дачный участок.

– И что? – оборвал его Моляка.

– Да, то! Что ничего этого не было, если бы не мои связи в совете, где ты защищался. Ведь работа твоя – полное дерьмо! А сам ты, самоуверенный прохвост. Ты же защищал чушь! Там не было ни-че-го! Пустая работа! А я тебе помог ее защитить без проблем. Так, отдавай долги!

Моляка молча съел всю эскападу Нестерова, внутренне сдержав себя.

– Даже если вы мне дали будущее, – прошипел доктор, – то сейчас вы хотите его полностью уничтожить? Хотите, чтобы я сгнил в застенках конторы?

– Все много проще, Алексей. Дело будет обстоять так. Пришла милиция, – Нестеров показал на Андросова, стоявшего с необычайно холодным для себя взглядом, – забрала твоего пациента на допрос. Скажешь, что тебя здесь не было.

– Нет, вы решительно рехнулись, оба! Во-первых, меня здесь видела сестра, она вышла прямо перед вами. Во-вторых, кгбэшники мне сказали глаз не сводить с больного, и на такую липу они не клюнут. Меня тут же повяжут.

– Ничего, выкрутишься, – ответил ему Нестеров и сделал шажок к доктору, повышая градус напора. – Так ты поможешь нам или нет? – при этих словах, незаметно для доктора, большой палец правой руки Нестерова подковырнул перстень. Лицо идола на каменном украшении приоткрылось.

– Это что, прямая угроза? – голос Моляки звучал не очень уверенно, и он чуть отстранился от Нестерова, пытаясь заполучить обратно свой полуметр безопасного расстояния между ними.

– Да или нет? – медленно проговорил директор музея, снова наступая на Моляку, а Андросов демонстративно приставил руку к кобуре на поясе, что периферийным зрением заметил Моляка.

Голени доктора уперлись в стойки кровати Коробова, дальше отступать было некуда.

– Да или нет? – повторил Нестеров.

– Да. Да, пошли вы к черту! – негромко произнес Моляка, готовясь к чему-то более серьезному.

– Нет? Не станешь помогать? – переспросил Нестеров.

– Нет, – с некоторым вызовом бросил ему в лицо доктор.

– Хорошо, – Нестеров вдруг дружелюбно улыбнулся Моляке и сделал вид, что отворачивается от него.

На лице доктора появилось выражение недоумения, но торжествовать было рано. Нестеров левой рукой, на которой не было перстня, зажал нос. Моляка совсем перестал понимать, что происходит. Но тут директор музея взмахнул перед его лицом своей правой рукой. Из приоткрытой крышки перстня вылетела какая-то белая взвесь. На секунду она замерла в воздухе и доктор с закатившимися глазами опал на краешек кровати Коробова.

– Закрой дверь! – скомандовал Нестеров лейтенанту Андросову и, взяв Моляку за шиворот, потащил его к стулу возле стены.

В это же время к зданию управления КГБ в Златоусте подъехал армейский грузовик, тщательно заляпанный грязью. Из кабины буквально выпрыгнули Листровский с Шакулиным и помчались к входу в заведение.

– Бегом, переодевайтесь! – обратился капитан к Шакулину. – Я пока найду подмогу, пара оперативников нам может пригодиться.

Лейтенант помчался в их кабинет, а Листровский подошел к дежурному, ему нужен был полковник Верещагин, тот, что сидел во главе комиссии при допросе о нападении существа на их спецотряд и который сейчас был поставлен курировать все расследование.

Дежурный, младший лейтенант, поднялся и отдал честь капитану. Тот жестом показал ему вернуться обратно на место.

– Полковник Верещагин у себя? – осведомился он.

– Он позади вас, товарищ капитан.

Листровский развернулся, позади него и вправду стоял Верещагин.

– Ну? Уже три дня прошло. Насколько я знаю, никаких активных действий так предпринято и не было. – Полковник был явно недоволен. – Пройдемся, Листровский? – он показал в сторону улицы.

Капитан побарабанил пальцами по кабинке дежурного, гулять времени сейчас не было вообще, но вид Верещагина указывал на то, что надо пойти и постараться побыстрее все оговорить.

Они вышли на крыльцо и встали чуть в сторонке.

– Завтра вечером я должен отправить отчет на Лубянку, – начал Верещагин. – О чем мне там писать? Отряд Барышкова сидит на кордоне без дела уже три дня. Вы с лейтенантом где-то пропадаете.

Листровский обдумывал, что же ответить. Пересказать легенду, услышанную от лесных братьев, верный путь к досрочному отстранению от дела. Есть еще одно, ему очень нужна бумага о всемерных полномочиях, чтобы если что, нейтрализовать Коробова.

– Тщательно исследовали местность, – ответил капитан. – Существо умнее обычного зверя и несколько раз на одно и то же не клюнет. Разработали план. Соорудим двойную ловушку, – здесь Листровский стал откровенно выдумывать, – если зверя нельзя подстрелить, попробуем его надеть на большие шипы, выроем волчью яму, главное, приманить. – Говорить о кружке натуралистов, Коробове, о всяких меченых смысла не было еще и потому, что пока оборотень не уничтожен, это никого интересовать не будет. – Есть определенные обстоятельства, товарищ полковник, которые могут помешать изловить зверя живьем, могут быть очень серьезные потери личного состава. Мне нужно ваше устное согласие убить существо при первой же возможности. Думаю, лаборатория той настойчивой мадам не сильно пострадает от отсутствия нашего экземпляра. К тому же мы еще намучаемся с его транспортировкой, с такими-то размерами и повадками. Если его нельзя подстрелить, то и усыпить вряд ли удастся.

Верещагин глубоко вздохнул, выслушав капитана.

– Да, вообще Листровский, ты знаешь, мне тоже затея с поимкой совсем не нравится. Если все так, как вы тогда на допросе дружно описывали, то я за уничтожение. Кем бы оно ни было. И всем нам проще станет. Так что, да. Давай, разбирайся со зверем своими методами.

– Хорошо, но нужно еще кое-что. Я уверен в том, что есть один человек, на которого зверя приманить проще всего. Это первый из пострадавших от его нападений еще двухлетней давности.

– Некто Коробов, которого чуть не похоронили? – уточнил Верещагин.

– Он, – кивнул капитан. – Сейчас Коробов представляет из себя живой овощ. Совершенно лишился рассудка. Родственников нет. Могу предоставить материалы, подтверждающие все это. Суть просьбы такова. Мы хотим использовать душевнобольного, как приманку, но для него сия затея может стать окончанием жизни. Поэтому мне необходима бумага соответствующего содержания.

Верещагин внимательно посмотрел в глаза Листровскому, он понял, что за бумагу тот требует.

– Ладно, ты ее получишь, завтра, но сначала дай мне все медицинские карты Коробова. Отправить на заклание гражданского – тяжелее, чем солдата, который обязан подчиняться приказам. Я должен быть уверен.

– Все будет. – Листровский уже думал о том, что было бы неплохо на этом и закончить беседу.

– Так, я придумаю для завтрашнего отчета что-нибудь. – Полковник погрозил пальцем. – Но дальше буду освещать только твои действия.

– Все ясно, товарищ полковник.

– Свободен, капитан. Но завтра с утра ко мне с показаниями по Коробову.

– Я понял.

Верещагин остался дышать свежим воздухом на крыльце, а Листровский двинулся обратно в здание. У столика дежурного его ждал переодевшийся Шакулин. Листровский показал глазами, что так, мол, получилось.

– Общался с начальством, – кинул он Шакулину, подойдя к столику. – Дежурный, мне нужны два свободных оперативника для выезда. Нужно найти в кратчайшие сроки, стартуем через десять минут. Автомобиль есть.

– Будет сделано, товарищ капитан, – отсалютовал дежурный лейтенант и тут же стал набирать номер по телефону.

Моляка молча смотрел на раскачивающийся перед ним небольшой предмет. Это был каменный перстень Нестерова. Нанизанный на тонкую нить, перстень совершал амплитудные колебания из стороны в сторону. Глаза психиатра были полуоткрыты, взгляд казался стеклянным. Сам Нестеров стоял рядом с ним и негромким монотонным голосом повторял по несколько раз одни и те же фразы.

– … сейчас ты встанешь, поможешь нам погрузить твоего пациента на каталку, и мы вместе пойдем к машине. Ты выполняешь только мои указания. Только мои указания.

Глаза Моляки были направлены ровно вперед, в середину описываемой перстнем дуги.

– … теперь я досчитаю до трех, ты поднимешься, и мы вместе с пациентом выйдем из клиники. Итак, один. – Маятник качнулся туда-сюда. – Два. Три. Все, можешь вставать.

Моляка поднялся с места.

Нестеров вернулся к Коробову. Тот продолжал болтать ступнями и глядеть в потолок с абсолютно отстраненным видом.

– Ты еще не знаешь, что тебе уготовано, – проговорил Нестеров, обращаясь как бы к больному, но примеряясь при этом, как бы его взять и положить на каталку. – Андросов, ну, помоги же мне!

Лейтенант милиции скоренько подошел с другой стороны кровати вместе с каталкой.

– Взяли! Оп! – на этих словах директора музея, они аккуратно водрузили совершенно безразличного к происходящему Коробова на каталку. – Лежи, псих, скоро твои кошмары закончатся.

Моляка продолжал стоять возле стула как зомби, не хватало только вытянутых вперед рук для полного эффекта.

– Вывози потихоньку, – Нестеров показал на дверь и двинулся к Моляке. – Алексей, мы выходим в коридор и идем к выходу из лечебницы, – его голос снова принял монотонные оттенки. – Ты пойдешь строго рядом с каталкой, если нам кто-нибудь встретится по дороге, ты не останавливаешься и продолжаешь идти рядом. – Нестеров освободил перстень от нитки и одел его обратно на средний палец правой руки. – Пойдем, Алексей.

Моляка отделился от своего места и встал в колонну за Андросовым, ждавшим, когда ему откроют дверь, чтобы он смог вывести Коробова в коридор.

Весь путь по клинике Нестеров внутренне молился, чтобы им не встретился кто-нибудь из знакомых Моляки, или сестер, ухаживавших за Коробовым. За выход из больничного комплекса он не опасался. Наличие милиционера в форме придавало вывозу больного, да еще и с лечащим врачом, вполне официальный вид. И как назло, под конец пути, их сопроводила вопросительным взглядом какая-то женщина, тоже явно врач этой лечебницы. Она уже почти открыла рот, чтобы спросить у Моляки, куда они собрались, и даже потянулась к рукаву его халата, но Андросов вовремя оттеснил женщину со словами: «Не мешайте, оперативный выезд». Врач одернула руку, и недопонимающим взглядом проследила за людьми с каталкой до выхода.

За дверьми больничного корпуса их ждал «УАЗ». Нестеров открыл заднюю дверь, и они принялись запихивать каталку внутрь, что оказалось совсем непростым занятием.

– Куда мы сейчас? – осведомился Шакулин, когда их «Волга», за рулем которой сидел Листровский, тронулась от здания управления. На задних местах расположились еще двое оперативников, наспех найденных в конторе. – В музей или к Моляке?

– Сначала к доктору, музей наверняка уже закрыт.

Капитан притормозил на первом же светофоре, он никак не мог с первого раза пройти этот перекресток на зеленый свет.

– Просто мне что-то подсказывает, что надо ехать именно туда, – заметил Листровский. – Кому здесь нужен светофор?! Зачем полминуты горит красный?! – он выглядел возбужденным, что было очень редким явлением.

Наконец трехглазый дал добро на продолжение пути, и «Волга», чуть взревев от начального набора скорости, помчалась по улице. Шакулин глянул на часы. Двадцать минут седьмого.

– Моляка тоже мог уйти, рабочий день окончен, – лейтенант внимательно посмотрел на Листровского, который начинал излишне превышать режим движения в городе. – Здесь поворот опасный, скоро.

– Я помню, – отрезал Листровский.

Шакулин уловил, что капитана лучше сейчас не трогать. Пусть ведет, наверное, он знает, что делает. По дороге они собрали еще пару светофоров и один раз долго ждали, пока трамвай выпустит всех пассажиров на остановку. Листровский был явно обеспокоен, он даже вопреки обыкновению сжал губы, что не осталось не замеченным лейтенантом. Через десять минут в конце улицы показался комплекс зданий психиатрической больницы. Листровский сбросил скорость, они уже ехали вдоль ограды. «Волга» остановилась перед въездом на территорию. За открытыми железными воротами перед главным корпусом стоял милицейский «УАЗ». Капитан заглушил двигатель.

– Заезжать не станем, – прокомментировал он.

Все четверо кгбэшников вышли из автомобиля.

– Вы останетесь у входа, – отдал распоряжение Листровский двум операм. – Мы внутрь. За мной, Сергей.

Оперативники встали рядом с воротами, праздно разглядывая окна заведения, которое часто фигурирует в разговорах людей между собой, особенно когда один в корне не согласен со своим собеседником. Листровский с Шакулиным прошли мимо милицейской машины. Ее нахождение здесь не вызывало особых подозрений, психиатричка часто принимала гостей от силовых структур. Лейтенант бросил взгляд в кабину «УАЗа», но боковые стекла были зашторены, а через лобовое стекло виднелся лишь китель водителя. Он рылся где-то в районе ключа зажигания, фуражка скрывала черты лица. Что-то знакомое показалось Шакулину в этом милиционере, но он не заострил на этом внимания. Кгбэшники стали подниматься по ступенькам крыльца, в ту же секунду послышалось фырчанье мотора «УАЗа». Из двери корпуса вышла женщина-врач в белом халате, пристально наблюдая за трогающейся милицейской автомашиной. Листровский с Шакулиным были в кгбэшной форме, поэтому она решила к ним обраться:

– Извините, товарищи офицеры, эти люди в машине, случайно не с вами?

Чекисты замедлили шаг и посмотрели на милицейский «бобик».

– А то они куда-то потащили тяжело больного, которого раньше даже вывозить из палаты воспрещалось, – продолжила врач.

Листровский с Шакулиным быстро переглянулись. Лейтенант в момент понял, что же такого знакомого он уловил в водителе за рулем «УАЗа».

– Там Андросов из кружка! – быстро выдал он.

Раздумывать, не было времени, «бобик» уже проезжал ворота и мог получить полный простор на улице.

– Машину! – закричал Листровский, оставленным у въезда операм. – Остановите машину!

Тем понадобилось секунды три для осмысления цепочки: «кажется, это голос того капитана» – «он кричит остановить машину» – «этот милицейский «УАЗ», что ли?» – «а других здесь нет» – «а ну-ка стоять!»

«Бобик» успел выехать из ворот и начал поворачивать на улицу, когда к месту водителя подбежал человек в штатском и повелел остановиться, со словами «госбезопасность». Второй проворно выпрыгнул с другой стороны и стал в двух метра перед машиной, его рука весьма однозначно нырнула под плащ в том месте, где обычно находится пистолет. Андросов еще на автомате проехал пару метров на минимальной скорости, подбирая варианты действий, но его главный мозг, в лице Нестерова, который вместе с Молякой и Коробовым находился сзади, молчал. Оперативник перед машиной перешел от угроз к делу и вытащил оружие, направив его точно в лоб Андросову. «УАЗ» остановился.

К машине подскочили Листровский с Шакулиным.

– Добрый день! – без выражения поздоровался Шакулин, опознав через открытое окошко Андросова на переднем сиденье.

Андросов предпочел даже не смотреть на кгбэшника и, с видом проигравшего, уставился куда-то вдаль.

Листровский вместе с другим оперативником открыл заднюю дверь, на которой висело запасное колесо.

– Славная компания, – заметил капитан, оглядев состав пассажиров только что остановленного автомобиля. Его взгляд упал на руки Нестерова, сложенные на коленях, на среднем пальце был перстень с изображением идола. – Ну, теперь вообще все ясно. Выходим, товарищи, по одному. – Сквозь него на улицу смотрели глаза Коробова, лежавшего на носилках, чьи ноги не знали устали и продолжали выполнять функции ритмометра. – А вы, Коробов, можете лежать, пока, – обратился к больному Листровский, прекрасно зная, что тому, все до лампочки.

Через два часа в подвальном помещении управления КГБ, где комиссия допрашивала Листровского, сидел на стуле Нестеров. Только теперь руки допрашиваемого были украшены наручниками, а глаза ярко слепил свет сразу от двух ламп на столе, за которым расположился Листровский. Он решил в одиночку провести процедуру.

– Ну, что, товарищ Нестеров? Что это вы с нашим лысым доктором сделали? Он теперь от своих пациентов не сильно отличается? Это ведь гипноз, не так ли?

Нестеров был угрюм, но зол. Лампы причиняли ему сильный дискомфорт, что раздражало директора музея еще больше.

– Ничего вы от меня не услышите!

– Это понятно. Но верните человека в нормальное состояние. Советскому обществу нужны хорошие психиатры! – довольный Листровский рассмеялся. – Каким образом вы его зомбировали?

– Это не гипноз, – проскрежетал сквозь зубы Нестеров. – Он сам очнется завтра утром, только ни черта помнить не будет.

– Хорошо. – Листровский уткнул щеку в левую ладонь, готовясь к долгой беседе. – Зачем вам понадобился Коробов? Что вы с ним собирались делать?

Нестеров демонстративно отвернулся, показывая, что «без комментариев».

Капитан хмыкнул и улыбнулся.

– Вы считаете, что он меченый? Хотели его убить, так как пока жив меченый – Уутьема неуязвим? – Листровский откинулся в кресле, ожидая эффекта от выданных только что сведений, которых он, в принципе, знать не должен.

Нестеров и вправду всполошился. Он попытался сквозь слепящий свет отыскать силуэт капитана, но, наконец, с недовольным «а-а-а» оставил эту затею, лампочки мешали.

– Откуда узнали? – кинул он. – Сами не могли. Неужели Глазьев?! А? Глазьев вам сказал?

Листровскому понравился эффект, он ухмыльнулся уголком рта.

– Хотите без особых проблем вернуться к обычной жизни? Отвечайте тогда лучше на мои вопросы, а не задавайте свои, – спокойно заметил капитан. – Итак, начнем сначала. Вы с Андросовым из тех, кто называют себя лесными братьями? Из раскольников, что живут в подземных помещениях, где-то у Юрмы?

– Место даже запомнили, – огрызнулся директор музея, пытаясь удобнее сесть в стуле. Его рубашка уже основательно взмокла, пиджак с Нестерова предусмотрительно сняли, чтобы не было фокусов с воротничками. – Ничего я вам не скажу.

– Что же, посмотрим. Как вы относитесь к химии, Валерий Викторович?

– Что за дурацкий вопрос, товарищ Листровский? – фамилию капитана Нестеров выговорил с особым изяществом.

– Я ведь могу и без вашего согласия все у вас выведать. Хотите получить небольшую дозу эликсира честности?

– Ха-ха, это вы на своих шпионах проверяйте эликсиры, на меня не подействует.

– На всех действует.

– Но не на нас.

– На нас, на ком? На нас – лесных братьях? У вас есть иммунитет?

Нестеров долго ничего не отвечал, но затем разразился речью:

– Вы ничегошеньки не понимаете, в том, что происходит, слышите! Ничего! Меченого нельзя убивать!

– М-да? А вот практика прошлых веков, и ваш духовный лидер в черном капюшоне, говорят об обратном.

– Он просто не знает, КТО меченый в этот раз, – уже спокойнее ответил директор музея.

Листровский полминуты ждал продолжения, но Нестеров опять перестал говорить.

– А если бы знал? – решил стимулировать дальнейшие разъяснения Листровский.

– А если бы знал. Подозреваю, вы бы никогда с ним не встретились. С тем, кого вы назвали духовным лидером. Без вас бы обошлись.

– Но теперь без нас обойтись трудно. На карту, Нестеров, поставлено много различных судеб. Помните, я вас предупреждал не водить меня за нос? Вы не вняли. Сейчас мне надо, желательно без потерь, уничтожить вашего любимого оборотня. – Нестеров фыркнул на слове «любимый». – Поможете нам сделать это, посмотрим, возможно, вернетесь в свой музей. В том же качестве. Будете молчать, я в долгу не останусь. Мне кажется, у нас обоих одни и те же цели. Так, как избавиться от оборотня и для чего вы похищали Коробова? – Листровский резко повысил голос на последней фразе.

Нестеров демонстративно отвернулся.

– Ну, хорошо, – с раздражением сказал капитан. – Сгною, Нестеров, в том же учреждении, из которого вы пытались стащить Коробова. Усекли? – На этих словах капитан поднялся и вышел из помещения, оставляя директора музея в обществе двух лампочек.

Поздно ночью допрос лейтенанта Андросова прошел для Листровского с тем же успехом. Под первоначальным нажимом, что Андросов больше света белого не увидит, он-таки выдал, что Коробова они не собирались убивать. Но потом окончательно замкнулся и даже эмоционально никак не реагировал на вопросы, бесстрастно глядя в пол.

На следующее утро Моляка и вправду вернулся в себя. Он ничего не помнил, начиная с того момента, как в палату к Коробову вошли двое натуралистов. И был шокирован подробностями действий, которые совершил, находясь под действием некоей разновидности гипноза, примененной директором музея. Но расплываться мыслью по древу было некогда, и поспавший всего пару часов за рабочим столом Листровский, отвез доктора в психиатричку, где Моляка собрал все возможные записи и карточки по болезни Коробова. Сам больной после задержания «УАЗа» был отправлен обратно в свою палату, где его и нашел Моляка. Капитан дал доктору распоряжение в случае чего готовиться к выезду на природу вместе со своим пациентом уже на вполне легальном основании, но цели такого выезда не указал. В конторе капитану предстояло главное, отправиться к Верещагину и доказывать необходимость выдачи нужного документа, о котором они вели речь вчера.

Капитан вернулся в их с Шакулиным кабинет с довольным видом. В руках у него была некая бумага. Он махнул ей перед лейтенантом, проходя к своему столу. Но Шакулин выглядел еще более удовлетворенным.

– Это она? – осведомился он у Листровского, кивнув на бумагу.

– Да.

– Ну, тогда, хочу заметить, что показания свердловских врачей однозначно говорят о том, что, внимание… – Шакулин просиял широкой улыбкой, – … в коме Коробов несколько раз испытывал странные приступы активности, не приходя в сознание. Он дергался всем телом, пульс зашкаливал, мозг вдруг начинал подавать признаки огромной активности. Неплохо, да?! А вот теперь самое интересное. Такие приступы наблюдались пять раз, два из них четко совпадают с числами, когда были отмечены нападения нашего зверя: 18 октября 67-го года, 24 февраля 68-го года, в эти дни пострадали Вагатин и Смолохницын. Из комы Коробов неожиданно вышел в марте текущего 69-го года, и уже находясь в таком состоянии, испытал пять приступов. Один из них произошел 3 июня, когда было нападение на Рохлина. Я проверил и еще кое-что. В те дни, когда происходили нападения объекта «Иван», у Коробова никаких припадков не состоялось, ни разу. То есть больной связан только с атаками оборотня. Мы на верном пути! – заключил Шакулин и, выйдя из-за стола, передал Листровскому листок со своими пометками, сделанными по результатам анализа свердловских карточек Коробова.

Тщательно все перепроверив, капитан погрузился в раздумья. Он выкурил три сигареты, стоя у окна, прежде чем, вернуться обратно к столу с каким-то решением или предложением. Шакулин за это время успел набросать небольшую схемку, попытавшись определить, сколько времени проходит от момента, когда в предыдущие годы умирал меченый, а за ним исчезал оборотень, а точнее, Уутьема. В своих мыслях Шакулин называл существо теперь именно так, название ему нравилось, еще любопытнее было узнать, что же оно значит.

– Мне интересно, для чего Коробов был нужен Нестерову? – начал Листровский свои размышления вслух. – Что он хотел с ним сделать? Если он хотел его умертвить, то зачем выкрадывать из больницы, это можно было легко проделать на месте. – Листровский почесал висок. – Коробов явно был нужен им живым. Только живым. К тому же, Нестеров, на допросе прокричал, что якобы меченого нельзя убивать.

– Может, Нестеров хотел выкрасть Коробова, чтобы спрятать, понимая, что рано или поздно, мы можем допетрить, что к чему?

– Но, если Нестеров знает о меченом. Знает, кто меченый. То зачем прятать? Ведь тот старик, тогда, на Юрме, говорил о том, что только после кончины больного можно уничтожить Уутьема. А Нестеров совсем не собирался его умертвлять. Мне кажется, здесь может быть иная причина. Судя по маске у Нестерова в кабинете, и по перстням на руках Андросова и все того же Нестерова, они явно имеют отношение к лесным братьям с Юрмы. Вот только какое?

– Вы о чем, Евгений Палыч?

– Я о том, что возможно, расставание этих двоих с лесным сообществом было не самым радушным. И теперь, зная, что оборотень хозяйничает в долине, в том числе охотясь на отшельников или раскольников, как их там правильно?

– Ну, и так, и этак пойдет, официально – раскольники, реально – отшельники.

– Поэтому Нестеров, возможно и хотел, спрятать Коробова куда-нибудь подальше, чтобы оборотень как можно дольше гулял по Таганаю, и убивал этих подземных жителей. Своеобразная месть.

– Ну, в принципе, да. Такое возможно – согласился Шакулин. – Если бы только Андросов с Нестеровым начали говорить.

– Сегодня начнут, – уверенно заявил Листровский, в глазах которого мелькнул недобрый огонек.

– Вы их допросите с пристрастием, что ли?

– Не волнуйся, лейтенант, пытать их никто не собирается. Пока что. Попробуем похимичить.

– Тот самый эликсир честности?

– Он. Не на всех действует, но попробовать стоит.

В дверь вошел полковник Верещагин.

– Листровский, там с вашими клиентами, которых вы вчера ночью допрашивали, непорядок какой-то. Иди, глянь.

Капитан с Шакулиным, не совсем понимая, что произошло с Нестеровым и Андросовым, кинулись в подвальные помещения управления. У входа в коридор, где располагались комнаты для допроса, их ждали двое дежурных.

– Что случилось? – бросил на бегу Листровский.

– Не понятно, товарищ капитан, такое впечатление, что оба заснули и просыпаться не собираются. Сидят в одинаковых странных позах, на внешние раздражители на реагируют.

– Открывайте обоих, – скомандовал Листровский.

После допроса, учиненного ночью, и Нестерова, и Андросова оставили томиться в тех же комнатах, лишь сняв с них наручники.

– Мы никого не впускали, как вы говорили, – тараторил взволнованный дежурный, – даже свет им вырубили, они в темноте сидели, но мы не думали, что так будет.

Дежурный открыл первую дверь, за которой находился Нестеров. Свет в комнате был уже включен. Нестеров сидел на полу в дальнем конце комнаты, опершись на стену. Его поза на восточный лад, называлась бы позой лотоса, ноги были подогнуты под себя. Вот только голова была странно запрокинута назад.

– Голова только десять минут назад опала, так он ровно сидел, – говорил дежурный, в то время как Шакулин с Листровским внимательно рассматривали директора музея.

Капитан поднял веки Нестерова, но увидел за ними только белки, глаза закатились.

– Пульс есть, но очень слабый, – сказал Шакулин, взяв директора музея за руку.

– Вы что-нибудь с ним делали? – спросил у дежурного Листровский.

– Мы его вообще не трогали, и второго тоже! Они так странно сидели, позы как под копирку.

– Я посмотрю Андросова. – Листровский показал, что хочет попасть в соседнюю комнату.

Шакулин остался рядом с Нестеровым, пытаясь понять, что с ним случилось.

Андросов сидел в позе, точь-в-точь скопированной с позы Нестерова. И вдруг голова лейтенанта милиции стала медленно откидываться назад, как раз в тот момент, когда Листровский начал приближаться к нему. Легким стуком о стену ознаменовалось окончание движения. Капитан поднял его веки. Та же картина, глаза закатились.

– Что за черт! Здесь точно никого не было?

– Абсолютно! – чуть ли не взмолился второй дежурный.

– Сдается мне, что их кто-то отравил. – Листровский принялся последовательно осматривать всю одежду Андросова. – Врачей наших сюда тащите, быстро!

– Понял. – Дежурный со скоростью пули вылетел в коридор и стал набирать по телефону внутренний номер медицинской части управления.

Осмотр одежды лейтенанта ничего не дал, никаких ядовитых вставок Листровский не обнаружил и поэтому продолжил проверять поверхность пола вокруг тела. Но там тоже не оказалось никаких признаков, способных пролить свет на то, что же произошло с Андросовым.

– Почему ты так сидишь? – спросил у безмолвного лейтенанта милиции Листровский. – Почему такая поза?

Капитан принялся аккуратно перекладывать замершее тело в лежачее положение. Возможно, отгадка под ногами, так причудливо сложенными. Но под ногами ничего не нашлось, тело выглядело обмякшим, никаких реакций Андросов не подавал.

В комнату вбежал Шакулин.

– Евгений Палыч, откройте ему рот, скорее!

Листровский осторожно стал раздвигать пальцами губы Андросова. Изо рта большими белыми пузырями хлынула пена. Капитан испытал неприятное ощущение от увиденного, и немного отпрянул назад, вытирая запачканные пеной пальцы своих рук.

– Там та же история, – прокомментировал Шакулин, подсев рядом. – Либо их отравили, либо, я думаю, они оба эпилептики. Это очень похоже на приступ эпилепсии.

