Робин Шнайдер

Начало всего

ПОСВЯЩАЕТСЯ

моим родителям, которые несомненно попытаются найти себя в этой книге. Не волнуйтесь, я облегчила вам эту задачу: вы прямо тут, в самом ее начале!

«Я влюбился в ее смелость, в ее искренность и пылкое самоуважение. И буду верить в них, даже если всем миром завладеет дикое подозрение, что она совсем не та, за кого себя выдает. Я люблю ее, и это начало всего».

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

«Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе».

Эрнест Хемингуэй[1]

Robyn Schneider

THE BEGINNING OF EVERYTHING

© Robyn Schneider, 2013

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

© Н. Павлива, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

1

ПОРОЙ МНЕ КАЖЕТСЯ, что каждого впереди ожидает какая-нибудь трагедия. Что людей, покупающих молоко спросонья или ковыряющих в носу на светофоре, от катастрофы может отделять всего один миг. Что жизнь любого человека, какой бы заурядной та ни была, в определенный момент станет уникальной. И после некоего события в ней случится все самое важное.

На моего друга Тоби трагическое событие свалилось за неделю до начала седьмого класса в средней школе Вестлэйк. Тем летом мы фанатели от пинг-понга и играли в него босиком на заднем дворе Тоби, мечтая поучаствовать в чемпионате мира. Я играл лучше друга, поскольку родители засунули меня на частные уроки по теннису, стоило мне научиться держать за столом свою вилку. Но иногда, чисто по дружбе, я давал Тоби выиграть. Для меня это было развлечением – придумать, как проиграть убедительно, чтобы друг не заподозрил, что я сделал это нарочно. И пока Тоби практиковался, готовясь к мифическому чемпионату мира по пинг-понгу, я практиковался в выражении тихого акта протеста против убеждения отца, что главное в жизни – победа.

Мы с Тоби были лучшими друзьями и не искали общения с ровесниками, но его мама почему-то решила устроить на день рождения сына вечеринку. Наверное, для упрочнения его популярности в средней школе – популярности, которая не баловала нас в младшей школе.

Она разослала приглашения в стиле «Пиратов Карибского моря» двум десяткам ребят из нашей параллели, с которыми мы с Тоби единодушно не желали общаться, и в последний четверг лета повезла нас всех в Диснейленд в наидряннейшем мини-вэне бордового цвета.

Мы жили всего в двадцати минутах езды от Диснейленда, и волшебство этого места для нас к концу шестого класса уже порядком повыветрилось. Мы точно знали, какие аттракционы хороши, а какие не стоят нашего времени. Поэтому предложение миссис Элликот посетить «Заколдованную комнату Тики» было встречено таким шквалом насмешек, словно она предложила нам подкрепиться в пиццерии салатиками. В конце концов мы прокатились только на одном аттракционе – американской горке Тандер Маунтин Рейлорд.

Мы с Тоби выбрали последний вагончик – понятное дело, самый быстрый. Ребята же с вечеринки чуть не дрались за первый, который медленней последнего, но почему-то считается круче. В общем, мы с Тоби оказались отделены от остальных ребят морем радостных гостей Диснейленда.

Полагаю, этот день помнится мне так ясно из-за того, что случилось потом. Вы видели все эти знаки, расставленные в парках развлечений? С жирными черными линиями, указывающими на ограничение по росту? На этих знаках еще куча дурацких предупреждений: беременным и людям с сердечными заболеваниями не следует кататься на горках, рюкзаки необходимо снять, во время поездки нельзя вставать в полный рост.

Я все это к тому, что, как оказалось, знаки эти придуманы не зря. Прямо перед нами устроилась семья – туристы из Японии в ушастых кепках с Микки-Маусом. Так вот, сидели мы с Тоби на своих местах, в лица бил ветер, вагончик с таким грохотом несся по трясущимся рельсам, что не слышно было наших собственных криков, и тут один из парней впереди демонстративно встал в полный рост. Он смеялся, прижимая к голове свою кепку, когда поезд вошел в низкий тоннель.

В новостях сказали, что четырнадцатилетнему пареньку из Японии снесло голову на аттракционе Тандер Маунтин Рейлорд, поскольку он проигнорировал предупреждающие знаки. Однако в новостях не сказали о том, как голова этого паренька в ушастой кепке нелепой «вертушкой» отлетела назад и Тоби Элликот на свой двенадцатый день рождения поймал ее и в шоке не выпускал из рук до самого конца поездки.

Пережить подобное достойным образом не так-то просто, как и найти оригинальный ответ на шуточки про «унесенную ветром голову», которые в коридорах средней школы Вестлэйк бросали Тоби все, кому не лень. Причиной трагедии Тоби стал выбор места, сделанный им на американской горке в день его двенадцатилетия. И с тех пор Тоби живет в тени случившегося.

На его месте запросто мог оказаться я. Если бы я сел на его сиденье, а он – на мое, или парни перед нами в последнюю минуту поменялись местами, то голова угодила бы в мои руки, а не в его. Иногда я размышлял о том, как с годами мы отдалились друг от друга, как Тоби канул в неизвестность, а я обрел популярность. Всю среднюю и старшую школы мои подружки одна за другой, посмеиваясь и морща носики, спрашивали:

– Ты правда дружил с тем парнем? Ну, тем, который поймал оторванную голову в Диснейленде?

– Мы все еще дружим, – всегда отвечал я, хотя это не так. Наши приятельские отношения ограничивались редкими разговорами в чатах. Тем летом наша дружба словно тоже была обезглавлена. Однако это не тяготило меня, как голова не тяготила больше плеч того бедолаги, который сидел перед нами в той судьбоносной поездке на американских горках.

Это ужасно с моей стороны, я понимаю. Но, если честно, с седьмого класса прошло достаточно времени, чтобы случившееся казалось мне всего лишь когда-то услышанной жуткой историей. Произошедшее было трагедией Тоби, и он стоически переносил ее последствия, тогда как меня она ничуть не затронула.

Моя собственная трагедия ждала меня впереди. Она так долго придерживала свой удар, что я успел привыкнуть к безобидной и славной жизни и перестал ждать чего-нибудь интересного. Поэтому моя трагедия грянула поздновато: когда мне уже исполнилось семнадцать, я был донельзя популярен, хорошо учился и будущее не сулило мне ничего экстраординарного.

Джонаса Бейдекера я знал постольку-поскольку. Так знаешь того, кто сидит за соседней партой или слева от тебя в микроавтобусе. Я замечал его, но лишь краем глаза. Это он закатил вечеринку в доме у Северного озера с беседкой на заднем дворе, забитой упаковками пива и «крепким» лимонадом. Хотя праздновали выпускной, через двор тянулись рождественские гирлянды, и мерцающие огни отражались в темной озерной воде. Машины на улице у дома все побросали черт-те как, и, боясь получить вмятину, я припарковался аж на Виндхок, в двух кварталах от озера.

Тем днем мы с моей подружкой Шарлоттой поцапались на корте после теннисного матча. Она обвинила меня… дайте-ка я ее процитирую: «в увиливании от обязанностей президента класса ради подготовки гавайской вечеринки старшеклассников». Она кинула мне это с таким презрением, словно я должен был устыдиться. Словно должен был немедленно созвать экстренное собрание ученического совета, потому что сама она ожидаемо пролетела с участием в организации вечеринки.

С меня ручьем лил пот, и я залпом пил энергетик, когда Шарлотта вплыла на площадку, одетая в платье без бретелек, которое весь день скрывала под кардиганом. Пока она говорила, я думал о ее сексуальных обнаженных плечах. Наверное, она вполне заслуженно обвинила меня в том, что иногда я бываю совершенно невыносимым и что на вечеринку Джонаса она пойдет со своей подругой Джилл, поскольку меня невозможно терпеть, когда я такой несносный.

– Так ведь «невозможно терпеть» как раз и является определением слова «несносный», – заметил я, вытирая с подбородка напиток.

Неправильный ответ. Взвизгнув от злости, Шарлотта умчалась прочь. Собственно, на вечеринку я пришел поздно, да еще и в своих теннисных шортах, для того чтобы побесить ее.

Сунув брелок с ключом в карман, кивками поприветствовал кучу народа. Будучи старостой класса, а также капитаном теннисной команды, я, куда бы ни шел, постоянно кому-то кивал, словно находился на воображаемом корте и отбивал подачи соперников кивками. Вся наша жизнь – игра, и я играю хоть куда, кивая всем туда-сюда.

Признаюсь, каламбуры и шуточки – моя слабость. Обожаю поиграться словами. Стоит сострить, и все вокруг сразу расслабляются, закатывая глаза от услышанной шутки.

Подхватив пластиковый стаканчик, из которого даже не думал пить, я присоединился к парням из теннисной команды на заднем дворе. Там собрались все свои, уже нехило так поднабравшиеся. Они встретили меня с чересчур бурной радостью, и, выдержав с добродушной миной их дружеские похлопывания, я уселся на разложенный шезлонг.

– Фолкнер, ты должен это видеть! – закричал Эван, взгромоздившись на цветочный горшок и пьяно пошатываясь на нем. Он держал на весу один конец зеленой аквапалки, в то время как Джимми, стоя на коленях, поднес другой ее конец к лицу. Парни пытались использовать аквапалку в качестве пивной воронки. Представляете, как они успели наклюкаться?

– Да лей уже, наконец, – проворчал Джимми, и остальные забарабанили кулаками по садовой мебели.

Я поднялся и открыл церемонию распития пива, поскольку это было моим коньком – оцеремонивать любое событие. В общем, я поднялся со своим пластиковым стаканчиком и произнес саркастическую речь: мол, происходящее здесь и сейчас впору записать в «Книгу рекордов Гиннесса», но только потому, что распиваем мы «Гиннесс»[2].

Вечеринка ничем не отличалась от сотен других, и фортель парней, так же как и сотня других, не увенчался успехом, зато развлек остальных.

Пивная воронка из аквапалки, естественно, не вышла, и Джимми с Эваном принялись обвинять в этом друг друга, придумывая нелепые отмазки, хотя затея изначально была бредовой и технически невыполнимой. Потом разговор зашел о вечеринке после выпускного – кое-кто из нас собирался кутнуть в люксе «Четырех сезонов», – но я слушал парней вполуха. До окончания одиннадцатого класса осталось всего ничего. Я думал о том, что нас ждет дальше. О том, как все эти ритуалы в виде выпускного бала, гавайской вечеринки, церемонии вручения аттестатов, которые мы годами видели со стороны, станут вдруг очень личными.

Похолодало, и девушки в легких платьях стали зябнуть. Парочка из них устроилась на коленях своих парней. Как и другие девчонки на вечеринках, они держали мобильные в руках, и их ладони окутывало мягкое свечение.

– Где Шарлотта? – спросила одна из девушек, и до меня не сразу дошло, что она обращается ко мне. – Ау, Эзра?

– Прости, ты мне? – Я провел рукой по волосам. – Разве она не с Джилл?

– С чего бы это? Джилл дома заперли. Она создала портфолио на сайте моделей. Родители рвали и метали, застукав ее за съемкой к нему. Решили, что это порно.

При упоминании порно несколько парней оживились, а Джимми сделал непристойный жест аквапалкой.

– Как можно ошибочно принять фотосъемку за порно? – вяло спросил я, не особенно заинтересованный этой темой.

– Если ты используешь режим автоспуска, то это – порно, – ответила девушка таким тоном, будто объясняет мне очевидную вещь.

– Ясно, – хмыкнул я. Будь она поумнее, возможно, смогла бы удивить меня более впечатляющим ответом.

Все засмеялись и начали перекидываться пошлыми шуточками, я же задумался о том, куда на самом деле запропастилась Шарлотта. Я предполагал встретить ее на вечеринке, где она бы, как всегда после наших ссор, развлекалась с Джилл, бросала на меня с другого конца комнаты раздраженные взгляды и возводила глаза к потолку, пока я не рассыпался бы перед ней в извинениях. Но я не видел ее весь вечер. Я вытащил мобильный и отправил ей сообщение. Надо же было выяснить, что происходит.

Пять минут спустя я все еще не получил от нее ответа. К нашему столу неспешно подошел Хит – здоровяк-двенадцатиклассник из футбольной команды. Выпитые стаканчики он нес, сунув один в другой. Шесть штук. Наверное, хотел этим кого-то впечатлить – зря старался.

– Фолкнер, – прохрипел он.

– Да?

– Поднимайся.

Я встал и, пожав плечами, последовал за ним на небольшой склон у озера.

– Сходил бы ты на второй этаж дома, – посоветовал Хит с таким мрачным видом, что я не стал задавать ненужных вопросов.

Дом Джонаса был огромным. Спален в нем, наверное, не меньше шести. Но удача, если можно так сказать, была на моей стороне.

Мой приз ожидал меня сразу за дверью номер один: Шарлотта, незнакомый парень и красноречивая сцена, которую ошибочно можно было бы принять за порно, засними я ее на телефон, что, конечно же, не входило в мои планы.

Я прочистил горло. Шарлотта тоже прокашлялась, хотя ей в ее положении на это потребовались некоторые усилия. Я стоял в дверях, она в ужасе таращилась на меня. Все молчали. А потом парень чертыхнулся, застегнул ширинку на джинсах и рыкнул:

– Какого хрена?

– Эзра, я… я… – замямлила Шарлотта. – Я думала, тебя в доме нет.

– И кой-кому обломился минет, – горько заметил я.

Никто не засмеялся.

– Кто это? – требовательно спросил парень, переводя взгляд с Шарлотты на меня и обратно. Он не учился в нашей школе и явно был старше нас – студентик, затесавшийся на школьную вечеринку.

– Ее бойфренд, – ответил я. Неуверенно, словно спрашивая.

– Так это он? – сощурился парень. – Хочешь, я его выставлю?

Значит, она говорила обо мне с этим вшивым любителем орала? Если на то пошло, то, вероятно, он смог бы и выставить меня за дверь, и даже отделать. Бил я убойно, но ракеткой, а не кулаком.

– Лучше ей вставь, – предложил я, развернулся и пошел обратно по коридору.

Возможно, ничего бы не случилось, если бы Шарлотта не побежала за мной, чуть ли не требуя отвести ее в субботу на выпускной бал. Возможно, ничего бы не случилось, если бы она не пристала ко мне с этим посреди переполненной старшеклассниками гостиной. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы я не трясся над своей машиной и не припарковал ее у черта на куличках, избегая пьяных водил.

Возможно, если бы хоть что-то из этого не случилось, я бы не выехал на Принстонский бульвар в ту самую секунду, когда черный внедорожник вылетел из-за слепого поворота и понесся дальше, игнорируя знак «стоп».

Вот почему, интересно, при описании аварии употребляют словосочетание «машина получила удар»? Как будто один автомобиль наносит другому апперкот. Я лично сначала получил удар от подушки безопасности, потом – от руля, затем – от водительской дверцы и от той штуки, в которую упирается колено.

Казалось, приложился я обо все, что только можно. От скрежета заложило уши. Из-под капота несло жженой резиной и пахло металлом, двигатель заглох. Ребята с вечеринки – авария произошла недалеко от дома Бейдекера – высыпали на лужайку, и сквозь идущий от двигателя дым я видел, как армия девчонок в легких платьях, подняв мобильные, сосредоточенно фоткает место происшествия.

А я сидел и хохотал, целый и невредимый, потому что я бессмертный столетний вампир.

Ну ладно, это я снова прикалываюсь. Было бы здорово, если бы я махнул рукой на произошедшее и укатил домой, как тот козел на внедорожнике, который даже не остановился, врезавшись в мой «БМВ-Зет-4». Если бы все присутствующие на вечеринке не слиняли в панике, чтобы копы не загребли их за распитие алкоголя. Если бы Шарлотта или хоть кто-нибудь из моих так называемых «друзей» остались, чтобы сопроводить меня в машине «Скорой помощи», а не бросили одного в полубреду от боли. И если бы моя мама не примчалась в отделение неотложки во всем блеске своих самых дорогих украшений и со следами помады на зубах.

Забавно, да, что в памяти засела такая ерунда? Мелкие, незначительные детали посреди масштабной катастрофы.

О дальнейшем мне рассказывать не особенно хочется, и, надеюсь, вы меня за это простите. Вспоминать и переживать это снова нет никакого желания. Бедная «бэха» была угроблена, как и все остальное в моей жизни. Врачи сказали, что запястье заживет, а вот с ногой дела плохи. Коленная чашечка безнадежно раздроблена.

Однако эта история не о дне рождения Тоби и не об аварии после вечеринки у Джонаса. Нет, она совсем о другом.

Есть такой метод в органической химии, называется «ретросинтез». Вам дается задача с веществом, которого не существует в природе, и решить ее нужно с конца цепочки: проделать обратный путь, шаг за шагом выясняя, из чего это вещество образовано. Если задача решена правильно и уравнение реакций для цепочки химических превращений составлено верно, то в нем невозможно отделить вопрос от ответа.

Я по-прежнему считаю, что в жизни любого человека, какой бы заурядной та ни была, в какой-то момент происходит трагическое событие, после которого случается все самое важное. Этот момент – катализатор, первый шаг в решении уравнения. Однако он сам по себе ничего не дает. Результат определяет то, что следует за ним.

2

ТАК КЕМ ЖЕ Я СТАЛ после произошедшей со мной личной трагедии? Сначала – паршивцем по отношению к воркующим и жизнерадостным медсестрам. Затем – чужаком в собственном доме, временным жильцом гостевой комнаты внизу. Инвалидом, если хотите, пусть и нет слова хуже этого при описании человека, идущего на поправку.

Хотя постойте. Это слово как раз таки мне подходило. Только не в физическом, а в личностном смысле. Я потерял самого себя. Был когда-то Эзрой Фолкнером, «золотым мальчиком», а теперь стал никем. Того, кем я был, больше не существовало. Объяснить почему?

Я никому об этом никогда не рассказывал, но в последний летний вечер перед двенадцатым классом я ездил на Иствуд-хай. Было поздно, около одиннадцати, и родители уже спали. Темные дороги нашего живописного жилого комплекса навевали ощущение одиночества, как это обычно бывает в пригороде ночью. Казалось, клубничные поля по одну сторону дороги тянутся на мили вперед. Однако от фермерских земель мало что осталось – лишь небольшая апельсиновая роща напротив китайского торгового центра да платаны, растущие в плену разделителей полос движения по середине дороги.

Когда проживаешь в жилом комплексе из шестиспальных домов «в испанском стиле», а всего в полумиле вниз по дороге горбатятся на клубничных полях нелегалы-мигранты, порой на ум приходят тягостные, удручающие мысли. Особенно если едешь мимо этих полей каждое утро по дороге в школу.

Иствудская старшая школа расположена почти в самом конце северной части города Иствуда, штат Калифорния, и гнездится в предгорьях, точно крепость с фасадной отделкой. Я припарковался на учительской парковке. А почему бы нет, блин? По крайней мере так я сказал себе. На самом деле это был не бунт, а проявление слабости – учительская стоянка находилась практически прямо у теннисных кортов.

Над стеной плавательного комплекса поднимался легкий туман от хлорки, обслуживающий персонал уже расставил наверху, у кофейных столиков, пляжные зонты. Мне видны были их силуэты, клонившиеся под разными углами.

Я открыл ключом входную калитку своего любимого теннисного корта и подпер дверь спортивной сумкой. Ракетку я не держал в руках несколько месяцев. Она была точно такой, какой я ее помнил, с отклеившейся местами обмоточной лентой. Судя по вмятинам на ободе, ее пора было менять. Чего, конечно же, не случится. Новой ракетки у меня больше не будет. Никогда.

Бросив трость на землю, я похромал к задней линии корта. Мой физиотерапевт пока запрещал мне даже садиться на велотренажер, и лечащий врач скорее всего не одобрил бы задуманного, но плевать я на это хотел. Мне нужно было понять, насколько все плохо, увидеть самому, правы ли все врачи в том, что моя спортивная карьера завершилась. «Завершилась». Как будто последние двенадцать лет моей жизни сродни уроку физкультуры, который завершил прозвеневший звонок.

Я достал мяч и приготовился к мягкой подаче – простенькому удару, которым пользуюсь, чтобы не совершить двойной ошибки. Затаив дыхание, высоко подкинул мяч и ударил по нему ракеткой. В руку отдало легкой, но терпимой болью. Мяч приземлился четко в центре площадки. Я целил в задний правый угол. Не страшно.

Я встряхнул запястьем и поморщился, ощущая скованность от ручного бандажа. Снимать его я не стал – не такой дурак.

При второй подаче я ударил по мячу наклоненной ракеткой, придав ему легкое вращение. Сила удара повлекла меня вперед, и, споткнувшись, я нечаянно перенес вес на больную ногу. Колено прострелила острая боль.

К тому времени, как она поутихла, сменившись привычной, никогда не покидающей меня ноющей болью, мяч неслышно подкатился ко мне и словно в издевке остановился у ног. Моя подача не удалась. Мяч даже не пролетел над сеткой.

Все стало ясно. Я оставил мячи на площадке, сунул ракетку в спортивную сумку, застегнул молнию и поднял трость. Что я вообще тут делал?

Когда я закрыл калитку, пустые здания кампуса уже накрыла густая тень гор. Темнота навевала чувство тревоги. Однако бояться, конечно же, было нечего – нечего, кроме первого школьного дня, когда мне придется встретиться с теми, кого я все лето избегал.

Школа была моим вторым домом – местом, где все меня знали и где я, казалось, никогда не мог оплошать. Как и теннисные корты, на которых я играл с девятого класса, войдя в состав школьной команды. Здесь – между аккуратными белыми линями, разграничивающими травянисто-зеленые прямоугольники, – я находил покой.

Теннис для меня был сродни видеоигре, в которой я столько раз побеждал, что давно перестал получать удовольствие от победы. Игре, в которую я продолжал играть лишь потому, что от меня этого ждали другие, а у меня хорошо получалось оправдывать ожидания других. Теперь все изменилось. Похоже, больше от «золотого мальчика» никто ничего не ждал. Золото, как известно, имеет свойство быстро тускнеть.

3

НЕОЖИДАННЫЕ ПУБЛИЧНЫЕ УНИЖЕНИЯ – частое явление в старшей школе, но ни одно из них не коснулось меня до восьми утра первого школьного дня в двенадцатом классе. Потому что в восемь часов десять минут я вдруг понял: мне не только не с кем сидеть во время собрания группы поддержки, но и придется торчать в первом ряду, поскольку трибуны для моего колена тесноваты.

Весь первый ряд занимали учителя. Тут же сидела девочка-гот в инвалидной коляске, уверяющая всех, что она – ведьма. Однако я ни за что на свете не собирался немощно хромать по лестнице на глазах у всей школы. А уж поверьте, на меня глазели все. Я чувствовал обращенные на меня взгляды. Только смотрели на меня иначе, чем когда я рекордным количеством голосов выиграл выборы в президенты класса или когда держал за руку Шарлотту Хайд, стоя в очереди за кофе. Теперь на меня смотрели так, что мне хотелось съежиться, молча извиняясь за темные круги под глазами и отсутствие летнего загара. Мне хотелось исчезнуть.

Каждую секцию трибун украшали арка из воздушных шаров и плакат из толстого пергамента. Я сидел прямо под второй буквой «К» в надписи: «Вперед, старшеклассники!» и глядел на членов ученического совета, скучковавшихся в центре баскетбольной площадки. Все в солнечных очках и гавайских гирляндах. Джилл Накамура, наш новый президент класса, красовалась в лифе от купальника и джинсовых шортах. Группка распалась, и стала видна смеющаяся Шарлотта. На ней и ее подружках были коротенькие командные юбки солнце-клеш. Наши взгляды встретились, и она пристыженно отвела глаза, но в эту секунду я понял все, что должен был знать: трагедия, случившаяся после вечеринки у Джонаса Бейдекера, была моей и только моей.

А затем случилось маленькое чудо, и рядом со мной сел Тоби Элликот.

– Ты слышал о пчелах? – весело спросил он.

– Что именно?

– Они исчезают. Ученые в непонятках. Я в утренней газете об этом прочитал.

– Может, это «утка», – предположил я. – Подобное ведь трудно доказать.

– Ты про то, что нет пчелиной переписи? В любом случае я собираюсь инвестироваться в мед.

Мы с Тоби толком не общались несколько лет. Он был членом дискуссионного клуба, и наше расписание редко совпадало. И сейчас он не походил на моего пухленького друга-очкарика, которого я потерял в самом начале седьмого класса. Прежней осталась лишь копна растрепанных волос. Тоби сильно похудел и мог похвастаться внушительным ростом, где-то под сто девяносто.

Он поправил галстук-бабочку, расстегнул пиджак и вытянул перед собой ноги с таким видом, будто учительский ряд только для избранных.

– Тебе нужен меч-трость, – заметил Тоби. – Будешь ощущать себя крутым пацаном. Я, кстати, знаю парня, который может его сделать.

– Ты знаешь парня, который может сделать меч-трость?

– Удивлен моими подпольными связями, Фолкнер? Ну, строго говоря, он занимается маскировкой оружия.

Заиграла музыка. Точнее, нас оглушил треск помех из динамика, за которым последовали первые такты явно переоцененного сингла Vampire Weekend. Ученический совет воодушевленно захлопал в ладони, молчаливо призывая «начинать вечеринку», и Джилл восторженно заверещала в микрофон, с каким нетерпением она ждет самый лучший школьный год.

Члены ученического совета с какого-то перепугу бросились танцевать хулу. Всем скопом, в своих солнцезащитных очках и гирляндах. Это было невесть что такое: гавайский танец под африканский барабанный бой инди-рок группы с восточного побережья.

– Пожалуйста, скажи, что у меня галлюцинации, – пробормотал Тоби.

– Старшеклассники, где ваш школьный дух? – заорала дурным голосом Джилл.

От ответа с трибун мы чуть не оглохли.

– Я вас не слышу! – закричала Джилл, выгнув бедро.

– Убейте меня, – простонал Тоби.

– Я бы запросто, только у меня нет пока меча-трости.

Сидящая рядом с Тоби миссис Левайн смерила нас сердитым взглядом.

– Ведите себя прилично или покиньте трибуны, джентльмены, – рявкнула она.

Тоби фыркнул.

Песня наконец-то закончилась, и микрофон взял Джимми Фуллер. Он был в теннисном костюме, и мне сразу бросилось в глаза, что команда получила новую униформу.

– Как делишки, Иствуд? – прогремел он. – Пора поприветствовать свои спортивные команды!

Как по сигналу распахнулась боковая дверь в спортзал, и на площадку высыпали футболисты в защитном снаряжении и футболках. За ними вышла команда по бейсболу, следом – по теннису, затем – по водному поло. Однако я уже не обращал внимание ни на команды, ни на их выкрики в сторону зала. Моя прошлая жизнь во всей своей полноте стояла в центре баскетбольной площадки, в то время как я сидел на трибунах в учительском ряду. Хлопать им? Черта с два! Мне хотелось лишь одного – свалить с этого собрания, убраться оттуда куда подальше.

– Эй, Эзра, – громко прошептал Тоби, – у тебя никотиновый пластырь не завалялся?

– Вон отсюда! – гаркнула миссис Левайн. – Оба! Сейчас же!

Мы с Тоби переглянулись, пожали плечами, а затем закинули на плечи рюкзаки.

Снаружи ярко светило солнце, безоблачные небеса поражали невероятной голубизной. Сощурившись, я подался назад, в тень под козырьком, и полез за солнечными очками.

– Никотиновый пластырь? – Я выгнул бровь.

– Чем не повод для того, чтобы выгнали? – самодовольно отозвался Тоби.

– Ну так-то да. Спасибо.

– За что? Я хотел смыться оттуда. У миссис Левайн пованивает изо рта.

Мы решили провести время в комнате для занятий, смежной с комнатами дискуссионного клуба и газеты. Все остальные старшеклассники сидели на собрании, и до нас регулярно доносились приглушенные крики из спортивного зала.

– Так в Диснейленде орут, – ухмыльнулся Тоби.

Меня удивило его упоминание о парке развлечений.

– Ты возвращался туда? – спросил я.

– Шутишь? Да я туда каждый божий день гоняю. Мне дали пожизненный бесплатный пропуск. Я, можно сказать, мэр «Страны приключений».

– Значит, не возвращался.

– А ты?

Я покачал головой.

– Тебе могут дать пропуск для людей с ограниченными возможностями. Не придется стоять в очередях.

– Учту это, когда в следующий раз приглашу на свидание девушку.