Глава пятнадцатая. Уутьема

– Очень странный случай. – Моляке уже серьезно поднадоели скачки грузовика на частых камнях Старой Киалимской дороги. – Это не эпилепсия в том виде, в каком мы с ней имеем дело обычно. – Грузовик тряхнуло так, что доктор чуть не откусил себе язык. – Господи, мы живыми доедем?

– Не переживайте, Алексей Алексеич, – Листровский даже в таких условиях пытался прикурить, подсев к самому краю кузова и осмотрев из-под тента окружающую обстановку.

Обстановка была не нова, Листровский уже почти выучил эту дорогу наизусть. Был полдень, высоко в небе плыли легкие облачка, никак не мешавшие солнцу светить на море таганайских чащоб. Сейчас капитан мог легко сказать, что они едут где-то в районе поворота на Монблан. В глубине кузова, у борта рядом с кабиной, стояли носилки, на которых лежал связанный для собственной же безопасности Коробов. Однако ему, судя по всему, было все равно. Казалось, он смотрел ввысь, на те самые облака, скрытые сейчас от прямого взгляда тентом грузовика. Около больного сидел на бортовой лавке Шакулин. Учитывая предыдущий опыт, он где-то раздобыл маленькую подушку и сейчас удобно подложил ее себе под пятую точку, дабы копчик оказался в приличном состоянии даже после окончания эпопеи с постоянными разъездами по этому коварному маршруту. Моляка санитаров на кордон брать не стал, сказав кгбэшникам, что с Коробовым легко справится сам, и помощь ему не понадобится. Однако доктор по-прежнему не понимал, для чего Коробова везут в долину, а сообщать подробности ему никто не спешил.

– Это было не отравление, – продолжал Моляка. – В крови не найдено никаких признаков яда или чего-то подобного. Но вот их мозг. Они будто сами себя ввели в состояние анабиоза. Мозг спит, и очень глубоко, никаких сновидений. Я бы даже сказал, что мозг вообще не работает. График энцефалограммы почти без зигзагов. Невероятно, но температура их тела снизилась до 34,9 градусов. Они впали в спячку, как медведи.

– А почему пена изо рта шла? – спросил капитан, выдыхая очередную порцию сигаретного дыма.

– Видимо, это реакция в начальной стадии такого процесса. Я читал про китайских монахов в свое время. Так, те могли на несколько месяцев, а то и лет, входить в подобное состояние. Им не требовалось ни пищи, ни воды. А затем сами возвращались через какой-то промежуток к нормальной жизни.

– Да, я слышал о таком, – подтвердил Листровский.

Он вспомнил позу, в которой нашли Нестерова и Андросова. Все указывало на то, что оба псевдо монаха ввели себя в состояние анабиоза с помощью некоего ритуала, ради того, чтобы больше не подвергаться допросам. Оставалось неизвестным время, когда эти голубчики планировали вернуться в сознание. Листровский задумался, что служит для таких людей часами, по которым они определяют точку возврата. А вот братство, комната-храм которого была испещрена изображениями лица странного идола, вызывало у него все больший интерес. Листровский даже стал подумывать о том, чтобы нарушить свое обещание и плотнее заняться отшельниками и их тайнами.

Бритый на лысо Моляка в коричневой, видимо, импортной куртке выглядел ни к месту излишне лощеным. Смена белого халата на цивильную одежду радикально меняла его имидж. Сейчас он был больше похож на одного из франтов-стиляг, чем на кандидата наук и врача психиатрической лечебницы. Однако Моляку сильно беспокоило отсутствие разъяснений по поводу цели их путешествия на Киалимский кордон в компании с больным Коробовым. Поэтому доктор периодически покусывал губы, что выдавало его нервозность.

– Это как-то связано с тем, что Нестеров хотел похитить его? – Моляка ткнул пальцем в Коробова.

– Вы о чем доктор? – Листровский прослушал начало вопроса.

– Зачем он вам нужен там, на кордоне? – переформулировал ближе к теме Моляка.

Кгбэшники переглянулись. Шакулин по-прежнему придерживал носилки больного, смягчая подбрасывающий эффект ухабов каменистой дороги.

– Доктор, вы просто последите за ним, – успокаивающим тоном стал отвечать капитан, – а мы тем временем решим свои задачи. Потом сможем вам кое-что рассказать.

Моляка недовольно покивал головой. Ничего определенного ему конечно не скажут.

Через полчаса грузовик доехал до места назначения. Встречавших машину бойцов из отряда Барышкова Листровский тут же ангажировал для переноски Коробова в одну из дальних комнат длинного барака, того, в котором на кордоне ранее жили лесники. Моляке выделили комнату рядом. Как-то не с руки было отправлять доктора на койку в общее помещение, где располагались люди из спецотряда и планировали ночевать Листровский с Шакулиным.

– Глазьев, где он? – первым делом осведомился Листровский, встретив на крыльце капитана Барышкова.

– Опять в лес ушел, – командир спецотряда махнул рукой в южном направлении, – куда-то туда, за Терентьиху. Мы его тут попасли немного, любопытно стало. Но он в лесу лучше ориентируется. Кажется, улавливал хвост, а потом пропадал. Так что точно не знаем, куда он бродит. Вчера после вашего с лейтенантом отъезда в город, как дождь закончился, он тоже куда-то отправлялся.

– Но ночевал хоть?

– Ночевал здесь, – утвердительно кивнул головой Барышков.

– Что с ловушкой? Какие планы?

– Сделали кое-что, чуть все руки не стерли. Скоро покажу.

– М-да, ну хорошо. Мы вам как раз приманку новую привезли.

– Тот тип на носилках? А что с ним?

– О-о! – протянул Листровский, не меняя каменного выражения лица. – Это самое интересное. Пойдем внутрь.

Они вошли в барак.

Вечером Барышков повел чекистов по кордону, демонстрируя заготовленный план. Солнце уже закатилось за Большой Таганайский хребет, где-то в районе Круглицы, но небо еще осталось достаточно светлым, обрамленное мелкими кучками облаков. Киалимский кордон представлял из себя старую, давно покинутую деревеньку, где ранее заготавливали тонны древесного угля, и отправляли его по Старой Киалимской дороге в Златоуст на завод. Но в начале века необходимость в таком топливе отпала, деревенька была заброшена, а при советской власти и вовсе разрушена. Были оставлены только три строения, два длинных бревенчатых барака и деревянный дом. Все это обозначили на картах как «кордон» и поселили на нем лесников, отвечавших за северо-западную часть таганайского лесного фонда. Кордон находился в окружении смешанного леса и напоминал большую округлую поляну, вытянутую с юго-запада на северо-восток, диаметром сто пятьдесят метров. Буквально рядом, с южной стороны, протекал лесной бродяга этих мест – Киалим, который и дал название кордону. На северо-западе, примерно в трех километрах, возвышалась вершина Дальнего Таганая. В ту сторону лес был более плотным с преобладанием еловых деревьев.

– По периметру кордона, на четырех соснах, – начал Барышков, руками показывая, куда смотреть чекистам, – расположены точки оповещения. Там у меня по снайперу сидит. Зверюга до них не доберется ни в каком случае, высоко. Сама ловушка в виде волчьей ямы.

Они направились к месту, где было навалено множество больших веток деревьев. Немного не дойдя до границы этой своеобразной свалки, Барышков остановился.

– Как вы понимаете, это и есть яма, – сказал он. – Она уже готова, глубина три метра. К сожалению, дальше – одни камни. Все дно в больших кольях. Периметр, где-то пять на десять метров. А вот это, – он показал на два еле видных, торчащих из земли красных флажка рядом с ямой, – линия безопасности. Яма разделена на две половины, флажки обозначают твердый перешеек. Ширина, примерно метр. С боков укреплен, так что не обвалится. Туда можно вашу приманку поместить.

– Чтобы зверь кинулся к приманке и ушел вниз? – уточнил Шакулин. Они с Листровским в присутствии спецов намеренно не пользовались ни словом «оборотень», ни тем более новым – «Уутьема», чтобы избежать лишних разъяснений.

– Да, думаю, во флажках он не разбирается. Да, и надеюсь, зверь не подсматривал, когда мы здесь рыли. – Барышков усмехнулся и подмигнул Листровскому.

– А это для чего? – Листровский кивнул на два больших кострища, сложенных в двадцати метрах от ямы по разные стороны.

– Задумка такая. Если зверь выйдет к кордону, и направится к яме, то существует второй вариант. Вдруг не захочет в ловушку лезть. Двое моих парней самострелами засылают на кострища, которые мы обильно полили керосином, горящие тряпки. Они воспламенятся, и стрелкам будет лучше видно объект. Накроем его огнем со всех сторон. Правда, по опыту, я не уверен, что наши пули доставят зверю неудобства.

– Не беспокойся, – проговорил Листровский, – на этот раз доставят.

– Расскажешь почему? – с хитрецой в глазах спросил Барышков, понимая, что вряд ли сейчас же узнает всю подноготную. Но это Барышкову было и не нужно, его отряд всегда выполнял конкретные задачи, а что, почему и зачем, было прерогативой иных лиц из КГБ, к которым сейчас относился, в частности, Листровский.

– Я расскажу, что надо сделать, дабы зверь стал более чувствительным. Но чуть позже. Твои снайперы как раз помогут.

– Ладно, – согласился Барышков.

– А где будет сосредоточена основная огневая мощь? – Листровский обернулся вокруг своей оси, ища глазами какие-нибудь признаки укреплений. – Если ты планируешь выход по команде из бараков, то зверюга может сбежать, а снайперы – далеко, и стреляют одиночными. Объект просто уйдет.

– Все нормально. В этот раз у меня народу побольше. Четверо – в дозоре на соснах, двое – у пулеметов на чердаках бараков, – Барышков поднял брови и улыбнулся, – рядом с ними – еще по снайперу. Траектории с людьми на соснах не пересекаются, углы тоже разные, так что друг друга накрыть не должны. Остальные четверо парней будут со мной, как и вы, в бараках. Мы работаем снизу. Все четверо, плюс я, свои наземные маршруты сближения с ямой знают, чтобы не попасть под обстрел снайперов и пулеметов. У вас двоих есть варианты, можете оставаться в бараке, можете двигаться за кем-нибудь по их маршрутам.

– Если объект не доходит до ямы, что тогда? – наконец вмешался в беседу Шакулин.

– Надо, чтоб дошел? – скептически улыбнулся Барышков.

– А если вообще не придет? – продолжал лейтенант.

– Надо, чтоб пришел. Вы же говорите, что приманку хорошую привезли.

Листровский в задумчивости покивал головой. Возникла недлинная пауза, все в задумчивости глядели на ловушку.

– Я не уверен, что все будет так просто, – Шакулин импульсивно махнул рукой. – Он умный! Вы помните, как зверь раздубасил нашу прошлую засаду? Он просто перебил всех, кого мог достать, по одному. Он не шел прямо к костру на курумнике. Он зашел с леса, явно почуяв наши запахи, потому и начал орудовать с дозора на перешейке.

– От того, лейтенант, у нас сейчас и поставлена задача, работать со зверем на расстоянии, пока он четко не выйдет на яму. – Барышков продолжал смотреть с кривенькой улыбкой.

– Ну, я не знаю. – Шакулин отвернулся и отошел чуть в сторону, направившись по внимательней рассмотреть заготовленные кострища.

Капитаны остались вдвоем. Листровский чуть приглушенным голосом начал говорить:

– Когда зверь подойдет на нужное расстояние, какой-то из твоих снайперов должен первым делом убить приманку – того больного. – Он глянул на Барышкова. – Так надо, – жестче выразился Листровский. – Этот больной, был первым на кого два года назад зверь совершил нападение. Но остался жив. Сейчас он как овощ, ни на что не реагирует. Родственников нет. Ночью испытывает постоянные приступы, в последнее время ничего не ест. Фактически, он сам скоро отдаст концы. – Здесь Листровский намеренно приврал.

– Зачем его убивать?

– Это не обсуждается. Чтобы уничтожить зверя, придется сначала прикончить этого Коробова. Вот санкция. – Листровский достал из нагрудного кармана своего маскировочного костюма бумагу, полученную от Верещагина, и сунул ее Барышкову.

Тот прочел и хмыкнул.

– Надо, так надо.

– Кому доверишь? – поинтересовался Листровский. – Чтобы без соплей. Промедлит пару секунд, и зверь уйдет, а потом ищи его свищи!

– Влад сделает, – чуть подумав, ответил Барышков.

Начало темнеть, небеса сделались серыми, с юго-запада наползала какая-то мгла. Силуэты деревьев начали растворяться в общей массе леса. Все очень напоминало обстановку, как тогда, на курумнике, только без дождя. Шакулин удовлетворил свое любопытство, изучив заготовленные костры, и теперь просто стоял рядом с одним из них и наслаждался видом Дальнего Таганая.

В той стороне, где расположились капитаны, из чащи леса вышел Глазьев.

– Гроза будет. – С этими словами охотник приблизился к кгбэшникам и пожал им руки, а затем махнул в сторону наползавшей тучи. – Пару молний в ней видел, когда на Дальнем был. Ходил на метеостанцию, проверял все ли там в порядке, пока метеорологи отсутствуют.

– Ну, и как, все в порядке? – продолжил мысль Глазьева Листровский.

– В полном.

– Да, забыл сказать, – вставил Барышков, – все устройство ямы нам Владимир Дмитриевич показал.

– Спасибо, – Листровский смотрел на Глазьева.

– Не за что, – ответил охотник. – Пойду, отдохну. – И больше не задерживаясь, он отправился прямо к баракам.

– Кстати, я ему обещал, что его выстрел станет финальным для зверя, – сказал Листровский, когда Глазьев отдалился на приличное расстояние. – Но, кажется, не сдержу.

Из кустов, примерно с той же стороны, что и Глазьев ранее, вышел Влад. Снайпер подошел к капитанам и легким маловыразительным взмахом отдал честь Листровскому, что было нормальным в таких условиях, к тому же среди кгбэшников этот официоз не обязателен и большого значения не имеет.

– Ну, и где он шатался? – обратился к Владу Барышков.

– Петлял весь день, зараза. – Влад обдирал со штанов налипший репей и волоски паутины. – Но на этот раз я его не потерял. – Снайпер выпрямился, стряхнув последний колючий цветок. – Вы сейчас ахните! В начале он снова поперся к Терентьихе, но не просто так. У Глазьева там специальный трюк есть. Он ныряет под завал из деревьев и все, пропадает. Вчера именно так я его и посеял. Но в этот раз фокус не удался. – Влад довольно потер руки. – Оказывается, он обходит Терентьиху с юга и через Большой Лог движется обратно к нашему кордону.

– Смысл? – недопонял Барышков.

– Но на кордон он не заходит, берет чуть севернее. А знаете зачем? У него, где-то в трехстах метрах отсюда в лесу по направлению к Дальнему Таганаю своя полянка существует. – Влад взял небольшую палочку, присел на корточки, разгреб руками землю от листьев и травинок, чтобы не мешались, и начал рисовать. – Поляна, примерно тридцать на тридцать метров, вокруг сплошной ельник. На одном краю поляны – землянка. А вся середина завалена ветками, по типу нашей ямы. – Он оторвался от рисования и поднял глаза на капитанов. – У Глазьева там такая же штука, как и у нас, яма с перешейком. Он прошел по какой-то линии прямо на центр ловушки. Рядом сложен небольшой костерок, все как здесь. Так вот. – Влад выпрямился. Листровский с Барышковым продолжали внимательно слушать снайпера. – Потом Глазьев поперся на Дальний Таганай, к метеостанции, взял небольшую канистру с керосином. Вернулся к своему логову. Костер сдобрил керосином. Ну, и сюда направился. Короче, готовит альтернативную засаду.

– Значит, он готовится к встрече в другом месте? – как бы сам себе сказал Листровский.

– Может, отправить его в город, к чертям собачьим? – выругался Барышков. – Так, аккуратно, чтобы не обиделся.

– Нет, – в задумчивости ответил Листровский. – Пусть здесь будет, под контролем. Я с недавних пор не очень верю местным жителям. – Он криво улыбнулся. Почему-то все сегодня улыбались только криво.

Через час небо полностью поглотили черные быстро движущиеся тучи. В верхушках деревьев носился порывистый ветер. Издалека донесся глухой рокот грома.

Листровский с Барышковым стояли на крыльце.

– Отзывай своих, – обратился Листровский, – сегодня не будем зверя зазывать, слишком темно и ливень нам не нужен, а он похоже скоро жахнет.

Барышков взял рацию и скомандовал всем снайперам из охранения возвращаться в барак.

– На чердаке оставь людей, лишние глаза не помешают. – На этих словах Листровский выглянул из-за деревянного козырька, накрывавшего вход в их барак. Большие, активно перемещающиеся, черные клубы нависшей тучи выглядели даже как-то свирепо. – Не удивлюсь, если вот это, перерастет в бурю.

– Странно, что пока ни капли не упало, – откликнулся Барышков.

– Да, здесь все странно, – процедил Листровский и достал сигарету.

Барышков ушел внутрь, давать распоряжения чердачникам. Пока Листровский курил на крыльце, мимо него по одному прошли все четверо отозванных снайперов. Молодые ребята были почти по самые глаза укутаны различной одеждой и прочими, как их называл капитан, камуфляжными тряпками. Он задумался, а что, если Уутьема имеет несколько иное, чем люди зрение. Тогда камуфляж может оказаться абсолютно бесполезным.

Тем временем на свежий воздух вышел Шакулин.

– Что-то я никак еще двоих спецов не могу найти. – Он оперся на перила крыльца рядом с Листровским.

– Двое на чердаке, вон там, – капитан показал на соседний, стоявший параллельно их строению, такой же барак. – Он не жилой, как я понял, пустой. Там нет ни маленьких комнат, ни больших, как в нашем. Просто длинное общее помещение.

– Ну, тогда ясно.

– Где Глазьев?

– Сидит у себя в комнате, – пожал плечами Шакулин. – А что?

– Где же дождь? – не стал отвечать Листровский, переведя разговор в другое русло.

Черноту неба разрезала яркая белая молния.

– Ого! – не удержался лейтенант. – Я чуть не ослеп!

Земля содрогнулась от звуковой волны, прокатившейся от горы к горе по всему Таганаю.

– А я чуть не оглох! Пойдем внутрь, кажется, сейчас польет!

Они прошли из предбанника в длинный коридор барака. Все строение было разделено на две больших комнаты (по десять человек в каждой) и шесть комнат поменьше. В двух больших располагались койки спецов и Листровского с Шакулиным. Одну малую комнату в середине коридора отвели Глазьеву. Самая первая дверь вела в комнату оставшегося на кордоне последнего лесника, который сегодня почти не высовывался наружу. После нескольких дней принятия водки, как средства от страха, он был не в лучшей форме. Еще две комнаты пустовали, там не было даже элементарной мебели. Две дальние малые комнаты занимали Коробов и Моляка. Новая палата Коробова была торцевой, являясь своеобразным тупиком коридора. Ее окно глядело почти в самую чащу на юго-западной стороне кордона.

Листровский с Шакулиным прошли в одну из пустующих маленьких комнат. Свет был проведен только в жилые, поэтому лейтенанту пришлось включить фонарь и направить его в пол.

– Евгений Палыч, вы серьезно хотите прикончить Коробова? – с ноткой сомнения в голосе, спросил Шакулин.

– А ты, лейтенант, уже стал сомневаться в такой надобности?

Шакулин отвел взгляд в сторону.

– Ну, теперь мне эта идея не кажется хорошей. А что, если все не так, если это никак не повлияет на пуленепробиваемость оборотня?

– Вопрос уже решен, – холодно прокомментировал капитан. – Коробову это может и на пользу.

– С чего вы взяли?

– Помнишь, когда мы были в больнице у Моляки во время приступа.

– И что?

– Знаешь, что он говорил, когда посмотрел на нас.

– Он шевелил губами…

– Вот-вот. Он шевелил губами. А ты знаешь, что он хотел сказать нам? – уже с напором спросил Листровский.

– Я у вас тогда хотел узнать.

– Так я тебе скажу сейчас. Он говорил: «Убей меня!»

– Что?

– Да-да.

– Вы уверены? Почему тогда мне не сказали?

– Не хотел при докторе.

Шакулин был слегка поражен. Он подошел к окну. Снова сверкнула яркая молния, через пару секунд отозвавшаяся громом, от которого вздрогнул весь барак.

– Неужели он понимает, что с ним происходит? – Шакулин обернулся к капитану. – Но в этом случае, возможно, он даже знает, где Уутьема?

– Да, только вряд ли хоть что-то расскажет.

– Но должен же быть способ! – Шакулин, кажется, загорался новой идеей.

Листровский подошел к нему поближе.

– Сергей, какая разница? Устраняем Коробова, валим этого оборотня! И все! Ты хочешь в Магадан, навсегда в Магадан? У нас уже нет времени разбираться, кто и что слышит, и знает. Мы выявили связь. Ты сам ее проверил. Так что без лишних слюней выполняем задачу и всем «До свидания!». Осталось девять дней. Нам некогда погружаться в дебри психиатрии или чего-то еще. Москве плевать на все это. Стране нужны подлодки с ядерными боеголовками. А чтобы эти боеголовки лучше летали, вся верхушка Союза должна успокоиться. А успокоится она только, когда в городах, где базируются секретные объекты, перестанут циркулировать слухи о странном животном, умудрившемся на свою голову прикончить совместно с «Иваном» двух ученых с одного из секретных объектов. Подумай о своей шкуре! Я уверен, судя по тому, что видел, этот Коробов еще спасибо нам скажет с того света, если тот свет существует!

В дверь комнаты, где они сейчас находились, постучали.

– Товарищи. – Это был голос Глазьева. Он еще раз постучал и вошел. – Товарищ капитан, я бы хотел перекинуться с вами парой слов.

Шакулин понял, что нужно оставить этих двоих наедине. Переглянувшись с Листровским, он вышел из комнаты, оставив капитану фонарь. В коридоре никого не было. Снова прошла волна грома, на этот раз не такая сильная. Все двери оказались закрыты. Поразмышляв пару секунд, Шакулин пошел к Моляке.

Установив, что шаги в коридоре отдаляются, Глазьев спокойным голосом начал разговор:

– Я хотел уточнить, товарищ капитан, в силе ли наш договор?

– Все в силе, – не сразу ответил Листровский. – Вот только если оборотень не попадет в ловушку, тогда я не ручаюсь, что именно ваша пуля окажется последней.

– Ловушка сработает, – возразил охотник.

– С чего такая уверенность?

– Я встану посредине ямы, на островке, пусть на меня идет.

Глазьев выглядел так, будто он прямо сейчас готовился занять свое место в самом центре выдуманной им же западни и принять бой со зверем. В его взгляде чувствовалась неимоверная твердость. Но наличие на островке у волчьей ямы охотника, в планы Листровского никак не входило.

– Ну, все не настолько просто, – проговорил капитан.

– Я знаю, – перебил его Глазьев. – Тот больной в дальней комнате, он ведь меченый? Не так ли?

Листровский исподлобья смотрел на охотника. Конечно, было трудно не догадаться о том, для чего на кордон привезли какого-то психа, особенно зная легенду о меченом. А Глазьев ее знал, это Листровский выявил еще, когда они втроем возвращались с Юрмы от подземелья отшельников.

– Но учтите, Владимир Дмитриевич, если информация об этом всем уйдет в народ, я буду точно знать, кому обязан, – выговорил Листровский.

– Не уйдет. Как вы хотите избавиться от того человека?

– Товарищ Глазьев, вопросов уже слишком много. Вы все-таки не забывайтесь, при всем уважении к вам. И кстати, для чего вы подготовили еще одну яму в лесу, где-то в полукилометре отсюда, если идти к Дальнему Таганаю?

Глазьев долго не отвечал. Сначала охотник в уме просчитывал, мог ли его выследить тот спецназовец, что увязался от лагеря, или кто-то другой случайно наткнулся на его заготовку в лесу. Но судя по лицу, Глазьев был явно разочарован результатами беседы, и начинал понимать, что никто ему не даст разделаться с оборотнем. У капитана были свои планы, уж слишком явно он держал дистанцию и даже был несколько агрессивен.

– Ту яму я подготовил еще месяц назад, – в словах Глазьева почувствовалась обида, он будто бросал слова в лицо Листровскому. – Хотел сам поймать зверюгу, пока вы не перекрыли всю долину. А сейчас та яма мне нужна, чтобы заманить оборотня. После того, как он всех вас перебьет здесь. – Охотник холодно посмотрел на Листровского и вышел в коридор.

Теперь Листровский жалел, что не поддержал инициативу Барышкова отправить этого человека в город. Он то считал, что Глазьев будет лишь болтаться туда-сюда по кордону, как вспомогательный персонаж. Может, подсобит в какой-то момент. Плюс, Листровский таким образом как бы держал свое обещание, данное охотнику. Но Глазьев выбрал самостоятельную роль, а это было опасно, самодеятельность не приветствуется. Листровский решил, что все-таки завтра днем он в приказном порядке вышлет Глазьева в Златоуст, пока все не закончится. Пусть думает, что хочет, капитану плевать. После выполнения задачи все люди вроде членов кружка натуралистов уйдут на дальнюю полку личной истории офицера КГБ Листровского.

Тем временем, Шакулин, не найдя Моляку в своей комнате, зашел в обитель Коробова. Вполне логично, что доктор был именно там. Моляка в углу копался в каких-то медикаментах. Коробов по привычке сидел на кровати, опершись спиной на подушку и вытянув ноги. Ступни, как и прежде, ходили из стороны в сторону.

– Это вы его так садите? – спросил лейтенант, которого Моляка еще не приметил.

– А, это вы! Безусловно – я, не сам же он так устраивается, – усмехнулся доктор, держа в руке ампулу с прозрачным содержимым.

Комнатушка была маленькой, особо не развернешься. Шакулин подошел к кровати Коробова, стоявшей изголовьем прямо к центру окна, а ногами к двери. Лейтенанта не оставляла в покое мысль о том, что перед ним сейчас человек, который имеет некие личные отношения с Уутьема. Имеет, но молчит. Шакулин решительно помахал ладонью прямо перед носом Коробова и чуть ли не прокричал:

– Эй, вы слышите меня! Эй!

– Что вы делаете?! – возмутился Моляка.

Но Шакулин не унимался, он взял Коробова за плечи и как следует затряс его.

– Эй! Коробов! Скажите хоть что-нибудь! Ко-ро-бов! Ау! Вы же слы-ши-те меня! Эй!

– Успокойтесь, лейтенант! – Моляка подскочил к Шакулину и попытался прервать его активность. – Он ничегошеньки вам не скажет.

Кгбэшник отпустил Коробова, продолжая внимательно глядеть на этого человека с помутившимся рассудком. Больной с нисколько не изменившимся выражением лица и глаз еще более увлеченно принялся дрыгать ступнями, будто ему было приятно своим молчанием, выводить из себя молодого чекиста. В этот момент Шакулин подумал, что был бы рад и сам пристрелить этого идиота, который похоже знает все про Уутьема, но упорно не хочет вернуть свой разум в реальность. Правда, уже через секунду Шакулин корил себя за эту вспышку агрессии и признал, что переутомился ото всей этой круговерти последних недель и особенно последних дней. Он отошел от койки больного и присел на один из табуретов возле входа.

Моляка был единственным человеком, не считая Коробова, который на этом кордоне ходил не в камуфляжной одежде, а в гражданской темно-серой рубашке. Доктор вернулся к делу, от которого его оторвал Шакулин. Он мастерил капельницу.

– Значит, он не ест и не пьет? – на выдохе спросил лейтенант.

– Да, как ни удивительно, – прожурчал из угла Моляка.

Шакулин отметил, что уже половина одиннадцатого вечера, по идее у больного скоро может начаться приступ. Лейтенант зажмурился, глядя на яркую лампочку, висевшую под потолком. По сравнению с полумраком или полным мраком, царившим в других помещениях, здесь было слишком светло.

– Как же он так живет, доктор?

– Не знаю. – Моляка оторвался от капельницы, выпрямился и уставился на Коробова. – Самое интересное, когда мы брали у него анализы, то с каждым днем они становились все лучше. Особенно кровь.

– А что там было с кровью?

– Она как будто обновлялась. Ну, вы, наверное, не специалист. Подробности вам ни о чем не скажут.

– Обновлялась кровь, – повторил Шакулин. – Значит, что-то дает его крови обновляться?

– Вот потому этот человек просто бесценен для науки.

Лейтенант без энтузиазма смотрел на Коробова, он понимал, что наука требует жертв, как и красота, но жертвы явно стали превышать прелести науки.

– Все-таки я бы хотел вернуться к голосам, которые слышал он, – Шакулин кивнул на Коробова, – и видимо, слышал я. Как вы это можете объяснить? Кого мы слышали? Сами себя, как в вашей диссертационной работе сказано? Или был внешний раздражитель? – Шакулин чувствуя, что скоро может произойти развязка, и Коробова не станет, пытался хотя бы под конец найти ответы на вопросы, которые в принципе были важны только для его личной теории.

– Вы говорите, как ученый, – с ухмылкой заметил бритый Моляка, чья лысина сейчас посверкивала в лучах лампочки. – Скажу вам честно. Я не знаю.

– Но хоть какие-то предположения.

– Нестеров это как-то увязывал с кладбищем староверов.

– Мне казалось, что это вы увязывали голоса с кладбищем, – заметил Шакулин.

– Ну, хорошо. Нестеров просил, чтобы я так говорил. А я в свою очередь рассчитывал, что вот этот больной, – он показал на Коробова, – подскажет мне что-нибудь дельное.

Шакулин еще раз отметил, как искусно Нестеров вел свою игру. А также то, что все люди, могущие пролить свет на это темное и запутанное дело, молчат. Один – психически нездоров, двое других – ввели себя в некий транс.

– Давайте, Алексей Алексеич, тогда порассуждаем. Итак, мы знаем, что Коробов за несколько минут до нападения слышал голоса, которые его предупреждали. Так?

– Согласен. – Моляка присел на вторую табуретку в комнате, рядом с уже готовой капельницей.

– Вы не собираетесь Коробова подсоединять к ней? – прервался лейтенант.

– Подождет, – улыбнулся Моляка.

– Ну, ладно. Вернемся к рассуждениям. Коробова предупреждали голоса о нападении, меня – тоже. Причем предупреждение прозвучало так же, за несколько минут до. Вашим пациентам голоса обычно указывали убираться из леса. Значит, голоса чего-то боялись. Возможно, тех же самых нападений. Отсюда, я делаю вывод.

– Ну-ну?

– Эти голоса точно не принадлежат нападающему.

Моляка рассмеялся в полный голос.

– Это очень глубокий вывод! – продолжать хохотать он.

– Да, но это не все. – Шакулин сам заулыбался в ответ на хохот доктора. – Следовательно, даже если нам с товарищем капитаном удастся нейтрализовать нападавшего, то источник голосов все равно останется. Узнаем ли мы тогда его сущность вообще когда-нибудь?!

Моляка понимающе посмотрел на Шакулина, перевел взгляд на капельницу, затем на Коробова, встал с табуретки и принялся налаживать у кровати больного средство подпитки. Вопрос остался открытым.

В комнату вошел Листровский. От него пахло сигаретным дымом, что позволяло предположить, что после разговора с Глазьевым капитан обильно курил. Листровский тут же вперился взглядом в болтающего ногами Коробова.

– Дождя, кстати, до сих пор нет, – отметил он. – А вот туча вроде обратно к нам возвращается.

В подтверждение его слов сверкнула яркая молния за окном. Весь свет тут же вырубился. А через секунду раздался ужасающий треск, переросший в оглушительный гром. Барак чуть ли не подбросило вверх.

В коридоре захлопали двери, все повылезали из своих комнат, растревоженные громом и отсутствием света.

Листровский зажег фонарь, в комнате стало хоть что-то видно. В коридоре кто-то подбегал к их двери. Это оказался Барышков.

– А, вы здесь! – сказал он, всех оглядев. – Ну, и жахнуло, а!

За окном произошла еще одна белая вспышка, и очередной зловещий треск молнии с мощным раскатом грома ударили звуковой волной по стенам барака. Было полное ощущение, что гроза нависла прямо над кордоном, и ее электрические разряды бьют где-то на поляне. От таких явлений волей-неволей становится страшно даже самым смелым. Ведь ничто так не ужасает, как буйная стихия, над которой совершенно не властен самопровозглашенный царек природы – человек.

– Что со светом? – спросил Листровский у Барышкова.

– Кажется, трансформатор накрылся. Мои пошли будить лесника, если он опять не взялся за бутылку.

На поясе спецназовца призывно зашипела рация. Это был пост, оставленный на чердаке соседнего пустовавшего барака:

– Капитан, молния ударила прямо рядом с нами! Одуреть! Здесь так озоном пахнет! Кажется, все электричество гикнулось!

– Да, уж! – усмехнулся в ответ Барышков. – Мы тут тоже обрадовались. Оставайтесь на месте. Громоотводы на всех домах присутствуют. Следите за обстановкой. Со светом работаем.

– Понял. Продолжаем следить, – последовал отклик.

Но гроза не успокаивалась. Снова белое мигание за окном и моментальная реакция в звуковом эквиваленте.

– У-у-у-х! – воскликнул Барышков, стараясь перекричать гром. – Но дождя нет! Вы видали такое!

На улице и вправду было на удивление тихо, в те периоды, когда раскаты грома удалялись, расходясь волнами в разные стороны. Никакого ливня не отмечалось.

В свете фонаря стало заметно, как Моляка неестественным движением отпрыгнул от кровати Коробова, где он находился с момента первой молнии, пытаясь установить больному капельницу. Сидевший по-прежнему на табуретке лицом к окну Шакулин тоже странно напрягся, его глаза заметно округлились. Листровский уловив все это, повернулся к кровати и осветил фонарем Коробова.

– Мать вашу! – прошептал Барышков. – Что с ним?

Коробов, сильно выгнул спину, находясь в лежачем положении. Его голова с закатившимися глазами дерганными движениями ходила из стороны в сторону. Его рот был открыт, а руки медленно поднимались вверх, как будто он начинал возносить молитву своему неведомому богу. Пальцы были напряжены и чуть согнуты. Все его тело дрожало от диких судорог. Но самым поразительным было то, что его вечно дрыгающиеся ноги, замерли.

В свете достаточно тусклого фонарика, в условиях, когда ты находишься где-то ночью в лесу у подножия гор. Вдали от населенных пунктов, и когда буквально только что несколько молний ударило прямо рядом с твоим обиталищем. Такое внезапное поведение одного из живых существ, находящегося в непосредственной близости от тебя, производит неизгладимое впечатление. Даже Листровский, наблюдая сейчас за действиями Коробова, ясно ощутил, как его волосы на затылке стали принимать вздыбленное положение.

– Он же вроде не спал, – прошептал Шакулин. – Приступы раньше только во сне были.

– Доктор, что происходит? – уже чуть громче, обращаясь к Моляке, спросил Листровский.

Моляка в напряженной позе, готовый отпрыгнуть от кровати в любой момент, не сразу понял, что говорят именно с ним. Он лихорадочно оглянулся на кгбэшников, втроем стоявших около двери.

– Такого никогда не было! – тоже в полголоса проговорил он. – Может, успел заснуть.

Где-то на улице послышался вскрик. Но никто не придал этому значения, все как завороженные уставились на психбольного, который продолжал свои пугающие движения. Руки Коробова практически достигли верхней точки. Тело продолжало трястись от судорог, а голова, уставившаяся в пространство белками закатившихся глаз, стала чуть приподниматься, как будто Коробов хотел взглянуть на людей, окружавших его.

Что-то дважды бухнуло об стену их барака, где-то в районе срединных комнат. А голова Коробова продолжала подниматься с подушки, его лицо искривилось, движение происходило явно через силу, все шейные мышцы напряглись. Он пытался еще больше поднять голову над подушкой, но что-то тянуло ее назад. И так, преодолевая это притяжение, голова больного подвигалась по сантиметру, чтобы обратиться лицом к присутствующим. Наконец, он будто увидел их всех незрячими глазами. Его голова тряслась, испытывая невероятное давление. Рот Коробова стал шевелиться, сначала хаотично, но затем это все больше стало напоминать речь, только абсолютно бесшумную.

Все стояли как вкопанные. Шакулин вспомнил о том, что в клинике во время приступа Коробов тоже говорил им некие слова, которые, как потом оказалось, Листровский прекрасно разобрал. Шакулин слегка коснулся капитана, чтобы узнать, о чем ведет речь больной сейчас. Но его порыв прервала короткая вспышка яркого света за окном, одновременно с которой их барак буквально встряхнуло от грохота. Казалось, что молния ударила прямо в строение, на крыше явно что-то разнесло, судя по звукам сломавшихся досок. И вдруг за окном полил дикий ливень вперемежку с крупными зернами града. Поднялся ужасный шум от небесной бомбардировки по стенам и крыше деревянного барака. Эта звуковая атака несколько снизила тот ступор, в который все впали при виде метаморфоз с телом Коробова. Однако на больного это никак не повлияло, он все так же пытался что-то сказать находившимся в его комнате людям.

На чердаке был слышен скрип. Видимо, те двое спецов, лежавших там в укрытии, спешили убраться восвояси. Ливень только усиливался, в окно летели большие градины, рискуя разбить стекла. Впечатление было такое, что под натиском стихии бревенчатое строение может дать слабину. На лицо Шакулину сверху что-то капнуло. Он тут же вытер жидкость рукой и чисто автоматически поднес палец к глазам. В полутьме комнаты, свет фонарика по-прежнему падал только на кровать Коробова. Лейтенант разобрал, что на его пальце, которым он убрал каплю, осталась странная цветная полоса. Она была темной, темнее его кожи. Он потер пальцы между собой и понюхал, чем пахнет. Это была не вода.

Шакулин, боясь предположить, что же на него капнуло, снова тронул Листровского за плечо. Судя по лицам обоих капитанов, в этот момент они напряженно пытались прочесть по губам, что же говорит Коробов.

– Евгений Палыч, – Шакулин говорил ровно настолько громко, насколько было необходимо, чтобы Листровский услышал его сквозь шум ливня за стенами барака. – Посветите на потолок, на меня что-то капнуло.

Листровский, будто не услышал просьбу лейтенанта, и все так же сосредоточенно, сощурившись, смотрел на больного. На его щеку тоже приземлилась темная капля с потолка. Капитан тут же смахнул ее. Все это не осталось незамеченным Шакулиным.

– Евгений Палыч, потолок, светите туда, что-то капает! – уже намного громче сказал Шакулин.

– Крыша протекла, наверное, – отреагировал Барышков и потянулся за рацией, висевшей у него на поясе, намереваясь связаться с постом на чердаке.

Листровский, наконец, перевел свет фонарика на потолок. Вопреки ожиданиям Барышкова, по взмокшим доскам медленно перемещались крупные капли, но не протекшей воды, а алого цвета.

– Кровь, – прошептал Моляка, осаживаясь в ужасе на пол.

Красная субстанция просачивалась сразу из пяти или шести щелей между досками потолка, временами скапывая на пол их комнаты. Всем кгбэшникам стало понятно, что за сильный грохот и последовавший за ним скрип раздавались до этого на крыше барака.

Зверь. Он был там. Оба спеца на чердаке, скорее всего, мертвы. С потолка капала именно их кровь.

Барышков и Листровский, как по команде, не спуская глаз с досок над ними, потянулись за пистолетами. Шакулин успел посмотреть обратно на Коробова. Взгляд закатившихся глаз больного уставился прямо на него. Шея тряслась от усилий, удерживая голову в поднятом положении, а рот будто выкрикивал слова, пытаясь в окружавшем шуме от дождя и града, достучаться до Шакулина. Лейтенант сосредоточил внимание на движениях рта Коробова, уловив, что точно такую же артикуляцию он видел от больного в процессе приступа в больнице.

– Он говорит: «Убей меня!», – чуть ли не проорал Шакулин, когда его осенило понять смысл безмолвной речи меченого. – Вы слышите! – он затряс Листровского за плечо.

– Тихо! Я знаю! – оборвал его капитан, пристально глядевший на потолок и готовый, что на них в любую секунду оттуда свалится Уутьема.

Ливень неожиданно начал стихать, град закончил свою бомбардировку, а капли дождя стали падать значительно реже. Очередная молния осветила пространство за окном, раскатистый гром пришел секунды через две. Но одновременно с ним, сильно скрипнули доски на чердаке барака, и послышался удар, разбивающий деревяшки. Через мгновение на улице что-то большое звучно приземлилось в лужу.

Внутри барака сначала несколько раз хлопнула дверь какой-то из комнат. Потом раздались решительные шаги нескольких человек, спешащих к выходу. А затем заскрипела и входная дверь.

– Спрыгнул, гад! – промолвил Барышков и вылетел из комнаты в темный коридор барака, вслед парням из своего отряда, уже находившимся на улице. – Всем внимание, объект на кордоне! Объект на кордоне! – прокричал он в рацию, несясь к выходу.

Медлить было больше нельзя, Листровский подошел вплотную к кровати Коробова, который успел уронить голову на подушку, и теперь просто трясся в судорогах на койке. Пистолет капитана уставился прямо в голову душевнобольного.

– Что вы делаете?! – воскликнул Моляка, до этого почти обмерший от творившегося вокруг него ужаса. Он неожиданно быстро смог подскочить к Листровскому, намереваясь увести руку с пистолетом в сторону.

– Пошел вон! – Капитан резко оттолкнул доктора, как только тот потянулся к оружию.

Моляка отлетел в сторону, случайно запнувшись по дороге об выступающий край доски пола, поэтому его приземление получилось не самым лучшим. Доктор ударился головой об массивный косяк двери.

Несмотря на то, что Барышков и еще несколько спецов уже полминуты находились вне пределов барака, выстрелов пока не последовало. Это означало, что они еще не встретились с Уутьема. Листровский целился в Коробова, но почему-то все никак не мог нажать на курок. Капитан смотрел своим холодным взглядом на закатившиеся в приступе глаза больного, но продолжал медлить.

Дождь совсем стих, было слышно только, как с крыши скапывает вода.

– Чего вы ждете? – непонимающе проговорил Шакулин. – Оборотень сейчас всех их перебьет. Стреляйте уже!

Моляка, который явно испытывал болевые ощущения, отчего потирал затылок, вообще потерял смысл происходящих событий, и только наблюдал за Листровским, медленно отползая в угол, где лежали его сумки.

– Ну, давайте же! – не унимался лейтенант.

– Пусть сначала раздастся выстрел с улицы, – не оборачиваясь, сквозь зубы, отвечал Листровский. – Вдруг зверь ушел.

– Куда он может уйти! – недоумевал Шакулин. – Неужели вы не понимаете, что он много умнее, чем мы представляли! Он нас всех здесь похоронит! Стреляйте!

– Тихо! – скомандовал Листровский, готовый в любой момент выстрелить, что подтвердило взведения курка в боевое положение. – Молчать всем!

Снаружи донеслись несколько чавкающих по грязи звуков. Снова блеснула молния, на этот раз продолжительней, чем раньше. И в желтом свете небесного грозового разряда прямо за окном возникла удлиненная к носу огромная уродливая морда Уутьема. В ней и вправду было что-то волчье, но весьма отдаленное. Расположенные по бокам, не как у обычного волка или собаки, глаза без век каким-то безумным замершим взглядом смотрели в пространство комнаты. Большая пасть улыбалась тремя рядами кривых острых зубов.

Шакулин помнил, какой страх на него нагнал в детстве огромный дятел, почти тридцати сантиметровой длины, которого он приметил на одной из низких веток сосны в пионерском лагере. Дятел-мутант, как Шакулин тогда его окрестил, смотрел на мир большими неподвижными глазами, и долбил кору дерева клювом. Шакулин тогда еще не знал, что среди дятлов есть виды – настоящие рекордсмены по размерам. Ему непременно надо было пройти под той сосной, но чувство опасности, которое возникает каждый раз, когда ты видишь перед собой существо, резко отличающееся от себе подобных, не дает даже пошевелиться. Шакулин так и не смог перебороть себя. Ему казалось, что мутант будет вести себя тоже не как обычный дятел. И может в любой момент налететь на него и заклевать до смерти. Он ретировался, на всю жизнь запомнив тот испугавший его взгляд неподвижных глаз птицы.

И вот сейчас на чекистов глядели неподвижные, страшащие своей непонятностью, глаза Уутьема. В них одновременно читались беспощадность и безразличие. Что-то подобное испытывают люди, встретившиеся в океане с взглядом нападающей на них белой акулы.

Свет молнии держался всего пару секунд, и мир снова провалился во тьму, только все в комнате уже знали, что за окном стоит настоящий монстр.

Долго ждать продолжения не пришлось. В следующее мгновение раздался громкий лязг разбивающегося стекла. Чудовище прыгнуло в окно. Однако крепкая сосновая рама не позволила ему с первого маха оказаться внутри. Да, и сами размеры окна оказались немногим больше параметров Уутьема. Мерзкая морда твари высунулась из пробитой бреши в районе левой створки рамы, существо размахивало сильными когтистыми лапами, силясь преодолеть преграду. Оборотень принялся мощными резкими движениями тела пробиваться дальше. Хруст ломающегося дерева и звон опадающего стекла затмил все прочие шумы. Еще секунда и монстр окажется в комнате, прямо рядом с постелью не перестававшего дергаться Коробова.

Когда Листровский увидел в свете молнии пасть Уутьема за окном, у него как будто атрофировался весь мозг. Ни одно известное живое существо не смогло бы произвести такого эффекта. Но в том-то было и дело, что впервые столкнувшись лицом к лицу с неведомой огромной уродливой тварью, тебя охватывает первородный ужас. Ты сам превращаешься в животное. А первый позыв животного, видящего перед собой гораздо более свирепого и крупного хищника, это тут же отправиться наутек. Листровский не отправился наутек. Первые пять секунд с момента появления молнии он просто был в ступоре. И вот, когда до прохождения Уутьема сквозь оконную раму барака оставались лишь мгновения, кгбэшник не сделал самого логичного, не выстрелил в меченого, а стал палить из пистолета в бившегося со стеклом монстра и отпрыгивать в направлении двери, в которую уже выскользнул Шакулин. Сидевший в углу Моляка, от вида всего происходящего потерял сознание, что могло помочь сохранить ему жизнь.

Капитан с лейтенантом кинулись бежать по коридору, когда за их спиной раздался еще один решительный треск. И, судя по дальнейшим звукам, зверь ввалился-таки в комнату Коробова. До конца коридора бежать чекистам было еще метров пятнадцать. Исходя из скорости передвижений Уутьема, этого было многовато, можно не успеть вынырнуть из барака. Да, и за пределами строения их жизнь могла продлиться от силы секунд десять. Оборотень без сомнения в щепки разнес бы дверь и в два прыжка настиг бы обоих. Оставалось одно. Поэтому Шакулин, бежавший впереди, юркнул вправо в пустую комнату, в которой полчаса назад они с Листровским имели непродолжительную беседу. Капитан последовал за ним, тут же закрыв за собой дверь на замок и выключив фонарик, дабы не привлечь внимания.

Как загнанные собаки, кгбэшники безумными взглядами осмотрелись по сторонам.

– Если что, прыгаем в окно! – сквозь одышку, проговорил Листровский.

– Он не пройдет в дверь, слишком большой, – пролепетал ему в ответ Шакулин, подойдя к окну и опуская задвижки на нем.

– Стены – дерьмо, он влетит вместе с косяком! – выпалил капитан, глядя на свой пистолет, в стволе которого еще оставались три патрона. – Черт, пока меченый жив, эта тварь неуязвима!

– Почему вы не пристрелили его?!

По бараку разнесся грохот от вышибаемой вместе с корнем двери, Уутьема выбрался из «палаты» Коробова в коридор.

– Извини, не успел. Меня будто заморозило, когда его увидел, – прошептал Листровский и инстинктивно присел рядом с окном, держа пистолет на изготовке.

Положение явно осложнялось. Страх, охвативший их обоих, не позволил сделать главное – выстрелить в Коробова. А теперь от больного их отделяло около десяти метров коридора, в котором находился Уутьема. Вариантов было два. Первый – открывать окно, выпрыгивать на улицу, обегать торец барака, слабо представляя, где сейчас монстр, влезать обратно в комнату Коробова и разряжать в психа всю обойму. План был плох тем, что зверь терялся из зоны наблюдения, и к тому же открыть старое окно беззвучно было невозможно. Уутьема наверняка бы уловил, откуда звук, и прикончил бы кгбэшников раньше, чем они раскрыли створки. Второй вариант – сидеть тихо, в надежде, что оборотень куда-нибудь уберется, пройдя мимо них. Тогда – выскакивать в коридор и возвращаться к больному.

В барак кто-то вбежал через входную дверь. Через секунду одновременно застрочил автомат влетевшего спеца и загремели доски пола в коридоре от мощных прыжков зверя навстречу ему. Кажется, Уутьема пронесся мимо комнаты, где застыли Листровский с Шакулиным. Паливший из автомата спецназовец заорал, видя скорое приближение к себе ужасной твари. Послышался глухой сильный удар, стрельба прекратилась, и что-то твердое покатилось по полу, как баскетбольный мячик. Уутьема при этом не издал ни звука. Он вообще работал молча, будто был немым от рождения.

Кгбэшники переглянулись, каждый понял, что произошло. Шакулин хотел что-то сказать, но не успел. По их двери снаружи поскребли большие острые когти. Глаза обоих чекистов прилично округлились, тварь каким-то образом унюхала их. Надо было действовать. То есть разбивать или открывать окно и выпрыгивать к черту из барака. Уутьема явно не будет долго ждать и с секунды на секунду войдет без приглашения. Однако на их счастье в барак снова кто-то заскочил с улицы. Видимо, это возвращались спецназовцы, ранее выбежавшие по команде Барышкова, а возможно, и сам Барышков. В коридоре зазвучал ураганный свист летящего свинца, явно кто-то раздобыл с одного из чердаков ручной пулемет. Уутьема, загрохотав досками, помчался на следующего противника. Тот прекратил пальбу и хватил обратно из барака.

Вынеся входную дверь, монстр вылетел за ним на улицу. Снаружи послышались крики спецназовцев и стрельба из многих стволов. Кажется, барышковцы сподобились соорудить некое подобие засады. Проблема заключалась в том, что меченый пока еще жив. Вряд ли Уутьема стал бы его трогать.

Периодически крики с улицы превращались в пронзительные вопли. Вероятно, оборотень по одному кончал со спецами из отряда Барышкова. Стрельба стала редкой. Надо было срочно нейтрализовать Коробова. Листровский жестом показал лейтенанту, чтобы тот открывал дверь. Но в коридоре снова затрещали половицы. Кто-то большими ухающими шагами проследовал в направлении комнаты больного. Послышались два щелчка, а за ними два громких ружейных выстрела. Монстр огнестрельным оружием не пользовался, поэтому Листровский снял задвижку и выскользнул в темноту коридора.

Там никого не оказалось. Дверь в «палату» Коробова была приоткрыта. Капитан кинулся туда, за ним выскочил Шакулин. Доски пола предательски загремели под их шагами, на секунду лейтенанту даже показалось, что это сзади снова влетел в барак Уутьема. Шакулин оглянулся, целясь взведенным пистолетом. Но в черноте барака никого не было. Наконец, они вбежали в комнату психбольного. В тот же момент сверкнула молния, высветив картину, царившую в помещении. В углу у своих сумок в забытьи валялся Моляка без видимых повреждений. Рядом с кроватью стоял настороженный Глазьев, перезаряжавший судорожными движениями свою дымившуюся охотничью двустволку, а на кровати лежал Коробов с двумя большими дырами в голове. По его подушке растекалась жуткая смесь из ручейков алой и странной синей крови вперемежку.

– А теперь поохотимся! – затравленно бросил вбежавшим кгбэшникам Глазьев, после того как распознал их в свете вновь включенного фонарика Листровского. – Я вспомнил о легенде про меченого. Надеюсь, теперь оборотень остался без брони?

– Вы очень вовремя, товарищ Глазьев, – негромко сказал Листровский, быстро оглядываясь и подходя к вывороченной раме окна. – Вот дерьмо! – сморщился он, проведя мимо ходом пальцем по синей крови Коробова. – Как клей!

Шакулин быстро подошел к Моляке и проверил его пульс.

– Нормально, в обмороке. Может, его утащить отсюда? – шепотом обратился лейтенант к Листровскому.

Но тот ничего не ответил. Капитан аккуратно высунулся из окна, что совпало с пришествием грома от последней молнии. Гроза явно удалялась, судя по большим временным разрывам между светом и звуком.

– Никого, – проговорил он в комнату. – Лейтенант, оставьте доктора на месте, ничего с ним не будет. Давайте, все за мной! – Капитан бесшумно выпрыгнул, приземлившись на траву, где не было грязи или воды.

Послышалась пара далеких автоматных очередей.

Охотник последовал за Листровским. Через несколько секунд рядом с ними оказался и Шакулин. Они прижались спиной к стене. Справа, в двадцати метрах, располагался второй длинный барак. Симметричное построение соседнего здания, позволяло сейчас легко просматривать его торцевую часть. Дул порывистый ветер, мгла на небе быстро уходила куда-то на восток, вслед за грозой. Кое-где уже проглядывали звезды, а сквозь мчащиеся низкие тучи виднелась дуга Луны.

– Что там торчит? – Шакулин показал в сторону чердака пустовавшего барака.

– Похоже, рука одного из спецов, которые там сидели, – присмотревшись, ответил Листровский.

– Боже мой, неужели зверь всех перебил? – лейтенант непроизвольно прикрыл рот рукой.

Листровский выглянул за угол. В тот же момент из окна в комнате Коробова ясно послышалось, как ухнули от тяжелого прыжка деревянные половицы, где-то в районе входной двери в их барак.

Шакулин молча показал оглянувшемуся на звук капитану пальцем на окно.

– Он там! В коридоре! – почти беззвучно произнес лейтенант, так что фразу скорее можно было прочесть по губам, чем услышать.

Половицы принялись скрипеть дальше, что указывало на передвижения Уутьема.

– Идет! – исключительно артикуляцией сказал Шакулин.

Листровский еще раз выглянул за угол. И решительным движением махнул рукой охотнику с лейтенантом, шепотом скомандовав: «За мной!». Они втроем пулей бросились, пересекая открытое пространство между бараками. Капитан несся по прямой именно к торцевой стороне соседнего здания, намереваясь забежать за его дальний угол, чтобы укрыться от возможного взгляда монстра, если тот вылезет в окно у Коробова.

В процессе забега лейтенант успел посмотреть в проход между строениями. Привыкшие к темноте глаза Шакулина различили двоих мертвых спецназовцев. Несколько поверженных тел было заметно и у входа в первый барак, где пару минут назад спецы попытались устроить Уутьема западню.

Троица уже почти забежали за угол пустовавшего здания, когда Глазьев, неудачно ступив, попал на скопление из больших градин, в обилии выпавших на кордоне, и, поскользнувшись, звучно приземлился в грязь.

– Вот черт! – выругался он.

Бежавший последним Шакулин, быстро подскочил к охотнику и помог ему выбраться из размякшей почвы. Через пару секунд все очутились за углом, переводя дух. Прямо перед ними теперь находилось свободное пространство кордона. Справа, метрах в ста, виднелся один из заготовленных больших костров, где-то там была и ловушка для оборотня.

Кгбэшники как раз смотрели в ту сторону, вдоль стены их нового убежища, когда из окна барака выпрыгнула человеческая тень. Спецназовец огляделся, и, заметив фигуры у угла, вскинул в их сторону автомат.

– Свои, дурак! – стараясь не прозвучать громко, выкрикнул Листровский, стоявший ближе других к спецу.

– Листровский, ты? – послышался голос Барышкова.

– Я, давай сюда!

Барышков, стараясь не угодить на градины или в лужу, подскочил к троице.

– Глазьев, следите, за углом! – проговорил в полголоса Листровский. – Сколько твоих осталось? – обратился он уже к Барышкову.

– Эта тварь, почти всех прикончила! – проскрежетал спецназовец, в глазах которого светилась тщательно приглушаемая ярость. – Похоже, сначала он убрал пост на чердаке этого барака, – он легонько стукнул по стене, – затем, воспользовавшись шумом ливня и града, проник на чердак, что был над комнатой Коробова. Двоих зверь прижал между домами, когда все выбежали. И скрылся за углом, где было окно в комнату психа. Потом я понял, что гад заскочил к вам. Мы быстро достали пулемет с этого чердака, – он снова коснулся стены. – Один из моих заскочил в ваш барак.

– Да, мы слышали его, – кивнул Листровский, косясь на крышу. Капитану казалось, что появление оттуда было бы вполне в стиле оборотня, блиставшего сегодня своими охотничьими навыками.

– Дальше мы успели вшестером сгруппироваться вокруг выхода. Одного запустили как приманку, он пальнул несколько очередей и выскочил обратно. Зверь кинулся за ним и вынес дверь. Тут мы его под перекрестный огонь со всех сторон. Но ему вообще по хрену! – Барышков схватил Листровского за рукав. – Ты слышишь, по нулям! Будто мы не пулями, а иголками в него тычем! Он двигался как призрак, с такой скоростью, что я просто одурел. Зверь тут же разделал троих. И мы бросились врассыпную, я через окно заскочил в этот барак. Еще двое, по-моему, в чащу кинулись. Но гад остался невредим! Слышишь, Листровский!? Мы его секунды четыре долбили из шести стволов! Кто он, скажи мне, кто он?! – Барышков затряс капитана за плечо.

– Успокойся! Тихо! – Листровский закрыл руками рот Барышкова, чувствуя, что тот может потерять контроль и выдать их присутствие.

Затем посмотрел прямо в глаза спецназовцу и медленно проговорил:

– Псих был ключом ко всему, это из-за него зверь оставался неуязвимым. Но Глазьев только что прикончил Коробова. Видел бы ты, что из него вылилось вместе с кровью. Если мы с лейтенантом не ошиблись в своих расчетах, то теперь оборотень вполне убиваем. Понял? Такое уже здесь было раньше, в двадцатых. То же самое. Здесь была эта же зверюга! И был такой же полудурок с припадками! Главным было – убрать меченого!

Он отпустил вроде чуть охладевшего Барышкова.

Тучи полностью освободили небо. Стоявшая над Дальним Таганаем Луна подсветила место событий. Ожившие после дождя сверчки застрекотали в траве и кустах, придав окружающей обстановке привычное ночное звучание.

Находившийся под впечатлением от услышанного Барышков, несколько секунд стоял в полной прострации. А затем, медленно повернувшись к Листровскому, схватил того за грудки.

– Ах ты мерзавец! – прошипел он. – Ты ведь мог уже сто раз прикончить того идиота, и тогда бы я не потерял своих людей! Тогда бы мои парни остались живы! Сволочь, поганая! Да, ты мог убрать психа, даже когда на нас закапала кровь с чердака! Почему ты не сделал этого? Ты же все знал? – он сильно тряхнул Листровского. – Отвечай?!