Почему-то меня не бесили подколки Тоби о трости, хотя обычно я остро реагировал на подобные вещи. Вас бы тоже такое выводило из себя, если бы большую часть лета вы пытались прогнать вашу добрую, но чрезмерно заботливую маму от двери ванной каждый раз, как принимаете душ. (Она панически боялась, что я поскользнусь и помру, так как я не дал ей установить металлические поручни. Я панически боялся, что она зайдет в ванную и застанет меня за… эм… мытьем.)

– Какой факультатив собираешься выбрать? – спросил меня Тоби.

Дополнительный предмет был в обязательной программе в течение четырех лет.

– Ораторское искусство, – ответил я, и тут до меня дошло, что у нас с Тоби, наверное, будет совместный урок.

– Дружище, я же в этом году капитан дискуссионной команды! Будешь принимать участие в соревнованиях?

– Слушай, мне нужно было просто выбрать какой-то факультативный предмет, вот я и выбрал. Дебаты – не мое.

Дискуссионный клуб тогда представлялся мне кучкой парней, щеголявших на выходных в деловых костюмах и считавших, будто им есть что сказать о внешней политике, поскольку они изучали в школе продвинутый курс политологии.

– Может, и так, но ты – мой должник. Я же вытащил нас с собрания, – возразил Тоби.

– Мы квиты. В восьмом классе я сказал Тагу Мейсону не ссать в раздевалке в твой рюкзак.

– Не-е, ты все еще мой должник. Вместо рюкзака он нассал в мой энергетик.

– Хм. Совсем об этом забыл.

Прозвенел звонок.

– Расстроить тебя, Фолкнер? – спросил Тоби, подхватив свой рюкзак.

– Ну?

– Еще даже не начался первый урок.

4

ЧТО САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ, выбрать ораторское искусство в качестве факультатива я смог только потому, что в моем расписании больше не было спаренных уроков по гуманитарным дисциплинам. В Иствуд-хай блочная система обучения, и с девятого класса все уроки по гуманитарным предметам у меня были сдвоенными, как и у других спортсменов. Теперь мое расписание изменилось.

Первым уроком у меня шел углубленный курс по истории Европы. Как говорится, не везет так не везет. 1) Вел этот курс мистер Энтони – наш тренер по теннису; 2) его класс находился на втором этаже, что означало: 3) мне придется туда подняться.

Лестницы за лето стали моими заклятыми врагами, и я всячески пытался избежать публичного противостояния с ними. Я должен был взять в канцелярии ключ от лифта, но он шел в комплекте с синим парковочным талоном, который я никогда и ни за что бы не вытащил прилюдно.

К тому времени, как я добрался до класса истории, поднявшись по редко используемой лестнице возле служебной автостоянки, мистер Энтони уже начал делать перекличку. Он на мгновение умолк, хмуро глянув на меня поверх манильской папки, и я, состроив виноватую мину, занял место в конце класса.

Когда мистер Энтони назвал мое имя, я пробормотал «здесь», даже не подняв глаз. Меня удивило, что он вообще ждал моего ответа. Обычно, дойдя до моей фамилии, учителя говорили «Эзра Фолкнер здесь», ставили галочку и продолжали перекличку. Они словно радовались мне, словно мое присутствие на их уроке обещало что-то хорошее.

На этот же раз тренер, назвав мою фамилию, сделал паузу, и мне пришлось подтвердить свое присутствие в этом классе, хотя он, черт возьми, прекрасно знал, что я опоздал на его урок на тридцать треклятых секунд. На миг я даже подумал: а здесь ли я на самом деле? Я поднял глаза и наткнулся на злой взгляд мистера Энтони. Так он смотрел на нас, если мы на тренировке не выкладывались по полной.

– Предупреждаю, мистер Фолкнер: в следующий раз вы будете наказаны за опоздание.

– Понял, – пробубнил я.

Тренер продолжил перекличку. Я слушал его краем уха и не расслышал имени, которое вызвало в классе легкий переполох. Новая ученица. Она сидела довольно далеко от меня, в другой стороне, возле книжных стеллажей. Я видел лишь рукав зеленой кофты и каскад рыжих волос.

Программа курса была довольно заурядной, но мистер Энтони, видимо, верил в обратное. Он принялся разглагольствовать о важности «продвинутого» курса по истории, как будто мы не проходили до этого в одиннадцатом классе углубленный курс по истории США с мисс Уэлш. Большинство парней, занимавшихся теннисом, наплевательски относились к тренеру Энтони. Его считали слишком жестким. Я привык к строгим тренерам, но, похоже, без других спортсменов в классе мистер Энтони будет не просто строгим, он будет зверствовать.

– Вам дали на лето список книг, которые вы должны были прочитать. – Тренер произнес это с обвинением, а не просто констатируя факт. – «Средневековая Европа: от падения Рима до эпохи Возрождения». Если выполнение этого задания летом было кому-то не по силам, то этим ученикам придется поменять свои планы на выходные. Их планами на выходные будет… история и только история.

Никто не засмеялся.

«Римская империя: 200 год до н. э. – 474 год н. э.», – небрежно вывел на доске мистер Энтони, а затем выгнул бровь, словно смакуя одному ему известную шутку. Повисла гнетущая тишина. Мы судорожно соображали, почему он молчит, пока наконец не поднял руку Сяо Лин.

– Простите, но, мне кажется, правильно будет – 476 год, – тихо сказал он.

– Благодарю вас, мистер… эээ… Лин, за мало-мальски сносный уровень понимания прочитанного, – рявкнул мистер Энтони, исправляя на доске дату. – А теперь, хотелось бы мне знать, найдется ли среди вас хоть кто-то, кто объяснит нам, почему я не использовал тут название «Священная Римская империя»? Возможно, это сделает мистер Фолкнер?

Не знай я тренера Энтони, решил бы, что он ухмыляется. Хотя нет, он действительно ухмылялся. Само собой, он был разочарован тем, что я больше не могу играть, но я все-таки надеялся, что он не будет надо мной издеваться.

– Это название появилось только после Карла Великого? – предположил я, водя ручкой поверх букв на методичке.

– Это ответ ученика общественного колледжа, – заявил тренер. – Будете любезны дать ответ в духе ученика, проходящего университетский курс по истории?

Не знаю, зачем я это сделал, может, просто не хотел до конца года терпеть учительское глумление. В общем, я откинулся на спинку стула и ответил:

– Ну ладно. На это есть две причины. Первая: «Священной Римской империей» первоначально называли Франкское королевство, пока папа не короновал императором Карла Великого. Вторая: возникшее государство не было ни священным, ни римским. Да и империей не было. Это было просто обычное объединение германских племенных королевств.

Я раньше никогда не распускал язык на уроках и сразу же пожалел о том, что на этот раз не удержался. Обычно, когда меня вызывали, я знал правильный ответ и получал хорошие отметки, но головастым я не был. Просто летом я много читал и размышлял над прочитанным. Делать-то все равно было нечего.

– Наслаждайтесь своими выходными, мистер Фолкнер, – съехидничал тренер.

Вот так вот. Я хотел, чтобы он от меня отцепился, а добился обратного.

О том, что из-за собрания группы поддержки расписание у нас сдвинулось и перемены не будет, я совершенно забыл. Опомнился только, выходя из класса, когда кто-то постучал меня по плечу. Это оказалась новенькая. Сжимая помятый листок с расписанием, она смотрела на меня так, словно в этой школе, кроме меня, ей больше не к кому обратиться. Цвет ее глаз поразил меня – темно-синий, глубокий, волнующий. Такие глаза наводят на мысль: разверзаются ли небеса, когда она гневается?

– Эм, слушай, – она бросила взгляд на расписание, – урок должен был закончиться в девять тридцать пять, но звонок прозвенел только в девять пятьдесят…

– Это из-за собрания, – объяснил я. – Перемены не будет, мы сейчас сразу идем на следующий урок.

– Оу. – Она смахнула с лица прядь волос и, помедлив секунду, спросила: – У тебя сейчас какой урок?

– Углубленный курс по американской литературе.

– У меня тоже. Покажешь, куда идти?

В любое другое время я бы, конечно, не отказал. В прошлом году я в первый учебный день даже остановился помочь нескольким девятиклассникам, застывшим столбами во дворе. Они с таким видом таращились в карты, напечатанные на обратной стороне их ежедневников, будто застряли в каком-то непостижимом лабиринте.

– Прости, но нет, – ответил я, ненавидя себя за это.

– Эм… ладно.

Я провожал ее взглядом, размышляя о том, что большинство девчонок в Иствуде, во всяком случае из тех, на кого стоит посмотреть, выглядят одинаково: светлые волосы, яркий макияж, дорогущие сумочки. Новенькая была совершенно другой. Я не знал, что и думать о заправленной в шорты потрепанной мальчиковой рубашке или о висящем на плече потертом кожаном портфеле. Но девушка была красивой, поэтому в голове сразу родились вопросы: откуда она? И почему она даже не пытается вписаться в окружающую среду? У меня возникло желание пойти за ней, извиниться или хотя бы объяснить свой отказ. Однако я этого не сделал. Вместо этого я вступил в противоборство с лестницей возле учительской стоянки, пересек двор, ведущий к нужному зданию, и открыл дверь в кабинет американской литературы спустя несколько минут после звонка.

Мистер Морено уже вел у меня углубленный курс по британской литературе. Последние двадцать лет он вроде как пишет учебник по этому предмету, и то ли он по-настоящему любит преподавать, то ли так и не вырос из старшей школы, но он нас слегка напрягал своим рвением увлечь всех Шекспиром.

Морено не обратил внимания на мое опоздание, он даже не заметил его. У него не работал DVD-плеер, и он с диском в зубах, на карачках, дергал за провода. Наконец в дело вмешался с надменной миной президент киноклуба, Люк Шеппард, и мы начали просмотр «Великого Гэтсби» – оригинала, а не ремейка. Я не видел этот фильм раньше, но он был черно-белым и нудноватым. С одноименной книгой, которую я прочел летом, он не шел ни в какое сравнение.

И был в этом фильме один ненавистный мне момент, с автомобильной аварией. Я внутренне готовился к этой сцене, но смотреть ее все равно не смог. Слишком жутко. Я закрыл глаза, но отлично слышал происходившее на экране: звуки столкновения и слова полицейского, говорившего толпе зевак, что виновник аварии, стервец, даже не остановился. Однако я и с закрытыми глазами ощущал устремленные на меня взгляды одноклассников. Хорошо бы, если бы на меня так не пялились. Меня нервировало то, как все смотрят на меня – словно я гипнотизирую и пугаю их. Словно мне тут больше нет места.

После урока я лишь мельком подумал о том, чтобы выйти во двор с его кофейными столиками, залитыми ярким солнечным светом. Моя бывшая компания сидела на самом виду – за столиком у стены, которая делила двор на нижнюю и верхнюю части. Я представил себе, как парни в новенькой командной униформе делятся рассказами о летних спортивных лагерях и пляжном отдыхе, смеются над тем, какими мелкими им кажутся девятиклассники. А потом я представил себя, сидящим за этим же столиком. Представил, как все молчат и думают одно и то же: ты больше не один из нас. Я не президент класса и не капитан теннисной команды. Я не встречаюсь с Шарлоттой и не вожу блестященький «бумер». Я более не король школы, и мне пора отправляться в изгнание. Поэтому, чтобы не растерять последние остатки гордости, я решил вообще не выходить во двор и устроился все на той же затененной лестнице возле учительской парковки, заткнув уши наушниками и задаваясь вопросом: почему я никак не ожидал, что все будет настолько плохо?

В двенадцатом классе был всего один курс испанского, и это означало еще один год в компании миссис Мартин. На первом курсе испанского она требовала, чтобы мы звали ее сеньорой Мартинез, что было крайне нелепо, поскольку ее муж являлся пастором местной лютеранской церкви. Она из тех чрезмерно опекающих дамочек, которые любят печь, обвешиваются праздничными брошками и обращаются с нами как с малышней из началки.

На урок я пришел первым, и миссис Мартин, лучезарно улыбнувшись, прошептала, что прихожане ее церкви молились за меня после несчастного случая. Мне в голову пришло множество куда более значимых вещей, о которых можно было бы помолиться, но не хватило духу сказать ей об этом.

– Грасиас, сеньора Мартинез, – пробормотал я, заняв свое обычное место.

– Здорово, Фолкнер, – кивнул Эван.

Он и еще три парня из теннисной команды как ни в чем не бывало заняли места вокруг моего. Словно ничего не изменилось. В руках у них были пакеты из «Бургер Кинг», на плечах – профессиональные теннисные рюкзаки (мы такие выпрашивали у тренера годами). Меня настолько отвлекли эти рюкзаки, что я не обратил внимания на две вещи: парни покидали кампус, чтобы купить себе обед, и на униформе Эвана вышита дополнительная полоска.

– Не поздравишь меня с тем, что я стал капитаном? – Эван залез в пакет и достал огромный двойной бургер. Класс заполнил неприятный запах остывших котлет и лука.

– Поздравляю. – Я совершенно не удивился. В конце концов Эван был наиболее вероятным кандидатом.

– Ну, кто-то же должен был сменить твою хромую задницу. – Странно, но благодаря мягкому баритону Эвана оскорбление прозвучало довольно-таки дружелюбно.

Сидевший позади меня Джимми протянул большую корзинку картофеля фри.

– Хочешь?

– Сам, что ли, не управишься? – невозмутимо спросил я.

– Не-а, тут на всех хватит. Спецом столько взял, на случай, если сеньора Мартинез рассердится.

Я не сдержал смешка.

– Слушай, – хлопнул меня по плечу Эван, – идешь с нами завтра в «Чипотле»?[3] Тако-вторник, чувак! Без тако и гуакамоле никак!

– Вряд ли, – покачал я головой, улыбнувшись.

Парни вели себя как обычно, и на секунду мелькнула мысль: неужели все может быть настолько просто? Могу ли я пойти в мексиканский ресторанчик с командой, в которую больше не вхожу? И хочу ли продолжать общение с ними, когда опустился с позиции лидера до обузы?

А потом в облаке знакомого фруктового парфюма в класс вплыла Шарлотта. Она запустила руку в корзинку с картофелем, вытащила целую горсть и присела на парту, стоявшую напротив стула Эвана – короткая юбка-солнце взметнулась вокруг загорелых бедер.

– Где моя картошка? – Шарлотта пихнула Эвана ногой.

– Джимми взял на всех. – У Эвана вытянулось лицо: он понял, что облажался.

– Я просила не Джимми взять мне картофель фри, а тебя, – надула Шарлотта губы.

– Прости, детка, я заглажу свою вину.

Эван наклонился через проход, собираясь ее поцеловать. Если у меня и были какие-то сомнения насчет их отношений, то теперь они отпали: Шарлотта и Эван встречаются.

– Не сейчас. У меня жирные руки, – отвернулась Шарлотта. – Ты хотя бы салфетки взял?

– Упс. Забыл.

Наверное, мне должно было быть больно видеть их вместе – мою бывшую девушку и одного из лучших друзей. Наверное, меня должны были волновать вопросы, «когда» и «как» они сошлись. Однако странное дело, все это словно не касалось меня и не стоило моих нервов. Вздохнув, я достал из рюкзака упаковку салфеток и протянул Шарлотте.

– Спасибо.

Она даже не смогла посмотреть мне в лицо. Не знаю, из чувства вины или из жалости.

После этого к нам присоединилась Джилл Накамура, так и не снявшая солнцезащитных очков. Они с Шарлоттой только что вместе обедали, тем не менее, прежде чем сесть, она обняла подружку.

– У нас в этом году всего два совместных урока, – пожаловалась Шарлотта.

Я позволил себе ухмылку, когда Джилл начала придумывать отмазки: типа, ее расписание изменилось из-за участия в ученическом совете. Правда в том, что мы с Джилл с десятого класса ходим на одни и те же углубленные курсы, но оба понимаем, что лучше об этом помалкивать.

Вытерев руки, Шарлотта убрала салфетки в свою сумочку. Мои салфетки, вообще-то.

– О боже, – простонала Шарлотта, эффектным движением застегнув молнию на сумочке. – Вы только посмотрите на это! Она что, ограбила склад забытых вещей?

– Склад мужских забытых вещей, – сдерживая смех, добавила Джилл.

Новенькая стояла в дверях, оглядывая по большей части занятые парты. Ей явно было неприятно назойливое внимание, но она храбрилась под прицелом множества взглядов. К счастью, в класс вошла миссис Мартин. Она хлопнула в ладони, призывая нас к тишине, как каких-то третьеклашек, и поприветствовала:

– Ола[4], класс!

Я всегда питал неоднозначные чувства к уроку испанского. Обычно я минут пять ломал голову над тем, в честь какого праздника миссис Мартин надела очередную брошку дня, и время от времени мы устраивались в конце кабинета смотреть диснеевские мультфильмы на испанском языке. Однако когда миссис Мартин дала нам задание взять интервью у своего одноклассника, а потом представить его всему классу эн эспаньол[5], я осознал, что урок испанского грозит переплюнуть ужасное собрание группы поддержки.

Парни вокруг меня, такие дружелюбные всего несколько минут назад, объединились в пары. В прошлом мне всегда было с кем поработать. Но, ясное дело, все изменилось. А затем я заметил новенькую, уставившуюся на чистую страницу в тетради.

Я занял место рядом с ней и нацепил улыбку, которую девушки раньше считали неотразимой.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Разве мы не по-испански должны говорить? – бесстрастно отозвалась она.

– Миссис Мартин все равно. Главное, чтобы мы представили друг друга на испанском.

– Неординарный подход, – покачала девушка головой. – Что ж, мэ ямо Кэссиди. Комо тэ ямас?[6]

– Мэ ямо Эзра, – ответил я, записывая ее имя. Мне понравилось его звучание.

Мы на мгновение замолчали, слушая, как пара рядом с нами пытается говорить на ломаном испанском. Все остальные общались на английском, поскольку, как я и сказал, миссис Мартин было все равно.

– Итак… – побудила меня продолжить Кэссиди.

– О, прости. Эм, дэ дондэ ас бенидо дэ?[7]

Она подняла бровь.

– Дондо дэ ла Бэрроуз скул дэ Сан-Франсиско. И ту?[8]

Я не слышал о такой школе, но мне почему-то представилась суровая частная школа-интернат, отчего появление Кэссиди в Иствуд-хай стало казаться еще страннее. На ее вопрос я ответил, что я родом отсюда и здесь же учился.

– Эм… эс уна эскуэла дондэ дуэрме уно кон эль отро? – спросил я на корявом испанском. К слову сказать, испанский я знал так себе.

Кэссиди расхохоталась – безудержно и громко, как обычно смеются на вечеринках или в столовой, но никак не на уроке в тихом классе. Шарлотта и Джилл резко развернулись и злобно зыркнули на нас.

– Прости. – Губы Кэссиди изогнулись в насмешливой улыбке. – Ты правда хочешь знать, спят ли там все ученики друг с другом?

Я поморщился.

– Я хотел спросить: это школа-интернат?

– Си, эс ун интернадо. Да, это интернат, – ответила Кэссиди. – Наверное, нам все же лучше перейти на английский.

Так мы и сделали. Я узнал, что Кэссиди закончила летнюю программу Оксфорда для старшеклассников, где изучали Шекспира; что однажды она оказалась в очень затруднительном положении в Трансильвании; что из-за акустики готической архитектуры ей приходилось учиться играть на гитаре на крыше общежития. Я никогда не выезжал за пределы страны, если не считать трехчасовой поездки в Тихуану с Джимми, Эваном, Шарлоттой и Джилл на весенние каникулы в прошлом году. И уж точно никогда не был в театре «Глобус»[9], не вылезал из окна спальни с гитарой на спине, и у меня не крали паспорт цыгане, расположившиеся у замка Дракулы. Все, что я делал, все, что меня характеризовало, навечно осталось в прошлом. Но Кэссиди терпеливо ждала моего рассказа о себе, держа авторучку над бледными линиями тетрадного листа.

Вздохнув, я дал ей стандартный ответ для урока испанского: мне семнадцать лет, мой любимый спорт – теннис и мой любимый предмет – ис-тория.

– Хм, – хмыкнула Кэссиди, когда я закончил. – Рассказ твой скучнее некуда.

– Знаю, – тихо ответил я. – Прости.

– Не понимаю, – нахмурилась она. – Почти все вокруг обходят тебя стороной, но не сводят с тебя глаз. Затем я вижу тебя сидящим в центре этой компании, словно ты чертов король бала, или как там его называют, а потом все, что ты можешь сказать о себе: «мэ густа эль тенис»[10], в который, прости уж, но ты явно никак не можешь играть.

Я пожал плечами, стараясь не показывать, как сильно она растревожила меня своими словами и тем, как много успела подметить.

– Может, я и был королем бала, – произнес я.

Это взбесило Кэссиди. Я же еле сдерживал смех – такими нелепыми сейчас казались пылящиеся на полке глупая пластиковая корона и скипетр, когда на бал я так и не попал.

Дальше мы сидели, усердно игнорируя друг друга, пока не настал наш черед выступать перед классом.

– Йо прэсенто Кэссиди[11], – произнес я, и Шарлотта громко захихикала.

Миссис Мартин нахмурилась.

– Мужланка-Кэссиди, – громко прошептала Шарлотта, и Джилл покатилась со смеху.

Я знал, какой может быть Шарлотта, а Кэссиди как раз грозило стать новым объектом для ее издевательств. Поэтому я сочинил наискучнейшую историю о том, что любимый предмет Кэссиди – литература, что ей нравится танцевать балет и что ее младший брат играет в футбол. Я оказал ей услугу, выставив ее неинтересной и непримечательной. Я не дал Шарлотте в руки оружие для издевок. Однако Кэссиди, видимо, имела другое мнение на сей счет, поскольку, когда я закончил, она зло усмехнулась, поддернула рукава кофты и спокойно сказала классу:

– Это Эзра. Он был королем бала, и он лучший теннисист во всей школе.

5

ВЕРНУВШИСЬ ДОМОЙ, я переоделся в шорты, вышел на задний двор и растянулся на мягком пыльном лежаке у бассейна. Слушая звук льющейся воды в импровизированном водопаде, сделанном из ландшафтных камней, попытался вспомнить, когда в этом бассейне кто-то из нас плавал в последний раз. Солнце припекало грудь. Оно светило так ярко, что я с трудом читал указания в учебнике испанского.

– Эзра, ты что там делаешь? – напугала меня своим криком мама.

Я поднялся и, щурясь на солнце, потопал к дому. Мама застыла за сетчатой дверью, держа в руках мат для йоги.

– Иду я, иду.

– О чем ты думал? – мягко спросила она, когда я вошел в кухню. В одежде для йоги мама казалась гораздо моложе своих сорока семи лет.

– Хотел позагорать, – пожал я плечами. – Я бледный, как привидение.

– О, милый. – Мама достала из холодильника пакет с лимонадом и налила нам по стакану. – Ты же знаешь, что тебе нельзя находиться под прямыми солнечными лучами.

Недовольно хмыкнув, я отпил лимонада. Отвратительного на вкус. Мама покупает только здоровую пищу, поэтому в ней отсутствует по меньшей мере один ключевой ингредиент: глютен, сахар или ароматическая добавка.

Но вот насчет солнца она была права. Я еще не слез с обезболивающих, которые пил после очередной операции на колене, а одним из их «чудесных» побочных эффектов была повышенная чувствительность к солнечному свету. После проведенной во дворе четверти часа слегка кружилась голова, но я бы ни за что в этом не признался.

– Как прошел первый учебный день? – спросила мама. Само беспокойство.

«Довольно унизительно», – подумал я.

– Нормально.

– Расскажешь что-нибудь интересное? – не сдавалась она.

Я подумал о том, как меня выгнали с собрания из-за вымышленного никотинового пластыря (кстати говоря, я сигареты-то во рту никогда не держал), и о кошмарном уроке истории у тренера Энтони. Подумал о новенькой девушке, бесконечно далекой от исчезающих клубничных полей и искусственного озера Иствуда. Я представил ее устроившейся на готической крыше, в забавной потрепанной одежде, перебирающей струны гитары и смотрящей на колокольни и булыжные мостовые.

– Да нечего рассказывать, – ответил я, сказался уставшим и поднялся наверх.

Наш дом – монструозное сооружение. Шесть спален, окрашенные в одинаковый спокойный тон светлой яичной скорлупы, плюс дополнительная комната-гостиная. Он похож на выставочный образец, заставленный безликой демонстрационной мебелью. Трудно представить, чтобы в таком доме действительно кто-то жил. Мы устроились здесь, когда мне было восемь – улучшили, так сказать, условия проживания, переехав из старого жилого комплекса, расположенного по другую сторону дорожной петли. Год спустя нам в наследство от моей безумной тетушки достался огромный пудель Купер: тетушка снова вышла замуж и стала жить в роскошных апартаментах, где запрещалось иметь больших питомцев.

Купер был вполне обычным пуделем – из тех, что похожи на лохматых черных жирафов. Я выгуливал его в детстве. Точнее, он катал меня на самокате, бегая вверх-вниз по улицам. Если мне снились кошмары, я брал его к себе в постель, хотя ему полагалось спать внизу, в прачечной. Куперу было около восьми, когда он достался нам, и, похоже, он считал себя самым настоящим владельцем поместья. Ну ладно, признаюсь: я обожал этого сумасшедшего пса, его пахнущий попкорном мех и всепонимающие глаза.

Он ждал меня в моей комнате, свернувшись у изножия кровати и положив морду на книгу «Великий Гэтсби», которую я просматривал прошлым вечером.

«Как насчет прогулки, старина?» – казалось, спрашивали его глаза.

Я сел рядом с ним и погладил его по голове.

– Прости.

И, клянусь, он понимающе кивнул, прежде чем снова опустить морду на мамину старую книгу в мягкой обложке. Он разрывал мне сердце, этот Купер. Мне хотелось схватить поводок и привычной трусцой пробежать с ним по улицам комплекса, а потом, на крутой тропе в конце Кресент-Висты, перейти на стремительный бег. Меня придавила мысль, что мы давно уже не прогуливались так и что я больше никогда не смогу с ним пробежаться.

Я включил плей-лист с песнями Боба Дилана, который слушал, будучи в подавленном состоянии, все лето, и лег поверх одеяла. Я не плакал, но из-за перехватившего горло спазма было больно глотать. Какое-то время я так и лежал – в комнате с опущенными жалюзи, слушая фантастично депрессивную старую музыку и пытаясь убедить себя в том, что хочу, чтобы все стало по-старому. Однако тем днем, сидя на уроке испанского со своими бывшими приятелями, болтавшими ни о чем, я чувствовал полное опустошение. Такое ощущение, что часть меня, наслаждавшаяся общением с ними, испарилась, оставив после себя зияющую пустоту, и я пытался не упасть в разверзшуюся дыру, страшась ее глубины.

Когда мама ровно в полседьмого позвала меня на ужин по внутреннему телефону, я уже почти взял себя в руки. Она приготовила лосось с киноа и капустой кале. Не хочу показаться неблагодарным, но мы с отцом предпочли бы пиццу. Разумеется, мы об этом умолчали. Говорить такое маме ни в коем случае нельзя.

Я очень похож на отца. Те же темные волнистые волосы, хотя у него на висках уже проглядывает седина. Те же синие глаза и маленькая ямочка на подбородке. Правда, отец немного выше меня. Он из тех дружелюбных корпоративных юристов, которые жертвуют кругленькие суммы своему бывшему студенческому братству. У него раскатистый смех, от него всегда пахнет листерином[12], когда-то он играл в теннис, теперь играет в гольф. Такой типаж наверняка вам знаком.

За ужином он постоянно бросал взгляды через плечо – то ли в ожидании телефонного звонка, то ли в надежде на него. Отец работает и в офисе, и дома. Объясняет это трехчасовой разницей с Нью-Йорком. У него даже случаются телефонные конференции в шесть утра. Но на самом деле папа просто хочет казаться важным. Настолько важным, что документы и факс должны быть всегда у него под рукой.

Мои родители тихо обсуждали, что делать с ветвями соседского дерева, нависшими над нашим задним двором, когда в кабинете отца зазвонил телефон. Звонок перешел на голосовое сообщение, и из автоответчика послышались знакомые ноты. Папа бросился к телефону.

– Перестань звонить, маленький ублюдок, – проревел он.

Мама поджала губы, а потом заняла рот киноа, я же чуть не помер от смеха. Устанавливая рабочую телефонную линию, отец, должно быть, чем-то прогневал телефонную компанию, поскольку ему дали не номер, а подлинное сокровище. Помните то время, когда вы впервые обнаружили, что можете сыграть мелодию «У Мэри был ягненочек»[13], набрав определенную комбинацию цифр на клавиатуре телефона? Как раз таки эта комбинация цифр и является папиным рабочим номером.