Но в ответ ночь прорезал совершенно иной звук. Они услышали громкий, скрежещущий дикий рев, в котором слышалась неподдельная ярость. Ни одно живое существо на земле не издавало такого рева. Это был Уутьема.

– Видимо, нашел труп Коробова, – справившись с волной страха, нахлынувшей от возгласа монстра, еле двигая языком, прошептал Шакулин.

– Ты уверен, что теперь его можно ранить? – чуть унявшись, отпуская Листровского, спросил Барышков.

– Нет, – прохрипел Листровский, его глаза недобро сверкнули. – Поэтому лучше загнать оборотня в яму и там проверить.

– Да, что ты! Ну, так загоняй! Только сам теперь! А я подстрахую. – Барышков, прищурившись, с небрежной ухмылкой уставился в лицо Листровскому.

– Тихо вы! – проговорил Глазьев, смотревший за угол.

Из окна комнаты Коробова высунулась морда Уутьема. Чуть подсвечиваемая лунным светом, тварь выглядела еще более устрашающе, чем в полутьме. Глазьев тут же отвернулся и отошел от угла.

– Что будем делать? Он сейчас вылезет из окна, – прошептал охотник.

К Листровскому, отодвинувшему от себя спецназовца, повернулся лейтенант.

– А что, если смерть меченого не подействует? – в тревоге спросил Шакулин.

Листровский, еле сдерживая гнев, оттого что недавно ему выпалил Барышков, смотрел на диск Луны.

– Тогда нам всем крышка! Чую, он отсюда не уберется, пока всех не найдет.

Глазьев вновь осторожно выглянул из-за угла. И понял, какую ошибку только что совершил. Уутьема не было нигде видно. Тех десяти секунд, что охотник не вел наблюдение, зверю вполне могло хватить, чтобы незаметно выскользнуть из окна. Теперь оборотень мог быть где угодно. Подкрадываться к ним через абсолютно не просматриваемую чащу. Обходить строение вокруг, а может и вовсе, он уже стоял за противоположным углом барака, буквально в нескольких метрах от своей добычи.

– Не знаю, куда он делся, – повернувшись к чекистам, произнес Глазьев.

– Черт! Потеряли! Хорошо, делаем так, – шепотом начал Листровский. – Шакулин – ты в окно, полезай на чердак, бери снайперку. Она там? – он уточнил у Барышкова. Тот кивнул головой. – Значит, берешь винтовку. Я же отсюда бегу к ловушке, по дороге стреляю в кострище, надеюсь, горючее сработает после дождя. И захожу на сердцевину ямы, буду приманкой. Когда я окажусь метрах в десяти от цели, ты, лейтенант, начинаешь палить по второму костру. Мне нужно больше света. Усек? – Шакулин твердо кивнул головой. – Вы, Глазьев, остаетесь здесь. Когда зверь бросится за мной, не стреляйте, пусть свалится в яму. Тогда, все бегом ко мне. Ты, Шакулин, тоже, спускаешься и пулей к яме. А ты, Барышков. – Листровский внимательно оглядел его. – Автомат дашь? – Барышков отрицательно покачал головой, предпочитая следить за другим концом барака. – Тогда, тоже здесь остаешься, – процедил Листровский. – Побегу с пистолетиком. Вы втроем ждете, когда зверь провалится. Ну, дальше вы помните, что делать. Накроем его сверху. Готовность пять секунд.

Выждав обозначенный срок, Листровский как-то механически глянул на единственное светлое в этой обстановке пятно, на Луну, и кинулся со всех ног вдоль стены пустого барака в сторону ловушки. Было слышно, как он на ходу снова взвел курок перезаряженного пистолета.

Как только Листровский выбежал на поляну кордона и сделал два выстрела в воздух, привлекая к себе внимание Уутьема, Шакулин немного неуклюже, подтянувшись, юркнул в окно барака. И тут он понял, что явно не успевает своевременно влететь на чердак, найти в темноте винтовку, да еще и пальнуть по дальнему костру. Надо было стартовать раньше. Хотя так был бы риск, что именно на его звуки двинется Уутьема.

Глазьев аккуратно посмотрел за свой угол. Никого. Барышков стал смещаться вдоль длинной стены барака по маршруту, которым только что побежал Листровский.

Тот мчался во всю прыть по открытому пространству кордона, толком не видя почвы под ногами, в направлении первого кострища. Только после того, как оно зажжется, можно будет двигаться к яме. Иначе, в такой темноте капитан сам рискует оказаться в ней.

Вдруг сквозь скрежет сверчков, ясно раздались глухие звуки от мощных звериных прыжков оборотня где-то внутри первого барака. Оказалось, что тварь высунувшись из окна в комнате Коробова, никуда не выскакивала, а продолжала находиться внутри здания. Сейчас монстр продвигался к выходу, чтобы погнаться за Листровским. Через секунду Уутьема выскочил из жилого барака и остановился, чтобы оценить обстановку. Огромное почти трехметровое сутулое существо пригнулось к земле, его длинные передние лапы с посверкивавшими на них грозными когтями, едва касались мокрой травы. Из уродливой пасти Уутьема скапывала слизь, а его безумные, недвижимые глаза, следили за бегущим черным силуэтом.

Стараясь не привлекать к себе внимания, Шакулин бесшумно вполз через внутреннюю лестницу на чердак пустовавшего барака, и огляделся, рискнув включить фонарик, оставленный ему Листровским. Чердак, протянувшийся на всю длину строения, в обоих концах имел небольшие окошки. Шакулин бросился к тому, где приметил валявшуюся на досках винтовку, мысленно поблагодарив Господа за то, что оружие оказалось у окна, которое смотрело на поляну и ловушку.

Сам капитан уже почти подбегал к первому костру, намереваясь выстрелить в него, чтобы дать искру и зажечь огонь, когда неудачно запнулся и на всем ходу зарылся лицом в грязь, выронив пистолет. Глаза защипало от попавшей в них чужеродной субстанции. А руки не сумели нащупать огнестрельное оружие.

Уутьема неистовым вихрем стартовал со своего места, проделывая резкие большие прыжки на задних лапах. Наблюдавший за всем этим, под прикрытием угла пустого барака, Барышков, на секунду подумал, что Листровскому конец. И скоро пора будет делать выбор: либо выдвигаться в тыл зверюге и, рассчитывая на утрату оборотнем брони, сблизившись, палить в него из автомата, либо, учитывая предыдущий опыт, убираться отсюда, и схорониться, например, на одной из сосен, где ранее были оборудованы высокие места для наблюдения снайперов за кордоном.

Листровский встал на ноги, снова еле не поскользнувшись в грязной жиже. Он нервными движениями вытирал засоренные глаза рукавами своей камуфляжной куртки. Капитан ранее слышал, как загромыхали в первом бараке доски пола в ответ на его выстрелы, поэтому догадывался, откуда за ним кинется Уутьема. Сейчас кгбэшник не видел монстра, но чувствовал, что тот неминуемо приближается. Если через пару секунд Листровский не найдет пистолет, то станет трупом в любом случае. Так как, даже нашарив оружие, скажем секунд через десять, он успевал бы только пальнуть в костер. А вот добежать до ямы, до которой было еще тридцать метров, отыскать там еле видные в земле флажки и пройти на середку ловушки, было бы уже некогда. Капитану вроде удалось что-то различить измазанными в грязи глазами, когда прямо над его головой просвистела пуля. И звонко брякнула об одну из больших палок в кострище. Это стрелял с чердака Шакулин, быстро уловивший ситуацию, в которую попал Листровский.

Костер тут же запылал, отчаянно треща, от обилия влаги внутри себя, но керосин делал свое дело. Пламя занималось все больше.

Капитан, сообразив, что теперь ему можно двигать к ловушке напрямую, перестал пытаться искать пистолет и, проскользнув ногой еще раз, припустил по направлению ямы. Раздался следующий выстрел с чердака, а за ним еще один. Дальний костер потихоньку тоже начинал разгораться. Все было неплохо, но больше всего в этой ситуации Листровского напрягал тот факт, что он оказался без оружия. И теперь ловушка для оборотня могла стать ловушкой и для него самого, если Барышков и иже с ним не поспеют вовремя, или же вовсе разбегутся, когда вдруг все пойдет наперекосяк.

Капитану удалось подскочить к яме, он даже успел оглянуться в направлении, откуда мог лететь на него Уутьема. Тварь и вправду стремительно приближалась. Между ними было не больше сорока метров. Вид, мчащегося оборотня был еще более ужасен, чем статичного. Казалось, неведомая стихия, неотвратимо мчится для того, чтобы разорвать чекиста в клочья. Листровский заставил себя отвернуться от созерцания монстра, и стал пристально всматриваться в края ловушки, силясь разобрать в недостаточно светлой обстановке вожделенные флажки. Оказалось, что он стоял прямо напротив одного из них. Теперь предстояло сделать шаг в неизвестность, ведь днем он не догадался проверить, насколько точно расположены указатели безопасного прохода на центр волчьей ямы. К тому же геометрия движения также была неизвестна, второй флажок располагался на другой стороне, и разглядеть его было совершенно нереально.

Шакулин сквозь прицел смотрел на могучую спину, бегущего по диагонали через поляну, Уутьема. Сутулящийся оборотень быстро выбирал последние метры, остававшиеся между ним и Листровским. Капитан почему-то медлил, стоя в нерешительности у края наваленных веток, маскирующих яму. В голове лейтенанта кружила лишь одна мысль: «Неужели он не видит флажков?!» Шакулин бы уже начал стрельбу по монстру, но его опыта обращения со снайперской винтовкой было явно недостаточно, чтобы поражать движущуюся, да еще как движущуюся, цель. Листровского надо было спасать, Уутьема находился в считанных метрах позади и готовился к финальному прыжку.

Так и не решившись двинуться вглубь ловушки, капитан развернулся лицом к приближавшейся громадной твари. У него внезапно зародилась идея воспользоваться скоростью и массой этого гада, и в последний момент юркнуть в сторону, чтобы Уутьема по инерции вылетел на обложенную сверху ветками и листьями ловушку. Других шансов не было.

Кровь буквально бурлила от обилия адреналина, который сейчас циркулировал по сосудам Листровского. При виде оборотня, несущегося прямо на него, у капитана вздыбились все волосы, какие только были на его теле. Итак, оставались буквально доли секунды до развязки. Но тут одновременно с двух сторон, где-то позади кгбэшника, как будто бы из леса, грохнули два выстрела. И тут же еще два с тех же точек. Издав скрежещущий, буквально разрывающий барабанные перепонки вопль, монстр, сбившись с шага, неуклюже кувыркнулся в грязи, оказавшись в трех метрах от капитана, но уже безо всякой инерции. Не очень обрадовавшись тому факту, что Уутьема наконец-то начал ощущать действие свинцовых пуль, Листровский инстинктивно отступил назад, так как тварь уже поднималась на свои задние лапы, с немой яростью глядя ужасными глазищами прямо на него. Судя по всему, оборотень явно готовился снова кинуться на капитана, его лапы согнулись, а спина подалась вперед, тело превращалось в некое подобие пружины. Но самым страшным было то, что Листровский боковым зрением обнаружил, что вот так, непроизвольно, уже зашел на два с половиной метра по безопасному перешейку вглубь ловушки, и теперь отскакивать в сторону было бесполезно. Он мог оказаться на дне ямы с глазу на глаз с Уутьема, который, несомненно, полетел бы вслед.

Вдруг со стороны пустого барака кто-то громко проорал: «Ложись!». Буквально через долю секунды после этого грохнул ружейный выстрел. Листровский, естественно, лечь не успел, да и не собирался, ведь любое неосторожное движение – и он отправляется в западню. Капитан только чуть присел. Но вот монстр язык людей пока не различал. Он вновь взвыл от боли, своим скрипучим воплем. Похоже, Глазьев, стрелявший из своего мощного ружья, с которым он ходил на медведя, попал в весьма болезненное место. Тут же раздался второй выстрел из двустволки. И, судя по звуковой реакции, опять точно в цель.

Но на этом Глазьев останавливаться не стал. Громко крича и воспламенив, не весть откуда появившуюся у него, красную шашку, он, находясь напротив входа в пустой барак, понесся в ореоле шашечного огня к окраине леса. Уутьема злобным взглядом, развернувшись чуть назад, наблюдал за осветившим себя наглецом, который к тому же влепил ему пару пуль в спину. Каким-то странным образом, зверь забыл про безобидного для него Листровского, находящегося в радиусе всего одного мощного прыжка. Оборотень, изящно увернувшись от очередного залпа со стороны деревьев, с которых стреляли по прикидкам Листровского те самые двое оставшихся в живых спеца, помчался прямо на Глазьева.

Тварь явно обладала неким подобием психики. И, оказавшись в нетривиальной ситуации, когда свойства неуязвимости пропали, и по тебе стали палить неизвестно откуда, эмоции захлестнули Уутьема. Он поступил не как дикий зверь, который бы продолжил движение за стоящим рядом беззащитным человеком, а озлобившись и потеряв контроль над собой, полетел в погоню за объектом, так нагло причинившим ему вред. Да еще и ясно обозначившим себя новым источником света. Монстр погнался за убегавшим в лес с красной шашкой Глазьевым. Периодически из-за спины Листровского звучали выстрелы снайперок, которые были менее удачливыми, чем первые два залпа. Зверь же, в движениях которого вместо поражавшей своей мощью грации стали проглядывать признаки взвинченности и бьющей через край ярости, буквально летел за охотником.

Листровский не понимал, радоваться ему или нет. С одной стороны, он вроде спасся, избежав нападения трехметрового оборотня, с другой – сумасшедший охотник увлекал за собой Уутьема прямо в чащу, видимо, гложимый своим давним желанием сделать решающий выстрел. А такого хорошего случая загнать зверя в ловушку могло больше не представиться.

– Что он делает? – как бы сам у себя вслух спросил капитан, выбравшись обратно к краю волчьей ямы. – Зачем!? Идиот! – наконец, закричал охотнику Листровский.

Но было уже поздно, выкинув у самой кромки леса красную шашку в кусты, Глазьев растворился в темноте общей массы ночной чащи, через несколько мгновений за ним влетел под сень деревьев и Уутьема, только чуть в стороне.

Листровский, продолжая наблюдать за тем участком, где скрылись монстр и охотник, медленно пошел к пустому бараку, не совсем понимая, что делать дальше. Навстречу ему мчался с раздобытым в этой неразберихе вторым автоматом Барышков. Позади послышались два резких освиста. С дальних концов кордона к ним спешили двое снайперов, чьи выстрелы в бегущего на Листровского Уутьема, то ли спасли капитану жизнь, тормознув оборотня, то ли испортили весь план.

– По крайней мере, теперь его можно уничтожить, – сказал подбежавший к Листровскому Барышков, протягивая один из автоматов.

Сзади поспешали бесшумными тенями снайперы, одним из которых оказался Влад, имевший опыт встречи с оборотнем на каменной реке. Кордон погрузился в тишину, прерываемую все теми же неугомонными сверчками и потрескиванием больших костров. Из леса пока не доносилось ни единого значимого звука.

– Кажется, наши пули начали действовать, – бросил Влад, по-прежнему держа винтовку на изготовке и пристально поглядывая на лес. – Этот охотник натуральный дурень. Вероятно, решил заманить зверя в свою ловушку.

– Он одержим идеей – сделать последний выстрел в оборотня, – отплевываясь от грязи, попавшей в рот, с раздражением сказал Листровский. – Да, где мой пистолет, черт подери!

Второй снайпер, стоявший с каким-то безумным видом от всего, что он увидел за последний час, и которого Листровский совершенно не знал, оглянулся на то место, куда приблизительно шлепнулся на бегу капитан, и показал на одну из луж:

– Вон. Вроде, что-то блестит. – Он быстро сходил к обозначенной луже, и аккуратно взяв поблескивавшее в свете костров оружие, передал его Листровскому.

Тот принялся обтирать пистолет об штаны, приводя в более-менее нормальный вид.

– Ну, что решаем? – не вытерпел Барышков.

– Надо кончать гада! – Листровский внимательно осмотрел окрестности. – Где Шакулин?

– Кончать – в смысле, сейчас? Когда он умотал в лес за этим Глазьевым? Ты так хочешь?

– А когда еще?! – рассвирепел Листровский. – Влад, – обратился он к снайперу, – помнишь, где была та тропа к глазьевской ловушке? Сможешь в темноте найти?

Влад, немного почесав бровь, кивнул головой:

– Смогу.

– Кто это там? – второй снайпер настороженно показал пальцем в направлении дальнего конца пустого барака, где едва различимыми фигурами, двигались два человека. Причем они явно направлялись в сторону лесной чащи.

Шакулин, готовый в любой момент выстрелить, стараясь не выдать себя, осторожно ступал по мокрой земле, метрах в десяти, от идущего впереди человека. Когда монстр умчался вслед за Глазьевым, лейтенант спустился с чердака, попав на первый этаж заброшенного барака. И уже собирался бежать к выходу, когда краем глаза заметил, что в пустом окошке торцевой стены, развернутой к лесу, мелькнула чья-то тень. Шакулин бесшумно прошел по бараку в тот конец и выглянул из полуоткрытых створок рамы.

Делая странные неверные шаги, как-то непонятно уравняв руки по швам, в достаточно среднем темпе, по направлению леса, примерно туда же, где скрылись Глазьев с оборотнем, шел Моляка. Его бритый череп легко узнавался, а вот все остальное в докторе было очень странным. Лейтенант не видел выражения лица психиатра, но со спины казалось, что он находится в некоем зомбированном состоянии. Первой мыслью было: «Неужели Моляка теперь стал меченым! Неужели эта штука заразна?!» Шакулин мягко выпрыгнул на траву и, взяв фигуру доктора на мушку винтовки, двинулся за ним на небольшом отдалении.

Уши Шакулина вдруг начали различать вялый шум, будто где-то зажевало виниловую пластинку. Лейтенант поморщился, не понимая, откуда звук. Но продолжил внимательно следить за доктором, чьи движения все больше приводили к мысли о том, что он и вправду не в себе. Что-то влекло Моляку прямо к зарослям деревьев. Шум нарастал, сквозь шуршание пластинки стал проскакивать непонятный нечленораздельный полушепот. Шакулин, опасаясь, что рядом с ним может кто-то быть, кого он не приметил, волчком обернулся вокруг своей оси. Но поблизости шел только лысый зомби. Справа вдалеке боковое зрение различало горящие костры, фигуры Листровского и спецназовцев он толком рассмотреть не успел.

До ближайших елей, обрамлявших передний край лесного массива, оставалось совсем немного. Надо было либо останавливать Моляку, либо входить с ним в опасную зону, где Уутьема мог напасть в любой момент с любой стороны. Шакулин ускорился и, перейдя на крадущийся легкий бег, принялся подбираться к доктору. Но и шум начал нарастать с той же скоростью. Теперь он буквально забивал все прочие звуки, которые анализировал мозг лейтенанта. Странный полушепот слышался все отчетливей.

Лейтенант скривился от такой пугающей какофонии, но вознамерился догнать-таки Моляку. Внезапно доктор побежал, все так же держа руки по швам. Удивленный такой прытью, Шакулин пустился за Молякой. В голове одновременно зашуршали сотни зажеванных виниловых пластинок, громкость полушепота возросла. Доктор запрыгнул в ближайшие кусты. Через четыре секунды за ним последовал Шакулин, разом оказавшись в почти полной темноте и чуть не наткнувшись на ствол небольшой ели.

Чисто механически, лейтенант пробежал еще десять метров, испытывая чудовищное звуковое давление тысяч зажеванных пластинок, и его сердце чуть не выпрыгнуло из груди от страха, когда прямо перед собой, в двух метрах, Шакулин едва не наткнулся на ровно стоящую фигуру Моляки. Доктор глядел прямо на кгбэшника огромными желтыми глазами, сверкавшими на взлохмаченном зверином лице, будто бы пересаженном с какой-то иной твари, но совсем не похожем на морду Уутьема.

Не успев оправиться от первого потрясения, лейтенант получил второе.

«Иди за мной!» – проорал в голове Шакулина со странным акцентом чей-то неизвестный голос, носивший металлический оттенок. При этом звериное лицо Моляки, которое теоретически могло это произнести, не имело рта.

– Второй – вроде Шакулин, а первый – ваш лысый психиатр, – проговорил Влад, в оптический прицел рассмотрев парочку, вышедшую из-за дальнего торца барака и шагавшую прямо в лес.

– Дай-ка! – Листровский перехватил снайперку Влада и сам глянул в прицел. – Какого…! Что они делают?

– Вы к движениям лысого присмотритесь, – посоветовал Влад.

– Ух, мать вашу! Он идет, как мертвец с кладбища! – Листровский отвел глаза от оптики. – Неужели, пока зверь находился в комнате Коробова, он каким-то образом заразил этого жмурика? А если зараза перешла на доктора? То это…, вот дерьмо!

– Чего-о опять? – недопонял Барышков. – Снова какие-то тайные игры? Листровский, что все это значит?

Оба снайпера, тоже поглядывали на Листровского, заинтригованные комментариями капитана, не упуская при этом ни единой детали в видимой им обстановке кордона, на случай возвращения зверя.

Скрывать – смысла не было, времени так же было немного. Поэтому Листровский вкратце обрисовал картину:

– Зверь является примерно раз в тридцать-сорок лет. Одновременно с ним появляется некий душевно больной человек, которого называют меченым. Когда умирает меченый – зверь становится уязвим. Тот ненормальный, которого мы привезли сюда вместе с доктором, и был по нашим приметам меченым. После того, как Глазьев двумя выстрелами убил психа, тварь начала ощущать действие наших пуль. Но мы понятия не имеем, может ли меченым стать кто-то другой. Зверюга долго толклась в комнате мертвого Коробова, что она там делала – понятия не имею, возможно, теперь лысый стал меченым.

– Почему не стреляет ваш лейтенант? – спросил второй снайпер, продолживший наблюдать за парочкой. – Он держит доктора на мушке, но не стреляет. Может мне снять психиатра, а то уйдут сейчас?

И только Листровский захотел, что-то сказать, как второй снайпер удивленно воскликнул:

– Он побежал! Лысый побежал! Лейтенант за ним! Все, оба в лесу!

– Быстро туда! – скомандовал Листровский, возвращая винтовку Владу.

Они дружно припустили к тому месту, где только что растворились во тьме чащи Шакулин с зомбированным доктором.

Шакулин двигался прямо за Молякой, буквально в полуметре от него, чтобы почти в полной тьме, которая царила сейчас под кронами деревьев, не потерять своего проводника. Доктор вместе со способностью проникать в мысли, будто бы получил еще и способность видеть без малейших частиц света вокруг. После того, как он ошарашил лейтенанта своим преображением, и особенно после того, как Шакулин услышал звучащий в своей голове чужой голос с металлическими нотками, произошли странные метаморфозы. Страх, уже готовившийся сожрать разум Шакулина, куда-то испарился. Шум виниловых пластинок переместился прямо в мозг лейтенанта, создавая внутреннюю визуальную картинку, наподобие луча радара. Каждый раз в процессе своего кругового движения высвечивавшего неровные черно-белые очертания лица нового хозяина тела кгбэшника. Это было лицо идола из подземного храма отшельников, начисто лишенное рта, с почти прямоугольным чуть выпуклым носом, и смотрящими на тебя пустыми разрезами глазниц, словно это совсем не лицо, а некий защитный шлем неизвестного истории ордена рыцарей.

Точнее, Шакулин сейчас созерцал сразу две картинки. Внешнюю – где за спиной Моляки он двигался через темные заросли, и внутреннюю – где мерцал экран радара с очертаниями идола. Металлический голос, заглушая шипение пластинок, периодически впрыскивал в мозг очередную порцию простых команд:

«Уже близко! Скорее! Ты должен убить его! Иди за мной!»

И Шакулин шел, превратившись в такого же, как и Моляка, зомби. Их двигала чужая воля.

Впереди сквозь стволы деревьев показался тусклый свет.

«Скорее! Иди за мной!»

Лысый проводник, с лицом непонятной умной твари все увеличивал темп. По штанам лейтенанта ежесекундно хлестали мелкие прутья. Он влезал в какие-то колючие плотные кусты, просачивался вслед доктору между могучими мачтами сосен и низкими пушистыми лапами пихт и елей, практически не разбирая дороги, как если бы их вели напрямик к обозначенной цели. Свет становился все ярче, предметы вокруг начали отбрасывать на землю отчетливые тени. Они к чему-то приближались. К какой-то небольшой поляне, где горел костер.

Низко нырнув под очередную громадную еловую лапу, ощетинившуюся крепкими иголками, Шакулин вдруг не обнаружил перед собой Моляки. Доктор пропал, как будто мгновенно погрузился в каменистую почву. Лейтенант за что-то зацепился поясом, похоже, какая-то ветка дерева совершенно не хотела его отпускать. Он рванулся вперед решительней, потеряв пояс, на котором висел пистолет. Однако останавливаться Шакулину не давали. Лицо на его внутреннем радаре продолжало посылать распоряжения:

«Тише! Иди тише! Он здесь! Он рядом! Найди и убей его!»

Лейтенант подкрадывался к освещенной огнем костра небольшой лесной поляне, пока не различая того, что на ней творится. Стволы деревьев серьезно мешали детальному осмотру, надо было продвигаться еще ближе. Зомби-Шакулин присел под одной из елок, найдя неплохое местечко для рекогносцировки местности. Команд пока больше не поступало, но виниловые пластинки продолжали жевать в его голове. Шакулин медленно подполз еще немного вперед, примостившись за старым трухлявым пнем.

На поляне он четко разглядел очертания фигуры Уутьема. Монстр стоял на месте, недалеко от костра, иногда он склонялся низко к земле и шарил там своей ужасной мордой. Больше никого не было видно. Только из пламени иногда вылетали искры и, быстро затухая, растворялись в атмосфере.

Внезапно оборотень обернулся прямо в направлении, где лежал Шакулин, будто учуяв его запах. И в тот же миг шумовая завеса внутри мозга лейтенанта неожиданно свернулась и пропала, не оставив и нотки от своей шипучей какофонии. Шакулин моргнул несколько раз, приходя в себя, и одновременно возвращая к действию свой, именно свой человеческий разум. Его прояснившийся взгляд тут же остановился на Уутьема. Вид монстра вернул его к реальности, так и не дав времени вспомнить, как же лейтенант оказался на этой полянке в самой лесной глухомани.

Где-то справа послышался хруст сломавшейся ветки. И из-за большого камня, со всех сторон окруженного кустами, раздался ружейный выстрел.

Монстр взвыл, на теле в районе плеча вырисовалась серьезная рана, из которой засочилась почти идеально белая на цвет кровь. Теперь Шакулин понял, что означают еще несколько белых потеков и отметин, которые красовались на туловище оборотня. За первым выстрелом прозвучал второй. На этот раз пуля угодила куда-то в бок, благодаря тому что Уутьема, стоя на задних лапах, принялся активно поворачиваться из стороны в сторону, ища негодяя, который вздумал по нему палить. Из-за валуна выскочил Глазьев, отбрасывая в сторону использованное оружие, и подбирая с земли другое ружье, видимо, заготовленное заранее. Охотника от края поляны отделяло от силы метров шесть. Уловив, что его выстрелы попали не совсем туда, ведь зверь был хоть и конфужен, но не более того, Глазьев начал подходить ближе, целя в район груди монстра. Охотник явно полагал, что оборотень может быть завален как медведь, прямым выстрелом в сердце.

– Сейчас ты у меня попляшешь, гадина! – громко произнес Глазьев, выходя на поляну, на которую ему таки удалось заманить зверя.

Уутьема стоял почти рядом с краем накрытой ветками волчьей ямой. Именно поэтому охотник и не стал сразу стрелять, ожидая, что зверь по глупости сам свалится в ловушку. У Глазьева получилось домчаться в темноте леса к своей поляне много раньше оборотня. Он быстро разжег костер, бросил на центр ловушки спрятанное в траве человеческое чучело, чтобы завлечь туда тварь, и юркнул в замаскированную засаду у камня. Но убедившись, что зверь, вылезший неожиданно из-за деревьев с другой стороны поляны, слишком умен и с подозрением обнюхивает и рассматривает границы ямы, а также без энтузиазма взирает на чучело, Глазьев решил с помощью пуль и отдачи от попаданий, либо свалить оборотня в западню, либо прикончить так.

Уутьема не стал дергаться, его неподвижные глаза светились яростью. Раны в боку и плече источали белую кровь. Он пригнулся к земле, подготавливая бросок на охотника. Это стало небольшим сюрпризом для Глазьева, так как своим движением монстр перекрыл сердце от прямого попадания, да еще и перенес центр тяжести ниже и вперед. Теперь в него нужно было лупить из гранатомета, рассчитывая на серьезную инерцию, способную увлечь оборотня в ловушку, но никак не из двустволки.

Охотник отскочил в сторону, стараясь разбалансировать гада. Тот, взмахнув длинными корявыми передними лапами, повернулся за Глазьевым и начал очень медленно к нему подбираться. Раненный оборотень постепенно терял свою прыткость и силу. В таком немом кружении двух противников, Уутьема в какой-то момент оказался спиной к лежавшему в тени Шакулину. Лейтенант, осознав, что лучшего шанса может и не представиться, начал аккуратно продвигаться вперед. Сейчас он жалел, что у него в руках не автомат, который бы больше подошел для ближнего боя, а снайперка, хоть и мощная, но не скорострельная.