Какой-то глупый малыш тыкает на кнопки телефона, не понимая, что кому-то звонит. Отец беснуется, но не хочет менять номер, считая это излишней морокой. Мне же происходящее кажется уморительным. Иногда, поздно ночью, я отвечаю на звонок и пытаюсь пообщаться с тем, кто бы там ни был по другую сторону трубки. Чаще всего звонящие не говорят по-английски, но в прошлом декабре один милый парнишка решил, что я – Санта-Клаус, и заставил меня пообещать подарить ему на Рождество слугу. Он меня этим просто убил.

Отец вернулся к столу и с таким невозмутимым видом взял в руки вилку, словно это не он только что орал в трубку.

– Ну что, Эзра, – он улыбнулся той обворожительной улыбкой, которой, вероятно, сверкает на всех приемах выпускников – дарителей Калифорнийского университета, – как тебе новая машина?

– Классная, – ответил я, хотя речь шла о заурядном пятилетнем седане. Нет, я, конечно, не ждал, что отец на свои деньги или на деньги, выплаченные страховой компанией, снова купит мне «Родстер». Но это было бы здорово.

– Запомни, малой: если ты и ее попортишь, я тебя убью. – Он засмеялся, будто невероятно смешно сострил.

Я слабо улыбнулся, так и не поняв, в чем заключалась шутка.

6

ЕСЛИ БЫ ВСЕ действительно было к лучшему, как заявляют окружающие, то счастье можно было бы изобразить в виде системы координат, на которой положительные части осей Х и У представляли бы положительный настрой, а происходящие в жизни события – некие точки. Но это все чушь собачья, поскольку понятие «лучше» количественно неизмеримо. Вот о чем я думал на следующее утро на уроке математики, пока мистер Чой объяснял производные. Ну не перевариваю я этот предмет.

На перемене мне «повезло» стоять в очереди за кофе позади двух без конца хихикающих девятиклассниц. Пихая друг дружку плечами, они то и дело оглядывались на меня, словно желая что-то сказать, но не отваживаясь. Я не знал, как это расценивать.

Они не отходили от кофейной тележки, пока я брал себе кофе, а когда я взял со столика пакетик с сахаром, девушка, что повыше, протянула мне палочку для размешивания.

– Спасибо. – Я терялся в догадках, к чему это все. В прошлом году влюбленные девятиклассницы не обделяли меня своим вниманием, однако теперь мой статус притягательного, но недосягаемого старшеклассника был безвозвратно утерян.

– Привет, Эзра, – хихикнула девушка. – Помнишь меня? Сестру Тоби?

– Да, конечно, – ответил я, хотя вряд ли бы узнал ее в школьных коридорах. Она ничем не отличалась от множества других девятиклассниц: худенькая, с темными волосами, в розовой толстовке и с браслетами в тон им. И тут я понял, что напрочь забыл ее имя.

Я тянул время, молча размешивая в кофе сахар, когда меня похлопали по плечу.

– Доброе утро, – весело сказала Кэссиди. – Кофейная тележка в школе? Круто.

– Здесь не только кофе, но и напитки, – заметил я. – В прошлом году мы устроили кофейный бунт. До этого тут можно было взять только горячий шоколад.

Я представил Кэссиди сестре Тоби – больше из вежливости, – после чего замешкался, не помня, как зовут девушку.

– Эмили, – подсказала она.

– Точно, Эмили, – смутился я и отложил имя в памяти.

Прозвенел звонок, и на лицах девятиклассниц отразилась паника, словно, если они тотчас не помчатся в класс, весь мир рухнет. Все мы такие, когда только переходим в старшую школу из средней.

– Вам разве не пора на урок? – мягко поддразнил их я. – Вы же не хотите опоздать?

Будто по приказу они поспешили прочь. Хихикая и задевая друг дружку плечами.

– Вы же не хотите опоздать, – с усмешкой передразнила меня Кэссиди.

Мальчиковую рубашку не по размеру она сменила на клетчатое и, похоже, старомодное платье. Зато оно обтягивало ее фигурку во всех нужных местах, и она более не выглядела Мужланкой Кэссиди.

Я выбросил пустой пакетик из-под сахара и направился в сторону кабинета ораторского искусства.

– Это называется «тартл», – произнесла Кэссиди, следуя за мной. – Если тебе интересно.

– Что называется «тартл»?

– Пауза в разговоре, когда ты собираешься кого-то представить, но забыл имя этого человека. В Шотландии есть для этого слово: «тартл».

– Потрясающе, – кисло отозвался я. По правде говоря, мне это действительно было интересно, но я все еще злился на Кэссиди за ее выходку на уроке испанского.

– Подожди, – попросила она. – Насчет вчерашнего… Я не знала. Боже, ты, наверное, ненавидишь меня. Разрешаю тебе пронзить мое сердце невидимой стрелой.

Кэссиди остановилась и зажмурилась, словно ожидая, что я подыграю. Когда я этого не сделал, она нахмурилась и снова меня догнала.

– Ты не подумай, я не расспрашивала о тебе специально. Вся школа говорит о тебе. И, кстати, если мы не поспешим, то опоздаем на урок.

– Не я иду с тобой, а ты – со мной, – отозвался я.

Кэссиди прикусила губу. Видимо, догадалась, почему я не проводил ее вчера на урок литературы. Между нами ненадолго повисла понимающая тишина.

– Какой у тебя сейчас урок? – нарушил я ее.

– Ораторское искусство. – Кэссиди изогнула губы в легкой усмешке.

Она, как и я, выбрала этот предмет как меньшее из зол?

– У меня тоже. Слушай, тебе лучше не плестись со мной. Иди вперед.

– Чтобы ты застрелил меня невидимой стрелой в спину? – фыркнула она. – Фигушки.

В итоге мы вместе опоздали на урок.

– Фолкнер! – просиял Тоби.

Он пристроил зад на учительском столе, и на его шее красовался очередной вгоняющий всех в ступор галстук-бабочка. Урок еще не начался, и мало кто сидел на своем месте. Сквозь маленькое окошко в двери я видел в смежной комнате мисс Уэнг, разговаривавшую с учителем журналистики.

Тоби соскользнул со стола и, увидев Кэссиди, чуть не подавился собственным языком.

– Что ты здесь делаешь? – выпалил он.

– Вы знакомы? – нахмурился я, переводя взгляд с одного на другую.

Кэссиди выглядела шокированной, выражение лица Тоби трудно было понять.

– Кэссиди… – Тоби, видимо, хотел что-то сказать, но передумал и закончил фразу по-другому: – Она у нас – первая скрипка.

Кэссиди явно чувствовала себя не в своей тарелке.

– Скрипачка, что ли? – удивился я.

– Он не о музыке. – Она поморщилась, словно эта тема была ей неприятна. – Это термин с дебатов. Не важно.

– Хрена с два, не важно! – не согласился Тоби. – Не могу поверить, что ты перевелась в Иствуд. Ты же перевелась сюда, да? Если да, то это просто фантастика! Все офигеют!

Кэссиди пожала плечами, не желая продолжать разговор об этом.

Мы с ней сели за одну заднюю парту. Спустя несколько минут в класс вошла мисс Уэнг и раздала нам распечатки с описанием курса. Она была молоденькой, едва окончившей магистратуру – такие постоянно теряют контроль над шумным классом и тихо паникуют, пока в кабинет не зайдет и не накричит на всех учитель из соседнего кабинета.

Мисс Уэнг рассказала нам о разных видах дебатов, после чего вызвала Тоби, чтобы он сагитировал нас вступить в дискуссионный клуб.

Тоби неспешно прошел к доске, застегнул пиджак и улыбнулся во все зубы.

– Дамы и господа, – начал он, – полагаю, все мы тут разделяем интерес к выпивке, всяческого рода безобразиям и совместным ночевкам.

С лица мисс Уэнг сошла краска.

– Я, конечно же, веду речь об учебе в университете, где каждый будет иметь возможность позаниматься чем-нибудь недозволенным. Естественно, после того как получит аттестат с особыми достижениями, – поспешно добавил он. – К тому же участие в дискуссионном клубе будет выигрышно смотреться в ваших заявлениях для университета.

Тоби продолжал распространяться о дискуссионном клубе, о поджимающем времени и о школьных отчетных документах («Мы даже хуже команды в гольф!»). Он был хорошим оратором, и я с минуту дивился, почему он никогда не участвовал в выборах в ученический совет. А потом вспомнил про оторванную голову.

Закончив свою речь, Тоби пустил по партам лист, на котором должны были подписаться те, кто примет участие в первом турнире по дебатам в этом году. Когда этот лист дошел до Кэссиди, ее плечи затряслись в беззвучном смехе. Она сдвинула его в мою сторону.

На самом верху листа кошмарным ярко-розовым маркером была выведена такая вот прелесть: «ЭЗРА, МАТЬ ТВОЮ, ФОЛКНЕР, ЙО! (ты должен мне за ссаный энергетик)».

Я покатился со смеху. Сдержаться было нереально.

В кабинете воцарилась гробовая тишина, а Тоби разулыбался так, словно выиграл мировой чемпионат по пинг-понгу. Мисс Уэнг наградила меня хмурым взглядом, и я поспешил прикрыть смех кашлем. Кэссиди наклонилась и услужливо похлопала меня по спине, отчего, к моему глубокому стыду, я и вправду закашлялся.

Когда я наконец перестал и смеяться, и кашлять, случившееся стало в некотором роде событием.

– Прости, – прошептала Кэссиди.

Я небрежно пожал плечами, но, когда она отвернулась, в отместку вписал ее имя в лист и сразу передал его вперед. Остаток урока мы работали в парах, отыгрывая парламентские дебаты. Моей партнершей стала Кэссиди.

– Кого у вас называют «первой скрипкой»? – полюбопытничал я, когда она не проявила желания выполнять учительское задание.

– Тех, кто в каждом раунде турнира занимает первое место.

Я представил себе, каково это: не просто выигрывать, а быть непобедимой. И тут к нам подсел Тоби.

– Привет, – сказал он. – Даже не думай отвертеться от участия в турнире. Не получится.

– Уверен?

– Клянусь могилой своей мертвой хомячихи, лапочки Петунии, – отозвался Тоби. Хомяка у него отродясь не было, так что словам его грош цена. – Мисс Уэнг на перемене дала мне задание: выбрать произвольную тему для урока. На самом деле я не прохожу курс ораторского искусства. Я ученик-помощник мисс Уэнг.

– Значит, ты ее Уэнг-мэн? – спросила Кэссиди, вызвав наш смех.

Меня вдруг поразила мысль, что Кэссиди и Тоби знакомы. Что если кто-то из нас и является посторонним, то это – я.

Прозвенел звонок. Мисс Уэнг сказала нам готовиться к дебатам.

– Я же говорил, – одними губами произнес Тоби.

Класс стал пустеть. Кэссиди, собрав вещи, щелкнула застежками на портфеле. Я в открытую разглядывал ее: волосы, стянутые в косы и уложенные в форме короны, бледную кожу, резко очерченные скулы. Казалось, она вышла из другой эпохи – из той, где покупали военные облигации и спасались от воздушных налетов в глуши. Я не видел никого, похожего на нее, и не мог не глазеть.

– Идем, – позвал ее Тоби, и Кэссиди подняла на него взгляд. – Пообедаем вместе. Фолкнер, ты с нами. Мне не помешает новый подручный.

– Я в «Чипотле» собрался. С Эваном, Джимми и остальными.

Прозвучало это крайне нелепо. Я и сам понимал, что никуда с ними не пойду.

– Ну да, конечно, – заржал Тоби. – «Нет» не принимается. Идемте скорее, ибо мой гарем не начнет трапезничать, пока я не осчастливлю его своим присутствием.

7

ВЫЙДЯ ВО ДВОР, я понял, как сильно просчитался: Джимми и Эван не пошли ни в какой «Чипотле». Все мои бывшие дружки остались на обед в школе. Я видел их за нашим столиком у стены. Парни из команд по водному поло и теннису теснились за ним, едва умещаясь, да еще и с подружками на коленях. Шарлотта с девчонками из группы поддержки сидели на стене, попивая диетическую колу и размахивая голыми ножками. Наша компания претерпела легкие изменения, но это не имело значения. Важным было само место – тот самый столик, от которого смех разносился по всему двору, и каждый слышавший его жалел, что не в курсе шутки.

– Здорово, Капитан! – крикнул Люк Шеппард, увидев Тоби, и помахал рукой.

Я чувствовал, что все смотрят на нас, пересекающих двор: на Тоби с его галстуком-бабочкой, на Кэссиди с ее короной из кос и на меня, натянувшего рукав черной толстовки на ручной бандаж и делавшего вид, что трость мне не особо-то и нужна.

Тоби провел нас к одному из лучших столиков, расположенных в верхней части двора. Тот был рассчитан на восемь человек и стоял под серым пляжным зонтом. За ним сидели самые большие оригиналы нашей школы.

– Познакомься с нашей выдающейся командой по дебатам, – сказал Тоби.

На секунду я подумал, что он шутит.

За столиком сидел президент киноклуба, Люк Шеппард, в хипстерских очках и с фирменной ухмылкой на губах. В прошлом году вся школа зачитывалась блогом под названием «Автонастройка директора», и, хотя Люк никогда не признавался в том, что ведет этот блог, все и так это знали. Рядом с Люком сидел Сэм Мейфилд, выглядевший так, будто ехал из загородного клуба и по дороге заблудился. Сэм метил в адвокаты, учился в одиннадцатом классе и был главой школьных республиканцев. Напротив Сэма попивал «Ред булл» и играл в какую-то игру на своем айпаде Остин Новелли, графический дизайнер школы. Он варганил обложки для ежегодников и эскизы для школьных толстовок. В десятом классе он запустил интернет-магазин футболок.

Дружки Тоби представлялись мне кучкой неприметных отличников, скооперировавшихся из-за общественной необходимости и старавшихся не отсвечивать. А тут вдруг такие ребята.

– Смотрите, кого я нашел, – радостно заявил Тоби.

У Люка отпала челюсть. Сэм недоверчиво хмыкнул.

– Да неужто это сама Кэссиди Торп, – протянул Остин, смахнув с глаз прядь светлых волос. Он даже не оторвал взгляда от планшета. – Что, черт возьми, ты здесь делаешь?

Кэссиди широко улыбнулась.

– Заканчиваю школу, чтобы двигать по жизни дальше. Как и все вы. И как, блин, так вышло, что я не слышала о кофейной тележке в вашей школе?

Она села возле Тоби, достала упаковку крекеров с арахисовым маслом и похлопала по скамейке рядом с собой. К счастью, это был конец скамейки. У меня мелькнула мысль: Кэссиди специально оставила для меня место, чтобы мне не пришлось просить кого-нибудь двигаться?

– Ах да, – немного театрально воскликнул Тоби, сделав вид, будто забыл о том, что меня тоже надо представить. – Фолкнера вы и так все знаете.

– Привет, – смутился я, заняв предложенное место.

Люк одарил Тоби красноречивым взглядом. Видимо, мое присутствие за их столом должно было быть одобрено им.

Я не принес себе поесть и, нацепив солнцезащитные очки, наблюдал за тем, как все ковыряются в своих тарелках. Обед начинается в полдвенадцатого, однако в это время дня еще подаются бутерброды на завтрак – забавно, да? Я бросил тоскливый взгляд на очередь в нижней части двора – бесконечную цепочку из девяти- и десятиклассников.

– Налетайте. – Фиби Чанг поставила на стол пластиковый контейнер с кексами. В ее волосах выделялась розовая прядь, а пирсинг в носу сверкал в солнечных лучах. – Стащила их из канцелярии. У школьной медсестры сегодня день рождения.

Она глянула через плечо, словно ожидая, что ее вот-вот застукают. Тоби сразу сцапал ванильный кекс.

– Прикольно выйдет, если они отравлены, – заметил он. – Кстати, Фиби, это – Кэссиди. Эзру ты знаешь.

Фиби, купавшаяся в лучах славы, принесенной ей кражей кексов, глянула на меня и чуть не уронила холодный чай.

– Мать честная! Опоздала всего на пять минут и чуть не проворонила самую чумовую рокировку мест в анналах нашего двора.

– Не знал, что ты интересуешься аналом, Фиби, – подмигнул ей Люк.

Она взяла кекс, провела по глазури языком и с едкой улыбочкой протянула его Люку.

– Изголодался, Шеппард? Займись кексом.

Люк в ответ со смаком откусил от кекса кусок. Мне стало интересно, как давно они встречаются. На самом деле Фиби была не отъявленной воровкой кексов, а редактором школьной газеты.

– Ну и как тебе, Эзра, вампирское житие-бытие? – спросила она, сев рядом с Люком.

Тоби фыркнул, Кэссиди прыснула с набитым ртом.

– И нечего на меня так смотреть, – продолжала Фиби. – Сам напросился. Бледная кожа, черная одежда, никакой еды и весь из себя такой мрачный. Прикольно же! Тебе нужно намазать кожу блеском и зажать в уголок какую-нибудь невинную девятиклассницу.

– Отличная идея, – согласилась Кэссиди. – Еще сказать ей, что ты – опасный монстр. И не забыть упомянуть о том, как вкусно пахнет ее кровь.

– И получить по морде, если окажется, что у нее как раз те самые дни, – пробормотал я, и все засмеялись.

– Ты забавный. – Фиби отдала мне последний шоколадный кекс. – А я всегда думала, что твои дружки ржут над своим пердежом.

– Девяносто процентов мужского населения Иствуда ржут над своим пердежом, – отозвался Тоби. – Включая присутствующих здесь.

– Сколько очков я потеряю, если прямо сейчас пущу газы? – улыбнулся Люк.

– Только посмей это сделать! – предупредила Фиби, благоразумно отодвинувшись от него.

Я снял со своего кекса обертку и бросил взгляд на столик бывших друзей, где Шарлотта залезла на колени к Эвану. Она печатала на мобильном, по ее плечу рассыпались собранные в хвост волосы, на бедре лежала ладонь Эвана. Шарлотта подняла глаза и увидела, что я на нее смотрю. Она пихнула Эвана локтем, и тот с удивлением глянул на меня – не ожидал увидеть меня за другим столом. Но, похоже, их это нисколько не волновало, так как через секунду они уже целовались взасос.

– Пойдем-ка, новенькая, сходим в дамскую комнату, – поднялась Фиби.

Как только они ушли, Люк тихо рассмеялся и покачал головой.

– Кто-нибудь объяснит мне, зачем моя девушка ушла в туалет с Кэссиди Торп?

– Я ничегошеньки не знаю о тонкостях женского поведения в стаях, – ответил Сэм. – Зато я точно знаю, что нам придется расширить список гостей на пятницу.

Люк хмуро посмотрел на Сэма.

– Прости, – пробормотал тот, бросив в мою сторону виноватый взгляд.

– Какого черта? – заговорил Остин. – Сначала она куда-то испарилась, а теперь очутилась в Иствуде? Бред какой-то.

– Что именно из этого – бред? – спросил я.

– Да все. – Тоби скомкал обертку от кекса. – С другой стороны, в этом вся Кэссиди. Помнишь, я сказал, что она непобедима в дебатах? Самое интересное не это, а то, что она даже не пытается победить. Заявляется на турниры в одежде, вопиюще нарушающей дресс-код, устраивает пикник в лифте и даже не удосуживается прийти на церемонию награждения. Сначала она проходит конкурс, чтобы попасть в невероятно снобскую частную школу, а потом – в прошлом году – бросает ее. Выигрывает региональный турнир и отказывается от участия в чемпионате штата за четыре дня до турнира. По слухам, она внезапно оставила школу и просто исчезла.

– Вы спрашивали у нее, как так вышло?

– Как будто от Кэссиди можно добиться прямого ответа, – рассмеялся Тоби.

– Возвращаются, – тихо сообщил Остин, кивнув на Фиби и Кэссиди.

Все с виноватым видом повернулись в их сторону. Я же смотрел совершенно в другом направлении – на спектакль, устроенный Шарлоттой и Эваном, а точнее – на их страстно-слюнявый поцелуй на публику.

Снова присоединившись к нам, Фиби глянула на мой недоеденный кекс и успокаивающе похлопала меня по ладони.

– Не переживай, – поддразнила она меня. – Если тебя мучает голод, в кабинете медсестры всегда найдется первая положительная.

8

НЕ ЗНАЮ, знакомо ли вам то чувство омерзения, какое вызывает человек, стоящий за вами в очереди и чавкающий прямо у вас над ухом? Когда кажется, что он делает это специально, и вы ощущаете себя тряпкой, поскольку вам приходится молча это терпеть. Примерно то же самое чувство я испытывал, глядя на целующихся Эвана и Шарлотту. В этом было что-то настолько глубоко и лично оскорбительное, что смотреть на них было невыносимо, хотя первоначальный шок и заставил поверить, будто мне все равно.

В общем, вынужден признать: глубоко в душе я прекрасно сознавал, почему решил сесть с Тоби, а не со своей бывшей компанией. Всю неделю я, как и летом, всячески избегал своих старых дружков. Похоже, их это озадачивало и обижало. Я не понимал почему. Ну не могли же они в самом деле думать, что я приду играть в пейнтбол, или поучаствую в неожиданном сплаве по реке, или каких других забавах, о которых они исправно сообщали мне по мобиле. Да ни один из них ни разу не навестил меня в больнице.

В любом случае Эван и Шарлотта теперь были вместе. И были вместе по меньшей мере несколько месяцев. По идее, они должны были возглавить список старшеклассников, на которых стоит поглазеть. Но вместо этого всеобщее внимание приковывал я. А когда все не перешептывались, таращась на меня, они перешептывались, таращась на Кэссиди.

По всей школе со скоростью света разлетелись слухи о том, о чем мне лишь вскользь намекнули члены дискуссионного клуба: что Кэссиди пришла на турнир по дебатам, прикинувшись парнем и нацепив фальшивые усища, и тем не менее выиграла. Что она организовала флешмоб, в котором поучаствовало свыше сотни людей. Они явились на кладбище Сан-Франциско переодетыми в зомби и устроили грандиозную битву подушками. Что у испанского продавца быстрой моды можно купить футболки с принтом лица Кэссиди в стиле поп-арт. И что она летом позировала для обложек на подростковые романы.

В нашем крошечном городке, в котором никогда и ничего не случается, Кэссиди казалась диковинкой, возможно, эти истории были выдумкой, но произойти такое могло именно с ней.

Кэссиди никак не показывала, что эти слухи дошли до нее. И, насколько мне известно, действительно ничего о них не знала. Нашей собиравшейся за обедом группке было что обсудить и без обмусоливания жалких сплетен. Сидеть с такими ребятами было здорово, хотя я бы с радостью обошелся без лицезрения публичных любовных прелюдий Шарлотты и Эвана.

В четверг вечером я должен был встретиться с мисс Уэлш, моим консультантом: такие встречи – неотъемлемый элемент старшей школы. Конечно же, я опоздал, так как забыл тетрадь по математике в приемной своего физиотерапевта, а вспомнил об этом уже на полпути к школе.

Мисс Уэлш была настолько добра, что даже не обратила внимания на мое опоздание. После чего я сидел в ее кабинете на самом неудобном стуле на свете и с вежливой улыбкой слушал лекцию о суперважности внеурочной деятельности в выпускном классе и необходимости своевременного обращения к учителям за рекомендательными письмами для университетов. У меня не хватило духу сказать ей, что внеклассная нагрузка физически для меня невозможна и что, боюсь, миссис Мартин может украсить мое рекомендательное письмо праздничными ароматными марками с изображением Снупи.

Когда я наконец сбежал от нее, пообещав просмотреть брошюры ближайших к дому университетов, в которые не имел ни малейшего желания поступать, я был совершенно измотан. Меня утомляла одна лишь мысль о заполнении университетских заявлений. Никогда не думал, что мне придется этим заниматься. Я ждал приглашения в студенческую команду по теннису от одного из ближайших университетов штата. Отец рассказывал мне истории о своем студенческом братстве. Советовал мне стать президентом студенческого общежития, потому как в будущем это производило бы огромное впечатление на моих работодателей. В то время я с легкостью мог вообразить всю свою распланированную жизнь: спорт в университете, президентство в братстве, деловая профессия, где я буду при костюме и галстуке, и поездки с друзьями на выходных к озерам Биг-Бэр или Тахо. Это, конечно, не все, что я себе представлял, но вы поняли основную идею: безукоризненно-заурядная жизнь для безукоризненно-заурядного «золотого мальчика».

– Эзра? – вырвал меня кто-то из мыслей.

Это была Кэссиди. Она спускалась по лестнице в синем сарафане под цвет ее глаз.

– О, привет, – выдавил я улыбку. – Тоже встречалась со школьным консультантом?

– К несчастью, да. Мистер Чой напрочь лишен чувства юмора.

– Слышал, ему нравятся шутки с математическими уравнениями.

– Ага. Он, наверное, только с тангенсов и кончает.

– Жестко ты.

Кэссиди пожала плечами, и мы направились к стоянке.

Был поздний час. Пока я сидел с мисс Уэлш, стемнело. Кампус купался в медовом свете от горящих на стадионе прожекторов, горы казались сплошной тенью.

– Завтра пятница, – напомнила Кэссиди, как будто кто-то из школьников может об этом забыть. – Интересно, чем в выходные будут заниматься крутые ребята из нашей школы.

– Джимми закатывает вечеринку. Не пройдет и пары часов, как кто-нибудь, надравшись, скинет в бассейн пивной бочонок.

– Ух ты! Звучит страшно весело, – закатила глаза Кэссиди.

– А чем ты занималась в пятничные вечера до того, как переехала сюда?

Она покачала головой, немного помешкала, а потом сумбурно рассказала о тайных вечеринках, устраиваемых в научных лабораториях в ее школе-интернате.

– Нам приходилось тайком выбираться из общежития по старым коммуникационным тоннелям. Ожог от трубы считался чем-то вроде знака отличия. Думаю, начало этому в свое время положили друзья брата. Наверное, все это звучит глупо.

– Ничего подобного.

Вот пивная вечеринка Джимми в честь возвращения в школу – глупость. Только я об этом промолчал.

Вечером кампус, окруженный мягкими склонами гор, дарил ощущение покоя. В город вели две узенькие полосы дороги. На склонах росли сотни деревьев авокадо. Изредка спускавшиеся с гор койоты наводили страх на жителей ближайшего жилого комплекса.

Живущим здесь людям нравилось собираться толпой, чтобы прогнать койота обратно в его авокадную рощу, избавиться от нарушителя спокойствия нашего идеального маленького общества. Приключений здесь никто не искал. Их сразу же спроваживали.

Мы с Кэссиди дошли до парковки. Там стояла только моя «Вольво», тюнинговая «Хонда» Джастина Вонга и фургон с привязанной сверху доской для серфинга.

– А где твоя машина? – удивился я.

Кэссиди рассмеялась.

– Мой велик тут же.

И точно, к стойке крепился красный велосипед. Хороший модернизированный велосипед фирмы «Канондейл». Правда, тогда я мало что знал о велосипедах.

– Хм, – уставился я на него.

– Что?

– Ничего. – Воображение нарисовало крутящую педали Кэссиди, мчащуюся на велосипеде мимо клубничных полей. Я еле сдержал улыбку.

– Чтоб ты знал, я забочусь об окружающей среде! – с жаром воскликнула она. – И стараюсь не оставлять после себя «углеродный след».

Я мгновение обдумывал услышанное.

– Пассажир машины тоже ведь не оставляет «углеродный след»?

– Угу.

– Тебя подвезти?

Не знаю, с чего я вдруг решил это предложить. Мои слова мне самому почему-то показались нескромными.

– Здесь бывают койоты, – добавил я неловко, заполняя молчание. – Ночью они иногда спускаются с гор, и я не хочу, чтобы на тебя напали.

– Койоты? – нахмурилась Кэссиди. – Это же волки?

– Ведущие ночной образ жизни, – уточнил я.

– Тебя точно не затруднит меня подвезти?

– Я ведь сам это предложил.

– Хорошо, – согласилась Кэссиди.

В порыве глупого благородства я сказал Кэссиди садиться в машину, пока сам разберусь с велосипедом. И чуть не помер, убирая эту хреновину в багажник.

– Спасибо, – поблагодарила меня Кэссиди, когда я занял водительское сиденье.

– Не за что. – Я потянулся к ремню безопасности. – Где ты живешь?

– В Терис-Блафс.

– Недалеко от меня. Я живу в Роузвуд, практически рядом с тобой.

Кэссиди пристегнулась, и я включил заднюю передачу. Мы были совершенно одни на пустой парковке, из-за этого остро ощущалась интимность момента.

– Получается, нас разделяет парк? – спросила Кэссиди.

– Ага. Окно моей спальни как раз выходит на него.

– И мое, – улыбнулась она. – Может, мы даже можем заглянуть в спальни друг друга.

– Постараюсь на следующей неделе не забыть закрыть жалюзи, а то я задумал двойное убийство. – Я включил дальний свет на повороте с плохим обзором.

– Ты мне нравишься таким.

– Каким? – Я выехал на Иствудский проспект.

– Разговорчивым. Ты сдерживаешься, когда вокруг слишком много людей.

Я включил поворотник – вдруг койотам интересно, куда я поверну на безлюдном перекрестке, – и обдумал слова Кэссиди. Мне кажется, что молчание безопасно. Слова могут подвести тебя, если ты их неверно подберешь, а также могут обесценить сказанное, если ты с ними переборщишь. С шутками можно сильно дать маху, с историями – страшно наскучить. А я рано понял, что ни мое чувство юмора, ни вещи, которые кажутся мне захватывающими, не нравится моим друзьям.

– Я не сдерживаюсь. Просто не могу поделиться ничем интересным.

Кэссиди кинула на меня недоверчивый взгляд.

– Прости, но я на это не куплюсь. Временами ты так маньячно улыбаешься, словно на языке у тебя крутится чумовая острота, но ты боишься произнести ее вслух, поскольку никто ее не поймет.

Я пожал плечами и, повернув на Кресент-Висту, встал на светофоре, на котором переключение сигналов происходит не раньше чем через целую вечность.

– На самом деле я даже не знаю, что хуже, – продолжала Кэссиди. – Когда смеются над несмешным или когда не смеются над смешным.

– Первое, – мрачно отозвался я. – Спроси у Тоби.

– Ты об отрезанной голове?

Она спросила это будничным тоном, словно речь идет о неправильных глаголах или клятве верности.

– Он тебе рассказал?

– В прошлом году, на одном из турниров по дебатам. Мы сидели на балконе под тентом из простыней, и я пожаловалась, что никогда не была в Диснейленде. По мне, так это ко́ра такая! С тех пор я зову его «Ловец над пропастью».

Я покачал головой на ее ужасный каламбур к сэлинджеровскому «Ловцу во ржи» и включил радио, пытаясь не думать о Кэссиди и Тоби, проводивших ночи в компании друг друга в каком-то отеле, и скорее всего в пижамах. В динамиках тихо играла песня группы The Shins, светофор никак не переключался на зеленый сигнал, и я все ждал, когда Кэссиди прервет молчание. Вместо этого она вытащила из чашкодержателя соломенную обертку и начала складывать из нее маленькую звезду.

– Загадай желание, – положила она звездочку на ладонь.

Кэссиди заливало золотистое свечение уличного фонаря, и меня внезапно как током ударило: до чего же она красивая! Как я умудрился не замечать этого столько дней? Ее волосы были убраны в хвостик, но лицо обрамляло несколько медных прядей. Глаза сияли весельем. Кофта соскользнула с одного плеча, открыв взгляду пурпурную лямку бюстгальтера. Кэссиди была умопомрачительно естественна и непринужденна и никогда, даже через сотни лет, не выбрала бы меня. Однако за следующие несколько минут я утешил себя мыслями, что надежда у меня, пусть и малюсенькая, но все-таки есть.

Охранник у ворот жилого комплекса Кэссиди устроил мне допрос с пристрастием, чуть не уморив нас своим занудством. Убедившись наконец, что мы не собираемся сеять хаос на мирных улицах пригорода, он открыл ворота, и я въехал на территорию Терис-Блафс.

Этот жилой комплекс мало чем отличался от моего. Дома стояли на приличном расстоянии от дороги, и к ним вели круговые подъездные дорожки. У всех зданий – балконы, сделанные скорее для украшения, нежели для того, чтобы ими пользовались. Я насчитал четыре типа домов, повторявшихся как в компьютерной анимации. Малышня нарисовала что-то на дороге, и я проехал по рисунку с неприятным чувством, словно разрушаю построенный детьми замок из песка.

– Как к тебе проехать? – спросил я Кэссиди.

– Ты что, оттягиваешь возвращение домой? – Ее лицо бледнело в свете уличных фонарей, в глазах читалась серьезность.

– Да, – признался я. Мне представилась мама, сидящая в гостиной, смотрящая новости и переживающая обо всем на свете. И папа в своем кабинете, с остывающей под рукой чашкой чая, печатающий записки по очередному делу. Представилась моя комната, которая после трех месяцев ночевок в гостевой внизу более не ощущалась моей.

– У меня есть идея, – сказала Кэссиди. – Как насчет того, чтобы поехать куда-нибудь прогуляться? Прямо сейчас?

– Это же Иствуд. Где тут гулять?

– В парке. Там ты сможешь показать мне окно в своей спальне, а я тебе – в моей.

– Ладно, – согласился я, разворачиваясь на детском рисунке.

Охранник у ворот недобро глянул на меня. Кэссиди хохотнула и, когда мы отъехали на приличное расстояние, показала ему средний палец. Он этого не видел.

– Терпеть не могу этого болвана, – поморщилась она. – Ты читал Фуко? Ох, о чем это я. Конечно же, ты не читал Фуко.

– Да я вообще ничего не читаю, – невозмутимо отозвался я, и Кэссиди рассмеялась.

– Что ж, мистер Сила-есть-ума-не-надо, позволь мне тебя просветить. Был такой философ тире историк, которого звали Фуко. Он писал о том, что общество похоже на идеальную тюрьму паноптикум. В этой тюрьме ты можешь находиться под постоянным наблюдением, но поскольку ты никогда не знаешь, наблюдают за тобой или нет, то в любом случае следуешь правилам.

– А как тогда понять, кто – надзиратель, а кто – заключенный? – спросил я, заехав на пустую парковку.

– Так в том-то и дело. Сами надзиратели тоже являются заключенными. Идем на качели. – Кэссиди выскочила из автомобиля прежде, чем я успел поставить его на ручник.

– Подожди, – крикнул я.

Она развернулась ко мне. Ее платье волновалось на теплом ветру.

Я запер машину и, сгорая от стыда, признался:

– Вряд ли я смогу качаться на качелях.

– Тогда будешь качать меня.

Кэссиди так рьяно рванула к маленькой детской площадке и цветастому игровому комплексу, словно мы с ней участвовали в забеге. Я с опаской ступил на песок у качелей, и моя трость погрузилась в него, точно держатель пляжного зонтика. Кэссиди скинула босоножки, завязала кофту на поясе и прыгнула на качели. Сердце щемило оттого, какой потрясающе красивой она была в своем синем платье, босоногая, с выбившимися из хвостика волосами.

– Иди сюда, – позвала она, крутанувшись на качелях так, что цепи захлестнулись иксом. – Толкай!

Я положил ладони на ее полуобнаженную спину, тяжело сглотнул, подтолкнул ее и потерял равновесие. Восстановив его, встал так, чтобы не растянуться.

– Еще! – крикнула Кэссиди.

И я продолжил ее раскачивать. Она взлетала все выше и выше, и, если честно, я будто чуток взлетал вместе с ней.

Вскоре моя помощь ей уже была не нужна. Кэссиди качалась, поднимаясь ввысь, и цепи бились о верхнюю перекладину.

Она откинула голову, улыбнулась мне и пообещала:

– Мы сбежим из паноптикума вдвоем.

И спрыгнула с качелей.

Они сразу перекрутились, потеряв седока, а Кэссиди, со смехом пролетев вперед, приземлилась на ноги у края песочного пяточка.

– Это мы так сбежали? – поинтересовался я.

– Какой там! Все еще впереди.

Я присел на качели, чтобы скрыть свою хромоту. Кэссиди, заняв соседние, выводила пальчиками ноги замысловатые узоры на песке.

– Видишь тот дом, справа от самого высокого дерева? – нарушил я молчание.

– С двумя дымоходами?

– Да. Моя спальня с бутафорским балконом. И она прямо над бассейном с бутафорским водопадом.

Мои слова вызвали у Кэссиди легкую улыбку.

– Я буду посылать тебе тайные сообщения. Азбукой Морзе. Своим «Хелло, Кити» фонариком.

– Хорошо. Ловлю тебя на слове.

Внезапно загудел мобильный Кэссиди. Она достала его из кармана, и я мельком увидел фото-заставку: Кэссиди со взрослым парнем. Их лица перекрывал перечень пропущенных звонков.

– Мне пора возвращаться, – поднялась она. – Откроешь багажник? Достану велосипед.

– Я тебя подвезу.

Кэссиди покачала головой.

– Я лучше на велосипеде. Мама и так уже зла. Я отвыкла от жизни дома: забываю отчитываться, что со мной все в порядке.

– Ну, смотри сама.

– Увидимся в школе. – Она вдруг кровожадно улыбнулась. – Если, конечно, на меня не нападут ночные волки. А то придется тебе всю жизнь мучиться чувством вины.

Кэссиди подобрала босоножки и перебежала лужайку. Провожая взглядом ее силуэт, я думал о том, что обычно у меня с девушками на свидании все складывалось по-другому.

9

НАВЕРНОЕ, лучше поведать вам, как я начал встречаться с Шарлоттой Хайд. Я попросил ее стать моей девушкой в начале одиннадцатого класса – в октябре, в знойный выходной, когда мы всем скопом отправились на Лагуну-Бич. Собралась наша обычная компания из пятнадцати человек, набившихся в несколько машин.

Джимми взял кулер с пивом, купленным по удостоверению его старшего брата. В своей типичной манере он забыл взять что-то, чем бы это самое пиво можно было прикрыть, и парням приходилось бегать с банками в общественный туалет. Копы, сидевшие в машине на бульваре Бич, должно быть, решили, что их всех прохватило.

Девчонки, как обычно, хотели лишь позагорать. Они только и лежали в шезлонгах, полистывая журналы. Я лично поражался тому, с какой охотой люди предавались тем же «развлечениям», от которых страдали пассажиры в полете на самолетах.

Двенадцатиклассники из нашей компашки отправили меня с Эваном жарить сосиски на общественном гриле возле вышки спасателей. Эван ворчал, недовольный тем, что из него делают мальчика на побегушках, у меня же на душе царило спокойствие. Местечко было тихое, плавки подсыхали на идущем от углей жаре, солнце рассыпало по воде свои блики. Год только начался, и нас ждало много всего интересного.

Когда мы поели сосиски на булочках для гамбургеров («Никто, блин, не сказал мне, какие булки брать», – оправдывался Эван) и недовольные этим девчонки обиделись, Бретт Мастерс, капитан команды по водному поло, бросил вызов теннисистам – сыграть в волейбол пять на пять.

Они разгромили нас, поскольку ребята из команды по водному поло частенько тренируются на волейбольной площадке и игроки знают, как передавать друг другу чертов мяч. Чисто по счастливой случайности мне удался довольно эффектный атакующий удар. Джимми же с Эваном настолько окосели с пива, что гораздо интереснее было наблюдать за тем, как они вечно промазывают и матерятся сами на себя.

Пока мы играли, солнце начало садиться и от воды подул холодный ветер. Девушки надели платья. Шарлотта расстегнула лиф от купальника и, как по волшебству, вытащила его из-под платья. Поймав мой зачарованный взгляд, она улыбнулась.

– Эзра, иди сюда, – позвала она, очаровательно надув губки.

Я послушно подошел.

– Мы тут с Джилл нашли в журнале интересный тест, который помогает определить, нравишься ли ты парню, – сказала она, и не успел я и глазом моргнуть, как девчонки усадили меня в центре своих ярко-розовых пляжных полотенец и заставили отвечать на вопросы теста. Вопросы были дурацкими, и, когда мы наконец дошли до последнего, Шарлотта настояла на просмотре моего гороскопа.

– Упрямые Тельцы, вполне возможно, встретят свою любовь! – прочитала она и нахмурилась. – Что думаешь?

– Что ты узнала множественное число слова «телец», – пошутил я.

Шарлотта сделала вид, будто расстроена тем, что я не воспринимаю ее слова всерьез.

О том, что я нравлюсь Шарлотте, я подозревал с конца десятого класса, но в тот день на пляже впервые почувствовал: она флиртует со мной не ради забавы, а с далеко идущими намерениями.

– Ты такой милый, – промурлыкала она, прижавшись к моему плечу – мы сидели на ее полотенце. – Жаль, еще к Стейси не охладел.

Мы со Стейси Гуффин расстались месяцем раньше по непонятным для меня причинам, в которых я не собирался разбираться. Она нанесла мне психическую травму своим DVD-марафоном «Секса в большом городе» – я-то думал, что иду к ней домой за чем-то более оргазмическим, чем туфли. Может, ей хотелось порвать со мной, чтобы потом жаловаться на своего бывшего парня подружкам? Я, честное слово, не знаю.

– Поверь мне, – глянул я сверху вниз на высоко заколотые длинные светлые волосы и бесконечные загорелые ноги, припорошенные песком, – я давным-давно к ней охладел.

О Шарлотте я тогда знал только то, что она красивая, сексуальная и всегда носит в сумочке жвачку, которую с улыбкой предлагает мне, словно купила ее специально для меня. Я не знал, что она слушает айпад на кухне, выпекая затейливые печенья и кексы по рецептам, вычитанным в кулинарных блогах для гурманов, и считает плохой приметой поедание сырого теста. Не знал, что она танцует с трех лет и еще до школы стала заниматься вместе с мамой йогой. Не знал, что она собирает все, связанное с божьими коровками. Не знал, что мы будем вместе больше восьми месяцев, – это самые долгие отношения, какие были у меня в старшей школе.

Мы прошлись с ней в другой конец пляжа, где камни уходили в воду и образовывали приливную заводь. Шарлотта замерзла и, надев мою теннисную толстовку, то и дело подергивала ее рукава. Я втайне радовался этому: так она виделась мне реальной девушкой, а не миражом.

Мы забрались на камни, ощущая под ногами раковины усоногих раков. Друзья уже собирались домой, и меня охватило странное и волнительное ощущение. Казалось, еще чуть-чуть и момент будет упущен. Эван подхватил кулер и вытряхнул его содержимое на голову Джимми. У нас с Шарлоттой оставалось всего минут пять на то, что увлекло нас ото всех остальных.

– Я рада, что ты не полный придурок, – сказала Шарлотта. Она вытащила свой мобильный из кармана моей толстовки и напечатала сообщение.

– Ну спасибо.

– Не подумай ничего плохого. – Шарлотта оторвала взгляд от телефона и виновато улыбнулась. Ее волосы развевались на ветру, переносица порозовела на солнце. – Прости. Джилл хотела знать, куда я положила ее крем от загара. Я о том, что нам с тобой словно суждено встречаться друг с другом. Самой популярной девчонке и самому популярному парню из одиннадцатого класса.

– Я не самый популярный одиннадцатиклассник, – возразил я, опустив взгляд.

– А кто ж еще, если не ты? Привела бы я тебя сюда, если бы это было не так!

– Так это ты привела меня сюда? – поддразнил я ее, приподняв бровь.

– Да, я. А теперь замолчи и поцелуй меня.

Я замолчал и поцеловал ее. Она пахла лосьоном для загара и любимым моющим средством моей мамы. Я чувствовал на языке вкус клубничной помады и диетической содовой. Нам было шестнадцать, и мы обнимались полуобнаженные, пусть и на пляже.

– Итак? – Лукаво улыбнулась Шарлотта, когда мы разорвали поцелуй.

– Оставь себе мою толстовку. Она тебе очень идет.

– Эзра! – насупилась она и приняла выжидающую позу, уперев руку в бедро.

– Эм… ты будешь моей девушкой?

– Конечно. – Шарлотта победно улыбнулась и снова меня поцеловала, обхватив за пояс нежными и теплыми руками. – М-м-м, ты милашка. Нам нужно пройтись по магазинам. В новеньких джинсах ты будешь выглядеть отпадно.

Вот и весь романтический сказ о дне, заполненном пивом, поглощенным в общественном туалете, разгромом в волейболе парнями из водного поло, поцелуем девушки у приливной заводи и непониманием того, во что я себя втянул.

В девятом классе на уроке естествознания мы изучали параграф по экологии, и, не сумев впечатлить мистера Геша своими поверхностными знаниями о круговороте воды в природе, я ради дополнительных баллов прочитал Стейнбека, «Море Кортеса». Стейнбек писал о том, что приливные заводи впечатляюще демонстрируют взаимосвязь всего сущего в постоянно расширяющейся вселенной, пронизанной эластичной струной времени. Он сказал, что хорошо оторвать взгляд от приливной заводи и посмотреть на звезды, а потом опять взглянуть на их отражение в воде. Возможно, все сложилось бы по-другому, если бы я в тот день на пляже последовал его совету, но я этого не сделал. Я любовался не природой, а Шарлоттой и вместо звезд потом увидел лишь новые спортивные куртки.

10

ПЯТНИЦА ВСЕГДА ощущается по-особенному. С ее приходом ты чувствуешь приятное волнение вкупе с облегчением, принесенным еще одной прошедшей неделей. Даже друзья Тоби, которые, по моему мнению, ничем захватывающим в выходные не занимались, в тот первый пятничный обеденный перерыв пребывали в благодушном настроении.

Люк, Остин и Фиби уже сидели за столом, когда я вышел во двор. Люк обнимал Фиби, та ела «Поп-тартс», Остин же был поглощен какой-то портативной игровой приставкой.

– Нет, нет, плохой портал! – ругался он, не видя и не слыша ничего вокруг. – Хватит… сраный… агррх! В рот те ноги, сукин ты кот!

Фиби вздохнула и вдруг как закричит:

– Караул! Караул! Остина бомбит!

Тот и бровью не повел.

– Сказала же вам: он весь в игре.

– Я что-то пропустил? – опустился я на скамейку.

– Говорят, Джимми устраивает сегодня пивную вечеринку, – ответил Люк в своей саркастичной манере, дающей мне знать, что он все еще не в восторге от моего присутствия за их столом. – Естественно, это вечеринка Первого Уровня.

Так мои друзья называли свои маленькие эксклюзивные развлечения.

– Да, слышал об этом. Это как в «Скотном дворе».

– Может, в «Зверинце»? – уточнил Люк. – Если ты про фильм о студенческих вечеринках.

Я покачал головой.

– Нет, я о «Скотном дворе»[14]. Ну, знаешь: все животные равны, но некоторые равнее других.

Фиби засмеялась и, высвободившись из объятий Люка, выбросила обертку от печенья.

– Эзра, ты ведь возьмешь меня на вечеринку к Джимми? – спросила она, состроив умоляющее выражение личика.

– Конечно, – подыграл я ей. – Что возьмем с собой в подарок хозяину дома: бутылочку вина или набор из сыров?

Люк отщипнул кусочек от печенья Фиби, и она негодующе взвизгнула, не ответив на мой вопрос.

– Как жизнь, миньоны? – Тоби поставил на стол огромный кофейный термос. – О, это «Мортал Портал 3»?

Остин и на это не прореагировал.

– Он весь в игре, – пояснила ему Фиби. – Вот скажите, чего это парни так подсаживаются на видеоигры? Неудивительно, что печатное слово – мертво.

– Я читаю, – возразил Тоби. В этот момент к нам присоединились Сэм с Кэссиди, поедая свежую выпечку из столовой. – Вчера вечером, например, я читал о том, как можно при помощи магнитов поднять в воздух лягушку.

Фиби, не впечатленная этим, закатила глаза.

– Гипотетически? – заинтересовалась Кэссиди. – Или это научно доказано?

– Научно доказано, – победоносно заявил Тоби. – Учеными, получившими Нобелевскую премию.

– Как, по-вашему, сколько пива выхлебал один международно признанный ученый перед тем, как повернуться к другому с вопросом: «Чувак, ставлю двадцать баксов на то, что смогу при помощи магнита поднять в воздух лягуху?» – спросил Сэм.

– Ну и каким же магнитным зарядом? – поинтересовалась Кэссиди. – Положительным или отрицательным?

– Считаешь себя очень умной, да? – поддразнил ее Тоби.

– Что ты. Я только учусь, – ответила Кэссиди.

Все дружно хмыкнули.

Прозвенел звонок.

У нас с Кэссиди был совместный урок литературы. Вообще-то, и с Люком тоже, но он обычно сначала провожал Фиби.

Мы с Кэссиди пошли к кабинету мистера Морено.

– Вчера я так и не получил от тебя никаких тайных посланий, – сказал я ей.

– Я не хотела быть предсказуемой, – ответила она. – Но теперь буду знать, что ты их ждешь.

Старый добрый Морено со своими внезапными тестами. Я уже успел позабыть о его любви к ним, когда он огорошил нас одним из самых сложных: лейтмотивы и метафоры из первой сотни страниц «Гэтсби».

Я кропотливо отвечал на вопросы с интерактивной доски, когда дошел до последнего и меня осенило: рекламный щит, который, как казалось Уилсону, наблюдал за ним – тот, что с глазами доктора Эклебурга, – это почти то же самое, что идея, стоящая за паноптикумом. Я быстренько записал свое открытие в виде развернутого ответа к последнему вопросу и закончил тест прямо перед тем, как мистер Морено сообщил, что наше время истекло.

Учитель велел нам обменяться листами с ответами с человеком, сидящим позади. Мне повезло – им оказался Люк. Он с ухмылкой подождал, пока я не вырву лист из тетради и не передам ему.

– Надеюсь, ты готовился, Фолкнер, – съехидничал он, сняв колпачок с ручки.

Мне достался лист Анамики Патель. В самом верху она написала свою фамилию, дату, имя учителя, учебный час и тему «Тест по Гэтсби – 1». Никогда не видел настолько аккуратного почерка.

Мистер Морено сначала прошелся по вопросам, на которые мы должны были дать краткий ответ, и вопросам, на которые мы должны были ответить, верно утверждение или нет. Анамика ошиблась с одним из последних.

– Хорошо. Передайте листы мне. Я сам оценю развернутые ответы. А вы не забудьте перед уходом выкинуть распечатки с вопросами в корзину, – сказал мистер Морено.

Я передал лист Анамики вперед, и она бросила на меня злобный взгляд, будто это я виноват в том, что она не получила отметку, соответствующую ее отличному почерку.

– Эй, Люк, – позвал я. – Вернешь мой тест?

– Неплохие рассуждения, Фолкнер. – Он откинулся на спинку стула с моим тетрадным листом в руках. Какую редакцию «Клифф-ноутс»[15] использовал?

– Не знал, что есть разные редакции. Какую порекомендуешь?

Люк пробормотал себе что-то под нос и вернул мой лист. А вместе с ним – сложенную втрое распечатку с компьютера.

Я открыл было рот, чтобы спросить, что это, но Люк еле заметно покачал головой, поэтому я сунул распечатку в рюкзак и передал свой тест впередисидящим.

– Мисс Уэнг хочет видеть вас обоих, – сообщил Тоби, стоило нам с Кэссиди подойти к столу с нашими мини-пиццами. – И это значит: сейчас же.

Я откусил от своей пиццы отменный кусище и показал, что готов идти.

– Класс! Он наконец-то ест, и это зрелище не для слабонервных, – едко заметила Фиби.

Кэссиди со вздохом села.

– Лично я никакого сообщения не получала до самого конца обеда. А ты, Эзра?

Я шустро проглотил кусок.

– О каком сообщении речь?

– Хороший мальчик. – Кэссиди надела солнцезащитные очки и неспешно принялась за пиццу. Однако поднялась она, съев ее только наполовину.

– Ты точно не будешь ее доедать? – спросил я.

– А что? – усмехнулась Кэссиди, покачивая пиццей над мусорной корзиной. – Хочешь ее?

– Я хочу ее, – заявил Остин, оторвавшись от игровой приставки. – Я на мели. Все бабки ушли на «МП-3».

– Так и знал, что ты играешь в нее! – воскликнул Тоби. – До какого уровня дошел? Это правда, что Глаза регенерируются в два раза быстрее, если к ним применить «Инфинити дроп»?

– Идем, – вздохнув, позвала меня Кэссиди, и я последовал за ней в кабинет мисс Уэнг.

Учительница ела вчерашние спагетти из пластикового контейнера, сидя за столом и читая бульварный журнал. Не скрою, смотрелось это довольно жалко.

– Вы хотели нас видеть? – спросил я.

Она вздрогнула и виновато прикрыла свое чтиво журналом учета посещаемости. Я сделал вид, что ничего не заметил.

– Да, наши новобранцы! Я счастлива видеть вас обоих в своей команде.

Мне вспомнился тот лист, который Тоби пустил по партам на первом уроке ораторского искусства. Я еще вписал в него имя Кэссиди. Вот придурок! Я покосился на Кэссиди. На ее лице читалась смесь шока и ужаса.

– Эм… о чем вы? – начал я. – Не думаю…

Однако мисс Уэнг не слушала меня. Она тараторила о том, как чудесно иметь в команде по дебатам такого бывалого профи, как Кэссиди, и что Кэссиди или Тоби смогут ответить на любые мои вопросы о предстоящем соревновании.

Кэссиди посерела лицом.

– Мисс Уэнг, – в конце концов произнесла она. – Мне кажется, здесь какая-то ошибка. Я не вписывала свое имя в регистрационный лист команды.

– О, я уже сама зарегистрировала вас обоих для участия в открытом турнире, который будет проходить в Сан-Диего через две недели, – неправильно поняла ее мисс Уэнг. – И уже арендовала школьный микроавтобус, чтобы нас всех туда отвезли. Может, кто-то хочет обсудить со мной с глазу на глаз свои… эм… особые потребности.

– Нет, – процедил я сквозь сжатые зубы. – Никаких «особых потребностей».

Фразу я произнес с таким омерзением, что Кэссиди бросила на меня сочувствующий взгляд.

– Очень этому рада, – ответила мисс Уэнг и дала каждому из нас набитый пакет. – Нужно, чтобы все эти разрешающие документы подписали либо ваши родители, либо опекуны.

– Моих родителей нет в городе, – сказала Кэссиди. – Они в Швейцарии на медицинском симпозиуме и пробудут там до конца месяца.

Я был совершенно уверен, что ее родители не уехали ни на какой симпозиум, но мисс Уэнг лишь улыбнулась и заверила Кэссиди: ее бывший тренер пришлет факсом прошлогодние документы. У нее был такой категорический тон, что мы не посмели дальше возражать.

Подавленные, мы вышли из кабинета. Стоило за нами закрыться двери, как Кэссиди развернулась ко мне, сверкая глазами.

– Что это, черт возьми, было?! Она загнала нас в угол. Я не подписывалась на участие в турнире… Она словно все заранее спланировала. Так и знала, что меня не просто так засунули на ораторское искусство! «О, больше нет свободных факультативов, – заявил мой консультант. – Свободные места остались только на ораторском искусстве и физкультуре». Ага, как же! Я им не чемпионская лошадка, с которой они могут красоваться тут и там, когда бы им того ни захотелось. Я больше не соревнуюсь, и они не имеют права заставлять меня это делать.

Я на это угукнул.

– И ты тоже на это не подписывался! – Ткнула меня пальцем в грудь Кэссиди. – Видел бы ты свое лицо, когда мисс Уэнг спросила, нет ли у тебя особых потребностей. Жаль, ты ей не вмазал за это.

– Ну да, это бы нам сильно помогло.

Кэссиди вздохнула.

– Боже, Эзра, ты ничего не понимаешь. Наши имена уже зарегистрированы. Мы или участвуем в турнире, или в турнирной таблице напротив наших имен будет написано «проигрыш».

Черт. Я ничего не знал о правилах в соревнованиях по дебатам и понятия не имел, что отказ – это практически публичное унижение.

– Эм… Кэссиди. – Я должен был признаться ей. – Помнишь тот список в наш первый урок ораторского искусства? Ты тогда еще посмеялась надо мной.

– И?

– Я вписал туда твое имя. В шутку.

– ЧТО?

– Ну я же не знал! – поспешно добавил я. – Ты на уроке испанского выкинула дурацкий номер, а потом Тоби вписал мое имя, поэтому я подумал…

– И что же ты подумал? – ледяным тоном спросила Кэссиди. – Что это будет забавно?

– Ну… наверное. Я же не знал, что дебаты вызывают у тебя такое отторжение. Не знал, что ты перестала участвовать в соревнованиях.

Я повесил голову, ожидая, что Кэссиди рассмеется или скажет: ничего страшного. Не дождался.