Красноватые всполохи костра подсвечивали лесной амфитеатр, где на арене, заполненной молчаливыми старыми деревьями, сошлись двое непохожих друг на друга гладиаторов. Сверху, в освободившемся от назойливых дождевых туч ночном небе, с нескрываемым холодом, поглядывали на это действие далекие, но прекрасные звезды.

Уутьема все еще выбирал момент для прыжка. Он бы давно сделал это в том же стиле, как разделал по очереди почти всю группу спецов. Однако сейчас все было несколько иначе. Зверь знал, что оружие людей, из которого они весьма успешно по нему поливают, начало действовать. Глазьев продолжал менять положение вокруг оборотня, надеясь, что тот как-нибудь неудачно повернется и появится шанс выстрелом свалить его в яму. Но монстр делал строго обратное. Он поворачивался за охотником, при этом постепенно отходя от центра поляны к ее краю.

Шакулин затаился за большой крепкой березой, охранявшей самую границу глазьевского мини кордона, и стал выжидать. Пусть зверь снова повернется к нему спиной, тогда он тут же зарядит пару пуль аккурат ему в затылок.

Оборотень подбирался все ближе к охотнику. Глазьев уже ощущал запах его противных слюней в обилие спадавших из вытянутой кошмарной пасти. Все попытки как-то обхитрить монстра ничего не приносили. Охотник начал нервничать и ругаться про себя, что вылез раньше времени. Тут Уутьема, как будто улыбнулся, ощутив нерешительность жертвы, и нагнувшись почти до самой земли, уже напрямую медленно попер на Глазьева. У охотника в мыслях все смешалось. На него с ухмылкой направлялась уродливая тварь, которая похоже понимала, что Глазьеву конец, от чего и забавлялась. Глазьев не выдержал и с криком: «На, падла, получай!», грохнул из ружья.

Дальше все происходило невероятно быстро. Со скоростью молнии Уутьема метнулся к охотнику, будто пуля вообще прошла мимо. Возможности выстрелить во второй раз Глазьев не получил. Так как из его рук, кажется, вместе с некоторыми пальцами, зверь выбил ружье. Двустволка, словно щепка, отлетела куда-то в кусты. Охотник даже не успел ощутить боли, как другая передняя лапа Уутьема полетела сбоку, как если бы монстр производил левый хук, прямо в лицо Глазьева. В ту же долю секунды, выскочивший из-за березы Шакулин, пальнул из снайперки, наспех прицелившись куда-то в область шеи оборотня. Однако и его пуля пошла неточно и угодила в уже раненное до этого левое плечо твари. Резкая боль, пронзившая тело монстра, не позволила ему прибить охотника. Уже готовые вонзиться в жертву огромные когти Уутьема сжались от внезапной судороги в плече, лапа пошла ниже уровня головы Глазьева. Охотник получил мощнейший по амплитуде удар куда-то в живот и, ухнув, отлетел не хуже своего ружья. Лейтенант понял, что если охотник и остался жив, то толку от него сейчас будет не много.

Шакулин передернул затвор и снова прицелился. Он метил прямо в пасть гадины. Угодить туда он хотел по двум причинам. Его страшила и отвращала морда Уутьема, в принципе. К тому же необычность и умственное развитие монстра однозначно указывали на мозг, как объект атаки.

Оборотень, недовольный тем, что ему помешали по-нормальному прикончить Глазьева, обернувшись, воззрился своими круглыми неподвижными глазами на лейтенанта. По спине Шакулина пробежал не холодок, а целый снежный буран. Неизвестно, как там прямо на монстра смотрел охотник, но взгляд Уутьема буквально гипнотизировал кгбэшника. Уже готовый стрелять, Шакулин на несколько секунд замер. Будто все его чувства, кроме тупого созерцания, напрочь атрофировались. Тварь же, озлобленная очередным ранением, недолго думая, помчалась на него. Это вывело лейтенанта из ступора, но на действия оставалось буквально пара мгновений.

Точно прицелиться в зверя, находящегося в движении, когда до него всего десять с небольшим метров, почти невозможно. Шакулин пальнул куда-то в район головы монстра, и отступил назад, нервно перезаряжая оружие. Уутьема был уже на расстоянии лишь одного прыжка. Снайперка щелкнула, очередной патрон оказался готов к отправке по назначению, но было уже поздно. В отличие от Глазьева, лейтенант успел произвести второй залп. Уже скакнувший на него, и тем самым раскрывшийся, оборотень получил пулю прямо в живот. И одновременно с диким противным ревом, зверь приземлился на Шакулина, подмяв его под себя. Обе руки человека пригвоздили к земле две лапы оборотня. Винтовка все еще находилась у лейтенанта, но толку от нее было ноль. Шакулин, приземлившийся на спину, не мог пошевелить ничем, кроме головы.

Странная желеобразная белая кровь сочилась из тела Уутьема прямо на камуфляжную форму лейтенанта. Но тварь совершенно не собиралась умирать, способная даже без защиты меченого выдержать с десяток – другой таких попаданий в туловище. Пасть монстра нависла над лицом Шакулина. Видимо, зверь, так и планировал, сначала стреножить жертву, а потом поработать своими челюстями. Шакулин воззрился на три ряда острых зубов, которые приближались к нему. Ужасно воняло противным дыханием и особенно слюнями зверя. Уутьема пошире приоткрыл пасть, готовый заглотить всю голову Шакулина одним махом. Лейтенант попытался хоть как-то шевельнуться, но без толку, и руки и ноги были намертво прижаты огромной массой монстра. Тот же, будто специально издеваясь, медленно приближал свою оскалившуюся морду к отчаянно вертевшему головой в разные стороны кгбэшнику. Зажмурившийся в ужасе Шакулин уже почувствовал прикосновение где-то у виска чего-то острого, как совсем рядом зазвучали быстрые пистолетные выстрелы.

Оружие продолжало грохотать почти у самого уха лейтенанта. Он всем телом ощущал, как дергается Уутьема, которому раз за разом всаживали пули прямо в голову с близкого расстояния. Каждый выстрел вызывал рев монстра, но он тут же прерывался следующим свинцовым снарядом, засылаемым точно в цель. Морда твари тыкалась от отдачи в лицо лейтенанта, грозя случайно раскроить острейшими зубами кожу Шакулина. Наконец, все семь пуль оказались в башке оборотня. Хладнокровно стрелявший по зверю Моляка, одним движением освободил пистолет от пустого магазина, и отскочил в сторону, так как стащил под елью у Шакулина лишь само оружие, запасных патронов не было.

Обезумевший от такого сотрясения своего мозга Уутьема, как глубоко опьяневший на свадьбе, оторвался от Шакулина и, громко сопя, повалился на спину. Находившийся в шоке лейтенант, едва подняв голову, уставился выпученными глазами на оборотня, продолжавшего сопеть и совершать какие-то нелепые движения лапами и туловищем. Лейтенант не пытался сдвинуться с места, даже простейшие инстинкты сейчас не срабатывали, разум был вырублен. Но Уутьема, кажется, немного оправившись, начал медленно подниматься.

Видя это, и не понимая, что же делать дальше, Моляка, отойдя на край поляны, все так же ярко подсвечиваемой костром, истошно заорал Шакулину:

– Лейтенант, стреляйте, чего вы ждете! У вас же оружие! Стреляйте!

Но Шакулин точно был в шоковом состоянии. И при виде того, что тварь снова встает на ноги, он только беспомощно смотрел на оборотня снизу вверх. Наверное, в этот момент он даже не осознавал, что в его правой руке находится вполне исправная винтовка.

Уутьема, разъяренно оскалившись, с большим трудом поднялся в привычную стойку. По его морде стекали ручьи белой крови. Желеобразная субстанция даже вроде шипела, оставляя на своем пути выжженные борозды в короткой шерсти монстра. Неподвижные глаза зверя, лишенные век, ненавидяще уставились на лежавшего прямо перед ним Шакулина. Уутьема сделал шаг в направлении лейтенанта, намереваясь вторым действием как следует приложиться когтистой лапой к лицу кгбэшника.

Моляка, озираясь по сторонам в поисках другого оружия, отходил к деревьям. Подскакивать к Шакулину было некогда. Прогноз на развитие событий в следующие несколько секунд считался очевидным: монстр добирается до лейтенанта, а потом попытается достать и доктора, который не имел при себе ничего, кроме возможности подобрать палку поувесистей. Поэтому Моляка потихоньку ретировался обратно в чащу леса, не особо помня, как он тут оказался. Уутьема уже встал над Шакулиным, занося лапу, когда Моляка, пятясь спиной, наткнулся на что-то твердое и бегущее.

– С дороги! – проорал на него летящий на всех парах Листровский, уже на ходу начиная палить из автомата в оборотня.

С другой стороны от Моляки вынырнул из-за ствола березы Барышков и тоже уверенно нажал на курок. Автоматные очереди отбросили Уутьема от Шакулина, в лицо которому полетели брызги желеобразной крови. Запинаясь, трехметровая тварь, опять взревев, сделала несколько неверных движений назад, рискуя опрокинуться навзничь. Листровский с Барышковым подскочили к монстру на расстояние не больше пяти метров и начали расстреливать того прямой наводкой. Туловище и голова Уутьема покрылись десятками дырок, с вытекающей из них белой жидкостью. Он все-таки повалился на спину. В этот момент по очереди кончаются патроны у Листровского, а потом у Барышкова. Оба быстро лезут в карманы за новыми рожками для автоматов. Но их опережают двигавшиеся в хвосте снайперы. Влад и его товарищ подскакивают в упор к опрокинутому зверю и начинают стрелять ему из винтовок прямо в лоб.

– На тебе контрольный! – выкрикивает Влад, досылая последнюю пулю в уже разросшуюся дыру в голове монстра.

Перезарядившие свое оружие Листровский с Барышковым пальбу не возобновляют, видя, что Уутьема теперь уж точно отдает концы. Воздух вдруг наполняется странным жженым запахом, появляется шипящий звук, который приобретает все большую громкость.

– Мать твою, да он растворяется! – воскликнул Барышков, морщась при виде того, как белая кровь твари начинает буквально выедать шерсть и кожу, проваливаясь во внутрь гада, и с быстротой самой энергичной химической реакции поглощая там всю плоть.

– Все в сторону! – командует Листровский.

Они вчетвером отдаляются от конвульсирующего саморазлагающегося тела монстра, продолжая не без отвращения наблюдать, как желеобразная субстанция в мгновение ока превращает все члены могучего Повелителя леса в небольшие горки сероватого пепла. Немного пришедший в себя Шакулин, позади этой четверки начинает судорожно стирать с себя попавшую с Уутьема белую кровь, опасаясь, что та сейчас проест в нем кучу мелких отверстий. Но жидкость никак не проявляет своих свойств, просто элегантно размазываясь по лицу и камуфляжу лейтенанта в длинные смачные полосы и разводы.

Через минуту все тело оборотня превратилось в неровную кучу праха. Некоторые мельчайшие частички серого оттенка подлетели в воздух и взмыли в звездное небо, проносясь над красными языками осветительного костра и построенной Глазьевым волчьей ямой, которая так и не выполнила возложенной на нее миссии. Все как завороженные, не совсем отойдя от финальной сцены и вообще их нового представления об окружающем мире, глубоко дыша от сумасшедшей гонки по темному лесу, смотрели вслед разлетающимся соринкам, еще минуту назад принадлежавшим самому опасному и необычному зверю, которого можно встретить на этой планете.

Листровский обернулся, чтобы взглянуть на Шакулина. Лейтенант, поднимаясь на ноги, медленно махнул ему ослабшей рукой, показывая, что все в порядке, и устало улыбнулся.

Глава шестнадцатая. Ситуация 153

Шакулин, наслаждаясь приятной погодой, не спеша, шел по заснеженным улицам Златоуста. Ноябрь нынче выдался весьма холодный, за последнюю неделю несколько раз шли осадки и дул сильный ветер. Сегодня же было хорошо. В обрамлении легкой дымки в небе светило бледное солнышко, температура была не меньше минус пяти градусов. Под ногами ласково хрустел снег.

Мимо Шакулина проехала серая «шестерка». Однако, едва отдалившись, она тормознула и вдруг стала маневрировать назад. В последнее время развелось очень много автомобилистов-идиотов, поэтому Шакулин только неодобрительно хмыкнул, наблюдая за странным поведением водителя.

Поравнявшись с Шакулиным, «шестерка» остановилась, из нее выскочили двое подтянутых ребят в штатском, направляясь прямо к нему.

– Подполковник Шакулин? Мы из управления. – Первый из подбежавших показал удостоверение сотрудника ФСБ. – Просили срочно вас найти.

– Ребята, блин! Ну, у меня же отпуск! – без энтузиазма заметил Шакулин и сделал несколько шагов, намереваясь идти дальше. – Как знал, что надо куда-нибудь уезжать. – Оба чекиста из «шестерки» поспешили за ним. – Ну, что там у вас? – нервно спросил подполковник, останавливаясь.

Ему было уже пятьдесят с лишним. Некогда моложавое лицо давно покрыли морщины, особенно заметные на лбу. Из-под шапки выглядывали аккуратные седые виски. У подполковника был утомленный тяжелый взгляд, который он приобрел еще двадцать семь лет назад, когда заглянул прямо в пасть смерти. За это время, оставшись в Златоусте после операции по уничтожению оборотня, Шакулин неплохо продвинулся по служебной лестнице, даже отказавшись уезжать в Москву. В самом начале «перестройки» ему присвоили звание полковника КГБ. Люди из конторы в закрытом городе продолжали пользоваться заслуженным уважением. В последнее время он курировал работу ФСБ с предприятиями, ранее числившимися в секретных списках. Его жизнь давно устоялась и текла ни шатко, ни валко. Просто текла.

– Сергей Анатольевич, – обратился к подполковнику один из фсбэшников, – у нас ситуация 153.

Шакулин, насторожившись, пристально посмотрел на оперативников.

– Ну-ка, еще раз? – решил уточнить он. – Ситуация 153?

– Да, ситуация 153, – подтвердил оперативник. – Я капитан Лопырев, это капитан Засальский. Нам поручено это дело. Но во всех указаниях написано, что при возникновении подобной ситуации обращаться к вам.

Шакулин отвел взгляд в сторону и громко выдохнул.

– Значит, мой старый знакомый снова в наших лесах. Что уже известно? – обратился он к Лопыреву, производившему вид этакого крепыша с короткой стрижкой.

– За последние четыре дня найдено четырнадцать трупов. В основном в районе течения реки Киалим. Большинство убиты ударами лап и когтей некоего животного. Все, как в вашем с капитаном Листровским отчете за 1969 год.

– Первый случай нападения выявлен? – резко прервал его Шакулин. – Душевнобольной найден?

К ним подошел стоявший до этого чуть в сторонке капитан Засальский. Высокий брюнет (оба оперативника были без головных уборов, так как в машине им не слишком дуло), с внимательными карими глазами и чуть вытянутым худощавым лицом.

– Первый случай до конца не установлен, – начал он. – Но вот явный кандидат на больного имеется.

– Кто он? – спросил Шакулин, чьи глаза уже загорелись деятельным огоньком.

– В прошлый вторник, то есть ровно неделю назад, сюда приехала омская группа, состоящая в основном из молодых людей старшего школьного возраста и нескольких студентов. В четверг вечером они потеряли одного из своих парней. По словам руководителя группы, он ушел за помощью в лагерь, когда у группы возникли проблемы на Трех братьях. Больше его не видели. Товарищи пропавшего утверждали, что у него во время похода был некий приступ с потерей сознания. Зовут пропавшего Николай Миллер, девятнадцати лет. Мы связались с Омском. Выяснилось, что в психиатрической больнице города на него заведена карточка, причем с шести лет. Основной диагноз – эпи-фактор с периодическими приступами дежавю. Похоже, это должен быть он. Проблема в том, что сей субъект пока не найден.

– Другие подходящие люди есть? – уточнил Шакулин.

– Только этот.

– Четырнадцать человек за три-четыре дня! – ужаснулся подполковник. – Либо раньше от нас все скрывали, либо сейчас оборотень совсем озверел. Фотографии Миллера имеются?

– Со вчерашнего дня все у нас, – ответил Засальский, – и карточка из дурдома, и пара фотографий.

– Его родители в курсе?

– Они знают только то, что он потерялся.

– Заповедник уже закрыли? – обратился Шакулин к Лопыреву, который вероятно был главным.

– Вчера днем вывели всех, кого смогли найти. По нашим расчетам в долине не больше трех групп. Лазают где-то. Каждый час над заповедником кружит «Ми-2», призывая всех туристов убраться из охраняемой зоны. Так что, думаю, если эти группы еще целы, должны скоро объявиться в каком-нибудь городе или поселке. Людям объявлено, что произошла утечка мощных химических реагентов.

– Так, ладно, поехали, – бросил Шакулин, направляясь к серой «шестерке». Оба оперативника двинулись за ним. – Руководитель группы, с которой Миллер пришел на Таганай, надеюсь, еще в Златоусте?

– Да, он у нас. – Лопырев открыл Шакулину дверь машины. – Он ведь несет ответственность за этих детей. Так что, пока не найдется Миллер, он отсюда ни ногой. Только в тюрьму.

Они сели в «шестерку». Засальский завел мотор.

– М-да, этому руководителю не позавидуешь, вслух размышлял Шакулин. – Возможно, Миллера он больше не увидит никогда. Давайте, мне нужно с ним побеседовать.

Автомобиль тронулся и помчался по только что расчищенным от снега улицам к зданию управления. Шакулин вспоминал, как двадцать семь лет назад они с Листровским начинали дело. После проведения операции по уничтожению оборотня, капитан вернулся в Москву. Они иногда перезванивались с Шакулиным, но после того, как в начале 80-х Листровский был командирован в Сирию, связь между ними была потеряна. Теперь Шакулину предстояло действовать самому.

Из кабинета подполковника, того самого, в котором они с Листровским расследовали «дело оборотня», только что вышел руководитель тургруппы в сопровождении своей девушки. То были Зубарев с Юлькой. Все остальные, исключая Колямбо, уже три дня, как вернулись на поезде обратно в Омск.

Для Шакулина картина теперь была ясная. Туристы прибыли в Златоуст утром прошлого вторника, в четверг они отправились на Три брата. Пошли не все, а только пятеро, во главе с руководителем – Зубаревым. На скалах произошла неприятная история. Один из парней сорвался с уступа и получил травму позвоночника. Пострадавший не мог самостоятельно передвигаться, а никаких транспортировочных средств, кроме тех, что можно было создать примитивным путем, типа перекрещенных палок, естественно не было. Зубарев принял решение, в виду того, что уже начинало смеркаться, отправить одну девушку, хорошо разбиравшуюся на местности, на Киалимский кордон за подмогой от лесников. В то же время, чтобы подстраховаться, он отправляет самого старшего из парней в группе обратно в лагерь. Это и был Николай Миллер. На Таганае он оказался впервые, собственно говоря, как и в длительных походах вообще. Но, по словам руковода, всегда прекрасно ориентировался. Зубарев знал Миллера всего три месяца. Но даже за это время понял, что Николай, имевший в группе прозвище «Зеленый Колямбо» (по аналогии с героем старой туристической истории о «Черном альпинисте»), обладает неплохой памятью.

В задачу Миллера входило возвращение в лагерь к двум оставшимся членам группы. Быстрое свертывание лагеря и палатки, и перебазирование к Трем братьям.

Решение было во многом ошибочным. Во-первых, Миллер был новичком на Таганае. Правда, путь его был на практике легок. Просто идти обратно по Старой Киалимской дороге, пока не наткнется на лагерь. Но видимо в сумерках Миллер заблудился или что-то другое. Шакулин даже подозревал, что за другое могло с ним произойти.

В итоге, для остальных членов группы все разрешилось весьма недурно. С кордона подоспели лесники с мотосанями. На тот момент было около 20-00 вечера четверга. То есть через три часа, по словам Зубарева, когда Миллер ушел в лагерь. Пострадавший и двое других молодых туристов на мотосанях отправились на кордон. Зубарев же остался ждать у Трех братьев людей из лагеря, виня себя за то, что поступил в корне не верно. Миллера нельзя было отправлять. Так группа разделилась на три составные части, никак не связанные между собой. Оставшиеся в лагере просто бы переночевали денек в неведении о том, почему не вернулись их товарищи.

Одной из тех двоих, кто находился в лагере, была подруга Зубарева, тоже опытный турист. Она бы нашла выход из положения. По крайней мере, можно было отправиться на следующий день к находящемуся неподалеку Таганайскому приюту, и сообщить о пропаже основной группы. Все бы тогда разрешилось автоматически, так как кордоны и приют имели между собой возможности для связи.

Однако до 24-00 никто так и не заявился к Трем братьям. Зубарев провел ужасную ночь на скалах, не зная, что делать. Сам он спать так и не лег, чтобы не замерзнуть, развел костер. На его счастье, ночь была не слишком морозной, где-то минус четыре градуса.

Как рассвело, Зубарев двинулся на Киалимский кордон, к своим. Пострадавший от падения парень был переправлен в больницу в Златоуст, где врачи установили, что у него всего лишь сильный ушиб позвоночника, и что скоро все нормализуется. Зубарева, Муху и Бамбука доставили с кордона тем же утром обратно в лагерь, где они встретили своих взволнованных товарищей. Тогда-то и выяснилось, что Миллер в лагерь так и не пришел. А с момента его пропажи, по сути, прошло уже больше двенадцати часов. Таким образом, Миллер пропал где-то на участке между Тремя братьями и Таганайским приютом. Снаряженные поисковые команды из лесников в тот же день, обследуя окрестности Старой Киалимской дороги, по которой вышел Миллер, обнаружили первые два трупа туристов. Было ясно, что они стали жертвами какого-то большого дикого зверя.

На следующий день, у Малого Киалима, недалеко от Трех братьев, было найдено еще шестеро трупов, растерзанных зверем. После этого, в заповеднике забили тревогу, подозревая, что в лесу, завелся медведь-людоед. Но не все группы успели выйти из опасной зоны. Еще один отряд из шести туристов был распотрошен примерно там же, на самой дороге. Среди всех найденных Миллера так и не обнаружили. Подозревалось, что он мог стать одной из первых жертв людоеда.

Но характер поступавших из заповедника сведений заставил ФСБ вспомнить о ситуации 153. По запросу в Москву, немногочисленные материалы были разморожены и отправлены в Златоуст. На расследование назначены капитаны Лопырев и Засальский, которые перед ознакомлением с пакетом документов подписали бумаги о неразглашении их содержания.

Материалы ситуации 153 указывали на то, что следует обратиться к офицеру КГБ Шакулину Сергею Анатольевичу, как непосредственному участнику подобных событий в прошлом. Все прочие фамилии участников спецопераций не значились.

Итак, Шакулин сидел в своем кресле в присутствии обоих капитанов. После рассказа руководителя тургруппы из Омска подполковник погрузился в глубокие и не очень приятные раздумья. Он предельно четко понимал, что Уутьема снова каким-то образом воплотился в физическую форму и начал убивать всех подряд. Данные судмедэкспертизы, которая за последние десятилетия сделала несколько значительных даже не шагов, а прыжков вперед, очень точно подтверждали существование оборотня. Перед Шакулиным лежала папка, в которой содержалась куча всевозможных анализов волосков и частичек зверя, но этой интересностью можно было заняться потом, на досуге, ради исследования природы монстра. Сейчас было достаточно и того, что характер нанесения ран идентичен 69-му году. Да и все сомнения снимались отпечатками на жертвах трех рядов острых зубов в пасти животного.

Но вот проблема была очевидна. Имелся явный кандидат на меченого, судя по его психическим отклонениям и по времени его прибытия на Таганай. Хотя то, что Миллер – меченый, было еще далеко не установленным фактом. А вот отсутствие его в руках у ФСБ сильно осложняло дело.

– Как будем действовать? – наконец поинтересовался Лопырев, чьи постоянные дерганья ногами и ерзанье в кресле, в процессе обдумывания Шакулиным сложившейся обстановки, выдавали явное нетерпение начать что-то предпринимать.

– Отвезите меня в нашу психбольницу, – спокойно проговорил подполковник, поглядывая в окно.

Лопырев выразительно развел руками:

– Вы хотите, этого меченого, как вы его назвали, поискать там? Но ведь мы уже все проверили. Ни один из подходящих нам психов, с диагнозом эпилепсии или дежавю последние пару месяцев в горах не появлялся.

– Да, нет, – глубоко вздохнул Шакулин. – Мне нужен самый главный псих.

– Не понял? – совсем зашел в тупик Лопырев, не производивший впечатления особо догадливого и тонкого умом человека.

– Мне нужен главврач, – снисходительно улыбнулся Шакулин, понимая, что с этими двумя операми, и особенно Лопыревым, изощренной каши не сваришь.

«Главный врач. Доктор медицинских наук, Моляка А.А.», – прочитал табличку на двери Шакулин, уже успев в нее постучать.

Он вошел внутрь, услышав грубое приглашение. Видимо, главврач был не в духе.

– О! – не смог скрыть своего удивления Моляка. – Сергей Анатольевич Шакулин! Рад видеть! – он быстро направился к вошедшему подполковнику, излучая полное радушие.

Моляка имел уже предпенсионный возраст, был по-прежнему лыс, и приобрел небольшое возрастное брюшко. После инцидента с Нестеровым и захватывающей кульминацией охоты на оборотня, у доктора также отпало всякое желание держать путь на столицу. Кроме того, ему назначили существенную надбавку к зарплате, как носителю секретной информации о событиях 69-го года на Таганае. Моляка перестал гоняться за призраками непонятых им голосов с металлическим оттенком и занялся исключительно психиатрией. Если раньше его протежировал Нестеров, то после работы с КГБ у Моляки появились другие покровители. И доктор весьма быстро взобрался на самую верхнюю ступень иерархии медицинского учреждения. Из всех участников тех событий он иногда пересекался лишь с Шакулиным, так, примерно раз в пять лет, не чаще. Поводов особых не было.

– Ну, какими судьбами? – широко улыбаясь, спросил доктор, когда они оба удобно разместились в креслах для гостей напротив друг друга.

Шакулин тоже был рад встрече. Отсюда его первые слова прозвучали еще более фантастично для Моляки.

– Зверь. Он вернулся! – начал подполковник.

– Да, ладно! – после паузы не поверил Шакулину доктор. – Когда? Как?

– Странно, что вы ничего не знаете. Уже три-четыре дня как. Четырнадцать трупов. Все с характерными признаками нападения именно нашего оборотня.

Моляка выглядел просто ошеломленным.

– Я уж думал, это больше никогда не повторится, – промолвил он, рассуждая как бы сам с собой. – А меченый?! Он, что? У меня?! – вдруг чуть ли не подскочил с места доктор.

– Угу, если бы! Меченый, судя по всему, там, в лесах! – Шакулин махнул рукой. – Есть один парень, на которого падают подозрения, но он пока даже не найден. Пропал где-то в долине пять дней назад.

Моляка сосредоточенно смотрел в глаза подполковнику.

– Чем я могу помочь? – он в готовности сжал руки в кулаки.

Шакулин повозил ногой по полу кабинета.

– Алексей Алексеич, Нестеров еще жив?

– Да, конечно. Он у меня! – Моляка подскочил, чтобы уже вести Шакулина в палату.

– Позже-позже, – придержал его фсбэшник. – Это хорошо, что он жив. Давайте, сначала с вами побеседуем.

Моляка аккуратно приземлился обратно в кресло.

– Я все размышлял о словах Нестерова, – начал Шакулин. – На допросе у Листровского, еще до погружения в свой транс, он сказал, что меченого нельзя убивать. Дескать, так мы ничего не добьемся. При этом сам хотел выкрасть больного Коробова для неизвестных целей. Мы тогда с капитаном предположили, что это некая месть лесному братству, откуда Нестеров ушел. Замаскировать Коробова, чтобы зверь как можно дольше наводил в лесах шороху.

– А что вы думаете сейчас?

– Сейчас я ничего нового не думаю, но хочу как-то соединить несколько вещей: первая – мы ведь были у отшельников (Моляка поднял бровь). Да-да! Нас с Листровским туда сводил Глазьев. И их местный священник, или не знаю, кем он там был, поведал нам историю об оборотне. Указав, что зверь связан жизнью с меченым, и когда меченый умирает, оборотень теряет свою неуязвимость.

– Так вот для чего тогда нас с Коробовым приволокли на кордон! – не удержался Моляка. – И вот почему Листровский наставил на него пистолет, когда зверь оказался на чердаке!

– Да, все так. Но прошу внимания. Второе. Нестеров на допросе утверждал, что меченого не только нельзя убивать, но и то, что если бы меченый был в руках отшельников, то они вообще не стали бы с нами говорить. Дабы не светиться лишний раз. А тогда у них якобы была безвыходная ситуация. Меченого нет, а оборотень взялся за дело. То есть, получается – отшельники тоже не стали бы трогать меченого, будь он у них в распоряжении. Можно принять вывод, что живой меченый может быть полезней, чем мертвый. Ведь он связан со зверем. Возможно, во время приступов меченый даже как-то видит оборотня, или сам является им. Я не знаю! Но вот что я теперь точно знаю, это то, что оборотень и вправду через несколько десятилетий снова объявляется в долине.

– Сходите снова к этим отшельникам. Узнайте еще раз.