– Верно, – с жаром выпалила она. – Я перестала участвовать в соревнованиях по дебатам. Так же, как ты перестал участвовать в соревнованиях по теннису. Но знаешь что? Я понимаю, почему ты не хочешь об этом говорить. Да, я не хромаю тут вокруг с долбаной тростью, но это не означает, что я должна объяснять людям, которых знаю всего пять секунд, почему бросила соревноваться. А тебе, видишь ли, забавно было вписать мое имя. Пошел ты, Фолкнер, далеко и надолго!

В ее глазах читалось отвращение, когда она яростно протопала мимо меня. Я ее не винил. На душе было гадко. Хотелось пойти к мисс Уэнг и все ей объяснить. Но тут прозвенел звонок, и если бы я задержался, то опоздал бы на урок испанского.

11

В ПЯТНИЧНЫЙ ВЕЧЕР мне казалось, что выходные пройдут паршиво. Из школы я сразу вернулся домой и весь остаток дня провел за заучиванием ключевых терминов к уроку тренера Энтони, время от времени переключаясь на игру «Зомбячный бог гитары». В общем, всячески отвлекал себя от мыслей о том, как подвел Кэссиди. К сожалению, не помогало.

Хуже того, мама постоянно поднималась проверить, как я, и стояла за дверью, прислушиваясь. Купер, свернувшийся на банном халате в изножье кровати, приподнимался, смотрел на дверь и со вздохом ложился обратно.

«Пятничный вечер, старина, – казалось, говорили его глаза. – Там, за дверью, тебя ждет целый мир».

Купер был прав. Может, мне все-таки стоило пойти на пивную вечеринку Джимми? Мысль об этом мелькнула и пропала. Я быстро вспомнил, чем закончилась моя последняя вечеринка с друзьями. Мне этого хватило с лихвой. А потом на экране компьютера мигнула иконка «Скайпа». Писал Тоби. Спрашивал, не хочу ли я зайти к нему.

Я скинул пижаму, оделся, схватил ключи и чуть не вдарил дверью маме по лицу.

– Ой, ты еще не лег?

– Всего девять вечера. Я гулять.

– Куда? – спросила она. – Мне нужно знать, куда ты идешь!

– Зачем? – Любопытно, когда это у нас в доме появилось новое правило?

Мама обдумывала мой вопрос секунд десять, не меньше.

– Слушай, я иду к Тоби, – смягчился я. – Мобильный со мной, и мы не собираемся нюхать клей.

– Эзра! – потрясенно воскликнула она. – Не груби. Я имею полное право волноваться.

– Знаю, – устало отозвался я. – Ты мне постоянно об этом напоминаешь.

Отъезжая от дома, я думал о том, чем заняты мои одноклассники. Те, кто идут на тусовку к Джимми, разопьют в купальниках и плавках пивко. Остальные, наверное, отправятся в «Призму» – торговый центр с кинотеатром и множеством театрально освещенных пальм. Кроме «Призмы» и китайского торгового комплекса в Иствуде пойти некуда, но даже там из-за комендантского часа к подросткам вечно цепляются копы, чтобы выпроводить их домой пораньше. Я мысленно называл их Надзирателями «Призмы». Вспомнил об этом, пару секунд поулыбался, а потом еще сильнее расстроился – и не только потому, что слово «надзиратель» напомнило мне о Кэссиди и ее паноптикуме.

Было непривычно ехать к Тоби на машине. Раньше я добирался к нему на велосипеде по тропкам, соединявшим жилые комплексы. Тоби жил в Ореховом Ранчо, одном из самых старых южных районов. В начальной школе я практически жил у него дома, и сейчас путь к нему навеял на меня воспоминания из детства. Как мы приклеивали к нижней части почтовых ящиков зашифрованные записки. Как однажды на Хэллоуин нарядились Бэтменом и Робином, а потом поменялись костюмами, чтобы посмотреть, как быстро мой отец заметит подмену. К сожалению, ждать нам этого пришлось очень долго. Как, будучи каб-скаутами, отправились в поход и противный сын нашего лидера кинул мне в пудинг червяка, после чего мы с Тоби сунули в его спальный мешок лягушку. Как четвертого июля бенгальскими огнями писали в воздухе матерщину. И как умоляли мою маму отвезти нас ночью в книжный, чтобы купить последнюю часть «Гарри Поттера», пообещав, что мы ляжем спать, а не будем читать ее до утра. Обещание мы, конечно же, не сдержали.

Я совершенно позабыл, каким Тоби был в детстве. Позабыл о том, что это он был зачинщиком и придумщиком всех наших изощренных проделок, что он вечно втягивал меня в неприятности, а потом помогал из них выбраться, нацепив маску наивного дурачка и принося тысячу извинений. Он вырос хитрым и смекалистым умником, каким и должен был стать десятилетний паренек, ходивший по домам и продававший самодельные комиксы для того, чтобы приумножить наш стартовый капитал и открыть летом лимонадный киоск. А я вырос набитым болваном… с тростью.

Дом Тоби ничуть не изменился. Он был точно таким же, каким я его помнил, как и грязный бордовый мини-вэн, припаркованный на подъездной дорожке. Я позвонил в дверь, и в ответ тут же затявкала какая-то собачонка.

Дверь открыла сестра Тоби. В ярко-розовом халате, с мелким злобным терьером в руках – такой запросто вцепится зубами в лодыжку.

– Привет, Эмили, – поздоровался я.

– О боже! – Ее настолько потрясло мое появление, словно она напрочь забыла о том, что я знал код от их гаража.

Дом Тоби был довольно компактным, и входная дверь вела прямо в гостиную, где три подружки Эмили, переодевшись в пижамы и разложив спальные мешки, смотрели какой-то глупый романтический фильм про вампиров.

– Приветик, Эзра, – захихикала одна из них.

– Эм… привет. – Бедный Тоби. Неудивительно, что он позвал меня. Слава богу, он практически сразу вынырнул из-за угла, на ходу застегивая запонки.

– Добро пожаловать в чистилище, – сказал он. – Поднимайся ко мне.

Комната Тоби тоже не особо изменилась. Появилась новая полка с фигурками неизвестных мне персонажей, полицейской будкой, каким-то чуваком в пиджаке и при галстуке-бабочке да парочкой самурайских мечей. А потом я краем глаза выхватил верхнюю полку его книжного шкафа и замер как вкопанный.

– Ты сохранил их? – изумился я.

– Я закончил их. – Тоби достал толстую пачку самодельных комиксов и бросил их на постель.

Я взял «Академию супергероев», том 1. Смехотворно дилетантскую, нарисованную цветными карандашами на офисной бумаге, с подписью, выведенной чередующимися синими и красными круглыми буквами: «Авторы: Тоби Элликот и Эзра Фолкнер».

«Академию супергероев» мы рисовали в пятом классе, каждый вечер после школы. По-моему, мы закончили четыре тома, прежде чем у нас возникли творческие разногласия. На кровати же лежало не меньше восьми томов. Несколько из них были нарисованы на компьютере, я бы даже сказал – профессионально. Я выбрал «Университет правосудия: последняя битва» и заглянул в самый конец.

– Невидимка ни за что бы не смог победить Главного Алхимика самурайским мечом, – не согласился я с концовкой.

– Ты недоволен, потому что я сделал твоего героя отрицательным персонажем, – хмуро ответил Тоби.

– Ни фига. Я просто не понимаю, с чего вдруг Главный Алхимик стал смертным.

– С того, что он разделил свою душу на семь частей и спрятал их в Городе Правосудия.

– Ты сделал из нашего комикса плагиат Гарри Поттера? – возмутился я.

– Мы серьезно сейчас будем это обсуждать?

Мои щеки вспыхнули. Пожав плечами, я кинул комикс на постель.

Тоби собрал тома в правильном порядке и вернул на полку.

– Так мы идем или нет?

– Куда? На вечеринку Джимми? – Я очень надеялся, что он не будет принуждать меня туда тащиться.

– Убью Люка! – грохнул Тоби кулаком по древней игровой приставке. – Он что, реально тебя не пригласил?

– Не пригласил куда?

– В блуждающий кинотеатр. Видел бумажку с надписью и адресом веб-сайта?

Вспомнился сложенный лист, который Люк передал мне днем на уроке Морено. Я принял его за дурацкий флайер в киноклуб.

– Черт. Он дал мне какой-то лист, но я его даже не развернул. Не до того было.

– Еще бы, – фыркнул Тоби. – Ни капли в этом не сомневаюсь.

– Ты сейчас о чем?

– О Кэссиди, дружище. Знаю, что ты ею увлекся, но лучше забудь. Она залезет тебе в душу и вывернет ее наизнанку. Ничем хорошим отношения с ней не закончатся.

– Поверь, – вздохнул я, – мне теперь по-любому придется держаться подальше от нее. – И я объяснил ему, как по неведению включил Кэссиди в команду по дебатам.

– Кранты тебе, – заметил Тоби.

– Я не осознавал, насколько все это серьезно. Ты ведь вписал мое имя.

– И думал, что ты его вычеркнешь, – пожал он плечами. – С Кэссиди все сложнее. Рядом с ее именем в турнирной таблице будет стоять слово «проигрыш». Сразу поползут слухи. Она непобедимый чемпион, знаешь ли. Все думали, что Кэссиди займет первое место в чемпионате штата, но она сняла свою кандидатуру за два дня до первичных раундов и просто исчезла. Ты представляешь, если рядом с ее именем в каждом раунде турнира будет стоять «проигрыш»? Да еще и при участии в самой жалкой команде по дебатам? И вообще, мы идем на показ фильма Люка или нет? Нам по пути еще нужно за фильтрами для кофе заскочить.

Двадцать минут спустя мы ехали по Иствудскому проспекту в изрядно покоцанном бордовом мини-вэне Тоби (всем известном как «Кит ошибок»[16]), пытаясь настроить дышащее на ладан радио на частоту FM.

– Сегодня будет весело, – пообещал Тоби. – Сам увидишь.

Наверное, мне бы и было весело, если бы я не таскал повсюду за собой багаж фиговых воспоминаний. Поскольку чем больше я думал о Кэссиди – сидящей на качелях, босоногой и улыбающейся, обещающей сбежать из паноптикума вместе со мной, – тем сильнее жалел о своей оплошности.

– Угу, весело, – пробормотал я, наблюдая за перекати-полем. Оно прокатилось по пешеходному переходу и ткнулось в знак «уступи дорогу», установленному на разделителе полос движения.

По словам Тоби, блуждающий кинотеатр считался в кругах оригиналов чем-то вроде легенды, державшейся в строжайшем секрете, и то, что меня пригласили на сеанс, было значимым событием. История его возникновения восходила к тем дням, когда мы с Тоби еще были каб-скаутами и предприимчивый двенадцатиклассник Иствуд-Хай по имени Макс Шеппард украл у вахтера связку ключей и втихаря сделал себе дубликаты. Он провел целую серию зловредных розыгрышей над администрацией, но благодаря этим ключам успешно избежал поимки. На свое шестнадцатилетие Люк Шеппард унаследовал «ключи от королевства» от старшего брата, но решил использовать их во благо. Так и возник блуждающий кинотеатр, показы в котором никогда не проходили дважды в одном и том же месте.

Кампус казался безлюдным. На парковке Тоби занял сразу два места: завуча и директора.

– Возьми фильтры, – бросил он мне.

– Напомни-ка, почему я потратил на них пять баксов?

– Потому что у тебя они были, а у меня – нет, – ухмыльнулся Тоби. – Слушай, это часть того, что мы делаем. Мы не хотим, чтобы нас застукали, но хотим, чтобы нас заметили. Поэтому после просмотра «Общества мертвых поэтов» в кабинете мистера Морено мы оставили кучу маркеров для доски. А после просмотра «Принцессы-невесты» в библиотеке – коробку книг в дар. Сегодня мы смотрим «Академию Рашмор» в учительской. Отсюда и кофейные фильтры.

Тоби остановился, выжидая, когда я оценю всю охрененность блуждающего кинотеатра.

– Мы вломимся в учительскую? – спросил я.

– Скорее, впустим себя туда. Идем.

Я встал у самого края парковки.

– Ты должен быть стопроцентно уверен, что нас не поймают, – предупредил я. – От копов я удрать не смогу.

– Смешно, – хохотнул Тоби. – Ты в курсе, кем стал Макс Шеппард? На прошлой неделе он вынес мне предупреждение за разбитую фару. Идем уже.

Показ только начался. Мы с Тоби сели сбоку, и я пытался сосредоточиться на фильме, но больше следил не за происходящим на экране, а за выражением лица Кэссиди.

Она не замечала, что за ней наблюдают, поэтому расслабилась и отпустила себя – так обычно делаешь в пустой комнате. Так делал я, закрыв в спальне жалюзи, уставившись на потолочный вентилятор и гоняя в голове страшащие и одновременно притягательные мысли.

Кэссиди казалась очень грустной, хотя мы смотрели комедию и все остальные смеялись. Ее словно захватила не картинка на экране, а какие-то свои – назойливые и печальные – видения. Такой я видел Кэссиди впервые, и мне вспомнились слова Тоби о том, как она исчезла без предупреждения и никто не знал, что об этом думать.

Пара человек встали после окончания фильма, но Люк велел им досмотреть титры. Удивительно, но они пристыженно сели. Я понятия не имел, какой властью обладает Люк. Слышал, что его называли «королем умников», но никогда не понимал почему. Теперь стало ясно.

– Ну и что думаешь? – спросил Тоби, когда мы выложили на стол кофейные фильтры рядом с трофеями остальных.

– О фильме?

– С фильмом и так все понятно. «Академия Рашмор» – классика, и «Наполеон Динамит» – лишь бледная копия этого классного фильма, – с иронией отозвался Тоби. – Я о тайных показах, закодированных приглашениях и положительном вандализме.

– О, это все круто. – И я действительно так считал. Я знать не знал, что кто-то вытворяет подобное, особенно – в Иствуде. Было странно осознавать, что такая секретная деятельность осуществлялась в школе, которой, по моему мнению, я раньше «правил», что помимо вечеринок, устраиваемых моими бывшими друзьями, здесь происходило много чего другого. – Почему об этом знает так мало ребят?

– Потому что Эван Макмиллан превратил бы наши показы в какую-нибудь мерзкую алкоигру, – ответил Люк, присоединившись к нам.

– Да, наверное, – признал я. – И делал бы из кофейных фильтров пивную воронку.

Мы несколько секунд помолчали: Люк – с таким лицом, будто был рад наконец показать мне, на что он способен.

– Слушай, Люк, – нарушил я молчание, – как насчет показа «Пролетая над гнездом кукушки» в кабинете медсестры? Будет тесновато, конечно, но ведь самое то.

– Это будет чума! – восхитился Тоби.

– Я у тебя советов не спрашивал, Фолкнер, – холодно отрезал Люк и отошел играть роль хозяина к ближайшей группке одиннадцатиклассников.

– Сильно же он меня невзлюбил, – заметил я.

– Нет, ничего такого, – неубедительно ответил Тоби. – Вы с ним кореши.

Я красноречиво глянул на него.

– Его подружка была по уши в тебя влюблена. Может, и сейчас даже.

– Фиби? – обалдел я.

– Ох, Эзра, ты прям как сексуальный вампир, – передразнил ее Тоби.

Я поморщился, но был вынужден признать, что он прав.

– Не называй меня сексуальным вампиром, – буркнул я.

– Эй, сексуальный вампир, – похлопали меня по плечу.

Кэссиди заправила волосы за уши и улыбнулась так, словно нашего дневного разговора – и нескольких часов после него – вовсе не было.

– Привет? – осторожно откликнулся я.

– Любишь Билла Мюррея? – спросила она, возвращаясь к только что просмотренному фильму. – Я его обожаю. Если бы он сделал мне предложение, я бы ответила ему по билл-мюррейски.

– Эм… – стушевался я.

Я что-то пропустил? Если мне не изменяет память, я опротивел Кэссиди после того, как накосячил, и в обозримом будущем общения с ней никак не ожидал.

– Слушай, я могу использовать на турнире своего протеже, – объяснила она мне. – Считай, ты им стал. Я научу тебя всему, что касается дебатов, и в Сан-Диего ты займешь первое место.

– Неужели?

– Да! И небесные херувимчики от радости сыграют на крохотных укулеле, а ты воскуришь на моем алтаре фимиам и возложишь на него плоды хвойных деревьев.

– Отличный план. Фимиам и плоды, поклонение богине. Запомнил.

– Это лишь его малая часть, – ухмыльнулась Кэссиди.

– О, гляньте-ка, кто там, – с невозмутимым видом произнес Тоби, стрельнув на меня хитрым взглядом. – Мне нужно с ним кое-что перетереть.

– Мне показалось, ты зла до безумия, – сказал я Кэссиди после его ухода.

– Мое безумие, как и у Гамлета, проходящее, – ответила она.

– Я имел в виду, что ты зла на меня, – уточнил я.

– Эзра, не глупи. Я уже успокоилась. Так всегда с девчонками: они злятся, а потом остывают. Никогда раньше не дружил с девчонкой?

Конечно, нет. Я с львиной долей из них ходил на свидания, и у меня ни разу не возникало желания дружить с девушками из моей бывшей компании. Какой в этом смысл?

Может, Кэссиди права? Может, девушки злятся подолгу, только если ты с ними встречаешься? Однако что-то в улыбке Кэссиди заставляло усомниться в ее словах. И все же я благоразумно промолчал и принял подарок судьбы.

12

КАЖДЫЙ ГОД в сентябре учителям выпадает тренировочный день, благодаря которому у нас появляется выходной. В одиннадцатом классе мы с Эваном и Джимми ездили в Бальбоа, ели чизбургеры на набережной и смотрели какой-то ужасный фильм в 3D. Однако в этом году я напрочь забыл об учительском дне повышения квалификации и вспомнил о нем всего лишь за день.

Как и следовало ожидать, Тоби с командой по дебатам спланировали грандиозное приключение. Они закупили билеты на шоу «Весеннее пробуждение» в Лас-Вегасе, и Тоби безуспешно пытался убедить всех надеть старинную школьную форму.

– Вы должны ехать с нами, – сказала Фиби, когда все смущенно осознали, что мы с Кэссиди не включены в первоначальный план. – Мы купили билеты летом, но сейчас их тоже можно достать. Просто вы будете сидеть в другой секции.

– Не переживайте, – буднично отозвалась Кэссиди. – У нас с Эзрой свои планы.

Лично для меня это было новостью. Тоби многозначительно посмотрел на меня, и я пожал плечами: мол, понятия не имею, о чем она говорит.

– Вы едете собирать остатки урожая? – спросил Сэм, и все, кроме Кэссиди, покатились со смеху.

Я объясню почему. Остатки урожая – это гнилые или помятые овощи, которые мигранты оставляют на полях, поскольку их не продашь. И занимаются этим обычно восьмиклашки на обязательных выездных мероприятиях. Школьников на целый день отвозят на старое ранчо, где при этом еще и делают снимки для ежегодного альбома. Жесть, да?

Тоби быстро пояснил Кэссиди, над чем мы смеемся.

– Вы шутите? – поразилась она. – Вас всех заставляют собирать тухлые помидоры? А как же музеи?

– Какие музеи, – вздохнул Тоби. – Добро пожаловать в Иствуд.

По дороге на третий урок я спросил Кэссиди, о каких планах для нас она говорила. На ней было белое кружевное платье, лямки которого постоянно спадали, и воображение упорно рисовало, как я сам спускаю их, скользя ладонями по ее плечам.

– А, ты об этом, – пожала она плечами. – По-моему, самое время начать твое обучение. Ты же будешь моим протеже, не забыл?

– Разве я могу об этом забыть? – поддразнил я ее.

– Вот и хорошо, – улыбнулась Кэссиди. – Приезжай завтра к воротам Терис-Блафс в полдевятого утра. И тетради с ручками захвати.

Почему-то в среду полдевятого утра ощущалось несусветной ранью, как будто разум был убежден: в выходной нужно поспать подольше! Позевав над чашкой кофе, я влился в ряд машин, ожидавших выезда из ворот комплекса, чтобы отвезти своих хозяев на работу.

Когда я припарковался на обочине у Терис-Блафс, Кэссиди сидела на тротуаре, вертя в руках солнцезащитные очки. На ней были джинсы и клетчатая рубашка, возле ног лежал темно-синий рюкзак.

Я ожидал снова увидеть Кэссиди в небывалых античных нарядах. Обычный прикид почему-то казался не свойственным ей. Но даже в такой привычной для всех одежде Кэссиди выделялась, и вы бы сами, не зная почему, обязательно остановили бы на ней взгляд. Она словно замаскировалась под заурядную девушку и находила это крайне забавным.

– Я видела сегодня койота, – сообщила Кэссиди, сев на переднее сиденье. – Он на нашем заднем дворе пускал слюни на золотых рыбок в пруду.

– Может, он просто хотел подружиться.

– Или искал стыдливую возлюбленную, – криво усмехнулась Кэссиди.

Наверное, это была отсылка к какому-то стиху, но я такого не помнил. Поэтому пожал плечами.

– «Была бы вечность нам доступна…»[17], – процитировала Кэссиди. – Эндрю Марвелл?

– Точно. – И цитата, и фамилия автора были смутно знакомы. Морено вроде давал что-то такое в тесте на углубленном курсе по британской литературе. Но я не большой фанат поэзии. – Так куда мы едем?

– Туда, где займемся делом. А точнее, будем жульничать. Так что вези нас в университетский городской центр.

По пути Кэссиди поделилась со мной своей теорией о том, как побеждают в турнирах по дебатам. Самые успешные полемисты («Я зову их мэтры полемики, но ты явно до них еще не дорос, мистер Ухмыляка», – поддразнила она меня.) были начитанны в сфере литературы, философии и истории.

– И чем сложнее твои отсылки к источникам, тем лучше, – сказала Кэссиди, проводя пальцами по вентиляционному соплу. – Не дай бог ты процитируешь Роберта Фроста! Нужно цитировать Джона Ролза или Джона Стюарта Милля.

Я слыхом не слыхивал о двух последних, но промолчал. По правде говоря, я пытался понять, на свидании ли мы с Кэссиди, пусть оно и началось спозаранку.

– Мы все еще можем поехать собирать остатки урожая, – предложил я, кивнув на одну из оставшихся апельсиновых рощ.

– Не знаю, почему это тебя забавляет.

– Ты не поняла? Это же наш деревенский музей, и я тебя туда приглашаю.

Кэссиди покачала головой, но на ее губах появилась улыбка.

Городской центр – весьма непривычное для меня место пребывания в восемь сорок пять утра. Я в нем почти никогда не бывал, так как он находится в пятнадцати минутах езды от Бэк-Бэя, снобского протестантского пляжного городка.

На самом деле городской центр стоит на границе Иствуда и Бэк-Бэя, а эта граница состоит из станции скоростного городского транспорта, медицинского комплекса, с которым я успел познакомиться лично, и гольф-клуба, членом которого является мой отец.

– В этом есть некая ирония, – произнес я, въезжая на стоянку. – В том, что городской центр стоит на границе двух городов, не являясь центром ни одного из них.

Кэссиди одобрительно хмыкнула.

– Идем. – Она надела солнцезащитные очки. – А то опоздаем на урок.

– Ха-ха-ха, – отозвался я, но, похоже, Кэссиди не шутила. – Серьезно, что мы будем тут делать?

Городской центр был негласным местом тусовок студентов иствудского калифорнийского университета, кампус которого располагался через дорогу.

– Я уже сказала тебе, – нетерпеливо ответила Кэссиди, вылезла из машины и закинула на плечи рюкзак. – Будем жульничать. Поприсутствуем на университетских занятиях, подкуем тебя в гуманитарных предметах, чтобы твой дебют на турнире в Сан-Диего был просто ошеломительным. И – вуаля! – вот наше расписание занятий.

Я опустил взгляд на всученный мне малиновый стикер.

– История Британской империи? – прочитал вслух. – Литература семнадцатого века? Введение в философию?

– Совершенно верно, – довольно подтвердила Кэссиди. – А теперь поторопимся. Мы пойдем по непроторенной дорожке, и для начала самое важное – не опоздать.

– Неужели учителя не заметят нас? – спросил я, пытаясь не отставать от почти бежавшей Кэссиди. Дорога вела вверх и шла от городского центра до главного учебного корпуса.

– Прежде всего, не учителя, а преподаватели. Профессора. И, нет, они нас не заметят. Я весенние каникулы всегда проводила с братом в Йеле и со скуки время от времени пробиралась на занятия. Меня ни разу не поймали. К тому же я выбрала для нас обзорные лекции, которые посещает сотня студентов. Мы с тобой всего лишь благодарно прослушаем их, запишем то, что может пригодиться нам в дебатах, а потом радостно отчалим.

Так оно и было – во всяком случае на истории Британской империи. Мы затесались между сотней студентов в гулкой многоярусной аудитории и прослушали слегка интересную, но больше скучноватую лекцию об империализме, капитализме и военной экономике. Я послушно корябал заметки, чем не мог похвастаться бородатый парень, сидевший двумя рядами ниже и игравший все занятие на мобильном в «Энгри вингс».

– Ну, как тебе? – спросила Кэссиди, как только лекция закончилась. Все высыпали из аудитории, и она потащила меня к ближайшей кофейной тележке.

– Интересно, – ответил я, поскольку именно это она и хотела услышать.

– «Хоть это и безумие, но в нем есть последовательность»[18]. – Кэссиди широко улыбнулась и высыпала в кофе сахар. – «Гамлет». К слову, нам пора на лекцию по литературе семнадцатого века.

Войдя в лекционный зал, я сразу понял: что-то не так. Что не так, стало понятно, когда я увидел учебные пособия.

– Кажется, мы ошиблись аудиторией, – прошептал я. – Уходим?

Но тут на кафедру поднялся профессор в странном галстуке с плоским концом, и нам с Кэссиди оставалось лишь сидеть и слушать его.

Нас каким-то образом угораздило попасть на лекцию по органической химии. В одиннадцатом классе я проходил углубленный курс по химии, и впечатления у меня остались далеко не самые приятные. Естественно, я сделал вывод, что органическая химия ничем не лучше общей и будет ее тягостным продолжением.

Профессор, миниатюрный выходец из Восточной Европы, увлеченно поглаживавший свою светлую бороденку, закатал рукава. Он нарисовал на доске две углеводородные цепочки – моих знаний, слава богу, хватило их распознать. Одну – в форме буквы «M», другую – в форме буквы «W».

– Кто скажет, в чем разница между ними? – спросил он, обведя зал внимательным взглядом.

Никому не хватило смелости высказать догадку.

– Разницы нет, – наконец ответил он сам на свой вопрос. – Молекулы идентичны, если рассматривать их в трехмерном пространстве.

Он поднял две пластиковые модели и одну из них повернул. Они действительно оказались одинаковыми.

– А теперь, если вы не против… – продолжил он, рисуя на доске новую пару молекул. – В чем разница между ними?

Это был просто взрыв мозга – то, как я мог теперь писанину с доски вообразить в виде настоящей молекулы и увидеть именно то, о чем спрашивал профессор.

– Да ладно вам. Неужели никто не играет в «Тетрис»? – насмешливо поинтересовался профессор, вызвав смех.

– Это противоположные цепи одной молекулы, – крикнул кто-то.

– Они противоположны, – повторил профессор, взял новые две модели и повернул их, – так же, как ваша левая рука противоположна правой. Они – зеркальное отражение друг друга, и мы их называем энантиомерами.

Он говорил о том, как противоположности могут быть совершенно идентичны, как в природе они могут являться вовсе не противоположностями и как им суждено принимать участие в разных реакциях. Все это никоим образом не походило на архисложные уравнения, в которых числа стояли в таких высоких степенях, что порой мне становилось жаль свой собственный калькулятор, и над которыми нам приходилось ломать мозг на углубленном курсе общей химии. Здесь не было никакой математики – лишь теории и объяснения того, почему реакции протекают именно так и почему молекулы рассматривают в трехмерном пространстве. Я, конечно, не все понял, но то, что понял, меня сильно заинтересовало.

Когда лекция подошла к концу, Кэссиди развернулась ко мне. Между ее бровей пролегла морщинка.

– Прости, что я перепутала аудитории, – извинилась она.

– О чем ты! Лекция была потрясающей.

Никогда раньше я не покидал занятие с бешеной работой мыслей, лихорадочно обдумывая порцию новых знаний, и мне хотелось как можно дольше наслаждаться этим ощущением. Мой разум словно осознал вдруг, насколько мир многогранен и сколько еще всего можно увидеть, узнать и сделать. Впервые я подумал, что, возможно, в университете все действительно будет не так, как в школе, что занятия будут стоящими и познавательными.

Кэссиди расхохоталась.