– Я не помню, куда идти. Нас вел Глазьев. Там такие буераки! Владимира Дмитриевича больше нет, царствие ему небесное! Уже лет восемь. Не знаю, посчитал ли он свою миссию выполненной, ведь не он сделал последний выстрел. Ему еще повезло, что уцелел, пара сломанных ребер, легко отделался. Мне казалось, что зверь ему просто голову снесет, когда начал размахиваться… Так что провести меня некому. Остается только Нестеров.

– А тот, Андросов? Он когда вышел из транса через несколько месяцев, КГБ его тут же куда-то схомутали. Он жив?

– Думаю, да. Но где он, даже я понятия не имею. Однозначно, где-то далеко от сюда.

Повисла длинная пауза. Оба обдумывали наросший ком неразрешенных вопросов.

– Вы тогда серые частички, на которые разложился оборотень, собрали? – вдруг спросил Моляка.

– Такой задачи не стояло. Да, и все в шоке были. Нам пытались пропихнуть идею – поймать зверя живьем, но потом начальство ее отменило. Так что, замочив гада, мы остались довольны.

– А зря. С нынешнем-то уровнем науки наверняка что-нибудь нарыли бы в анализах этой пыли. Кажись, и нашли бы ниточку для решения ваших задачек.

Шакулин заметил, что манера общения Моляки сильно изменилась. Его жесткие утвердительные посылы в прошлом, сменились предложениями с множеством просторечных слов и обтекаемыми формулировками. Хотя с первого взгляда этого было не заметно.

– А вы, Алексей Алексеич, вели дальше свои исследования людей, кто слышит голоса?

– Я их забросил, – с усмешкой ответил Моляка. – Занялся более объяснимыми явлениями в психиатрии. Я ведь хотел из этих голосов докторскую выжать. Но никакой конкретики не было. Да и мне намекнули, что такая диссертация может задеть сведения об оборотне и КГБ ее далеко не пропустит. Так что все ваша структура! Все она!

– Ясно. Но мне кажется, что эти голоса и есть ключ к разгадке. Во-первых, они всегда пытаются кого-то изгнать из леса, по-видимому, кого-то опасного. Может быть, потенциального меченого. Во-вторых, они явно настроены против зверя. Вы помните, как оказались на глазьевской поляне, где наш охотник вел сражение с монстром?

– Вообще не помню! – доктор тронул фсбэшника за колено. – Последнее, что у меня всплывает в памяти, это то, как оборотень прыгает в окно нашей с Коробовым комнаты и застревает в раме. А потом, что лежу под елью, в руках ваш пистолет, а на поляне ТАКОЕ разворачивается!

– Вот и я. Помню, как заметил ваше движение, больше напоминавшее зомби. Как пошел за вами помню, как стал слышать голоса с металлическим оттенком. Да! Вы нырнули в лес – я за вами. И вдруг натыкаюсь на вас. Дальше, провал. Ну, и взгляд оборотня прямо на меня. Атака Глазьева, я стреляю в зверя и все прочее.

– Что-то подчинило наш разум, – заметил Моляка, почесывая скулу. – И оно явно не любит вашего монстра. Я ведь пытался через гипноз. Меня вводили. Выяснить, что же со мной было.

– Ну, и?

– Блокада. Знаете, что я выдавал под гипнозом? «Белый свет. Пусто». Только эти три слова. Что-то блокирует мою память. Возможно, то же самое, что позволило Нестерову с Андросовым впасть в транс почти на три месяца.

– М-да, – протянул Шакулин. – Я все больше прихожу к выводу, что оборотень далеко не самое загадочное звено во всей этой истории. – Он поднялся на ноги. – Ну, пойдемте к Нестерову. Пусть прояснит нам что-нибудь.

Они прошли по коридорам больницы в здание лечебного корпуса.

– Угадайте, в какой палате он живет? – не без иронии спросил Моляка.

– Исходя из формулировки, и вашей ехидной улыбки, дорогой Алексей Алексеич, надо полагать, что вы поместили товарища Нестерова в палату Коробова?

– Да. Вот и она.

Внутри палаты произошли существенные изменения. Если раньше это была исключительно больничная опочивальня, то теперь небольшое помещение больше походило на жилую комнату. Пара больших глубоких кресел, несколько книжных полок на стенах и комод с включенным телевизором, привносили в обстановку необходимую живость.

Нестеров сильно постарел. По прикидкам Шакулина, ему сейчас было уже семьдесят восемь лет или около того. Бывший директор краеведческого музея нынешней прической очень смахивал на Моляку, то есть так же лыс. Хотя в отличие от доктора, несколько невзрачных длинных волосин еще лежали на его голове. Свою небольшую полноту Нестеров не утратил, а вот черты лица серьезно смазались обвисшими складками кожи ближе к подбородку. Сейчас он напоминал этакого престарелого бульдога. Вот только взгляд был абсолютно потухший, никакого блеска. Нестеров смотрел в тихо говорящий ящик телевизора, мысленно находясь где-то далеко.

Шакулин и Моляка встали прямо перед ним, загородив обзор. Бывший директор музея нехотя поднял глаза, но, кажется, узнав гостей, никак не отреагировал. Затем уперся взглядом в пол и фыркнул себе под нос.

– Что, Уутьема вернулся и начал мстить? – с явной злобой, брюзжа своим старческим голосом, проговорил Нестеров.

Шакулин удивился такому началу. Во-первых, как узнал причину? Неужели, догадался? Во-вторых, назвал оборотня Уутьема, хотя никогда раньше этого прозвища зверя не применял. А знание имени героя говорило в пользу того, что Нестеров и вправду был одним из лесных отшельников, только они так кликали зверя. Ну, и в-третьих, «мстить»? Это констатация факта или ради словца было сказано, чтобы усилить предложение? Но Шакулин решил начать с другого конца, хотя Листровский на его месте наверняка взял бы тут же престарелого быка за самые рога, если бы нашел таковые в наличии.

– Я вижу, вы нас узнали, Валерий Викторович, – как можно более нейтрально сказал подполковник, прекрасно понимая, что дружелюбие по отношению к Нестерову, которого госбезопасность заперла на эти почти тридцать лет в психушку, хоть и на весьма привилегированных условиях, звучало бы цинично.

– Сволочи, – не громко процедил Нестеров.

Шакулин с Молякой переглянулись. Примерно такого приема каждый из них и ожидал. Нестеров же продолжал спокойно рассматривать линолеум на полу, не выказывая никакого желания к дальнейшему общению.

Подполковник до поры до времени понятия не имел, каким образом сложилась судьба Нестерова. Директора музея подвергли десяткам допросов и даже нескольким своеобразным экспериментам, пытаясь выяснить и то, как он смог войти в транс, и для чего выкрадывал Коробова, и что он еще знает об оборотне. Но Нестеров молчал, больше напоминая мумию. Его и заперли в дурдоме. Раз уж он не выдал сведения в нужные руки, то пусть вообще никогда и никому их не выдаст. Логичная работа спецслужб. Вот только сейчас Нестеров нужен Шакулину, но у подполковника далеко не лучшая позиция для того, чтобы хоть что-то заполучить. Явных стимулов для откровений у Валерия Викторовича не было в принципе.

– Он убил за три дня уже четырнадцать человек, – перешел к делу Шакулин, чтобы избежать фазы обвинений и извинений. Возможно, такой подход даст больше плодов.

– Все правильно. Он все помнит. Теперь он просто мстит всем вам. – На лице Нестерова просияла гаденькая ухмылочка.

– Он обладает памятью? – Шакулин взял стул и сел напротив Нестерова.

Моляка же отошел в сторону и приготовил блокнот с карандашом, готовый зафиксировать все, что скажет «больной».

– Не надо ничего записывать! – закричал Нестеров и топнул ногой.

Доктор миролюбиво поднял руки и медленно водрузил канцелярские изделия обратно в карманы своего белого халата. Шакулин продолжал пристально глядеть на Нестерова, ожидая от него ответа.

Наконец Валерий Викторович поднял на фсбэшника свои выцветшие глаза.

– Мне жаль вас, – без малейшей нотки сожаления произнес Нестеров. – Сейчас Уутьема силен, как никогда, я чувствую это.

Продолжения не последовало. Шакулин еще секунд десять холодно глядел на бывшего директора музея, находясь в режиме ожидания.

– Расскажите. Расскажите мне все, – спокойно и вкрадчиво обратился к нему Шакулин.

В глазах Нестерова мелькнул огонек торжества. На лице появилась некая хитринка.

– Дудки, – также вкрадчиво ответил он. – Я не скажу ничего.

Шакулин, подавшийся было вперед, выпрямился с недовольным видом.

– То есть вам наплевать, что эта тварь считает каждого человека мишенью для своих кровавых забав? Вы готовы обижаться на весь мир из-за того, что вас заперли сюда в результате вашей же ошибки и нежелания помочь органам? Зачем вы тогда пытались стащить Коробова? – уже на повышенных тонах выдал все это Шакулин.

Лицо Нестерова снова приняло злобное выражение. Он сморщился, будто увидел перед собой самое гадкое на свете существо.

– Убирайтесь!!! – проорал он, рискуя сорвать свой голос. – Убирайтесь!!! Вон отсюда! Вон…!

Все было ясно. Больше ничего полезного ждать от Нестерова не приходилось. И заткнув уши от визжащей какофонии, которую продолжал издавать Валерий Викторович, сейчас и вправду очень сильно напоминавший психбольного, Шакулин с Молякой вышли из палаты.

По коридору уже мчалась растревоженная звуком сестра.

– Все в порядке, Лилия, – остановил ее Моляка. – Все в порядке. Он успокоится сам. Мы просто с ним хотели поговорить.

– Да, ну ладно. Я уж испугалась, – переводя дух, ответила медсестра.

Шакулин оглядел ее. На вид Лилии было около тридцати с небольшим.

– Это сестра, смотрящая за Нестеровым, – сказал Моляка.

– Да-да, – думая о своем, покачал головой Шакулин.

– Два года назад, Лилия, между прочим, спасла нашего Валерия Викторовича от одного нехорошего поступка, – продолжал Моляка, ласково поглядывая на сестру, которая засмущалась от такой характеристики.

– Что за поступок? – по-прежнему отстраненно спросил Шакулин, одним ухом все еще слушавший постепенно затихавшие выкрики из палаты Нестерова.

– Валерий Викторович, как-то раз решил свести счеты с жизнью. – Моляка нарисовал пальцем в воздухе виртуальную веревку. – Даже записку нам оставил. Только вот Лилия вошла не вовремя для него.

– М-да. А что в записке было?

– Ничего нового, все по вашу душу. Точнее по вашей работе. Ну, вы понимаете. – В присутствии сестры Моляка решил не произносить громких аббревиатур.

– Кстати, – вдруг встрепенулся Шакулин. – Скажите, Лилия, вы за ним давно присматриваете?

– Да, так. Лет пять, не больше. Почти сразу, как пришла сюда после училища. – Она немного замялась.

– Больной с вами ничем не делился, ничего не рассказывал? Может, сам писал что-то?

– Да, вроде нет, – пожала плечами сестра. – Он не очень общительный.

– Ну, ясно, спасибо.

– Хотя подождите, – сестра поднесла палец к своим губам, что-то вспоминая. – За несколько дней до попытки самоубийства он попросил достать тетрадь и карандаш. Я спросила у лечащего доктора. – Моляка отрицательно помахал головой, показывая подполковнику, что это был не он. – Тот разрешил.

– Ну, и?

– Мы принесли тетрадь больному. Через неделю я нашла ее в мусорном ведре смятой.

– Что было в тетради? – уже с нетерпением подгонял сестру Шакулин к дальнейшему повествованию.

– Какие-то записи, – испугавшись неожиданного интереса подполковника, пролепетала медсестра. – Я ничего не поняла. Мне говорили, что он был раньше директором музея. В тетради он писал о каких-то животных. Но я в этом не разбираюсь.

– Тетрадь у вас? – перебил ее подполковник.

– Мне кажется, да, – чуть ли не вжавшись в халат, ответила Лилия. – А что, я что-то неправильно сделала?

– Мне нужна она. Сейчас же.

– Но у меня смена…

Шакулин посмотрел на Моляку.

– Лилия, езжайте с подполковником домой, на сегодня ваша смена закончена, – отпустил ее главврач учреждения. – Помогите, чем сможете.

– Спасибо, Алексей Алексеич, – поблагодарил доктора Шакулин. – Лилия, у центрального въезда стоят серые «Жигули» шестерка. Я жду вас в них.

– Хорошо, мне надо пятнадцать минут, – пролепетала своим голоском сестра и быстрым шагом поспешила по коридору в сторону служебной комнаты.

Глава семнадцатая. Тени

Колямбо уже не осознавал время. Он почти перестал находиться в сознании. Волшебные маслянистые напитки, которыми его усердно почивали отшельники, либо уносили в прекрасные дали, где на него сыпались божественные звуки неведомых животных, вокруг кружили прохладные морские ветры, приятно ласкали своим матовым светом незабываемые яркие звезды, либо превращали его сон в ужасный кошмар, становившийся все более и более явным, – он обонял вонючий запах, исходивший от уродливой вытянутой пасти с тремя рядами острых зубов, его тошнило от розового мира, его тошнило от той кровищи, в которой тонул розовый мир, где текли кровавые реки и были слышны чьи-то отчаянные крики и возгласы, заглушаемые розовой ватой, как будто натыканной в его уши в огромных количествах.

Он не мог не пить зелье из сосудов. Любое промедление и нежелание брать эту жидкость хотя бы на полчаса, приводило к жгучей боли в горле. Когда Колямбо приходил в себя от очередного сна, в его каменной келье уже наготове стоял новый сосуд. Больше ни один из черных монахов не появлялся в этом странном подземном узилище. Колямбо несколько раз начинал долбить в массивную дверь, требуя выпустить его или дать нормальной воды, но все было тщетно. Никто не откликался. А жажда подползала, как неуловимая скользкая змея и принималась душить. Он даже один раз попытался в течение двух часов держаться подальше от маслянистой дряни, испытывая неимоверные муки от желания пить. Но это было сверх его сил. И Колямбо снова с жадностью прикладывался к пахучему киселю, разжигавшему неизвестные инстинкты и погружавшему в долгий сон, то ли прекрасный, то ли наоборот. Как правило, они шли поочередно.

Колямбо просто лежал, сознание после уже привычного розового кошмара медленно возвращалось в реальность. Его глаза еще не открылись, но уши уже различали звуки.

– Это точно он, – произнес незнакомый жесткий мужской голос. – За пять дней почти двадцать человек. Чувствует, наверно, что мы меченого держим.

Над ним стояли двое отшельников, лиц как обычно не было видно за объемными накинутыми капюшонами. Кажется, его опять чем-то привязывали, и вероятно, уже водрузили на носилки.

Колямбо чуть приподнялся, простонав что-то нечленораздельное. Но сильные руки одного из загадочных стражников аккуратно уложили его обратно. Второй же стражник поднес к губам пленника уже освобожденный от пробки сосуд.

– Н-н-е-ет, – промямлил Колямбо, уворачиваясь от очередной дозы жидкостного наркотика.

– Вода, – односложно пояснил монах, совавший сосуд к его лицу. – Пей.

Колямбо, не очень доверяя, чуть приоткрыл рот и, о чудо, в его горло потекла обычная, самая, что ни на есть, обычная вкусная вода. Он буквально присосался к горлышку, выхлебывая все содержимое сосуда до конца. Но как только закончил утолять жажду, ему тут же засунули в рот тряпичный кляп.

– Прости нас. Ты все поймешь, – бесстрастно проговорил один из отшельников и, связанного по рукам и ногам Колямбо, понесли вон из подземной кельи.

Его куда-то тащили на носилках уже второй час. Лишенный возможности видеть показания циферблата на своей руке, Колямбо рассчитывал примерное время путешествия самостоятельно. Когда они выбрались из пещеры, уже были сумерки. А за последние полчаса стемнело окончательно. Шли они по лесу в неизвестном направлении. Густота деревьев, проходивших перед взглядом пленника, смотревшим вертикально в небо, указывала на то, что процессия движется по самой чащобе. Иногда они чуть ли не проползали под большими игольчатыми лапами елей, и Колямбо зажмуривался, чтобы острые листики этих замечательных хвойников не проскоблили по глазам.

Носилки на этот раз несли четверо отшельников, так им видимо было легче. Шествие сопровождалось гробовой тишиной. И от постоянного скрипения снега под ногами уже болела голова. Черные монахи не обмолвились между собой ни словом, ни звуком, только иногда какими-то жестами они что-то показывали друг другу.

Морозец был небольшим, поэтому неподвижно лежащий в зеленом пуховике Колямбо не подмерзал, лишь в пальцах ног, обутых, как и прежде, в сапоги, а поверх них – в бахилы, чувствовалось некое охлаждение.

Колямбо постоянно прокручивал в голове, что могут означать слова: «Прости нас. Ты все поймешь». Перед ним извинялись, но за что? За уже содеянное, то есть, что сделали его узником промозглого подземелья и подсадили на одуряющий коктейль? Или они извинялись за то, что ему еще предстояло? Почему в первый раз его просто напоили волшебным напитком, при транспортировке, а сейчас несли трезвым, но с заткнутым кляпом ртом? Он пробовал мычать, чтобы ему вынули кляп, но никакого эффекта. Будто не замечая звуковых попыток своего пленника, отшельники в безмолвии двигались по одной им известной дорожке.

С каждой минутой в душе Колямбо нарастал страх. Куда мы? Что они со мной собрались делать? Что за извинения? Он старался искренне надеяться, что монахи дислоцируют его к какому-нибудь населенному пункту, может быть, именно в Златоуст. Но разум подсказывал, что на такой исход слишком мало процентов. Колямбо в принципе вообще ничего не понимал. Он не знал, кто эти люди, зачем он им понадобился, что они от него хотели, вливая полу насильственным путем литры тягучей жидкости, и самое главное, что они задумали сейчас?

Один из монахов впереди подпалил небольшой факел. Колямбо задрал голову назад, чтобы определить, кто там наконец сообразил создать хотя бы такой источник света. Странно, но несшие его отшельники факелов не держали. Свет маячил чуть впереди. Скоро зажглись еще два факела. Стало ясно, что их общий караван совсем не ограничивается четырьмя стражами и одним узником. Спереди шли еще как минимум трое с факелами.

Колямбо стало еще хуже. Наличие вокруг большого скопления черных монахов, а в возникшей подсветке окружающей местности он разглядел еще около пятерых новых персонажей в балахонах, шествовавших по бокам и позади его носилок, было неприятной новостью. Для того чтобы просто отнести Колямбо в город или деревню, такого числа провожатых не требовалось.

«Какой-то ритуал!», – вдруг сообразил он.

«Эти ископаемые подземные святоши тащат меня для какого-то ритуала!»

«Боже, неужели меня принесут в жертву?»

«Может, они вообще каннибалы?»

«Нет. Это какой-то ужасный сон! Я сплю!!! Я просто сплю! Такого не может быть! Я сейчас в палатке, мы пришли на Таганай. Я просто сплю сейчас перед печкой. Это дурной сон. Такого не бывает!!! Аа-а-а-а!»

Он с силой закрыл и открыл глаза, пытаясь прогнать наваждение. Потом еще и еще раз. Колямбо даже приподнял голову, надо было как-то проснуться. Но чья-то рука с силой уперлась ему в грудь и вернула в нормальное лежачее положение. Безликие люди в черных сутанах с капюшоном никуда не делись. Наоборот, их шествие становилось все более массовым. Сомнения отпадали, кавалькада движется на какое-то важное собрание. Похоже, эти язычники и вправду намеревались осуществить некий ритуал. Но какой?

Оцепенение, которое на Колямбо своим видом раньше наводили отшельники, незаметно пропало. Слабость, внедряемая в его внутренние органы дурманящими напитками, тоже улетучилась. Колямбо все больше ощущал прилив сил в свои мышцы, в голове прояснялось. Он уже предельно точно понимал, что ничего хорошего от людей, не показывающих свои лица, и не говорящих ничего, ждать не стоит. Это если даже не брать в расчет, что он был связан и несколько дней держался в подземном узилище. Пора было включаться на полную катушку, ждать момента и что-то предпринимать.

Веревки на ногах и запястьях были серьезными и плотно держали на носилках, самому было никак не выпутаться. Разве что, если в процессе ходьбы, они внезапно ослабнут или какая-нибудь чудесная веточка случайно поможет, развязав на ходу одну из рук. Освобождение одной ноги больших шансов не давало.

Но вдруг весь отряд резко встал как вкопанный. Колямбо различил, что несколько монахов по бокам предостерегающе подняли вверх правые руки. Головы отшельников под опущенными прямо на глаза капюшонами задвигались в разные стороны. Что-то насторожило всех их. Даже несколько зажженных факелов, а их к тому моменту насчитывалось никак не меньше пяти штук, пришлось временно затушить в снегу. Колямбо тоже навострил свои уши.

Ночной лес тонул в оглушительной тишине. Зимой в лесу, да еще в столь поздний час, ни одна живая душа не издает ни малейшего звука. Колямбо слышал лишь тот самый гул пространства, гул который будет жить всегда, даже когда самый последний человек, сгинет с этой прекрасной планеты, не утруждая ее больше своим навязчивым присутствием. Сквозь массивные лапы больших елей, украшенных пушистыми шапками белого снега, не было видно звездного неба. Но оно было где-то там, где-то наверху, свободное и вечное. И Колямбо сейчас больше всего на свете хотелось оказаться рядом с ним, погрузиться в приятно гудящую мелодию природы и раствориться в необъятности, став чем-то вроде невесомого духа.

Что-то справа метнулось прочь от ствола ели. Какая-то странная тень, мелькнув на миг своим животным силуэтом, унеслась в черноту чащи. Все монахи, как по команде обратили взоры своих зрячих капюшонов в ту сторону. Те отшельники, что шли ранее по бокам, медленно полезли за полы балахонов. В тусклом свете оставшейся пары неярких факелов сверкнули клинки длинных кинжалов.

Черные монахи, явно готовились к нападению. Носилки Колямбо положили на землю, почти в самый сугроб. Те четверо, что тащили его, также медленно повытягивали, неизвестно откуда взявшиеся, свои отточенные клинки. Несколько отшельников держали наготове короткие копья с поблескивавшими стальными наконечниками. Монахи стягивались в некое округлое каре, центром которого выступали носилки Колямбо, который явственно начинал ощущать себя раненным императором Карлом XII, так, как если бы при отступлении от Полтавы его драбантов взяла в кольцо русская кавалерия Меньшикова, ну, или Долгорукого, смотря, кто раньше из них поспел бы к месту действия. Вот только Карла, наверное, не связывали таким образом, что он толком не мог ничего разглядеть.

В стане капюшончатых монахов царило очевидное непонимание ситуации. Они часто активно обменивались жестами между собой. Причем большинство из этих жестов, имело вопросительный характер, типа «Какого черта!?» На что, более осведомленные отшельники, стоявшие по краям процессии, отвечали им жестами, вроде «Сами понять не можем, какого!». Сначала Колямбо не разобрался, чего они даже сейчас не разговаривают при нем. Но потом быстро уловил, что в таких случаях, бригады коммандос тоже предпочитают речевыми посылами не выдавать своего присутствия. Хотя какой там не выдавать! Если монахи испугались той тени, то она их местоположение уже давно как засекла и, наверное, уже десять раз как передала эту новость корреспондентам желтой прессы.

Атмосфера накалялась. Где-то недалеко раздался треск ломающихся сухих ветвей. Все отшельники тут же развернули кинжалы и копья в направлении звука. «Ну, кажется, сейчас начнется!». Однако с той стороны раздался негромкий явно человеческий свист, сменившийся позывными токующего весной глухаря. А так как сейчас была не весна, и глухари по ночам не токуют, стало понятно, что источник звука носит искусственный характер. Глухарь оказался знаком для черных монахов, и они, все еще настороженно ворочая головами по сторонам, начали убирать свое оружие.

Вскоре группа совсем успокоилась, и в свете лишь двух факелов, двинулась дальше. А Колямбо не знал, огорчаться ему или радоваться. Хотя, тщательно поразмыслив, он пришел к выводу, что мелькнувшая под елью звериная тень совсем не маленьких размеров, могла принадлежать как раз той орущей в голову твари, которая загнала его у Трех братьев на террасу с пещеркой, в которую, в свою очередь, он успешно свалился чуть позже.

Дальше процессия шла более быстрым темпом. Настороженные монахи часто оглядывались по сторонам, а боковые провожатые ежеминутно ощупывали руками свои клинки или древка, готовые снова их развернуть в сторону предполагаемого врага. Периодически впереди раздавался ток глухаря. Видимо, то был разведчик или группа разведчиков, прокладывавшая путь в этих порой непроходимых лесных буераках, заваленных барханами недавно выпавшего рыхлого снега.

Последние полчаса они совершенно точно шли в гору, не очень крутую, но, тем не менее, Колямбо ощущал движение наверх. Отшельники, чуть ослабившие внимание, разожгли еще пару факелов. Лес стал немного редеть, по крайней мере, иногда Колямбо удавалось разглядеть на небе загадочное сияние далеких звезд, с недоумением смотрящих на него. Ему нечего было ответить звездам, он сам не понимал того, что происходит. Глухарь продолжал обозначать основному каравану, направление движения. Молчаливые фигуры черных монахов, коих в ближайшем окружении было насчитано уже едва ли не пятнадцать человек, решительно шли на зов птицы, все как один скрипя снегом. «Хрум-хрум. Хрум-хрум. Хрум-хрум».

В конце концов, кавалькада пошла в еще более крутую гору. Деревья вокруг становились все более низкими с каждой сотней метров, в воздухе повисла странная белесая дымка, стелившаяся прямо над снежным покровом. Колямбо наблюдал это необычное явление, повернув голову на бок и скосив глаза к низу. Дымка становилась все основательней, по мере того как встречавшиеся деревья начинали принимать единичный и низкорослый характер. Небольшие елки, которые теперь обрамляли их дорожку, достигали едва ли двух-трех метров в высоту и выглядели неправильными и искривленными.

Дымка переросла в туман. Если верхнюю часть тела монахов, сопровождавших на небольшом отдалении носилки Колямбо, еще можно было различить, то ноги отшельников терялись в сплошном почти недвижимом летучем покрывале. От того черные монахи сейчас казались таинственными призраками, плывущими по воздуху, не касаясь земли. Оранжевые светляки их факелов парили среди елок, как вытянутые огненные шары, больше напоминая небольшие НЛО, неспешно планирующие в округе этой загадочной местности. Если бы Колямбо попросили из всего набора таганайских названий различных местностей выбрать самое подходящее для этой, то он, не колеблясь, нарек бы ее Долиной сказок. Той самой, до которой его отряд так и не дошел в первый день своего похода. При этом Колямбо был бы абсолютно прав. Эта была Долина сказок.

То тут, то там из нависшей дымки возникали природные каменные колонны, напоминавшие древние могилы каких-нибудь давно забытых воинов. Запутавшись между расщелинами этих потерянных во времени мавзолеев, белесые полосы тумана пели свои таинственные песни, наталкивая на размышления о вечном.

Черные монахи шли уже намного спокойнее. Все имевшиеся в наличие факелы подсвечивали окружающую обстановку. Группа глухарей впереди их движения давно замолкла. Иногда кто-нибудь из отшельников спотыкался о невидимый в тумане булыжник, но молчаливая процессия продолжала свой путь, уходивший все выше и выше в гору.

Над Колямбо висело необъятное черное небо, усыпанное миллиардами звезд. Казалось, они были так близко, что стоило лишь протянуть руку. И он, несомненно, сделал бы это, если бы не веревки, обвязанные вокруг запястий и прикрепленные к носилкам. Ему лучезарно улыбалась загадочная Вега, на него искоса поглядывал холодный Альтаир, а Лебедь, как всегда летящий в мерцающем потоке Млечного Пути, подмигивал ярким Денебом, как будто больше и подмигнуть было нечем, обязательно хвостом.

Но тут шествие прекратилось, носилки опустили на снег, и Колямбо погрузился в самую гущу тумана, медленно ползущего над землей. Снизу он не видел решительно ничего, только угадывались ноги отшельников, ходящих у самого его носа.

«Очень мило! Не наступите на меня только, пока я здесь прячусь!»

К веревкам, которыми был повязан Колямбо, потянулись несколько чужих рук. Кажется, его начали освобождать от неудобных пут, уже натерших борозды на коже. Пленника взяли за конечности, подняли с носилок и понесли в неизвестном направлении. Теперь Колямбо точно не сомневался, что будет являться героем чего-то очень интересного и познавательного, и он резко переключился на мысли о насущном, ожидая момента, когда его опустят, чтобы извернуться и рвануть, куда глаза глядят.

Но монахи были крайне неосторожны и, донеся Колямбо до одного из продолговатых каменных столбов, выраставшего словно растение прямо из-под земли, его случайно ударили головой о выпиравший обледенелый уступчик, тем самым слегка оглушив. Тут же прижали спиной к природному менгиру, поставив на ноги, и обмотали несколькими рядами плотных веревок вдоль всего тела, затягивая их позади каменного монумента. Колямбо не успел ничего до конца понять, как все трудившиеся над его постановкой разошлись в разные стороны.

Отшельники выстроились перед ним метрах в десяти своеобразным полукругом. Сквозь клубы тумана угадывалось около двадцати чернеющих фигур, некоторые из них держали горящие факелы, и все опять молчали. Колямбо тоже молчал, кляп из его рта пока еще никто не вынул. Не до конца различимые монахи стояли минуты две, просто безмолвно смотря на своего пленника. Ничего не происходило, что разгоняло кровь в сосудах Колямбо до неимоверных скоростей. Он понятия не имел, чего ждать, и лишь судорожно переводил взгляд с одной фигуры в длинном балахоне на другую, с одного факела на другой. Что же будет?

Один из монахов, прямо по центру, двинулся к пленнику. В его правой руке сверкнул острый клинок длинного кинжала, а в левой, уставив наконечник в Колямбо, он нес короткое копье. Отшельник будто плыл над снегом в молочной реке стелящегося понизу тумана. Призрачная фигура с двумя опасными поблескивавшими сталью предметами неотвратимо приближалась.

Колямбо заерзал, стараясь хоть как-то ослабить веревки. Ему до последнего не верилось, что эти ряженые человеческие реликты собрались его именно убивать, а не что-то там другое. Но теперь даже самые последние надежды отпали. Странно, что эти идиоты так долго тащили его сюда, только ради того, чтобы просто прикончить. Могли спокойно сделать это пораньше и в другом месте. Но, похоже, эти свихнувшиеся фанатики соблюдали некий культ, и видимо, место, к которому Колямбо сейчас был привязан, являлось жертвенником для тех, кого культ требовал себе в подарок.

Монах подошел вплотную к пленнику и приставил к груди наконечник копья. Его лица даже сейчас не было видно, проклятый капюшон скрывал от Колямбо глаза человека, который распоряжался секундами его жизни. Вот уж кого следует назвать душеприказчиком. Но отшельник, немного повозив острием по пуховику, вдруг отложил копье на снег, прямо под ноги, и потянулся за чем-то сбоку от Колямбо, что лежало на одном из выступов камня. В левой руке душеприказчика возникла полная ладонь чего-то иссиня-черного и желеобразного. От субстанции понесло знакомым запахом, то был запах маслянистой жидкости, так часто за последние дни уводившей Колямбо в миры прекрасных грез и ужасных кошмаров. Но сейчас в руке монаха видимо было то, из чего тот дрянной напиток делают.

Отшельник как следует размахнулся, и влепил пахучей гадостью прямо в лоб пленнику, размеренными движениями размазывая черную кашу по его лицу. Колямбо искривился и замычал сквозь кляп, стараясь убрать поруганное лицо в сторону. А палач в черном балахоне, будто посмеиваясь где-то далеко внутри себя, с еще большей тщательностью сдабривал его нос, губы и прочее, пахучей субстанцией. По каким-то своим соображениям глаза Колямбо монах не тронул и, закончив размазывать, внимательно оглядел результаты проделанной работы. Из-под капюшона виднелись тонкие старческие губы, сложившиеся в ядовитую и довольную улыбку.

Потоки воздуха заунывно свистели в сложных переплетениях местных скал-останцев. Белесый туман приподнял свою вуаль еще выше, теперь он был почти по пояс. Но самое главное на небо набежала серая невзрачная пелена. Доступ к звездам, последним добрым свидетелям скитаний Колямбо был утрачен. Потянуло каким-то пронзительным одиночеством. А когда ты одинок тебе становится страшно. Только сейчас к нему так гадко подступило осознание всей безнадежности сложившейся ситуации.

Монах поднес к лицу туриста кинжал. Колямбо замер, не сводя взгляда с поблескивающей стали. Клинок медленно вращался в руке отшельника, словно издеваясь. Палач прислонял его, то к левой щеке своего пленника, то к правой. Холодная сталь, на которой выступил тонкий слой инея, жгуче терлась о кожу. Старик будто наслаждался процессом, чувствуя, как в душе жертвы с каждой секундой возрастает ужас от постоянного ожидания развязки.

Сердце Колямбо и впрямь яростно колотилось. Ему вдруг начинало казаться, что монах так и не пустит в дело свое оружие, но в следующее мгновение нажим клинка на кожу усиливался и надежды отпадали. Время растянулось в длинную нескончаемую линию. Казалось, что эта процедура будет длиться вечно. Но тут лезвие замерло на месте.

Палач небрежно схватил свободной рукой веревки, связывавшие Колямбо по периметру грудной клетки, и стал их медленно перерезать. Они спадали с тела одна за одной, и когда с плеча Колямбо слетела вниз последняя веревка, отшельник еще раз поднял кинжал к лицу меченого и угрожающе прошипел:

– Он тебе сегодня еще пригодится.

После этого монах вынул кляп изо рта Колямбо, положил кинжал на снег рядом с копьем, развернулся и зашагал к своим братьям.

Вот, так фокус! Колямбо находился в полной растерянности. Вроде бы он стал свободен, но это как-то не вдохновляло.

Ему зачем-то оставили оружие, с предостережением, что оно может понадобиться. Неужели сейчас кто-то или что-то затеет с ним схватку, а эти черные капюшонники будут, на манер римских цезарей, наблюдать за резней и вопить, поддерживая того или иного бойца?

Монахи, как черные бестелесные призраки стали медленно растворяться в белой дымке тумана, окутавшего всю Долину сказок. Тот из них, кто развязал Колямбо, не поворачиваясь, так и удалился прочь, пройдя сквозь ряды своих товарищей. За ним потянулись остальные. Их оранжевые факелы принимали все более тусклые оттенки по мере того, как монахи удалялись от каменного останца, рядом с которым, сжав в руках копье и кинжал, стоял сейчас Колямбо. Через несколько секунд мелькавшие огни факелов окончательно поглотила туманная мгла, по-прежнему напевавшая свои протяжные мотивы в расщелинах древних скал.

Выждав минуту и вытерев лицо снегом от черной гадости, Колямбо огляделся по сторонам, не совсем понимая, чего ждать. Отпустили они его таким образом, или это лишь прелюдия к основному действу? Немного подумав, он аккуратными шагами направился в ту сторону, где растаяли образы отшельников. Идти в обратную сторону, еще дальше в гору, по этой фантастической местности, страшновато. Там было совсем темно, а туман, казалось, хранил в себе неких демонов, готовых выскочить из-под белого одеяла в любую секунду.

Уши Колямбо неожиданно стали различать какой-то новый шипящий звук. Он неспешно нарастал, струясь со всех сторон, будто за каждым камнем и за каждой кривой елью был спрятан старый жующий пластинку проигрыватель или граммофон, и кто-то постоянно повышает их громкость, плавно поворачивая соответствующую ручку. Колямбо встал, пытаясь понять источник столь необычной мелодии. Ему показалось, что звук льется как раз спереди. Что-то неизвестное и шипящее приближалось к нему с этого направления.

Он начал медленно отступать обратно к своему камню, держа оружие наготове. Вытаращенные глаза выхватывали малейшие изменения в окружающей обстановке, но туман смешивал все карты. Белые клубы иногда взлетали почти до самых верхушек низкорослых елок, переиначивая картинку. А звук нарастал, жующая пластинка была уже совсем рядом. Колямбо понимал, что в любой момент из любого бродячего сейчас по поляне туманного облака на него могут воззриться глаза чего-то по-настоящему ужасного. И это что-то уже наверняка видит его, а Колямбо только слышит, слышит и не понимает, откуда и чего ждать. Поэтому, вертя головой во все стороны, Колямбо отступал к камню, чтобы заполучить хотя бы надежно прикрытый тыл.

Наконец, сквозь туман, метрах в десяти прямо перед собой, Колямбо заметил огромные желтые, внимательно изучающие его глаза, вокруг которых вырисовывался темный контур какого-то большого существа.

Слух туриста вдобавок к жующей пластинке начал различать еще и неприятный, пробирающий до костей, неразборчивый шепот с металлическим оттенком. Что-то первобытное и неведомое чувствовалось в этой непонятной речи, бороздившей сейчас пространство его мозга. И Колямбо понял, что и пластинки, и шепот на самом деле звучат не в округе, а в его голове. На него смотрели желтые глаза той самой кричащей твари, он узнал их.

Справившись с первоначальным шоком, который Колямбо испытывал несколько секунд при виде глазастой тени, он выставил вперед копье и поднял повыше правую руку с кинжалом. Взгляд твари казался совершенно не звериным, а разумным, как у людей. Тень начала приближаться к Колямбо. Ее размеры были не меньше, чем у медведя, но выглядела она много грациозней, аккуратно по очереди переставляя четыре лапы, словно гигантская кошка. Тело было покрыто жесткой шерстью, на большой чуть взлохмаченной голове выделялись те самые гипнотизирующие желтые глаза, занимавшие едва ли не треть всей морды, нос еле выделялся, образуя чуть выпирающий длинный, скругленный к низу прямоугольник. Но самым поразительным было то, что Колямбо никак не мог рассмотреть пасти этого неизвестного животного, ниже носа существо имело на удивление гладкий участок морды, так, как если бы рот или пасть были в принципе не предусмотрены природой.

В голове Колямбо плясали вперемежку громкие звуки зажеванных пластинок и все нараставший шепот на непонятном, но пугающем языке. Словно, некая ведьма произносила целый набор древних заклинаний. И вдруг число пластинок и шепотов утроилось. Первый звучал, как и раньше – громче всех, но добавились еще два. Они, будто эхо, повторяли речитатив главного шептуна. Затем к ним присоединились еще два, а затем еще и еще, погружая мозг Колямбо в невыносимую симфонию дикого шепчущего хаоса.

Колямбо уже не знал на чем сосредоточить внимание. В его голове творился настоящий кошмар. Он все еще держал перед собой оружие, нацеливая его на наступающую тварь, но внутренние звуки сбивали его с толку. Ко всему его начала одолевать серьезная мигрень. По всей окружности головы внезапно образовался плотный давящий обруч боли, медленно, но верно сжимавший свои душки, и грозящий раздавить мозг Колямбо.

Боль становилась нестерпимой. Обруч, словно увитый тонкими длинными иглами, впивался все дальше внутрь черепа. Шум зажеванных пластинок представлял из себя просто бескрайний океан, над поверхностью которого летал ужасный шепот с целым косяком своих менее громких собратьев.

Уже почти не воспринимая реальность, и просто автоматически перебирая ногами назад к камню, Колямбо заметил, как в белесых потоках тумана показались еще несколько темных фигур существ-телепатов со светящимися в ночи блюдцами глаз. Теперь он понимал, откуда взялись в его голове дополнительные пластинки и новые желающие пошептать с металлическим оттенком. Твари брали его в кольцо, наподобие черных монахов, вот только намерения, лишенных рта существ, кажется, были менее радужными.

Сделав еще пару шагов назад, Колямбо, ошеломленный взрывающей его мозг какофонией и головной болью, уперся в камень. Дальше отступать было некуда. Ему было сложно дышать, глаза начинали закатываться, сознание проваливалось в гремящую бездну. А глазастая тварь подходила все ближе, переходя от шепота к более громким формам ведения беседы. Плавно ступая по снегу, тень вплотную приблизилась к стоящему в полуобморочном состоянии человеку, которого сотрясали ужасные судороги, и он был больше похож на приговоренного, которому на голову нацепили десятки датчиков и пропустили через них ток с высоким напряжением. Копье из рук Колямбо уже давно выпало, кинжал еще держался в правой руке, но так же постепенно выскальзывал, рискуя раствориться в потоках тумана навсегда, если только Колямбо на секунду ослабит свои пальцы.

Уловив последней толикой сознания, что опасное существо стоит совсем рядом, Колямбо, превозмогая боль и прикладывая неимоверные усилия, отчего его лицо исказила дикая гримаса, повел руку с кинжалом вверх, чтобы защититься. И он уже почти поднял оружие до уровня плеч, как тварь-телепат пронзительно заорала в его мозг, сметая разум Колямбо в пучину необъятного шума миллиардов зажеванных пластинок, разлившегося бескрайним океаном перед его внутренним взором. А над волнами этого океана отчетливо мерцала то ли морда, то ли лицо глазастой тени, точь-в-точь походившей на маску из кабинета Нестерова.

Рука туриста разжалась, кинжал бесшумно свалился в струящийся над землей туман, а глаза, подрагивая, закатились кверху. Тень встала перед ним на задние лапы, оказавшись почти на четыре головы выше. Но Колямбо уже не мог оценить размеров существа, его разум был в совершенно ином месте.

Мерцающий лик посылал сигналы. Это были чьи-то воспоминания. Колямбо смотрел фильм, транслируемый в его мозг.

Он увидел чистое ночное небо, на котором сияли звезды. Одна из них, строго по центру, переливалась ласковыми голубыми цветами и была необычайно крупна. Словно почуяв на себе чужое внимание, ночное светило принялось раздуваться в размерах, превращаясь в огромную сферу.

Голубой шар приближался к взору Колямбо с неимоверной скоростью. Черное небо осветилось лазурной краской, звезда заполняла уже практически всю видимую его часть, рискуя свалиться на землю, наподобие гигантского астероида. Но вдруг голубая плазменная сфера сделала резкий разворот вправо, и Колямбо увидел знакомые очертания Круглицы, над вершиной которой зависло невероятное голубое свечение. Гора оделась в яркую необычную шапку, а свет разливался на многие километры, наполняя окружающие леса и долины атмосферой фантастического состояния, будто ты находишься на далекой неизвестной планете. И тут все погасло. Над Круглицей снова засияли обычные звезды, бесстрастно смотревшие из пространства космоса.

Взгляд Колямбо приблизился к вершине горы и различил мириады серых поблескивающих пылинок, которые, словно рой пчел, устремились вниз по склону, сквозь Долину сказок прямо в чащу Большого лога. Частички пыли огибали препятствия, просачивались сквозь ветки берез и лапы хвойников, перепрыгивали через коряги и валежник, иногда высвечиваясь из темноты леса мелкими едва заметными голубоватыми электрическими разрядами, вроде миниатюрных молний. Некоторые из них отлетали в сторону от основной массы, выполняя роли разведчиков, и снова возвращались в группу, не найдя ничего важного.

Но самым поразительным для Колямбо было то, что он читал мысли серого роя. Эта организованная масса мельчайших частиц, больше похожих на взвесь, имела общий сверхразум, и этот сверхразум думал. Да, он думал! Он думал о том, как найти на этой чужой для него планете нового носителя с развитой мозговой системой, такой, чтобы частота колебаний нейронов носителя совпадала с частотой колебаний микронейронов инопланетного роя. И тогда, завладев мозговой энергией носителя, сверхразум мог бы воплотиться в придаточном для себя телесном виде. А образ твари, в которую пыль собиралась материализоваться, особенно запаха, исходившего из ее пасти, Колямбо явственно напомнил о его кровавых розовых кошмарах. Придаточным телом был Повелитель леса.

Океан шумящих в голове зажеванных пластинок медленно испарялся, а мерцающее странное лицо безо рта посылало все менее ощутимые сферические волны. Оно тоже исчезало, превращаясь в кучку небольших перистых облачков.

Колямбо открыл глаза и сфокусировал взгляд. Он все также стоял у вытянутого как стелла камня, окруженный ватными полосами белого тумана, густое одеяло которого наползало на ноги почти до самых колен. Колямбо был на удивление спокоен и холоден, в голове царила удивительная упорядоченность и свежесть. Но самым важным было иное. В нем появилось необычайное чувство, сравнимое с полным бесстрашием. Его мозг был полностью очищен от всего ненужного.

Колямбо внимательно всмотрелся в очертания вершины Круглицы, за которой уже проклевывалось утреннее зарево. Он ощущал в себе невероятную силищу. Колямбо был готов в ту же секунду подхватить валявшиеся рядом копье и кинжал, и наподобие перепрограммированного робота отправиться истреблять.

В нескольких десятках метров от него в дымке тумана растворялись силуэты тех огромных существ, что не обладали пастью, но могли беспрепятственно воздействовать на его мозг. И, похоже, наркотик бесстрашия мысленно вкололи Колямбо именно они. Существа не раскрыли свою природу, а выдали лишь слово, которым их обычно называли отшельники – «тени».

Остальное Колямбо знал все. Целый многосерийный фильм из визуальных картинок и реальных звуков просмотрел его разум за эту необычную ночь.

Он знал, что сам является носителем для паразитирующей серой пыли, появившейся на Земле во время яркого голубого свечения над Круглой горой. Пыль, атаковав его организм и получив необходимую микросреду, особенно электрические разряды мозга, смогла воплотиться в виде того самого зверя, через глаза которого Колямбо путешествовал во время своих приступов, уносивших в тошнотворный розовый мир. Он знал, что это существо стародавние жители этих мест – башкиры, прозвали Уутьема. Теперь он даже видел, как выглядит чудовище со стороны и вид этой громадной уродливой зверюги не вызывал у Колямбо никаких симпатий.

Он знал, что серая пыль – сложный разумный полителесный организм, который связывает незримой телепатической нитью Колямбо с ужасным монстром. Знал, что Уутьема убивал людей, ради насыщения кровью, что и питало самого Колямбо, позволяя ему жить, не беря в рот ни единой крошки хлеба. Он знал, что пока мозг носителя функционирует, сам Уутьема остается неуязвимым, и это было одним из величайших свершений эволюции того мира, откуда на Землю пожаловала серая пыль. И лишь после смерти носителя зверя можно уничтожить. Но это никак не влияет на пыль, которая освободившись от своих воплощений, снова погружается в микроскопическое состояние, снова становится сонмом мельчайших частиц и продолжает бороздить пространство выбранной ею для жизни экосистемы в поисках нового носителя, удовлетворяющего запросам. А запросы серого роя были просты – существо, подходящее для экспансии, должно иметь развитый мозг, работа которого сопровождается электрическими импульсами с определенной частотой и амплитудой колебаний. Но об этом Колямбо догадался, так как во время сеанса ему в голову пришла картинка из разума некоего психотерапевта со странной фамилией, которого теням-телепатам удалось считать несколько десятилетий назад.

Тени смогли вернуть Колямбо ясность мысли и нормальный ход памяти, которая начала основательно хромать, после того как розовые кошмары принялись штамповаться в его голове как на конвейере. Теперь Колямбо имел представление о том, что с ним происходило во время похода.

Стало ясно, что в момент первого приступа, в самый первый день, когда Колямбо пошел искать за деревья пропавшего Бамбука, его как раз и паразитировал инородный организм. А те метаморфозы, произошедшие с телом через несколько секунд, были реальностью. Уутьема воплотился, Повелитель леса вернулся, и при этом знаменательном событии присутствовала одна из теней. Затем, когда Колямбо потерялся ночью, идя в лагерь, он слышал приказы и команды от неизвестного голоса с металлическим оттенком. То была еще одна тень, пытавшаяся проникнуть в его мозг, с целью подтвердить факт нового воплощения Уутьема. Ей это удалось. Колямбо от страха, при виде тени, потерял сознание, а именно во время таких провалов его мозг порабощает сверхразум пыли. И Уутьема находит свое материальное воплощение.

Монстр расправился с тенью, чей труп Колямбо нашел на утро, очнувшись в застывшей лужи ее крови. Однако тень в ту ночь была не одна, еще одно существо-телепат находилось неподалеку и стало свидетелем всех событий, разыгравшихся после обморока Колямбо. Присутствие второй тени Колямбо также приметил тем знаменательным утром. В итоге, теням стало известно, кто есть носитель, нового пришествия Уутьема.

Эти природные телепаты уже не раз сталкивались с оборотнем, но никогда не имели контакта с носителем, и им приходилось выжидать, когда люди сами справятся с монстром, после того как меченый отдаст концы. И хотя тени имели численное преимущество над Уутьема, все, что они могли с ним сделать, это мысленно воздействовать на разум оборотня, забивая эфир деятельности его мозга различными шумами, в том числе причинявшими ощутимый дискомфорт. Поэтому монстр сторонился тех мест, где тени издревле существовали, да и кровь их была для оборотня бесполезна. Нападать на Уутьема при живом носителе было самоубийством для теней, вдобавок к неуязвимости, монстр являлся намного более ловким и физически развитым хищником, он мог без труда разделать троих-четверых телепатов на макароны.

Теперь тени знали, что носитель может оказаться в их руках. Но схватить Колямбо в ночь у Трех братьев им не удалось, не ко времени свалившийся в пещерку носитель, потеряв сознание, вызвал к жизни Уутьема.

Помощь пришла со стороны отшельников, давно живших с тенями в мире и почитавших их за божества. Черные монахи подобрали меченого у Малого Киалима, посреди останков туристов, которым Уутьема устроил кровавую баню, пока сам Колямбо валялся в отключке на дне пещеры. С помощью тягучего галлюциногенного напитка, уносившего Колямбо либо в рай, либо во власть инородного организма, отшельники окончательно уяснили, что имеют дело с меченым. Ведь время искусственно вызванных ими розовых приступов у Колямбо совпадало со временем возникновения оборотня в лесу.

Бодрствующий Колямбо был доставлен в Долину сказок для дальнейшей мозговой обработки со стороны более сведущих в этом деле существ и вербовки на одно очень важное партийное задание.

И вот теперь хладнокровным взглядом провожая фигуры теней, растворявшихся в утренней дымке, Колямбо понимал, что означали слова монаха, бросившего к его ногам кинжал и копье. Все это ему еще понадобится. Колямбо нагнулся вниз и взял в руки оставленное холодное оружие. Металл на клинке кинжала и наконечнике копья приятно поблескивал сотнями мелких водяных капелек, выделенных испарениями тумана. Тени оставили его в живых только по одной причине. Они знали, как разделаться с оборотнем и серой пылью навсегда. За долгие годы охоты на чужеземного захватчика теням удалось прочесть мысли сверхразума. Все-таки инородный организм был смертен.

Колямбо еще раз обвел глазами окрестности. На фоне раннего чуть посветлевшего неба с одной стороны от себя он различил гигантский ящерный панцирь Откликного гребня, а с другой стороны – тюркскую шапку Круглицы. Тени успели вколотить в его разум визуальную картинку карты Таганая, вытянутую в свое время из мозга Шакулина. Теперь Колямбо мог в любой момент виртуально развернуть ее в своей голове и узнать, где находится.

– Так вот, где мы должны были разбить лагерь, – промолвил он, и холодно улыбнувшись, двинулся вслед уходившим существам-телепатам.

Начиналась новая охота.

Уутьема своими мертвецкими недвижимыми глазами смотрел на склон небольшой сопки, затерявшейся в лесах Таганая. То была невысокая Терентьиха. На одном из заснеженных уступов горы зверь различил черную фигуру человека в длинном балахоне и накинутом капюшоне, внимательно следившего за ним. Этот странный местный вид двуногих, всегда выглядевших одинаково, особенно раздражал монстра. Каким-то непонятным образом, черные люди часто сопровождали его в пути, располагаясь в таких местах, до которых сам оборотень не мог добраться. Но сейчас Уутьема было не до них. Сейчас его больше занимала активность теней. Эти местные животные, так и норовившие покопаться в его разуме, при каждом удобном случае, как будто начали за ним слежку со вчерашнего вечера. Сначала, держась на почтительном расстоянии, за оборотнем двигались двое существ-телепатов. Однако, с рассвета он будто бы попал в их кольцо. Четверо теней преследовали зверя позади. Уутьема периодически замечал их меж рядами деревьев и голыми ветками кустарников.

Зверь остановился и, чуть погрузив передние лапы в снег, обернулся назад. В нависшей тишине чащи не различалось ни единого звука. Где-то вверху виднелось небо, укрытое сегодня тонкой сероватой дымкой. Солнце еще не встало, и поэтому лик этого желтого ненавистного для оборотня блюдца не висел над головой, пренебрежительно хмурясь при каждой встрече с посланником другой звездной системы. Уутьема не видел вокруг себя телепатов, но точно знал, что они где-то рядом, его мозг ощущал шипящие звуковые вибрации.

Монстр чуть наклонился вперед и в предупредительных целях ощерился пастью, в которой блеснули три ряда острых зубов. Он знал, что тени видят его. Пусть знают, что их ждет, если они не прекратят свою игру. Но все-таки сверхразум серой пыли, командовавший действиями Уутьема, был сильно обеспокоен. Во-первых, нынешний носитель выбран явно ошибочно. Работа его мозга зашкаливала, носитель постоянно испытывал приступы, чем и вызывал к материализации самого зверя, который привык гулять в подобном виде не так часто, отсюда оборотню приходилось убивать все больше и больше двуногих, дабы прокормиться. Вдобавок, последний приступ сегодняшней ночью носитель смог вызвать у себя каким-то загадочным образом, не потеряв сознания. Уутьема четко улавливал, что носитель не валяется где-то в отключке, а движется. Движется и при этом понимает, что делает. Перед зверем даже иногда проносились обрывки каких-то картинок, которые сейчас созерцал инфицированный двуногий, сдобренные розовым оттенком. Но было еще и второе, что беспокоило сверхразум и его придаточное звено – оборотня. Сверхразум все чаще, при встрече с телепатическими волнами, посланными тенями, приходил к выводу, что этим хитрющим существам, таки удалось в лабиринтах его информационного хранилища отыскать самые секретные сведения. Похоже, тени знали, как одним разом покончить и со зверем, и с роем серой пыли, не дав ей больше шансов на новое паразитирование подходящего двуногого.

Уутьема двигался в направлении большой тропы, по которой каждодневно ходили группы людей. Такое долгое бодрствование по милости носителя заставляло оборотня искать новые жертвы. Круговое шипение в его голове периодически увеличивалось. Тени не отпускали далеко и сопровождали, ловко прячась в дебрях смешанного леса. Это начинало раздражать Уутьема. Тени переходили все границы. Зверь ждал момента, когда одна из них совершит какой-нибудь просчет и окажется в зоне быстрой досягаемости для оборотня. Тогда он сделает все, чтобы у прочих любителей пошипеть в его мозговых клетках тут же отпало всякое желание находиться рядом.

Озираясь по сторонам, монстр мощными прыжками передвигался по заснеженной чаще. Неказистые кустики ломались под тяжестью тела, когда он, будто не замечая преграды, проходил сквозь них. Мешавшие низкие ветви елей безжалостно отрывались огромными передними лапами и отбрасывались подальше. Оборотень был в крайне плохом настроении.

А звучание пластинок продолжало нарастать, действуя на нервы с каждой секундой все больше. Уутьема стал чаще останавливаться и вглядываться в пространство меж деревьев, силясь глазами отыскать хотя бы одну из теней, порождавших эти корежащие его мозг звуковые волны. Он яростно фыркал и в немом гневе водил передними когтистыми лапами по сугробам, рисуя в них своеобразные борозды. Изредка, одна из кричащих тварей мелькала за каким-нибудь стволом хвойника и пулей уносилась прочь, растворяясь в море плотных зарослей.

Раньше Уутьема сам использовал это дремучее место вокруг лесистой сопки для засад. Часто уходил к еще более уединенному болоту и обхаживал там в поисках забредших двуногих все окрестности. А теперь эти преимущества чащи использовали тени. Они и прежде проникали в его мозг, но никогда это не носило столь ярко выраженного характера. Сейчас телепаты будто специально хотели раздергать оборотня, вызвать в нем огонь ярости, который бы поглотил все прочие позывы и поставил бы во главу угла только одно желание – мстить тварям за те раздражающие звуки, что они ежесекундно слали в его мозг.

Зверь повернулся вокруг своей оси. В верхушках хвойных деревьев поигрывал ветер. Где-то с ветки слетела растревоженная ворона. Уутьема был уже рядом с тропой, шипение в его голове чуть поутихло. Возможно, ему удалось немного оторваться от своры теней, все-таки оборотень был быстрее и ловчее. Монстр сделал еще один прыжок и выскочил на хорошо утоптанную снежную тропу. Здесь он будет ждать двуногих. А они обязательно появятся. Этих дурацких существ здесь очень много, и они очень глупы и самонадеянны. Лишь дважды за многие столетия людям удалось загнать его в ловушку, но теперь сверхразум представлял принцип их мышления. Ныне двуногим вряд ли посчастливится так просто покончить с ним. Ведь он Повелитель леса!

Уутьема продолжал в некотором раздумье стоять на человеческой тропе, когда вдруг в нескольких десятках прыжков от него из леса вышла одна из теней. Кричащая тварь сверкнула большими желтыми глазами. У нее не было пасти, но глаза много красноречивей, и она сейчас улыбалась ими, хотя нет, скорее ухмылялась. Она пренебрежительно ухмылялась при виде зверя. Какая наглость!

Оборотень, гневно скребя когтями передних лап по камням, выпиравшим из-под снега, повернулся к тени, мысленно высчитывая, как быстро можно настичь ее. Гадина находилась далековато, и могла успеть ретироваться обратно в чащу и замаскироваться где-нибудь под раскидистой елью или просто исчезнуть в неизвестном направлении. Но тут в нависшей тишине зверь расслышал позади себя легкие скрипы снега. Уутьема кинул взгляд туда. Примерно на таком же расстоянии, что и первая тень, там возникла ее сестра или брат, бесполый монстр крайне слабо разбирался в хитросплетениях земной манеры размножения. Судя по выражению желтых глаз второго телепата, тот тоже улыбался.

Уутьема, глядя на вторую тень из-за своего плеча, выразительно и злобно улыбнулся в ответ, оскалившись сотнями страшных зубов. Он выждал немного времени для должного эффекта и, взрывая вверх клубы сухого снега, бросился в направлении первой тени, не имевшей возможности оценить красоту голливудской улыбки своего опасного соперника.