– Чего? – спросил я, слегка раздосадованный тем, что она прервала мой словленный личный дзен.

– Никому не нравится органическая химия. Это же самый ужасный предмет, который приходится изучать студентам-медикам.

– Может, она мне потому и понравилась, что я не собираюсь поступать на медицинский?

– Ну да, ты же у нас собираешься стать сельхозрабочим, – закатила глаза Кэссиди.

– Естественно. Мне по вкусу сезонный график работы. Я называю его Весенним Сбором Остатков Урожая.

Кэссиди треснула меня тетрадкой.

После навевающей скуку лекции по философии, посвященной какому-то консеквенциализму, мы отправились обратно в городской центр. Настал полдень, и солнце жарило хоть куда. Небеса, кристально-голубые утром, посветлели и поменяли свой оттенок на серовато-белый.

Я снял рубашку, надетую поверх футболки на случай, если у нас с Кэссиди все-таки свидание.

Пронаблюдав за тем, как я сунул рубашку в рюкзак, Кэссиди спросила:

– Что с твоим запястьем?

– Ничего. Обычный бандаж. – В объяснения вдаваться не хотелось.

– Эдакий новомодный аксессуар для спортсменов? – поддразнила она меня, сдвинула солнцезащитные очки на макушку и посерьезнела. – Ты поэтому всегда носишь вещи с длинным рукавом?

– Нет, я всегда ношу вещи с длинным рукавом, потому что у спортсменов так модно, – насмешливо ответил я.

Кэссиди, как ребенок, показала мне язык.

– Очень по-взрослому. Я думал, мы тут строим из себя студентов.

– Уже нет. Уроки закончены. Пора обедать.

В центре мы купили себе сэндвичи в закусочной «Ли». В детстве казалось, что сеть этих закусочных охватывает весь мир. Как выяснилось, существуют они лишь в Калифорнии.

Мы пересекли улицу, прошли к небольшому каменисто-травяному склону возле искусственно созданного ручья и устроили пикник под тенью дуба. По узкой тропинке наверху проносились велосипедисты, а по другую сторону ручья устроила свой пикник еще одна парочка. Хотя нет, мы с Кэссиди парочкой не были.

Я увеличил громкость на мобильном и включил старый альбом Crystal Castles[19]. Кэссиди срывала крохотные белые цветы и плела из них корону.

– Держи. – Она водрузила венец мне на голову.

Ее лицо было всего в нескольких дюймах от моего. Я видел усыпавшие ее нос веснушки и золотистые искорки в пронзительно синих глазах.

Кэссиди отстранилась, чтобы оценить мой видок с цветочной короной в волосах, и у меня возникло стойкое ощущение, что она знает, как действует на меня, и наслаждается этим.

– И когда мне будет позволено это снять? – поинтересовался я.

– Когда ответишь, куда будешь поступать, – озорно ответила она.

Я пожал плечами. Вопрос был легким.

– Наверное, сюда. Или в другой ближайший государственный институт.

Кэссиди этот ответ не понравился.

– Значит, вот как? Тебя устраивает всю свою жизнь не высовывать носа за пределы двадцати квадратных миль?

Я молча снял корону и покрутил, разглядывая.

– Меня, понимаешь ли, теперь вряд ли куда пригласят.

– Оу. – Щеки Кэссиди порозовели, и она несколько секунд нервно теребила салфетку. – Прости. Я не подумала об этом.

– Да ничего. Государственные университеты мало чем отличаются друг от друга. Я же не стремлюсь попасть в Лигу Плюща[20].

– Почему нет? – полюбопытствовала Кэссиди. – Из Бэрроуз все туда метят.

Я не привык к вопросам такого сорта: «Почему не Гарвард или Йель?» Ответ очевиден: потому что никто от меня не ждет поступления в подобный университет. Я никогда не выказывал интереса к академическому обучению, да и в теннис играл, надеясь всего лишь поучаствовать в чемпионате штата, а не в Олимпийских играх. Большая часть моих одноклассников, включая и меня самого, даже никогда не видели снега.

– Вряд ли для меня это подходящее место, – наконец сказал я.

– Ну конечно же, нет, о чем ты. – В голосе Кэссиди проскользнули презрительные нотки. – Твое место среди безмозглых качков, которые выигрывают состязания в популярности, и девчонок-пустышек, которые их боготворят.

– Если ты не заметила, то эту компанию я тоже больше не нахожу подходящей для себя.

Кэссиди рассмеялась.

– Эзра, – протянула она, – это заметили все.

Я наклонился и положил на ее голову венец из цветов, на секунду задержав ладони на волосах. Наверное, стоило поднять ее лицо к своему и поцеловать, но я этого не сделал. Я не понимал, ждет ли она этого поцелуя или просто хочет посмотреть, осмелюсь ли я на него. И не хотел этого выяснять.

Вместо этого я рассказал Кэссиди, как жил все это время после аварии. Как почти две недели пролежал в больнице, пока одноклассники заканчивали одиннадцатый класс; как пропустил выпускной бал, выборы в ученический совет и гавайскую вечеринку; как первая операция не помогла и мама плакала, узнав, что мне предстоит еще одна; как мой тренер по теннису, придя в больницу, ругался в коридоре с отцом, обвиняя меня в случившемся; как мои так называемые друзья вместо того, чтобы навестить меня, прислали подписанную ими дрянную открытку; как доктора пришли ко мне с таким убитым видом, будто собирались сказать мне, что я никогда не встану с инвалидной коляски, а оказалось, что я не смогу больше заниматься спортом; как ужасно было возвращаться в школу к ребятам, которых я знаю с детского сада, когда единственное, что изменилось – я сам, когда я больше не понимал, кто я есть и кем хочу быть.

После моего признания Кэссиди мгновение молчала. А потом сократила расстояние между нами и коснулась губами моей щеки. Ее губы были холодны от диетической содовой, и поцелуй длился всего один миг. Но она не отстранилась после него. Наоборот, села вплотную ко мне и положила голову на мое плечо. Я чувствовал трепетание ее ресниц на своей шее.

Мы некоторое время просто сидели так, тихо дыша, слушая гул машин на Юниверсити-драйв и журчание ручейка.

– У Мэри Оливер есть одно стихотворение, – произнесла Кэссиди. – Я знаю, ты не любитель стихов, но это тебе понравится… по крайней мере его конец.

И она зачитала его, не поднимая головы с моего плеча:

Скажите, что мне нужно сделать еще?

Не всё ли в этом мире быстротечно и бренно?

Скажите, что вы сами будете делать

Со своей упоительной и бесценной жизнью?

Мы смотрели на ручей. Парочка на другом берегу собрала вещи и пошла прочь.

– И какие же у меня варианты? – спросил я.

– Дай мне проконсультироваться с оракулом, – задумчиво отозвалась Кэссиди и, наклонившись вперед, сорвала травинку. Внимательно рассмотрела ее в своей ладони, словно читая по ней мое будущее. – Ты можешь испустить варварский визг над крышами мира… или покориться пращам и стрелам яростной судьбы… или наслаждаться моментом… или плыть прочь из тихой гавани… или искать новый мир… или не дать погаснуть свету своему[21].

– Я, вообще-то, рассчитывал на ответ попроще: стать доктором, адвокатом, руководителем, – рассмеялся я.

– Вот честно, Эзра, – Кэссиди поднялась и смахнула с джинсов траву, – с таким образом мыслей тебе из паноптикума не сбежать.

13

ВЕЧЕРОМ Я ВЫВЕЛ КУПЕРА на прогулку, прошелся с ним к уличному тупику и побросал ему мяч. Это, конечно, ничем не напоминало наши с ним пробежки по туристическим тропам, но Купер все равно очень радовался. Он даже погонялся за диким кроликом, хотя вряд ли самому кролику пришлась по вкусу такая игра, а точнее – охота за ним в виде игры.

Когда я вернулся с Купером домой, мама сидела за кухонным столом с чашкой чая, листая телепрограмму, будто у нас нет на телевизоре опции «по запросу» и доступа к телевизионному архиву.

– Где ты был? – спросила она.

– В конце квартала. – Я налил в миску Купера свежей воды. – Покидал ему мяч.

– Ты спустил его с поводка? – ужаснулась мама. – Эзра, на улице темно! Его могла сбить машина!

– Это вряд ли. Я играл с ним в тупике.

– Следи за своим тоном, молодой человек.

– Прости. – Я достал из кладовки чипсы и открыл упаковку. – Будешь?

– Мне уже поздно есть. Неси их к столу и расскажи мне о школе.

Я сразу же пожалел о своем набеге на кладовку.

– В школе все нормально, – ответил с набитым ртом. – А вот печенья – мрак. Я думал, это шоколадные чипсы.

– Рожковые. Они полезнее. Как тебе уроки?

– Тоже нормально. Мне нужно, чтобы ты подписала разрешение на мое участие в дебатах. В следующие выходные проходит турнир в Сан-Диего. Туда надо ехать с ночевкой.

– Выездное мероприятие с ночевкой? – Мама покачала головой. – Даже не знаю, милый. У тебя же по субботам физиотерапия.

– Я позвоню доктору Левину и перенесу наш сеанс, – терпеливо сказал я. – И это не выездное мероприятие, а турнир. Я – член команды по дебатам.

Купер скулил, выпрашивая чипс, и я посмотрел на него красноречивым взглядом: «Поверь, ты этого не хочешь».

– Твои друзья из ученического совета вступили в дискуссионный клуб? – обрадовалась мама.

– Нет. – Я еле сдержал ухмылку при мысли о Джимми Фуллере, нашем спортивном посреднике, или Тиффани Уэлс, отвечавшей за общественные мероприятия в компании моих новых друзей. – Меня попросил присоединиться к команде Тоби Элликот. В этом году он ее капитан.

– О, Тоби! Давненько я не видела этого мальчика. – Мама закрыла телепрограмму, наклонилась над столом и понизила голос до шепота: – Скажи мне, он гей?

Я подавился рожковым чипсом.

– Мам!

– Что? Мне просто интересно, милый.

Я в шоке таращился на нее. Подобные вопросы вот так, в лоб, не задают.

– Ты подпишешь разрешение или мне попросить об этом папу? – надавил я на нее.

– Оставь бумаги на стойке, я их утром подпишу. После школы могу отвезти тебя в «Нордстром».

Я только встал из-за стола и при упоминании магазина застыл как вкопанный.

– Тебе ведь нужен костюм для дебатов? – продолжила мама, свыкнувшись с новым положением дел. – Заодно подкупим тебе новой одежды. Джинсы теперь тебе слегка большеваты, не хотелось бы, чтобы ты наступил на них и упал.

Она улыбалась, словно времяпровождение в мужском отделе одежды в «Нордстроме» – идеальная возможность для плодотворного общения с сыном. Тут мне в голову пришла идея.

– Я лучше поеду туда с Тоби. Он же знает, что мне понадобится на турнире.

– Замечательная идея! – просияла мама. – Возьми кредитную карту папы. У геев прекрасный вкус!

– Ты же не будешь покупать готовый костюм, – в ужасе уставилась на меня Кэссиди.

Из невидимых колонок мужского отдела «Нордстрома» доносилась та же самая песня Vampire Weekend, которую ставили на собрании группы поддержки в первый учебный день. Я вздохнул, ошеломленный бесконечными рядами вешалок с одеждой.

– Тоби, – взмолилась Кэссиди. – Скажи ему.

– Что именно? Все мои костюмы родом из чудесного ателье господ «Армия и Спасение»[22], – ухмыльнулся Тоби, наслаждаясь моим дискомфортом. – Но ему обязательно нужна розовая рубашка.

– Черта с два она мне нужна. Вы оба ужасны.

– Я могу вам чем-нибудь помочь? – спросила улыбающаяся продавщица, которая запросто могла оказаться мамой моего одноклассника.

– Можете, – живо отозвалась Кэссиди. – У вас есть услуга бесплатной подгонки костюмов?

Час спустя багажник моего автомобиля был забит пакетами с покупками. В кармане лежал талон на выдачу нового костюма, подшитого по моей фигуре.

– Ты еще легко отделался, – ободряюще похлопала меня по плечу Кэссиди, когда мы сели в машину. – Мог бы два часа примерять брюки в компании своей мамы.

– Ты не знакома с его мамой, – засмеялся Тоби. – Это длилось бы никак не меньше трех часов. А закончилось бы стрижкой-сюрпризом.

– Когда вы успели объединиться против меня? – проворчал я.

– Мы еще с этим припозднились, – улыбнулась Кэссиди. – Кто хочет заняться подготовкой к тесту мистера Энтони?

Расписание Тоби немного отличалось от нашего: литература шла у него перед историей, а у нас – наоборот.

– Может, просто дадите мне ответы на перемене? – предложил Тоби.

– Может, мне просто приклеить галстук-бабочку к твоей шее? – отозвалась Кэссиди.

– А ты попробуй, – хохотнул Тоби и включил радио. – Валим скорее из «Призмы», тут нам больше делать нечего.

– Так мы будем готовиться к тесту или мне высадить тебя у «Кита ошибок»? – спросил я.

– Будем готовиться, – вздохнул Тоби.

Мы поехали в «Наследство» – гигантское скопление магазинов возле школы. Было здорово устроиться в кафе «Барнс энд Нобл»[23], разложить на столе вещички и, попивая кофе, готовиться к уроку в приятной компании. Никогда не делал этого раньше.

Ну то есть однажды такое было, когда мы с Шарлоттой только начали встречаться и она предложила мне посидеть вместе над домашней работой в «Старбаксе». Однако вместо подготовки она поглаживала под столом мою ногу, и в конце концов мы бросили домашку и поехали к ней, так как ее родителей вечно не было дома. В общем, я перефразирую сказанное ранее: я никогда не занимался продуктивно в приятной компании. Конечно же, Кэссиди поприкалывалась надо мной, притворившись, будто что-то сделала с моим кофе, пока я ходил в туалет (ничего она с ним не сделала, просто хотела надо мной подшутить), но в итоге к тесту мы подготовились.

К тому временя, как мы закончили совместную подготовку, уже вечерело.

– Фолкнер, – сказал Тоби, – может, я и ошибаюсь, но, по-моему, ты хочешь угостить меня ужином. Я ведь так помог тебе с выбором галстука!

– Ладно, угощу, – согласился я. У нас с ним всегда так было, даже в детстве. Мои карманные пять долларов в начальной школе частенько шли на его кислые мармеладки и карточки с покемонами. – Скажу только маме, что не вернусь на ужин домой.

Я достал мобильный, зашел в секцию журналов и уверил маму, что нет, мы не будем есть фастфуд, и да, я купил все необходимое.

Однако мама не собиралась так быстро заканчивать разговор, поэтому я опустился на скамейку и начал листать оставленный кем-то журнал «Роллин стоун». Лучше бы мы с ней обменивались сообщениями.

– Да, я купил лоферы, или как их там… да, на резиновой подошве, я об этом не забыл… Ну не знаю, красно-коричневые.

Я вздохнул. Сама увидит, чего спрашивать?

– Мам, – с нажимом произнес я. – Меня ждут, мне пора… Да, вернусь до девяти. Хорошо… хорошо. Пока.

Вернувшись к нашему столику в кафе, бросил:

– Ой, заткнись.

– Я ничего не говорил, – осклабился Тоби.

– От твоего молчания веяло осуждением.

– В этом ты, наверное, прав, – признался он.

Мы пересекли стоянку и вошли в бургерную «Ин энд аут», которая формально не считалась фаст-фудом, так как приходилось ждать, когда твою еду приготовят.

– Ты в курсе, что у них есть секретное меню? – спросил Тоби Кэссиди. – По нему можно много чего заказать. – Корневое пиво, картошку в зверином стиле…[24]

– Естественно, в курсе, – закатила глаза Кэссиди. – Я же из Калифорнии.

– Да ты что! Правда, что ли?! – притворно изумился Тоби.

– А о пальмах вы знаете? – спросил я.

Они оба вытаращились на меня. Я усмехнулся.

– Возле всех бургерных «Ин энд аут» высажены две пальмы в форме «Х». Как в старом кино, которое нравилось владельцу. В фильме под этими пальмами зарыто сокровище.

– Жесть! – резюмировала Кэссиди. – Типа, закусочная с фастфудом – сокровище?

– Понятия не имею. А мне идея кажется классной. Об этом мало кто знает, но тот, кто знает, каждый раз смотрит на этот «Х» из пальм, проезжая мимо «Ин энд аут».

– О, это как с IHOP[25], – заметил Тоби. – Мои двоюродные братья зовут его «dohi», так как это IHOP вверх тормашками. Ручаюсь, в следующий раз проезжая мимо знака этого кафе, вы так и прочитаете – «dohi». Это просто заседает в голове.

Мне на ум тут же приходят углеводородные цепочки с лекции по органической химии, которые совершенно идентичны, если их одинаково повернуть, и то, как это знание меняет всю перспективу. Я уже собираюсь об этом сказать, поскольку Кэссиди меня поймет, но в последнюю секунду передумываю. Не потому что меня примут за чудака или зануду, а потому что это мгновение настолько совершенно, что больше ни в чем не нуждается.

– Дружище, ты знал, что здесь работает Джастин Вонг? – прошептал Тоби, когда мы взяли наш чек с номером заказа.

– Наверное, платят хорошо, – пожал я плечами.

С Джастином у нас был совместный урок математики. Он довольно непримечательный парень, если не считать его машины – до нелепости тюнингованной «Хонды», которую все в школе называют «рисомолкой».

Мы наливали себе из автомата содовую, когда я услышал знакомый взрыв смеха и сразу напрягся.

– Убейте меня, – простонал Тоби, прислонившись к автомату и уставившись в сторону раздавшегося смеха.

И точно, в угловой кабинке – большой, с окнами, – которую мы всегда занимали, приходя сюда, сидели Шарлотта, Эван и Джимми.

– Может, лучше нам отсюда слинять? – тихо спросил Тоби.

– Куда? Никаких бургеров в моей тачке, иначе она ими пропахнет. Поверь, я так рисковать не хочу.

– А если их засунуть в багажник? – с отчаянием предложил Тоби.

– Я не буду есть бургер из багажника, – отрезала Кэссиди.

– Мы можем поесть на стоянке, – не унимался Тоби.

– Отлично придумано. – Я возвел глаза к потолку. – Ведь они сидят прямо возле окна.

Сгрудившись возле столика с кетчупом, мы смотрели на моих бывших друзей. Они только что получили свой заказ и ушли бы еще не скоро.

Один из работников «Ин энд аут», парнишка не из нашей школы, положил на их столик три бургера и картофель фри.

– Эй, Эзра! – крикнул мне Джастин Вонг. – Я сказал Анджело принести ваш заказ на твой столик.

Я непонимающе уставился на него. А потом до меня дошло: эти бургеры – наши.

– Прекрасно, – деревянным голосом отозвался я. – Спасибо.

– Твою ж налево, – под нос себе ругнулся Тоби.

– Ну идем, что уж теперь, – сказал я таким тоном, будто нам предстояло посетить заупокойную службу.

– О боже! Я что же, смогу пообщаться с твоими дружками? – сверкнула улыбкой Кэссиди.

– Будь паинькой, – предупредил я.

– Ты так говоришь, словно я по утрам только и делаю, что чищу зубы и оттачиваю язык, – обиженно промолвила Кэссиди.

– Скорее уж чистишь зубы и притупляешь ум, – парировал Тоби.

Первым нас заметил Эван. Его мягкий баритон разнесся по всему кафе, когда он поднял газировку, словно делая тост, и позвал:

– Здорово, Фолкнер! Тащи сюда свою хромую задницу.

– Привет, – смятенно отозвался я, направившись к столику. – Что делаете?

– Прохлаждаемся, – ответил Эван.

Джимми энергично кивнул. Он ел гигантский бургер в зверином стиле, из которого сочился тягучий и густой соус. Еще один – точно такой же – лежал на его подносе. Похоже, одного ему было мало. Глядя на то, как он откусывает от бургера, я вспомнил видео с «Ютуба», в котором пума пожирала газель.

– Тут забавная штука приключилась, – начал я объяснять. – Джастин отправил наш заказ к вашему столику.

– Кто? – недоуменно переспросила Шарлотта.

– Джастин, – повторил я. – Парень за стойкой. Наш одноклассник.

Я не понимал, почему она не знает, о ком я говорю. А потом до меня дошло: Шарлотта же всегда так себя вела – притворялась, что не знает, о каком однокласснике ты говоришь, словно запоминать какого-то там ровесника было выше ее достоинства.

– Оу, – безразлично отозвалась Шарлотта. – Ну и ладно. Раз ты здесь, то присоединяйся к нам.

– Да, чувак, тут места – вагон, – поддержал ее Эван.

Мы с Тоби и Кэссиди не обсуждали свои дальнейшие действия, но я осознавал, что следовало взять наш заказ и усесться подальше от этой кабинки, чтобы получить от ужина хоть какое-то удовольствие. Но я не мог отказать своим бывшим друзьям. Не после того, как без всяких объяснений с самого начала школы игнорировал их.

– Почему бы нет, – пожал я плечами, забираясь в кабинку.

И почувствовал руку Кэссиди на своем рукаве. Она молча давала понять, что сядет первой, чтобы я мог занять конец скамейки. Но я, сжав зубы, сдвинулся вперед, не желая демонстрировать свою беспомощность.

– Где Джилл? – поинтересовался я, разворачивая свой бургер. После чего кинул горсть картофеля фри себе на поднос и передал маленький бумажный контейнер Кэссиди – мы купили себе один на двоих.

Шарлотта зорко проследила за моими манипуляциями.

– Занята какой-то ерундой для ученического совета. Зато благодаря этому мы можем познакомиться с твоей новой подругой, – сказала она, помешивая трубочкой молочный коктейль. Ее улыбка сочилась ядом.

Мы занялись бургерами. В трех столиках от нас малыш, уже переросший свой детский стульчик, кричал, желая получить сладкое, а его родители спокойно ели, не обращая на него внимания.

– Фолкнер, ты не пришел на мою вечеринку! – обвинил меня Джимми.

– Да, прости. Как она прошла?

– Коннор Маклири пришел пьяный в дрова и скинул пивную бочку в бассейн, – с философским видом пожал плечами Джимми. – И мой говнюк-сосед вызвал копов. Пришлось делать вид, что у нас церковное барбекю.

– Они купились на это? – изумился Тоби.

– Не-а. – Джимми откусил от бургера большой кусок.

– Напомни-ка, Кэсси, – весело начала Шарлотта, – откуда ты приехала? Из Чино? Комптона?[26]

Кэссиди улыбнулась на оскорбление, словно находила Шарлотту невероятно забавной.

– Из Сан-Франциско, – ответила она. – Но я успела поездить по миру. Была в Лондоне, Цюрихе, даже пару лет жила в Луизиане.

– Оу. – У Шарлотты расстроенно вытянулось лицо. – Всегда хотела повидать Европу.

– А в какие путешествия вы ездите с классом? – полюбопытствовала Кэссиди.

Мы все оторопело уставились на нее.

– Вы не путешествуете? – неверяще спросила Кэссиди. – Двенадцатиклассники не ездят на неделю в Испанию или еще куда, чтобы побродить по церквям и музеям?

– Мы ездим в «Шесть флагов»[27], – рассмеялся я.

– Хорошо, что не в Диснейленд, – сладко протянула Шарлотта, бросив взгляд в сторону Тоби.

Эван расхохотался.

– Детка, ты – зло во плоти, – пожурил он ее, пытаясь подавить смех.

– Тебе же это нравится, – парировала она, коснувшись указательным пальцем кончика его носа.

Это было так мило, что меня чуть не вырвало на мою замечательную картошку.

– Вы готовились к тесту мистера Энтони? – поспешил я сменить тему и поэтому совершенно не подумал о том, кого спрашиваю об этом.

– К какому тесту? – нервно переспросил Джимми.

– По истории Европы. Углубленный курс, – ответила Кэссиди.

– Ну ты спросил, – хмыкнул Эван. – Ни у кого из нас нет университетских курсов. – Он сунул в рот картошку.

– Двенадцатый класс же, – заметил Джимми. – У меня всего пять предметов, с учетом тенниса.

– С учетом тенниса. Да ты крут, – пробубнил Тоби.

Кэссиди фыркнула, а я еле сдержал смешок.

Эван наклонился и сцапал с тарелки Шарлотты горсть картофеля фри. Она притворно надула губы и шлепнула его по ладони. Он со смехом сунул картошку в рот.

– Есть хочу, – в качестве извинения предложил он. – Дневная тренировка выдалась жаркой.

– Да, черт возьми! – подтвердил Джимми, и они ударились жирными кулаками поверх салфетницы.

– Слушай, Эзра, – заговорила Шарлотта, – почему ты больше не сидишь с нами на обеде?

Все взгляды обратились ко мне.

Я пожал плечами и молча выпил содовую.

Семья с кричащим малышом поднялась и направилась к выходу, оставив на столике подносы и мусор.

– Просто… – Я умолк, не зная, что ответить.

Шарлотта действительно хочет, чтобы я произнес это вслух? Что было неправильно – возвращаться в их компанию, в которой меня терпели бы лишь из жалости? Что, когда я лежал в больнице, они показали себя довольно паршивенькими друзьями? Что она изменяла мне в тот вечер, когда случилась авария, и что я, пусть и совсем чуть-чуть, но виню ее в произошедшем? Что, если уж на то пошло, то я предпочту обедать на кушетке в кабинете медсестры, чем буду ежедневно «любоваться» Шарлоттой на коленях у Эвана?

К счастью, мне на спасение пришел Тоби.

– Фолкнер теперь в команде по дебатам.

Мои бывшие друзья покатились со смеху, как будто Тоби заявил, что я объединился с парнями, таскающими в школу ноуты и наушники, чтобы поиграть на обеде в «ВоВ»[28].

– Вы не стебетесь? – спросил Эван.

– Нет, – ответил я. – Чему вы так удивляетесь?

– Мы можем поговорить? – Шарлотта кокетливо похлопала ресницами, изогнув уголок рта в улыбке, не предвещающей ничего доброго.

Кэссиди и Тоби поднялись, давая мне выйти из кабинки. Провожаемый неловким и тяжелым молчанием, я последовал за Шарлоттой к столу со специями и приправами.

Мы с ней не говорили. Я имею в виду, после вечеринки у Джонаса Бейдекера, на которой она бежала за мной, требуя, несмотря на случившееся, вести ее на выпускной. Можно было многое сказать и о многом умолчать, поэтому я даже не знал, с чего начать разговор. Зато Шарлотта знала.

– Да что с тобой такое? – возмущенно спросила она. – Ты теперь общаешься с Тоби Элликотом и присоединился к команде по дебатам?

Она выглядела очень мило в своей юбке-солнце, с лентами на хвосте и нарисованным на щеке синим отпечатком лапки. Но выражение ее лица было далеко не милым.

– Ну? – ждала Кэссиди моего объяснения.

На мой взгляд, я ей подобного не задолжал. Во всяком случае, с чего бы мне объяснять ей нечто столь тривиальное, как мой выбор того, с кем обедать?

– Ну… ты встречаешься с Эваном, – произнес я. – Круто. Свой голос на выпускном балу отдам вам.

– Ой, я тебя умоляю, – с излишней горячностью отреагировала Шарлотта. – Мы же не поэтому вместе.

– Нет, конечно же, нет. – Я еле сдержал улыбку, заметив, как ее взбесили мои слова.

– Это смешно. Ты должен вернуться за наш обеденный стол. Тебе не место с этими лузерами. Можешь даже прихватить свою девушку из снобской частной школы, я не против.

– Они не лузеры. И мы с Кэссиди просто друзья.

– Ага, – рассмеялась Шарлотта. – Ведь столько девчонок, видя тебя, только и думают: «Вот с этим парнем я буду просто дружить».

– О чем ты?

Я был твердо уверен, что большинство девчонок, видя меня, только и думали: «Этот парень чуть не погиб на вечеринке у Джонаса. Был звездой спорта, а стал калекой. Печально».

Я поднял бровь, выжидая, когда Шарлотта озвучит то, о чем все думают, но помалкивают. Вместо этого Шарлотта, раздраженная мной, со вздохом хлестнула рукой по юбке. Я помнил ее этот жест с тех безмятежных дней одиннадцатого класса, когда мы только начали встречаться.

– Боже мой, Эзра! Пойми уже наконец. Ты сейчас весь из себя мрачный и депрессивный, и не спрашивай у меня почему, но тебе как никому идет печальный, задумчивый и недосягаемый вид. Ты можешь получить любую девчонку, поэтому забей на своих социальных изгоев и перестань страдать из-за растяжения связок.

Из-за растяжения связок… ну да. Я даже не знал, что на это сказать, поэтому ответил в своей обычной манере, свойственной мне при общении с Шарлоттой – а точнее, при общении со всей группкой бывших друзей: пожал плечами и промолчал.

– Слушай. – Шарлотта шагнула ко мне и мило надула губки. – Я устраиваю в следующую пятницу вечеринку. Ты ведь придешь?

А вот теперь она точно флиртовала со мной. Что мне было совершенно не нужно.

– Вообще-то, нет. Я занят.

– Чем?

– Турниром по дебатам, – ответил я, довольный собой. – К сожалению, он займет все выходные. Меня не будет в городе.

– Ты шутишь?

Я наклонился, сократив расстояние между нами и прекрасно осознавая: мне сойдет с рук все, что бы я ни сказал.

– Нет, я серьезен, как автоавария.

И, прежде чем вернуться к столу, одарил ее своей самой обворожительной улыбкой.

По пути к машине я обернулся лишь раз. Солнце садилось, и на стоянке зажглись гирлянды, натянутые между двумя пальмами. Но даже в багряном свете вечернего неба и сиянии сотен крошечных лампочек, отражавшихся в окне «Ин энд аут», я хорошо видел своих бывших друзей – трех человек, занявших большую угловую кабинку. Они уже завершили свой ужин, но не освобождали самый лучший столик закусочной, сидя за ним так, будто имеют на это полное право.

Не так давно я сидел там вместе с ними, поглощая двойной бургер после теннисной тренировки и макая картофель фри в молочный коктейль, чтобы Шарлотта взвизгивала от отвращения. И смеялся над мающимися дурью Эваном с Джимми, которые нарочно своими глупыми выходками проверяли на прочность мое терпение.

– Нас отсюда когда-нибудь выкинут, – предупреждал я, качая головой. – Сфоткают в идиотских бумажных колпаках и повесят на стену, чтобы пристыдить.

А когда Джастин Вонг демонстративно подходил к нашему столику, чтобы забрать подносы, я украдкой бросал на него извиняющийся взгляд. Мы вели себя некрасиво, но нам за это никогда не влетало.

– Мда… – произнесла Кэссиди, занимая переднее сиденье. – Это было пренеприятно.

– «Добро пожаловать в округ Ориндж, сука?»[29] – предложил Тоби.

– Поехали отсюда. – Я включил музыку, не желая обсуждать ужин. По местному студенческому радио играла песня группы Arcade Fire. В ней пелось о взрослении в пригороде. Я вслушивался в слова, пока не повернул на Принстонский бульвар.

– Перекати-поле, – заметил Тоби. – Пятьдесят очков, если ты размажешь его в блин.

– В Советской России, – произнес я со страшным акцентом, – перекати-поле размажет в блин тебя[30].

– В Советской России нет перекати-поля, – подыграла Кэссиди с таким же акцентом. – К слову о КГБ, чего хотела твоя бывшая?

Я горько рассмеялся.

– Сообщила, что я нарушаю статус-кво. И что в следующую пятницу она устраивает вечеринку.

– Так мы тоже, – сказал Тоби. – И, гарантирую тебе, наша будет куда круче и элитарней.

– Это точно, – подтвердила Кэссиди. – Тебе еще только предстоит словить кайф от вечеринки в гостиничном номере.

– Бывал на такой. И потом жалел. Мое самое больше разочарование в жизни.

– Ну не знаю… – задумчиво протянул Тоби. – По мне, так тебе больше стоит сожалеть о своей стрижке маллет в шестом классе.

Кэссиди засмеялась.

– Он врет, – заверил я ее. – Мои волосы физически нельзя замаллетить.

– Когда это у нас слово «маллет» стало глаголом? – ухмыльнулся Тоби.

– Тогда, когда ты меня обманул. – Я повернул на школьную стоянку. В это время она уже начала заполняться машинами – все приезжали на вечернюю футбольную игру.

– Я сам отвезу Кэссиди домой. – Тоби полез в карман за ключами от своей машины.

– Не надо, – запротестовала она. – И чего вы так боитесь койотов?

– Я не их боюсь, – ответил Тоби. – А того, что Фолкнер предложит тебя подвезти и опять будет тягать твой велик, отчего помрет.

– Засранец, – отозвался я.

– Пф-ф. Зато в шестом классе я не красовался с маллетом на башке!

14

МЫ С КЭССИДИ никому не говорили, куда ездили в день повышения квалификации учителей. Мы не клялись сохранять это в секрете, просто произошедшее в тот день, включая мои признания и краткое прикосновение ее губ к моей щеке, ощущалось до странности личным. Однако Тоби чувствовал, что между мной и Кэссиди что-то произошло, и, мягко говоря, был этому не рад.

– Поэтому я сам отвез ее домой, – объяснял он мне в пятницу на обеде, пока мы стояли в очереди за едой. – Кэссиди… не такая, какой тебе кажется. Она непредсказуемая.

– Тогда перестань предсказывать, что она сделает меня несчастным, – отозвался я, заплатив за свой сэндвич буфетчице. – Чего ты вообще так загоняешься по этому поводу? Насколько хорошо вы друг друга знаете?

– В библейском смысле – хорошо, Фолкнер.

– Угу, я в этом уверен.

– Ну, наши команды иногда вместе тусили. Мы приглашали друг друга, устраивая вечеринки в гостиничных номерах. Не обошлось и без легких заигрываний. В один день она ведет себя так, будто не может жить без кого-то, а в другой – уже полностью теряет к этому человеку интерес. За ней тянется длинный след из разбитых сердец, и она то ли этого не осознает, то ли ей наплевать.

Я получил от буфетчицы сдачу.

– В этом вся проблема? Боже упаси когда-нибудь рассказать тебе, что творится в теннисных лагерях, – ответил я, взяв несколько салфеток.

– Я бы сейчас неприлично шутканул, да боюсь, буфетчица этого не оценит. – Тоби подхватил пластиковый контейнер с «курицей генерала»[31] и, с подозрением поводив над ним носом, протянул буфетчице помятые доллары. – В этом году Кэссиди какая-то другая. Я не понимаю, что изменилось, но у меня нехорошие предчувствия. А теперь скажи мне, это вообще «генеральская курица» или нечто неопознаваемое?

– Выглядит мерзко.

– Ясен пень. Но эта мерзость напоминает тебе что-нибудь? – с надеждой спросил Тоби. – Быть может, «курицу генерала Тсо»?

Я взглянул на нее еще разок.

– Это генерально-мерзкая курица, – сообщил я ему.

– Хм-м, – горестно оглядел ее Тоби. – Наверное, ты прав.

На выходных я с головой ушел в домашнюю работу. Морено хотел «пробное сочинение» по «Гэтсби», которое отличалось от обычного сочинения тем, чего не существовало в природе. Тренер Энтони хотел ко вторнику пятьдесят ключевых терминов, записанных от руки – чтобы мы не копипастили. По математике тоже дали задание на дом. Единственное яркое мгновение подарил мне воскресный вечер, когда Кэссиди наконец-то посигналила фонариком из окна своей спальни.

«Привет, – посветила она мне дважды. – Привет. Привет».

Я помнил азбуку Морзе со скаутских дней, поэтому сразу потянулся к выключателю настольной лампы и ответил ей: «Привет». Надеялся, что она попросит меня тайком выбраться из дома и встретиться с ней в парке.

Однако окно Кэссиди после моего ответа оставалось темным, хотя она прекрасно знала, что я за ним наблюдаю.

Спать я лег с мыслями о ней: об изгибе ее спины в легком ситцевом платье, о ее заплетенных и уложенных короной волосах, о ее прыжке с высоты качелей и о том, как она уезжала от меня, делая ровный круг на велосипеде – казалось, вокруг целого Иствуда, вокруг всей Калифорнии, – а я оцепенело стоял, провожая ее тоскливым взглядом.

На неделе Тоби дважды собирал команду по дебатам на практические занятия. Во вторник мы упражнялись парами, и мне в партнеры досталась Фиби. Кэссиди выступала судьей, сидя со скрещенными ногами на учительском столе мисс Уэнг и вертя в пальцах бахрому шарфа.

Тоби накануне как раз учил меня, как следить за течением дискуссии, делая нужные пометки, поэтому в руках я держал лист с таблицей и стрелками. Я чувствовал себя как на экзамене. И только Фиби скрасила неприятные ощущения. Я думал, она разгромит меня в пух и прах, а оказалось, что диспутант из нее поразительно никудышный и что она успела принять участие лишь в одном турнире. После заключительных выступлений мы протянули Кэссиди наши записи и пошли смотреть шкафчик с призами, расположенный в задней части класса.

Самые впечатляющие награды были довольно старыми – наследие учеников, давно закончивших школу. Ранее чемпионская команда превратилась в кружок людей, жаждавших скорее не славы, а развлечений, а их кабинет – в местечко для тусовки ботаников и хитрованов. Не представляю, чтобы такое случилось с нашей командой по теннису… да и любой другой спортивной командой. «Будешь радоваться жизни, если выиграешь», – любил говорить мой отец, как будто такие вещи можно контролировать.

– Тут есть недавние награды? – спросил я Фиби, кивнув на шкафчик.

– Парочка есть. Та смехотворно мелкая получена Тоби. Наградная табличка – Сэмом и Люком. Они неплохо дискутируют, пока Сэм не начинает толкать республиканские идеи. – Она рассмеялась. – А тебе, знаешь ли, удивительно здорово даются публичные выступления.

– Ага, подача у тебя что надо, а вот записи никуда не годятся, – заметила Кэссиди, слезая со стола мисс Уэнг и возвращая наши листы. Мой был весь в каракулях, тогда как у Фиби было всего несколько пометок. – А у тебя все наоборот, – продолжала Кэссиди, хмуро глядя на Фиби. – Схема дискуссии хороша, а речь – неубедительна. Давайте посмотрим, как у вас двоих пойдет другая тема.

Мы тренировались до половины пятого. Потом Остину надо было идти на подготовительный курс, а мне – на физиотерапию. Только я, конечно, сказал, что иду к зубному. Стыдиться мне было нечего, но само слово «терапия» звучало довольно неприятно, словно для нормального функционирования я нуждался в профессиональной врачебной помощи.

Хорошо хоть, это была просто физическая терапия, а не сеансы психотерапии, которые навязали мне в больнице после аварии в качестве посттравматической психологической помощи. Я терпеть их не мог. К счастью, они сводились всего лишь к одному визиту раз в месяц. И принимал меня доктор Коэн – по-моему, самый долбанутый клинический психолог. С такими белыми зубами, что они у него, наверное, светятся в темноте.

В общем, я нехотя поехал в медицинский центр, где час позанимался на велотренажере и «бегущей дорожке», слушая примеры дебатов, которые Тоби дал мне в аудиоформате, и стараясь не думать о Кэссиди. Она вела себя так, будто не расстраивалась из-за своего участия в команде по дебатам, и я никак не мог понять: ее первоначальный взрыв ярости – просто слишком бурная реакция от неожиданности или она теперь скрывает свою злость?

Может, как сказал Тоби, Кэссиди действительно непредсказуема? Как-то не верилось. Ведь каждый вечер около одиннадцати по другую сторону парка Мэдоу-бридж, в спальне Кэссиди гас свет и фонарик, мигая, передавал одно и то же сообщение. «Привет. Привет, привет». И больше ничего. Как начало незавершенной беседы, которую мне не хватало духу взять в собственные руки.

И каждую ночь я ложился, тщетно ожидая продолжения нашего перемигивания светом. Кэссиди оставляла меня желать большего и мечтать о том, что будет, если я это «большее» когда-нибудь получу.

15

ТУРНИР ПРОХОДИЛ в Школе творческих и исполнительских искусств Сан-Диего. Школьные сооружения были построены в миссионерском стиле: куда ни глянь – одни белые арки да мозаичный пол. На парковке так и чудилось, что я вот-вот услышу шум прибоя.

Мы опаздывали из-за пробок на дороге и едва успевали переодеться. Мне с Кэссиди и Фиби пришлось спешно переодеваться в туалете, а остальные члены команды понеслись регистрироваться.

Весь кампус лихорадило от энергии множества учеников в деловых костюмах и форме частных школ. Мы прошли мимо двух парней, везущих пять коробок, установленных в три яруса и стянутых веревкой, а потом – мимо девушки, вещающей что-то на кирпичной стене. Царившая здесь атмосфера отчаянных и запоздалых приготовлений напоминала мне утро, когда я сдавал экзамены.

Я надел костюм, который – придется это признать – действительно сидел на мне гораздо лучше тех, что я брал напрокат для школьных танцев. Девушки переодевались дольше, и я несколько минут нелепо торчал у туалета, точно какой-то телохранитель.

– Оу-у-у, – протянула Фиби, когда они наконец появились, – кто-то в костюмчике – такой очаровашка.

– Я похож на сенатора, – возразил я, нарочито потянув ворот.

– На сенатора-либерала, – добавила Кэссиди. – Вовлеченного в сексуальный скандал с элитной проституткой.

И тут я обратил внимание на то, в каком она виде: красные и желтые полосы на жилетке, красно-желтый галстук, серая школьная юбка и переброшенный через руку темно-синий пиджак…

– Это гриффиндорский галстук? – поразился я.

– И жилетка, купленная в официальном магазине Гарри Поттера, – довольно подтвердила Кэссиди.

– Мисс Уэнг заставит тебя переодеться, – заметила Фиби.

– Не сможет, – усмехнулась Кэссиди. – Я ничем не нарушаю дресс-код. А теперь идемте, Седрик и Чжоу.

Мы направились в столовую, где устроили привал все команды, и я вдруг занервничал. Сильно. Не из-за самого турнира – я сознавал, насколько безнадежен в этом деле, – а из страха не понять всей прелести деловых костюмов и разговоров о правительстве. Из страха, что в действительности мне нет места среди своих новых друзей. Что мне суждено навечно остаться тем, кто не нашел себя в семнадцать, а наоборот – потерял навсегда.

Столовая была забита до отказа, и Кэссиди, входя в нее, взяла меня за руку. Я глянул на нее искоса: сейчас она ничем не походила на девушку, надевшую мне на голову у ручья корону из цветов и попросившую загадать желание на бумажную звездочку. Она тоже очень нервничала.

Нас заметил Тоби и помахал, подзывая к командному столу, у которого мисс Уэнг по-быстрому объяснила наше расписание: два предварительных раунда предстояло нам этим вечером и еще два – утром, после чего шли два финальных раунда и церемония награждения.

– Кэссиди, что это на тебе? – спросила она.

– Вы о моем оксфордском галстуке? – нахмурилась Кэссиди, изобразив на лице искреннее недоумение. – Он у меня с летней программы обучения.

Не знаю, как мы все там не грохнулись от смеха, наверное – чудом.

Затем в противоположном конце столовой поднялась суматоха: дали информацию по первому раунду. Весь зал погрузился в хаос, когда три сотни подростков кинулись ее смотреть.

Кэссиди сказала, чтобы я не лез в пекло и подождал ее возле стола, и я несколько минут неловко стоял с мисс Уэнг. Вернулась она, помахивая фиолетовым стикером с накорябанным для меня номером кабинета.

Я еще сильнее занервничал.

– Не боись, – хлопнул меня по спине Тоби. – У нас хреновая команда, забыл? Иди проиграй для нее разок.

Я засмеялся. Мне сразу полегчало. Я справлюсь. Мне всего-то надо выступить с речью. Для меня это отнюдь не ново, я постоянно толкал речи на заседаниях ученического совета и собраниях группы поддержки. Тут мне предстояло выступать в кабинете, где меня едва ли кто-нибудь будет слушать. С речью, которая даже предварительно не записана, а значит, нечего бояться забыть свой собственный текст.

Я посмотрел на Кэссиди: как она держится? Она целый день вела себя крайне странно. Кэссиди была такой бледной, что, казалось, может потерять сознание. И выражение лица у нее было затравленное.

– Ты как? – спросил я.

– Нормально. – Она выдавила слабую улыбку. – Не волнуйся за меня, мой маленький протеже. Лети на свободу.

– Удачи, – пожелал я ей и пошел к зданию «А».

– Ни пуха ни пера, – сказала Кэссиди мне в спину.

Я выбрал маршрут, исключающий главные лестницы, из-за чего сделал громадный крюк и по ошибке заявился в восточное крыло. После чего, ругая себя на чем свет стоит, поплелся обратно по коридору третьего этажа. И тут я увидел Кэссиди.

Она стояла спиной ко мне возле захудалого питьевого фонтанчика и говорила с незнакомой мне пожилой женщиной. Видимо, тренером. Женщина положила ладонь на плечо Кэссиди, и на ее лице была такая печаль, что я не посмел прервать их разговор.

– Мы так сожалели, услышав об этом, – говорила тренер. – Но ты вернулась и снова соревнуешься… Это чудесно.

– Спасибо, – пробормотала Кэссиди.

Я чувствовал, что лишний здесь, и мешкал, не подходя. А потом Кэссиди обернулась.

– Хей, – смутилась она. – Что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь найти западное крыло.

– Иди сюда, я тебе покажу.

Кэссиди пихнула меня за угол, и точно: надписи рядом с номерами кабинетов сменились с «Востока» на «Север».

– Что это было? – спросил я.

– Понятия не имею, – пожала она плечами. – Вообще-то, я очень рада твоему появлению. Впервые вижу эту тренершу, а она вдруг тянет меня в сторону, зовет какой-то Элизабет и ведет себя так, словно у моей мамы рак.

– Стремно.

– Наверное, в какой-то из присутствующих здесь школ ученики носят гриффиндорскую форму, – улыбнулась Кэссиди, потянув за края жилетки. – Западное крыло должно быть за следующим углом. А мне пора.

– Увидимся позже, Элизабет! – крикнул я.

– Ненавижу тебя, – крикнула она в ответ.

Когда я после своего раунда вернулся в столовую, Тоби, Остин и Фиби уже сидели за нашим столом. Фиби открыла коробку с пакетиками фруктовых конфет и протянула один из них мне.

– Спасибо, – поблагодарил я, вскрывая пакет. – С детства их не ел.

– В том и суть. – Разулыбалась Фиби. – Вкус нашего детства.

– Как все прошло? – спросил Тоби.

– Хорошо, – ответил я. – Ну, по-моему. Только я не понял, проиграл или выиграл.

– Иногда так бывает, – оторвался от своей игровой приставки Остин. – Зато я вот точно проиграл. Мне в пару достался один из этих придурков из школы Ранчо. Они на лацканах носят булавки Национальной лиги риторики и дебатов. В общем, это был полный швах.

– Отстойно, – посочувствовал я.

Остин пожал плечами и сунул в рот горсть конфет.

– Фигня. – Он помахал приставкой. – Я пока шел оттуда, «застритпассил» трех человек и получил новый код разблокировки, так что Ранчо может идти в жопу.

Фиби закатила глаза.

– Остин верит, что победа и поражение не имеют ни малейшего значения, когда есть рекорд, который можно побить.

– Твоя правда, – отсалютовал ей Остин стилусом.

– И что ж, Остин, ты каждый день бьешь собственный рекорд? – ехидно поинтересовался Тоби.

Это прозвучало настолько пошло, что мы все засмеялись.

– Тебя, Элликот, интересует, стал ли я в этом деле мэтром? – ввернул Остин.

Его ответ нас вверг в истерику. Такими нас Кэссиди и нашла: надрывающими животы от смеха и едва не давящимися конфетами.

Десять минут спустя вернулись со своего раунда Люк и Сэм – командные дебаты всегда длятся дольше. Когда они подошли к столу, мы все, сгрудившись вокруг айпада Остина, смотрели курьезные видео на «Ютубе», по очереди показывая свои самые любимые.

Дали информацию по второму раунду, и снова Кэссиди пошла узнавать номер кабинета, в котором мне выступать. Она хотела помочь, но это было уже чересчур. Однако у меня не хватило духу сказать ей об этом, поэтому я послушно принял свой стикер и потрусил состязаться в дебатах с парнем из Ранчо – тщедушным девятиклассником с бизнес-смартфоном на поясе, словно он уже руководит компанией. «С противником», – поправил я себя и осознал, что начинаю ощущать приверженность своей команде.

Нам досталось обсуждение свободной рыночной экономики. Эта сфера не была моим коньком, и спорил я снова с профи. Мне показалось, что я неплохо справился с задачей, но стоило этому девятиклашке поправить свой пояс, пригладить галстук и пригвоздить меня уничижительным взглядом, как я понял: мне конец. Так и вышло. Он мокрого места от меня не оставил.

Будь мы на теннисном корте, я бы разделал его под орех, заставил бы хорошенько побегать, а потом размазал по площадке. Здесь же, на дебатах, я суперспособностями не обладал. И слегка жалел о том, что дискутировал этот хлыщ не с Кэссиди в ее классном гаррипоттеровском костюме. Она-то бы уж точно стерла усмешку с его магловского лица.

16

– ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я дам вам ключи от ваших номеров, выслушайте правила, – сказала мисс Уэнг, видимо, решив опозорить нас перед толпой народа в шумном лобби отеля. – Девочки и мальчики должны жить в раздельных номерах. Тот, кто нарушит правило, будет исключен из команды. Вы можете обедать в ресторане отеля или в торговом центре через дорогу. Из торгового центра вы должны вернуться к восьми. Никаких ночных прогулок и никакого курения, даже если вам по возрасту уже можно покупать сигареты. Встречаемся здесь утром без пятнадцати восемь. Все дополнительные гостиничные расходы полностью на вас. Поняли?

Мы пробормотали «да». Она заставила нас записать номер ее мобильного телефона и только после этого отдала Тоби конверты с ключами от номеров.

– Я в двести тридцать девятом номере, – сообщила она, когда мы пошли к лифту. – Если вдруг срочно понадоблюсь.

Кэссиди засмеялась, прикрыв рот ладонью.

– Меня пригласили выпить к себе кретины из Ранчо. У них двести тридцать седьмой номер.

Мы снова грохнули от хохота.

– Бедная мисс Уэнг, – печально произнес Тоби. – Удастся ли ей насладиться в ванной своим развратным романчиком, пока весельчаки за стенкой будут играть в пив-понг?[32]

– Блин, – поморщился я. – Как мне это развидеть?

– Про ванную – это он на полном серьезе, – пояснил мне Остин. – Уэнг до сих пор живет с предками. Она потому и согласилась стать тренером команды по дебатам. Да что там, ради бесплатного номера в отеле раз в месяц она бы согласилась стать и консультантом команды по рестлингу.

– Она всегда спрашивает на ресепшене, есть ли в номере ванна, – сказал Тоби. – Первый, кто из нас засмеется, теряет пятьдесят очков.

– О каких очках идет речь? – наконец спросил я.

По мне так закономерный вопрос. Оказалось, что нет. Все в ужасе уставились на меня.

– Ох, Эзра, – грустно произнесла Кэссиди. – Ты сейчас разом растерял все свои.

– А возможно уйти с ними в минус? – уточнил я.

Двери лифта раскрылись на четвертом этаже.

– Мне нельзя объяснять правила игры, – ответил Тоби. – Как нельзя признавать того, что мы вообще во что-то играем. Ладно, команда. На выход!

Нам дали два соседних номера. Парни пошли в один, девчонки – в другой.

– Эм… – обвел я глазами две двуспальные кровати, еле сдерживаясь, чтобы не ляпнуть очевидного: – Нас – пятеро.

И тут Люк открыл дверь, которую я принял за дверцу в стенной шкаф и которая, оказывается, вела в номер девушек.

– Привет, – сказала Фиби, и они с Кэссиди присоединились к нам.

Тогда я понял: никто не собирается придерживаться правил мисс Уэнг.

– Готовы идти ужинать? – спросил Тоби.

– Мы не будем переодеваться? – Глянул я на свой костюм.

– Не-а, – улыбнулась Фиби. – Обряд посвящения. Командный ужин в командной униформе. Запачкаешься – твоя проблема.

– Она только говорит так, – успокоил меня Люк. – На самом деле утром она погладит нам рубашки, если ее мило об этом попросить

– Ничего подобного! – Фиби подхватила и бросила в него подушку.

Торговый центр через дорогу от отеля «Хаятт» был неплох, хоть меня и смущало то, что наша семерка вышагивала по нему в костюмах. Точнее, шестеро – в костюмах, а одна – в хогвартской форме.

Мы зарулили в «Чизкейк Фэктори». Странный выбор при закусочных «Деннис» и «Бургер Кинг». Мы с Тоби обычно не обсуждали этот вопрос, но я знал, что налички у него всегда мало.

– Кто будет закуски? – бодренько спросил Тоби, открыв гигантское меню. Увидел выражение моего лица и заржал. – Ужин за счет Фолкнера.

– Не смешно, – отозвался я. – Даже команда по теннису не проворачивает такое с новичками.

– Расслабься. – Тоби показал кредитку. – Это входит в бюджет команды. Который ты сам лично одобрил в прошлом апреле. Весьма щедро с твоей стороны, должен заметить.

– Ах да, – смутился я. Бюджет школьных команд действительно одобрял я. – Тогда закуски для всех. Поблагодарите меня позже.

– Кстати, новичок покупает выпивку, – заявил Люк.

Фиби покачала головой:

– Он шутит.

Мы заказали два блюда с разными закусками, и мне наконец прояснили ситуацию с парнями из школы Ранчо.

– По сути, они нас ненавидят, – сказал Остин. – Думают, мы не принимаем дебаты всерьез.

– Мы и не принимаем дебаты всерьез, – манерно протянул Сэм.

– Да, но раньше все было иначе, – продолжил Остин. – Мы были как команды-сестрички, или как их там называют. В девятом классе. До вас, короче.

Я все время забывал, что Сэм и Фиби – одиннадцатиклассники.

– Дебаты тогда были отстойными, – заметил Люк. – Тренер Каплан вечно обыскивал наши номера и заявлялся без предупреждения.

– Полный отстой был, – согласился Тоби. – Бедный Кеннет Янг.

– А что с ним случилось? – спросила Кэссиди, отпив напитка.

Все вздохнули. Похоже, эту историю они слышали уже тысячу раз. Однако Тоби был решительно настроен рассказать ее снова. Он усмехнулся.

– Тренер Каплан зашел к нам в номер в два ночи, чтобы убедиться, что мы легли спать, а не играем в «Монополию», которую Кеннет Янг показушно притащил с собой. И тренер такой: «Откройте дверь, мелкие засранцы! Я слышу, что вы играете в «Монополию». Конечно же, никто ему дверь не открыл: у нас там спиртного было завались. Поэтому он разбудил тех, кто жил в смежном номере, и ворвался к нам через соединяющую комнаты дверь. А тут, значит, Кеннет Янг – с тремя галстуками на шее наглаживает свои штаны, поделывая саке-бомбы[33].

Мы с Кэссиди расхохотались.

– Тренер Каплан такой: «Какого хрена, Янг?» Кеннет был тогда капитаном команды и одним из лучших политических полемистов. А Янг – в труселях да с тремя галстуками на шее, – ему и говорит: «Это не то, что вы подумали, тренер. Мне в «Монополии» выпала карта-шанс».

Даже Фиби уже от смеха давилась содовой.

– Его наказали? – спросил я.

– На неделю отстранили от занятий, – ответил Тоби. – И до конца года запретили участвовать в соревнованиях, где требовалась ночевка. Капитаном стала Карли Тейт. А она годом ранее мутила с капитаном команды Ранчо. Сами понимаете, неловкости было не избежать.

– И потому, армия Драконов, – заключил Остин, – Ранчо – наш враг.

– «Вражеские ворота внизу»[34], – добавил Люк, на что некоторые по непонятной мне причине закатили глаза.

На десерт мы заказали себе целый шоколадный чизкейк. К столу его подала половина персонала «Чизкейк Фэктори». Они хлопали в ладони и пели несколько видоизмененную песню «С днем рождения».

Чизкейк поставили перед Кэссиди. В сгустке взбитых сливок по центру торчала одна-единственная свеча. Кэссиди покраснела, осознав происходящее, но шутку оценила и приняла. Задув свечу, она пообещала сохранить ее в качестве сувенира, чтобы он напоминал ей о нашем ребячестве.

Оказалось, что подозрительно здоровенные спортивные сумки ребят забиты припасами для вечеринки. А именно: джином, виски и вином – изысканным спиртным, которое пили мои родители, а не дешевым пивом, наливаемым в пластиковые стаканчики на вечеринках старшеклассников. Были тут и колонки – блестящие и дорогущие, подключавшиеся к айпаду Остина, и тонизирующий напиток с лаймом, и тонкие ломтики сыра для гурманов, и французский багет – Фиби вытащила его из своего мини-кейса, безумно меня этим насмешив. Я не знал никого, кто бы в шестнадцать лет принес с собой на вечеринку французский хлеб.