Тень, на которую помчался оборотень, ошарашено, вросла в землю. Похоже, оборотню и вправду удалось усыпить ее бдительность, а потом ввести в некий ступор резким неожиданным решением. Уутьема гигантскими прыжками за пару секунд поглотил большую часть пространства между ними и уже был на расстоянии решающего броска. Тень понимала, что это конец. В ее желтых глазах читался ужас. Ее мыслительный аппарат, пораженный таким быстрым развитием событий, никак не мог выдать телу разумных указаний. А оборотень взмыл в воздух и, выставив вперед когти, летел прямо на нее. Все что успела тень, это немного отвернуться влево, поэтому удар зверя пришелся вскользь и только повалил ее наземь. Это подействовало на тень отрезвляюще. Она, быстро извернувшись, была готова вскочить и умчаться в лес, петляя и путая следы, но над ней уже нависла громадная фигура Уутьема, а его оскалившаяся пасть выбирала место, где бы вонзиться в мягкую плоть.

Пригвоздив жертву тяжелыми лапами к земле, Уутьема с нескрываемой жаждой мести глядел своими мертвецкими, сейчас особенно широко раскрытыми, но по-прежнему неподвижными, глазами на тень. «Пришла пора ответить!» – с удовольствием сказал бы он, если бы мог генерировать человеческую речь. Но тут его голову пронзил невероятной силы болевой импульс.

Звуковой удар по мозгу оборотня был настолько острым, что тело Уутьема само непроизвольно подпрыгнуло вверх и, изогнувшись дугой, упало рядом с почти поверженной тенью. На миг весь мир перед взглядом монстра поблек, приняв темную окраску. А рядом с границей тропы двуногих, с той стороны, откуда чуть ранее вышел сам Уутьема, из-за стволов деревьев на зверя смотрели десятки пар желтых сосредоточенных глаз вовремя подоспевших существ-телепатов.

Подгоняемый мощными звуковыми ударами в голову оборотень летел через лес, почти не разбирая дороги. В его мозгу творился настоящий кошмар. Множество различных скрежещущих шумов на фоне громкого шипения зажеванных пластинок разрывали сверхразум на тысячи маленьких осколков. Сначала Уутьема рассвирепел, и было бросился на стаю теней, рассчитывая на этот раз прикончить хотя бы одну. Не в пример его фиаско на тропе двуногих. Но монстра встретил такой ужасающий гвалт, что перед глазами все поплыло, а голову сдавил болевой обруч, медленно сокращавшийся в своих размерах. Зверь ретировался и бросился прочь от сошедших с ума теней, которым сегодня вдруг понадобилось как следует над ним поиздеваться, видимо, в отместку за предыдущие подвиги, когда Уутьема по одной заставал врасплох нескольких телепатов.

Монстр, в бессильной ярости клацая зубастой пастью, прыгал из одного сугроба в другой, поваливая молодые елки, если те оказывались на его дороге. Иногда грохот в голове чуть стихал, и несколько голосов орущих телепатов пропадало, но затем общий хор теней снова нагонял зверя, и тогда болевой обруч становился особенно невыносимым.

Преследование продолжалось, Уутьема примерно улавливал, что движется в направлении трех скал, выраставших среди чащи, будто три гигантских гриба. Это было странно, ведь именно за скалами, дальше в лесу, находилось логово теней и, завидев в окрестностях оборотня, они всегда прогоняли его прочь. А сейчас, наоборот, его гнали именно туда.

Над ним в верхушках сосен кружили невесть откуда взявшиеся черные вороны. Словно живой водоворот, птицы выводили свои замысловатые эллиптические фигуры, лавируя над самыми кончиками деревьев. Уутьема периодически бросал на них ненавидящий взгляд. Даже эти почуяли в нем страх и теперь наслаждались зрелищем, разворачивавшимся на земле! Он никогда не трогал ворон, но похоже и они не питали к монстру симпатий.

А боль все прибывала, голова буквально раскалывалась. Шум и ор теней нарастал. Уутьема даже временами замечал их темные фигуры в нескольких прыжках позади себя. Зверь пару раз пробовал свернуть с виртуальной дороги, которую ему наметили тени, но тогда в его мозг посылался ужасающе тонкий писк, от которого голова Уутьема была готова взорваться в ту же секунду, и монстру приходилось обратно ложиться на прежний курс. Больше всего оборотень сейчас хотел, чтобы носитель пришел в себя, очнулся от приступа, если, конечно, он валяется где-то в отключке, тогда энергия мозга двуногого перестанет питать сверхразум, и придаточное тело, то есть сам Уутьема, медленно растворится в пространстве. Зверь силился понять, что происходит с носителем, сверхразум посылал сигналы той части серой пыли, что неслась в потоке крови паразитированного человека, но что-то блокировало эти волны, сигнал экранировал и возвращался обратно ни с чем. Доступа не было.

Мчавшийся через плотную чащу оборотень, уже стал различать очертания трех скал. В его мозг вонзались тысячи мелких, но жутко острых игл, перемешивавших все его мысли в непригодную для употребления кучу. Тени сменили звуковой ряд и теперь бомбардировали голову зверя невыносимыми металлическими скрипами, сотни ржавых напильников перетирались о поверхности друг друга.

Уутьема сделал еще пару длинных прыжков и выскочил к первой скале, стоявшей ниже других по склону. Он приготовился со скоростью метеора обогнуть ее и, запутав своим маневром теней, кинуться в обратную сторону, но тут сверхразум уловил, что вся какофония, царившая в голове оборотня последние часы, исчезла, будто ее и не было. Никогда не испытывавший такого давления, монстр, пристально оглядываясь по сторонам, подошел прямо к скальному останцу, прикоснувшись когтистой лапой его каменной стены. Звуки теней не возвращались. Вороны тоже куда-то испарились. Изможденный и запыхавшийся от гонки, Уутьема поднял вверх голову и всмотрелся в верхушки деревьев. На фоне хвойных пиков все та же легкая серая дымка скользила по голубым просторам уже дневного неба. Оборотень переводил дух, пытаясь осторожно по частям собрать свои мысли, он медленно продвигался вдоль скалы.

Сверху на него слетел мелкий камешек. Чуть отшатнувшись, зверь рассмотрел своими недвижимыми глазами человека в длинном черном балахоне. Он стоял на одной из высоких террас и, судя по наклону низко опущенного капюшона, с интересом разглядывал Уутьема. Монстр оскалил пасть, прекрасно понимая, что при всем желании не сможет достать одного из этих основательно поднадоевших черных двуногих. Однако отшельник взял в руки другой камень – побольше, и запулил его прямо в морду оборотню, громко рассмеявшись. В вечно висящей над этим загадочным местом пронзительной тишине, такой возглас казался сверхъестественным.

Уутьема буквально рассвирепел от подобного обращения к собственной персоне. Не хватало еще, чтобы и эти жалкие двуногие принялись измываться над ним! Черный монах, тщательно выбирая путь, начал осторожно перемещаться по скале, уходя за выпиравшую стену, норовя исчезнуть из зоны наблюдения оборотня. Не спуская глаз с наглеца, монстр двигался вслед понизу, у него постепенно созревал план, если тени на сегодня наигрались и больше не вернутся, чтобы выкурить зверя с этого места, он останется, и дождется, пока двуногий сам, гонимый голодом, не спустится к нему. Во тогда и похохочем!

Зверь, не упуская из виду черный силуэт человека на скале, шагнул за стену, и буквально напоролся на второго двуногого. Оборотень на миг замер в удивлении. Сверхразум узнал нового героя. Прямо перед ним стоял носитель.

Уутьема, немало пораженный столь неожиданным рандеву, поймал ледяной взгляд Колямбо. Тот не двигался, стоя всего в паре шагов от монстра. Никогда раньше при встрече с оборотнем ни один человек не излучал столько спокойствия и уверенности. И это насторожило зверя. Он глянул на руки носителя.

Колямбо плавным движением провел лезвием кинжала по своему большому пальцу и откинул оружие в сторону. Затем освободившейся от кинжала рукой вытянул из-за спины короткое копье и подставил его острие прямо под струйку красной крови, полившейся из пореза. Красная субстанция медленно растекалась по неровной стали наконечника.

Уутьема все понял. И даже несмотря на то, что перед ним стоял носитель, смерть которого автоматически приведет к утрате неуязвимости, занес над человеком свою огромную лапу со страшными когтями. Однако дальше для зверя все развивалось будто в замедленной съемке, настолько быстро производил движения двуногий.

Колямбо, ловко поднырнув под удар оборотня, чья лапа пробороздила каменный утес, выскочил сбоку от монстра. И, как следует размахнувшись, всадил копье, окропленное своей же кровью в туловище Уутьема. Зверь взвыл от боли. Громкий ужасающий рев взмыл в небо и упал к подножию деревьев, окружавших Три брата. Древко копья глубоко вошло в тело оборотня, будто внутренности монстра состояли из опилок. Из раны обильно закапала белая жидкость, разъедая всю плоть вокруг.

Уутьема стал терять равновесие и клониться назад, его страшные глаза необычно округлились, а передние лапы остановились в полу движении, будто их поразил паралич. До слуха Колямбо донеслось еле слышимое шипение, шедшее из тела гада, какая-то химическая реакция стала активно развиваться в его вонючих потрохах. Как сбитая кегля, оборотень грохнулся на спину, а шипение зазвучало громче.

Колямбо вдруг стало плохо. Его затошнило, в глазах потемнело, что-то дурманящее ударило в нос. У него перехватило дыхание. Колямбо медленно осел в снег. Из ушей выступила кровь. Все лицо покраснело. Он лихорадочными рывками прислонил трясущиеся руки к щекам и заорал от боли. Кожа на лице была готова лопнуть, дышать он по-прежнему не мог, глаза вытаращились, готовые выпасть из орбит. Это состояние длилось несколько секунд.

Но тут Колямбо сильно встряхнуло, в носу возникло чешущееся жжение, и подстегиваемый этим импульсом, он рванул ноздрями оказавшуюся в них жидкость. На снег вылетела странная поблескивающая серая слизь, чье мерцание постепенно замирало, превращая субстанцию в черную мерзкую массу. Тошнотворное состояние медленно улетучивалось, жар с лица спадал. Колямбо, все еще сидя в сугробе, и отплевываясь от слизи, кинул взгляд на Уутьема.

Окоченевшее тело монстра темнело и покрывалось белыми пятнами. Вокруг раны свисали густые застывающие капли такой же черной гадости, которую Колямбо только что высморкал из носа.

Сверху со скалы спустился отшельник. Внимательно осмотрев оборотня, он подошел к туристу и похлопал Колямбо по спине.

– Больше он не превратится в пыль. – Капюшончатый немного помолчал. – Возьми его тело себе. Люди из города знают, что ты меченый. Уутьема будет как пропуск.

– Пропуск куда? – У Колямбо еще кружилась голова, он не очень ясно соображал и вытирал капельки слизи, оставшиеся на лице.

– Пропуск домой, – промолвил монах, махнул рукой в направлении Златоуста, и стал быстро удаляться в чащу леса, оставляя туриста одного.

– А как я его попру, он же тяжелый?! – Колямбо успел, преодолевая головную боль, подползти к оборотню и попытался его перекатить.

Но отшельник уже скрылся за скалой, откуда раздавались все менее слышимые звуки скрипящего снега.

Глава восемнадцатая. Вертолет

Капитан ФСБ Засальский кружил вместе с пилотом «Ми-2» над Таганаем.

– Лопырев, слышишь меня? – прокричал он в рацию.

Через несколько секунд шипения пришел ответ.

– Да, слышу! Нашел что-нибудь? – Лопырев вместе с бойцами спецотряда трясся в кабине армейского «Урала», ехавшего по Старой Киалимской дороге в направлении Киалимского кордона.

– Не что-нибудь! Я вижу объект! Объект прямо под нами!

– Какой конкретно объект ты видишь, пацана или зверя?

– Пацана! Это должен быть он! Черная вязаная шапка. Темно-зеленый пуховик. Мы зависли над ним. Кажется, он нам машет.

– Попытайся лицо рассмотреть!

– Сейчас попробую через бинокль.

Повисла пауза, которую прервал возглас Засальского:

– Это он! Живой! Это наш меченый!

– Так, хорошо, я слышу шум вертолета, вы где-то недалеко?

– Мы в тридцать четвертом квадрате. Там, где течение Малого Киалима пересекает дорогу, на юго-восток от скал Три брата.

– Понял тебя, мы рядом, в сорок втором квадрате, примерно напротив Терентьевой горы, движемся к вам. Громкоговоритель у тебя на борту?

– Не взяли.

– Тогда покажи ему как-нибудь, чтобы оставался там.

– Понял, сейчас попробую!

Колямбо, задрав голову вверх, наблюдал за вертолетом. Высунувшийся из него человек жестами что-то пытался сказать. Неизвестный показывал куда-то в лес и проводил оттуда линию к туристу, а тыкая пальцем на самого Колямбо, делал приземляющие движения ладонью.

Через несколько повторов глухонемой речи Колямбо стал догадываться, что кто-то движется к нему со стороны Златоуста и что ему самому следует либо оставаться на месте, либо вертолет хочет сесть. Вот только как он сядет? Приземляться винтокрылой машине было явно негде, если пилот не самоубийца.

Колямбо показал, что уловил смысл послания. Он почти спустился с возвышенности, которая вела от Трех братьев, и находился в том месте, где несколько дней назад наткнулся на останки членов одной туристической группы, на которую напал Уутьема. Он уже заметил, что все трупы были убраны, однако во многих местах на снегу виднелись кровяные пятна и даже застывшие лужи. Колямбо поморщился, все это производило неприятное ощущение, а в голове всплывали не лучшие воспоминания, ведь тогда он посчитал в первый момент, что видит трупы своих товарищей, с которыми пришел в заповедник.

Он поглядел в сторону тех небольших елей, где оставил тяжеленное тело мертвого Уутьема, которого тащил волоком по снегу от Трех братьев. Зная из телепатического сеанса с тенями, что таких носителей серой пыли, как Колямбо, силовики считают одним из факторов уничтожения оборотня, он посчитал необходимым притащить зверя с собой, чтобы не до конца осведомленным чекистам не взбрело в голову по-тихому уничтожить самого Колямбо, дабы затем спокойно разобраться с монстром.

Вертолет почему-то не улетал, и продолжать висеть над местностью. Неужели он и вправду собирался садиться? Да нет. Это было невозможно. Между высокими мачтами хвойников виднелись поляны, но ни одна из них не могла принять на себя ответственность для посадки «Ми-2».

Грохот двигателя винтокрылой птички перекрывал все прочие звуки, поэтому Колямбо даже не заметил, как по дороге к речке подкатил армейский грузовик, обтянутый тентом, и остановился метрах в шестидесяти от него.

– Все, объект перед нами, – выдал в эфир Лопырев. – Подтверждаю, это Николай Миллер, потерявшийся турист омской группы. – Лопырев повертел в руках фотокарточку Колямбо и сунул ее в нагрудный карман.

– Постой-ка, что это! – раздался голос Засальского, чей вертолет все также не двигался с места.

Из армейского «Урала» пока никто не выходил, Лопырев вместе с водителем оставался в кабине, бойцы спецгруппы сидели в кузове.

– Что у тебя, ты о чем? – поинтересовался Лопырев. – Внимательно через стекло разглядывая Колямбо, который наконец-то заметил грузовик и смотрел сейчас прямо на них.

– Я, кажется, вижу оборотня! Какое-то огромное неизвестное мне животное притаилось в низкорослых елках на северо-запад от вас, примерно в ста метрах, на самой границе поляны, где стоит пацан! Очень похоже на описание подполковника! Я думаю, это оно! Прильнуло к снегу и следит! То ли за вами, то ли за ним.

– Ты уверен? Я ничего не вижу!

– Это оно! – прокричал Засальский. – Оно! Лопырев, это супер удача! Сразу оба на одной поляне!

– Но нам придется прикончить мальчишку!

– Но другого пути нет! Решай!

– Черт! Я должен удостовериться, что ты реально оборотня видишь, а не медведя или кабана!

– Выдвигай своих снайперов, зверь в низких елях, на северо-запад! Я за ним слежу! Если пойдет на вас, выбора не будет! Придется нейтрализовать этого меченого!

Лопырев выпрыгнул из кабины и поспешил к бойцам в кузове.

– Слушай диспозицию. Перед нами поляна, на ней стоит тот потерявшийся турист. Двое берут его на мушку и не сближаются. Трое – аккуратно выдвигаются на северо-запад от машины. Там в елках сидит главный объект. Та самая зверюга. Задача: идентифицировать объект, взять его на прицел и ждать указаний. Пошли!

Спецназовцы бесшумно выпрыгнули поочередно из кузова. Мягко ступая по снегу, двое из них присели на колено перед грузовиком, направив на Колямбо стволы снайперок. Трое других, пока не различая указанных елей, так как до них еще была полоска леса, шедшего вдоль дороги, с автоматами на изготовке, осторожно двинулись по руководству Засальского, который ими дирижировал с воздуха.

– Занял позицию! – наконец раздался в рации голос старшего группы, которая направилась на перехват оборотня. – Вижу гада, как-то странно лежит в снегу! Точно сказать не могу, но явно не медведь!

– Понял, – подтвердил Лопырев. – Засальский, ты уверен, что зверь, которого ты наблюдаешь с вертушки главный объект?

– Это он! Теперь я точно уверен!

Лопырев взглянул на часы. Все были на исходных позициях. Пацан – на прицеле. Оборотень – тоже. Правда, не сто процентов, что это он.

Колямбо в недоумении смотрел, как двое военных навели на него свое оружие. А еще трое – вылезших из грузовика, аккуратно движутся вроде бы в направлении елей, где он оставил тело Уутьема. Стало все кристально ясно. Вертолет висел, потому что заметил рояль в кустах. Они, вероятно, думают, что оборотень жив. И те трое крадутся к нему, дабы это проверить. А Колямбо в качестве расстрельной птицы. Если Уутьема шелохнется, Колямбо, как меченый, получит тут же пулю в лоб. Надо было что-то делать. Что если он не совсем качественно уложил окоченевшее тело монстра, и оно вдруг перекатится под влиянием, к примеру, воздушных потоков, которые яростно гоняли под собой винты вертолета?

– Итак, бойцы! – проговорил в рацию Лопырев. – Перед нами инфицированный опасным вирусом турист, к нему нельзя приближаться…

– Отставить, мать вашу! – прервал его чей-то новый голос, ворвавшийся в радиоэфир. – Это подполковник Шакулин, всем оставаться на местах! Ничего не предпринимать! Туриста не трогать! Ни в коем случае! Капитан Лопырев, слышите меня?! Не трогать туриста!

Шакулин сидел в кабине армейского «козла», который, чуть ли не взлетая на ухабах, мчался по Старой Киалимской дороге. Только последние две минуты Шакулин имел возможность слышать радиообмен авангардной группы.

– Подполковник, операцией командую я! – заявил Лопырев. – У нас на поляне сразу оба объекта. За деревьями притаился оборотень. Засальский его наблюдает с воздуха! Можно одним махом решить все проблемы.

– Как ведет себя Миллер? Отвечайте! – прокричал Шакулин.

– Обычно. Стоит и смотрит на нас.

– То есть он в сознании?

– Более чем.

– Идиот, значит, в кустах не оборотень! Монстр появляется лишь, когда меченый вырубается!

– Мы не можем полагаться на ваши сведения! Они могли устареть! Вдруг что-то поменялось?!

В руках Шакулина, свернутая от волнения в небольшой рулон, находилась исписанная Нестеровым тетрадка, которую нашла в мусорном ведре его медсестра Лилия. Теперь Шакулин знал то, что знал Нестеров, что знали отшельники, что выяснили за многие века лесные тени. Шакулин знал, для чего тогда Нестеров и Андросов пытались выкрасть меченого Коробова. Он знал, что только меченый может окончательно покончить с Уутьема, если сможет произвести диффузию своей крови, в которой гуляют частицы инопланетного организма, с кровью самого оборотня. Однако если носителя убить раньше монстра, то серая пыль освобождается, и будет искать новое пристанище. Нужна только одновременная встреча обоих персонажей лицом к лицу. И тогда можно разом покончить со всем. Уутьема больше не вернется в эти места никогда!

– В любом случае, пацана не трогать! Даже если зверь попрет на вас! Пацана не трогать! Его нужно забрать с поляны! Быстро! Забирайте туриста и уходите от оборотня! Просто держите зверюгу в поле зрения!

– Пацана невозможно забрать! – возразил Лопырев, понимая, что эти переговоры сейчас слышат все спецназовцы. – Турист инфицирован и должен быть уничтожен при любых обстоятельствах! Приказ начальства!

– Что?!!! Что за чушь? Что вы несете?! Меченый – ключ ко всему! Только с его помощью можно полностью нейтрализовать зверя! Я все объясню! Ждите меня! Ничего не предпринимать!

– Подполковник, повторяю, – продолжал Лопырев, – операцией руковожу я, есть приказ – уничтожить и инфицированного туриста, и зверя-людоеда! Пока вы неизвестно где отсутствовали два дня, мы нашли в отчете капитана Листровского записи, что при стычке со зверем на Киалимском кордоне, из тела убитого психически больного Коробова шла синяя кровь. В нашей лаборатории анализ той крови показал наличие неизвестного вируса в неактивной форме. А у этого парня, судя по всему, как раз такой же вирус, только в активной форме.

Шакулин потер лоб, он понимал, что формально Лопырев прав и Миллер реально инфицирован. До места действия подполковнику оставалось максимум минута. Надо было еще потянуть время.

В эфире раздался бесстрастный голос одного из спецназовцев:

– Турист, двинулся в нашу сторону.

– Близко не подпускать его! Дать предупредительный выстрел под ноги! – скомандовал Лопырев.

– Не стрелять, идиоты! – заорал Шакулин.

– Всем перейти на резервную частоту! – сказал Лопырев, и из рации Шакулина исчезли все переговоры.

– Давай, родной, скорее! – подполковник с надеждой посмотрел на водителя своего грузовика, который и так гнал во весь опор, возможный на этой дороге.

Колямбо медленно стал подходить к людям из «Урала», расставив инстинктивно руки в стороны под прицелом снайперских винтовок. Он громко кричал им, что сам расправился с оборотнем, и что мертвое тело монстра лежит в тех елках, куда движутся трое спецназовцев. Но ужасный грохот «Ми-2» перекрывал все его возгласы. После того, как Колямбо прошел метров десять к машине, возбужденно бегающий перед ней бритый фактуристый человек в штатском, нервно ткнул в туриста пальцем. Один из снайперов приложился к винтовке. Через секунду что-то прожужжало, и рядом с ногой Колямбо снег разрыхлила выпущенная пуля.

«Они в меня стреляют!»

Колямбо тут же остановился.

«Только не бежать! Иначе они тебя точно пришьют!»

А так хотелось куда-нибудь смыться. Он даже почти дернулся сразу после того, как понял, что по нему пальнули. Но, похоже, выстрел был предупредительным.

«Может лечь на снег?»

Он снова стал кричать людям у грузовика, что абсолютно не опасен, и сам обезвредил причину их беспокойства.

«Да, уберите этот долбанный вертолет!»

Колямбо сделал еще пару шагов вперед, и услышал вторичное жужжание. На этот раз пуля ударилась прямо перед носком его бахила.

Все выглядело максимально глупо, как это часто бывает в России.

– Отставить, отставить! – заорал Шакулин, выскочив из наконец-то доехавшего до пункта назначения грузовика. – Не трогать его! – он подбежал к двум снайперам, следившим за каждым движением Колямбо.

Сзади подскочил Лопырев:

– Вы мешаете операции, подполковник! Уйдите к черту! При всем уважении к вашим годам, я вас просто скручу!

Но Шакулин вывернулся из объятий Лопырева и встал перед снайперами на линии огня.

– Убери вертушку! – проорал он Лопыреву.

– Уйдите с траектории! – рассвирепел Лопырев. – Снайперы, занять другую позицию.

– Убери вертушку, капитан! Дай мне поговорить с пацаном! Убери вертушку!

Колямбо только успевал переводить взгляд с вертолета на троих спецов, застывших метрах в тридцати от елок, где лежал Уутьема, и потом обратно на людей у грузовика. Там творилось совсем что-то невообразимое. Какой-то новый человек, но уже в форме, выскочил перед снайперами и, кажется, начал препираться с фактуристым бритоголовым.

«Хана, они сейчас и себя перебьют! И меня заодно!»

У него мелькнула мысль воспользоваться этой неразберихой и дернуть налево в чащу. Но, быстро бросив туда взгляд, Колямбо понял, что далековато, десяти секунд этим товарищам вполне хватит, чтобы засечь его побег и пальнуть вдогонку.

– Убирай вертушку! – прорычал Шакулин в лицо подошедшему Лопыреву. – Убирай, я сказал!

Вид у Шакулина был настолько решительный, что Лопырев приложился к рации.

– Засальский, отлети в сторону! Тут подполковник подъехал, хочет пообщаться с туристом.

– Но я потеряю оборотня из виду!

– Ничего, зверь на прицеле у троих наших.

– Хорошо, ухожу!

Вертолет еще немного повисел на месте и медленно стал отваливать в сторону Дальнего Таганая. Грохот от его лопастей начал уменьшаться и пропадать, путаясь в верхушках деревьев.

– У вас две минуты, подполковник, – процедил Лопырев. – Если оборотень хоть чуть-чуть пошевелится, я отдаю приказ снять туриста и уничтожить главный объект.

Шакулин, зыркнув глазами, развернулся и поспешил на встречу Колямбо, который продолжал стоять, не совсем понимая, что будет происходить далее.

Над поляной повисла тишина, разбавляемая уже почти не мешавшими отзвуками вертолета.

– Не стреляйте в меня! – прокричал, наконец, Колямбо, когда понял, что теперь может быть услышан.

– Николай Миллер? – гаркнул Шакулин, оставив между собой и туристом около двадцати метров расстояния, и не сближаясь дальше.

– Да! – Колямбо бросил взгляд на троих спецназовцев, которые вдруг начали подбираться все ближе к елкам, за которыми «притаился» Уутьема. – Он мертв! – прокричал Колямбо и показал в ту сторону.

– Кто?

– Та тварь за елями! Слышите!?

– А кто там?

Колямбо всмотрелся в лицо силовика, начавшего медленно подходить. Где-то он его уже видел. В голове промелькнул визуальный ряд, который туристу вкачали прошлой ночью тени.

– Там, то, что двадцать семь лет назад дышало вам прямо в лицо, когда вы были лейтенантом, товарищ Шакулин.

Шакулин встал, ошеломленный.

– Что вы сказали?! – переспросил он у Колямбо.

– Там тело Уутьема. Я его прикончил. Вот, что я пытаюсь сказать. Хотя, наверное, сейчас вы не лейтенант. Но вы почти не изменились.

Подполковник оторопел, такой же эффект возник у Лопырева, которому в повисшей тишине без труда удавалось расслышать все переговоры в подробностях.

– Откуда ты меня знаешь? – недоуменно пробормотал Шакулин.

Колямбо твердо, но немного смущенно смотрел ему прямо в глаза.

– Я все теперь знаю. Я все видел. Я все расскажу.

Кто-то усиленно колотил его по колену, пытаясь разбудить:

– Колямбо, давай, поднимайся, уже скоро!

– Что скоро?

– Город скоро, уже подъезжаем.

Колямбо открыл глаза. Рядом с его верхней полкой стоял Зубарев, надевавший свою походную куртку. В окне вагона мелькали заснеженные проселки. Поезд спешно приближался к большому населенному пункту.

– Я надеюсь, Омск? – Колямбо помнил только, как они загрузились, и он сразу выключился, положив под голову свой зеленый пуховик.

– Да уж не Златоуст, слава богу! – в проеме купе появился отец Николая. Он вместе с матерью, хотя они давно были в разводе, тут же примчался на Южный Урал, чтобы забрать сына, после того как им объявили, что Колямбо все-таки нашелся.

– О, привет! – Колямбо улыбнулся и потер глаза. – А мне приснилось, что я снова в лесу. – Он потянулся и опять посмотрел в окно. – Ну что там, где мы уже?

– Через пару минут будет мост через Иртыш, собирайся, давай, – ответил ему отец, а Зубарев выскользнул в проход.

– Ну, что, проснулся наш сынуля? – это была мама.

Поскольку поезд проходящий, разместились они все, как попало, на свободные места. Колямбо с Зубаревым – в одном купе, родители – в другом. Но был еще кое-кто из сопровождавших, разместившийся вообще в третьем.

В купе шагнул человек в форме. Его приставили для сопровождения после того, как Колямбо на протяжении нескольких дней беседовал с разного рода офицерами ФСБ в Златоусте. Жаль, что это был не тот подполковник, которого Колямбо узнал на поляне, а какой-то простой оперативник.

– Поднялись, молодой человек? – в голосе фсбэшника слышалась какая-то фальшивая забота. – Ну, хорошо. – Оперативник в звании капитана обратился к его отцу: – В общем, отправляйтесь домой, отдыхайте, приходите в себя, а через недельку обратно к нам.

Отец Николая понимающе кивнул офицеру и снова обратил свой взор на сына.

Капитан аккуратно похлопал Колямбо по руке:

– Нам с вами, молодой человек, предстоит еще долго общаться, – с толикой сарказма закончил он.

А Колямбо спокойно сидел на верхней полке и просто внимательно смотрел на фсбэшника. «Интересно, – не без удовольствия думал он, – как бы изменилось лицо этого самоуверенного товарища, если бы ему пришлось похлопать не по моей ладошке, а по огромной лапе живого Уутьема?».

Content

Феофанов Николай Таганай