Я не успел опомниться, как уже стоял посреди вечеринки. К нашему веселью присоединилась команда из школы Вентворт, принеся с собой бутылку итальянского вина. Кэссиди шепнула мне, что это шампанское для бедняков. Ребята учились в крохотной лос-анджелесской школе K-12[35] и казались старше и искушеннее в жизни, хотя среди них были десятиклассники.

Сэм играл роль бармена. Закатав рукава, наполнял пластиковые стаканчики для шампанского и стеклянные стаканы из ванной. Очевидно, он знал свое дело, бросаясь названиями коктейлей, сетуя, что у нас нет ликера «Сен-Жермен» и ворча на то, что Люк купил не тот вермут. Команда Вентворта – шесть человек, – переместившись на балкон, курила и попивала почти-шампанское.

Остин закрепил «айпад» и подключил к нему колонки.

– Пожелания будут? – спросил он.

– Дай нам почувствовать себя юными и печальными, – ответила Кэссиди, сидя на постели со скрещенными ногами. Она маленькими глотками пила что-то похожее на «Спрайт», но, видно, им не являвшееся.

Из колонок Остина послышались первые такты одной из чудовищных песен Бейонсе, и все застонали.

– Шучу! – Он включил Bon Iver.

Тоби передал мне виски со льдом, и я сделал осторожный глоток. Я не особый любитель выпивки, но играла приятная музыка, на гладильной доске лежал французский багет, и рядом сидела в своей школьной форме Кэссиди. Порядком подустав осторожничать, я осушил стакан одним махом.

Сэм тут же налил мне вторую порцию виски, и я, не задумываясь, опрокинул ее в себя. Голова тут же закружилась от смешения болеутоляющих с алкоголем – о чем, собственно, и предупреждалось в инструкции к лекарству. Я сел возле Кэссиди, разговаривавшей с хорошенькой блондиночкой из Вентворта.

– Но ты здесь, – нахмурилась девушка. Видимо, они говорили о бывшей школе Кэссиди.

– Ты не слышала? – натянуто улыбнулась Кэссиди. – Я теперь учусь в Иствуде.

Девушка неверяще рассмеялась.

– Я серьезно. У нас есть собрания группы поддержки и все такое. Мило, правда?

– Угу. – Девушка перевела взгляд на меня, и ее губы изогнулись в понимающей улыбке.

– Ты знакома с моим младшим братишкой Кассием? – спросила Кэссиди, закинув руку мне на плечи, словно мы и правда родственники. – А ведь не скажешь, что ему всего четырнадцать.

Девушка на миг поверила ей.

– Я думала, твой брат… – начала она, нахмурившись.

– Это шутка, – холодно прервала ее Кэссиди. – Господи.

– Эзра, – представился я, протянув девушке руку. Костюм, казалось, обязывал меня к рукопожатию.

– Блэр.

Девушка откинула волосы и взглянула на меня из-под длинных ресниц. Я тут же понял, что она из любительниц посоперничать за внимание парней.

– Боже, да ты красавчик. Идем, красавчик, танцевать.

Я не мог танцевать. Ни до виски, ни тем более после, когда оно теплом разливалось по венам и лишало меня равновесия.

Блэр потянула меня с кровати.

– Честно, не могу, – запротестовал я.

Тут погас свет, и мы погрузились во тьму.

– Эй! Я здесь, между прочим, бутылку вина откупориваю, – пожаловался Сэм. От алкоголя его акцент усилился, словно став пародией на себя же.

– Тш-ш! – шикнул кто-то.

Открылась дверь в смежный номер. Там со свечой в руке стоял Тоби.

– Встать! Капитаны идут! – велел чей-то голос.

Остин выключил музыку, и все поднялись.

Огонек свечи дрожал, пока Тоби с другим капитаном, представившимся Питером и выглядевшим старомодно со своим дедовским старым «Ролексом», шли к двум креслам в углу. Питер нес деревянный молоток судьи (ну конечно же, у него был молоток), которым он и стукнул церемониально по обивке подлокотника.

– Тост! – громко произнес он, подняв свой напиток. – «Девственницам: спешите наверстать упущенное!»[36]

Все со смехом выпили, пусть пожелание относилось и не ко всем присутствующим. Хотя, наверное, все же к большинству, учитывая то, что мы находились в номере, заполненном полемистами-старшеклассниками. Я чувствовал стоявшую рядом Кэссиди и глянул на нее искоса. От выпитого меня слегка штормило, и в ней тоже ощущались какие-то неуловимые изменения.

Люк снова включил свет, немного его приглушив, а Сэм закрыл балконную дверь. И начались соревнования.

Это были самые причудливые соревнования в моей жизни. Я словно оказался в тайном саркастическом обществе. Тоби с Питером по очереди выбирали членов из своих команд, чтобы те дискутировали друг с другом на всякие презабавные темы, вроде: следует ли президента Соединенных Штатов выбирать в лотерею? Или: сможет ли папа римский побороть медведя в кулачном бою? Остальные голосовали, выбирая победителя, и проигравший выпивал порцию джина.

В сущности, соревнование было изощренной алкогольной игрой.

К своему удивлению, я выиграл в дискуссии: «Является игра «Правда или действие» эффективной альтернативой судебному процессу?» Победой мне насладиться не дали, заставив меня выпить, поскольку я новичок.

Кэссиди дискутировала сразу после меня, и, когда она вышла вперед, чтобы противостоять Блэр, все в комнате притихли. Мгновение мне казалось, что Кэссиди откажется состязаться или намеренно поведет себя ужасно. Ничего подобного не случилось.

Пока Блэр настаивала на том, что вампиры не должны иметь избирательные права, она спокойно слушала ее, потягивая свой напиток. А потом поправила свой галстук и широко улыбнулась.

– Моя неподражаемая противница заявляет, что вампиры не заслуживают права голоса, как множество великих и в то же время глупых политиков до нее призывали к дальнейшей маргинализации женщин или любых меньшинств, – начала Кэссиди. – А ведь вампиры когда-то были людьми. В какой же момент человека можно лишить права голоса, если он – и это доказано – совершенно разумен? И кто из присутствующих здесь согласится с таким грубейшим нарушением свободы? Нет, реальную угрозу нашей избирательной системе представляют оборотни! Может ли оборотень голосовать в своем волчьем обличье или лишь в человечьем? И можно ли быть уверенными в том, что он отдает свой голос не в угоду вожака стаи?

Ее речь была одновременно забавной и умной. Как и сама Кэссиди. Я бы не рискнул продолжать дискуссию с ней, и Блэр, видимо, тоже не решилась. Когда настало время для ее контраргументов, она лишь покачала головой и, признавая поражение, глотнула джина.

Кэссиди тоже приложилась к бутылке, пошатываясь, вернулась к постели, села рядом со мной и положила голову мне на плечо.

– Право голоса оборотней? – приподнял я бровь.

– Я устала, – пробормотала Кэссиди. – Не помню даже, что там несла.

Тоби с Питером обменялись рукопожатиями, закрыли дебаты, и Остин опять включил музыку.

Кто-то стащил с другой постели простыни и превратил балкон в форт. Парочки в поисках уединения ныряли и выныривали из него. Мне подумалось: позовет ли меня туда Кэссиди? Не позвала.

Остин разломил багет надвое и вызвал Тоби на дуэль. Пьяные в дым, они хохоча сражались хлебом, пока Фиби не выползла из-под простынного форта и не накричала на них.

– Вы представляете вообще, как сложно всю ночь продержать багет в чемодане, чтобы он при этом не зачерствел? – бушевала она.

После этих ее слов на всех напал истерический смех.

К этому времени я уже прилично опьянел, и комната медленно вращалась перед глазами. Я по-прежнему сидел на постели рядом с Кэссиди, прильнувшей ко мне, как котенок. Мы играли во «Фруктового ассасина» на айпаде Остина, жульничая и мешая друг другу делать ход, проводя пальцами по дисплею. Тихо играла музыка.

– Эй, – тихо сказала Кэссиди, отложив айпад. – Привет.

– И тебе привет, – ответил я. Ага, мы точно напились.

– По-моему, ты понравился Блэр. – Кэссиди прикусила губу, сдерживая смешок. – Поверь мне, я в этом деле – эксперт, она в тебя точно втюрилась.

– Ничего удивительного, – поддразнил я ее. – Я ведь совершенно неотразим.

– Да неужто? – улыбнулась Кэссиди уголком губ. Ее лицо было всего в нескольких дюймах от моего. Коса расплелась, и волосы, пахнущие мятным шампунем, рассыпались по плечам.

И тут Тоби взвыл:

– Ладно! Вы тут все можете быть прекрасными снежинками! А я пойду туда и буду нелепой снежинкой![37]

Тоби принялся бурно высказывать свое притворное возмущение Сэму и Остину. Кэссиди, глянув на меня, засмеялась. Только что разделенное нами мгновение скользнуло прочь – над перилами балкона, к торговому центру, где мы праздновали фальшивый день рождения Кэссиди. Может, и к лучшему. Мне хотелось, чтобы наш первый поцелуй был чем-то большим, нежели пьяным порывом на турнире по дебатам.

Вечеринка закончилась около двух. Мы вяло попытались прибрать свидетельства наших возлияний, после чего команда Вентворта вернулась в свои номера, чтобы хотя бы пару часов поспать. Кэссиди приготовила для всех кофе в маленькой кофеварке, и мы выпили его из пластиковых фужеров для шампанского.

– Ну ладно, пора разобраться, кто с кем будет ютиться. – Тоби вышел из ванной в гостиничном халате, с влажными волосами и запотевшими линзами очков.

В дверях соседнего номера возникла Фиби – в шлепках, обернутая в полотенце, – и объявила, что они с Люком будут спать там, на одной постели.

Сэм с Остином переглянулись и пожали плечами.

– Мне главное, чтобы ты не храпел, – сказал Сэм.

– Аналогично. – Остин прошел мимо Тоби и скрылся в ванной.

– Кто-нибудь из вас хочет спать на отдельной кровати? – спросил Тоби нас с Кэссиди.

Она перевела взгляд на меня. Я благоразумно промолчал.

– Мы тут поспим, – похлопала она по одеялу. – Капитанские привилегии, Элликот. Спи один.

Таким образом я неожиданно для себя разделил постель с Кэссиди Торп.

Кэссиди мигом переоделась в майку и пижамные шорты и забралась под одеяло. Я вышел из ванной в футболке и боксерах, ощущая ужасную неловкость. Остин с Сэмом уже заснули, притулившись на разных концах кровати. Они оба храпели. Кэссиди приложила палец к губам и кивнула на Остина, лежавшего с открытым ртом.

Улыбнувшись, я признался шепотом:

– У меня нет пижамы. Ты не против, если я… эм… ничего страшного?

Я, дурень, плохо собрался в поездку и теперь не знал, как залезть в постель с девушкой в боксерах и при этом не показаться ей невоспитанным. Кэссиди покачала головой и приподняла одеяло.

– Ложись.

Я сел, поставил мобильный на зарядку и положил его на тумбочку: до странности взрослый жест, когда на другой стороне постели лежит девушка. И тут почувствовал ладонь Кэссиди на своей ноге.

– Все еще болит? – спросила она, скользнув пальцами по моему колену.

– Нет, – тихо солгал я.

Кэссиди осторожно прошлась подушечками пальцев по шрамам. Она мне не поверила.

– Ты не бойся задеть или пихнуть меня во сне, – сказал я ей.

– Но я этого боюсь. – Она внимательно смотрела на меня, опершись на локоть. – И чтобы я не волновалась, ты будешь крепко-крепко меня обнимать.

Она откатилась и выключила свет.

Я забрался под одеяло и дал привыкнуть глазам к темноте. Мне почему-то казалось, что Кэссиди может видеть меня в кромешной тьме. Жалюзи были опущены, и в комнате со спящими парнями и девушкой, облаченной в коротенькие синие пижамные шорты, остро чувствовалось ощущение ожидания.

Стоило слегка потянуться, и наши с Кэссиди руки соприкоснутся под одеялом. Сердце трепетало при этой мысли. Приходила ли эта мысль и ей?

Кэссиди вздохнула.

– Что? – шепотом спросил я.

– Тш-ш, – прошептала она в ответ, пододвинувшись ко мне и положив голову на мое плечо. – Не порти момент.

И хотя было поздно и сказывалась усталость, я, должно быть, лежал так не меньше часа: взволнованный, возбужденный и лишенный возможности что-либо с этим сделать, так как Кэссиди уснула, прижавшись щекой к моему плечу.

17

УТРОМ МЕНЯ РАЗБУДИЛ дикий звон установленных на одно время мобильных будильников. Кэссиди лежала в моих объятиях, а моя голова – на ее плече, хотя, когда мы засыпали, все было наоборот.

– Хей, – мягко позвал я ее. – Просыпайся.

– М-м-м, – сонно промурлыкала Кэссиди. Ее спутанные волосы рассыпались по подушке.

Проснуться с ней в объятиях было настолько интимно, что у меня приятно заныло сердце.

С другой кровати раздался недовольный стон Сэма.

– Чувак, тебе своей стороны постели мало? – проворчал он.

– Какая прелесть, – заметил я. – Ну и кто кого обнимал?

– Заткнись, Фолкнер, – буркнул Остин.

Кэссиди прильнула ко мне, свернувшись в клубочек.

– Еще пять минут, – шепнула она.

– Вставай, – тихонько пихнул я ее. – Тебе еще мою рубашку гладить.

Это ее враз разбудило.

Кэссиди распахнула глаза, ее губы изогнулись в легкой усмешке:

– И тебя с добрым утром.

Не знаю, как мы умудрились одеться, собраться и спуститься в лобби вовремя. Я думал, у мисс Уэнг наш видок вызовет подозрения, однако она не заметила, в каком мы состоянии. Учительница сама постоянно зевала, и под глазами у нее пролегли темные круги. Кретины из Ранчо, видно, ей полночи спать не давали своим пив-понгом.

– Мы можем остановиться где-нибудь кофе купить? – спросил Тоби.

Мисс Уэнг дала на это добро, поэтому к возвращению в Школу искусств нам всем уже значительно полегчало.

Учительница, клюя носом, пошла в комнату отдыха тренеров, а мы – в столовую, чтобы оставить у нашего стола вещи и ждать информации по следующему раунду. Девушки отправились в туалет наводить марафет, а Тони побрел в тихий уголок столовой, показав мне следовать за ним.

– Итак, – многозначительно произнес он с такой улыбкой, будто поймал меня с поличным. – Вы теперь вместе?

Я машинально кинул взгляд на наш стол, хотя девушки еще не вернулись из туалета.

– Не знаю, – ответил правдиво. – Возможно.

– Во всяком случае, вы ведете себя именно так.

Он был прав, мы действительно вели себя так. На моем плече, прильнув ко мне, как после секса, всю ночь спала девушка. Девушка, в которую я был влюблен и которую ни разу не целовал. И я не знал, что и думать об этом.

– Если мы вместе, тебя это будет нервировать? – спросил я.

– Ну, бесноваться от ревности я точно не буду, не переживай, – ухмыльнулся Тоби, но увидел, что я совершенно серьезен. – Честно? Я знал, что все к этому идет. Она в тебя влюблена.

– Уверен?

– Нет, я просто хочу, чтобы ты выставил себя дураком и был отвергнут впервые в жизни. Я как тот пресловутый страус, который закопает тебя в грязный песок.

– Вообще-то, страусы сами прячут голову в песок, а не закапывают в него кого-то, – заметил я.

– Я проверял, мой друг, не потерял ли ты разум.

Ответить я ничего не успел, так как дали информацию по третьему раунду и все рванули к дальней стене, чтобы ее прочитать. С трудом протолкавшись вперед, мы нашли в турнирной таблице свои фамилии и заучили номера кабинетов для выступлений, несколько раз пробормотав их себе под нос.

Мы возвращались к столу, когда Кэссиди схватила меня за руку. Ее лицо было предельно серьезным, и она не надела гриффиндорский галстук.

– Дали инфу по третьему раунду, – кивнул я на стену. – Я подожду тебя, чтобы мы могли пойти вместе.

– Эзра, нам надо поговорить. Прямо сейчас.

И я сразу понял: мне вряд ли понравится то, что она скажет. Мы вышли из столовой во внутренний двор. Кэссиди остановилась у мозаичной стены, изображавшей солнечный день на пляже. В школе такое смотрится как издевка. Кэссиди явно нервничала, и это не предвещало ничего хорошего. И она все еще молчала. Меня вдруг охватило неприятное чувство страха.

– Ты можешь сказать мне. Все, что угодно.

Кэссиди убрала распущенные волосы за уши. Со свободно спадающими прядями она почему-то выглядела более юной и уязвимой.

– Ты пойдешь не на свой раунд дебатов, а на мой, – произнесла она. – Я поменяла нас местами.

Чего-чего, а такого я совершенно не ожидал услышать. И нахмурился, не понимая, что происходит.

– Ты соревнуешься за меня, – объяснила Кэссиди. – Судьи видят не наши имена, а числа, поэтому вчера я отправляла тебя на свои раунды, а сама шла на твои.

– Постой-ка, – сказал я, когда до меня наконец дошло, о чем она говорит, – мы что, все это время жульничали?

– Нет! – пылко воскликнула она. – Просто… Я покончила с соревнованиями, Эзра. Ушла из них, а ты меня сюда вернул. Поэтому я нашла выход: если ты выступаешь за меня, то вроде как меня тут и нет.

– Ясно, – протянул я. – Но если я соревнуюсь за тебя, то ты соревнуешься за меня. А это – жульничество.

Кэссиди покачала головой.

– Я проиграла в первом раунде, поэтому никто из нас не дойдет до финала.

– И все равно это аморально. Даже если никто из нас не выиграет. Получается, я должен весь день соревноваться за тебя?

– Получается, что да. – Кэссиди упрямо вздернула подбородок.

А потом вся ее напускная храбрость спала, как шелуха. Сначала поникли плечи, затем наполнились слезами глаза.

– Прости, – прошептала она. – Мне жаль, что ты узнал об этом таким образом. Я не хочу быть здесь, участвовать в турнире. Я думала, ты меня поймешь.

– Возможно, я бы понял тебя лучше, если бы ты рассказала мне, что с тобой происходит. – Говорил это и сам знал, что она мне ничего не расскажет. Во всяком случае, не тут, возле нелепого мозаичного пляжа, в окружении снующих туда-сюда подростков в костюмах, и не тогда, когда алкоголь еще не выветрился из организма.

– Пожалуйста, Эзра.

Я вздохнул, глядя на нее. Лицо Кэссиди было бледным, глаза – влажными.

– Прости, – повторила она шепотом. – Но ни ты, ни я не можем вернуть назад сделанного. Ты вписал меня в турнирный лист. Я поменяла нас местами. Подыграй мне, и мы будем квиты.

– Мне плевать, будем мы квиты или нет, – сказал я. – С тобой что-то происходит.

– Ничего со мной не происходит, – резко ответила Кэссиди. – Помнишь свою первую учебную неделю? Как все пялились на тебя и тебе хотелось только одного – исчезнуть. То же самое я чувствую сейчас здесь. Потому и веду себя так. Я думала, ты меня поймешь. Думала, мы с тобой похожи.

– Так и есть. – Интересно, как у нее это получилось: секунду назад я расстраивался, а теперь уже утешаю ее. – Ты права, прости. Просто… дай мне минуту подумать.

Я никогда не использовал «Клифф-ноутс», не списывал домашнюю работу у друзей, не покупал доклады и рефераты по Интернету. Я был безнадежно порядочным в отношении подобных вещей. Кэссиди поступила плохо, но противники для предварительных раундов выбирались рандомно, и если никто из нас не дойдет до финала, то случившееся не будет иметь никакого значения. Мы не занимаем чье-то место и не пользуемся несправедливым преимуществом, чтобы пробиться вперед. Мы просто заменяем друг друга. Если уж на то пошло, то происходящее можно назвать «порядочным жульничеством». И если Кэссиди вынудила меня жульничать, то пойти на это вынудил ее я.

– Нужно довести дело до конца, – наконец произнес я. – Если мы снова поменяемся местами, то можем оказаться на раунде с тем, с кем уже дискутировали. Это будет катастрофой.

– Я знала, что ты сделаешь это для меня, Эзра. Знала, что ты меня поймешь. – Кэссиди обняла меня, притянула к себе и уткнулась лицом в мою грудь.

В тот момент мне верилось: когда-нибудь она решится поделиться со мной тем, что с ней происходит. И в чем бы дело ни заключалось, все, наверное, будет не настолько ужасно, как рисует мое воображение.

Тоби я о нашем жульничестве не рассказал. Тем утром мы с Кэссиди пошли на раунды друг друга и вели себя как ни в чем не бывало, словно самое важное, что между нами случилось, – ночевка на одной постели.

Днем дали информацию по финальным раундам. Никто из нас в финал не прошел. Все потрясенно уставились на Кэссиди, вопрошая, кто же это победил непобедимую Кэссиди Торп. В ответ она лишь молча улыбалась, будто знала отличную шутку, которой жаль было делиться с остальными.

Однако ей пришлось поделиться этой шуткой со мной, потому как она напрямую касалась меня. Вот только я не находил в ней ничего смешного.

Кэссиди сказала, что мы похожи, и я ей почти поверил. Она заставила меня почувствовать себя так, словно я спасаю ее. Но чем больше я размышлял над этим, тем больше задавался вопросом: почему она просто не выиграла турнир? Не доказала всем раз и навсегда, что она – непобедимый чемпион? Хотя важно ли все это? Ведь каждый раз, закрывая глаза, я представлял себе уютно устроившуюся на моем плече Кэссиди, вспоминал тепло ее ног и нежность кожи. И надеялся, что из всего того, что я желал, но не мог получить, Кэссиди станет единственным исключением.

18

ВЕЧЕРОМ Я сидел за столом, правя пробное сочинение по «Гэтсби». В парке Мэдоу-бридж давно уже горели фонари, их свет озарял жимолость и выхватывал из темноты светоотражающие полоски на кроссовках бегунов. Я подумал о Кэссиди с ее фонариком и о том, как стоял у окна, ожидая, когда ее комната погрузится во тьму. Фрэнсису Скотту Фицджеральду это пришлось бы по душе.

Купер поскуливал, прося внимания. Улегшись на мои стопы, он грыз жевательную косточку, держа ее вертикально в лапах, точно курительную трубку. Я наклонился и погладил его. Он вздохнул.

– Ты прав, – сказал я. – Знаю. Я безнадежен.

Я потянулся к выключателю настольной лампы и подал сигнал: «Привет».

В спальне Кэссиди тут же погас свет и зажегся фонарик.

«Прости».

– Она извиняется, – передал я Куперу, поскольку он азбуку Морзе не понимал.

Он поднял морду, словно говоря: «Но ты же знал, что так и будет, старина».

Фонарик Кэссиди снова мигнул.

«Прости меня».

На этот раз я с ответом не тянул:

«Всегда».

На следующее утро мама разбудила меня слишком рано.

– Эзра, – взволнованно позвала она, заглянув в мою комнату. – К тебе пришли.

– Мм-фм, – промычал я. – Сколько времени?

– Девять. Милый, в последнее время ты так устаешь. Может, мне позвонить доктору Коэну?

В сонном разуме мелькнула мысль: нужно прекращать говорить «я устал», когда хочу подольше поторчать в своей комнате.

– Я допоздна писал сочинение.

– Понятно. Тебя внизу ждет очень милая девушка. Она хочет, чтобы ты позавтракал со своими друзьями из команды по дебатам.

Я резко сел.

– Здесь Кэссиди?

– Я оставила ее в кухне с твоим отцом. Она просто красавица, милый. А ее родители – доктора.

Ожил один из моих самых страшных кошмаров: пока я спал, родители внизу мучили девушку, которая мне нравится, вопросами, чем ее предки зарабатывают на жизнь.

Пять минут спустя я влетел в кухню, застегивая на ходу рубашку. Кэссиди сидела на полу и чесала Купера за ушами.

– Привет! – радостно сказала она. – Ты забыл о завтраке с командой?

– Упс, – состроил я для родителей смущенное лицо. Никакого завтрака с командой и в помине не было.

– Можно нам взять с собой Купера? – спросила Кэссиди.

Пес заинтересованно поднял голову.

– В кафе? – ужаснулась мама.

– Конечно же, нет, миссис Фолкнер. Ребята придут ко мне есть оладьи. Наша домработница не против. Мой дом на той стороне парка.

– Ну тогда, наверное, можно, – с сомнением произнесла мама.

Как только мы оказались на крыльце – Кэссиди с поводком в руке, – я вопросительно поднял бровь.

– Что происходит?

– Ты мне не поверил? – Невинно округлила она глаза. – Ох, Эзра, ты меня обижаешь.

Мы пошли к воротам, которые вели в парк. Купер с гордым видом бежал впереди, держа в зубах поводок, он был страшно доволен собой.

– Кстати, в моей сумочке есть солнцезащитный крем. Если он тебе нужен. – Кэссиди придержала створку ворот.

– Зачем он мне?

– А разве я не сказала? Мы отправляемся на поиск сокровищ.

– Вообще-то, ты сказала, что мы будем есть оладьи с командой по дебатам. У тебя дома.

– Так это же кодовое выражение, означавшее: «Мы идем на поиск сокровищ». Потому мы и взяли Купера. Он будет нашей ищейкой.

Она свернула вправо, на дорожку, ведущую к туристическим тропам.

– Хорошо, – сдался я. – Давай свой крем.

Кэссиди выудила его из сумочки, и я намазался им, пока она играла с Купером. Пес поглядывал на меня многозначительно: «Значит, это та самая девушка, старина?»

– Ты отвечаешь за наш маршрут, – заявила Кэссиди, сунув мне свой мобильный. – Не закрывай приложение, а то нам придется начинать все заново.

Кэссиди повела меня вперед, объясняя по пути, что мы играем в геокэшинг – то есть ищем тайник, а точнее – маленький контейнер. Такие тайники есть по всей стране, и, чтобы их найти, нужно разгадать головоломки.

– Иногда контейнеры пусты, а иногда – наполнены ценными предметами, – рассказывала Кэссиди. – Однако если ты забираешь какую-либо вещь, то должен оставить что-то взамен.

– Закон сохранения геокэшинга, – пошутил я.

– Именно так, мистер Сила-есть-ума-не-надо, – улыбнулась Кэссиди. Ее рыжие волосы полыхали на солнце. Возле уха белело пятно солнцезащитного крема.

– Постой, – протянул я руку к ее лицу. – У тебя крем на щеке.

– Вытер?

– Еще больше размазал.

– Пофиг. Зато я не измазала кремом волосы, – намекнула она на меня.

– Это не крем. Это я поседел из-за тебя.

Я вел Кэссиди по туристическим тропам, рассказывая ей истории о невидимом мире, который мы с Тоби выдумали в детстве. Тайник мы нашли за шатающимся кирпичом в дальней стене католической церкви. В нем лежала куча дешевых безделушек. В основном игрушки из детских наборов, которые продаются в закусочных. Однако значение имело не то, что лежало внутри найденного контейнера, а то, что мы действительно нашли зарытый клад.

И я понимал, что Кэссиди этой прогулкой заглаживала свою вину. Что этим приключением она извинялась за инцидент на турнире. Ведь простое «прости» – слишком банально для такой девушки, как Кэссиди Торп.

– Запись оставлять не будешь? – спросил я, приподняв в руке ее мобильный. В нем только что проиграла короткая поздравительная мелодия, после чего появился список имен.

– Зачем?

– Чтобы те, кто найдут тайник после нас, знали, что мы здесь были.

Эти слова мне самому показались довольно глупыми, но у Кэссиди вспыхнули глаза.

– Хмм… – Она выхватила у меня телефон и начала что-то строчить.

– Моя очередь. – Я вернул себе мобильный. И нахмурился, глядя на ее надпись. – Кто такой Оуэн?

– Мой брат. Видел фото на заставке в моем телефоне? Мы любили пошалить над вселенной.

– И поэтому подписывали друг друга на нелепые рассылки?

– Все так делают. Мы менялись библиотечными карточками, подписывали именем друг друга комментарии в блогах, в общем, немало напортачили в великом вселенском протоколе, где записывается, кто что сделал.

– Зачем? – в замешательстве спросил я.

– Мир стремится к хаосу, – ответила Кэссиди. – И я ему просто помогаю. Ты тоже можешь. Впиши сюда любое выдуманное имя или имя вымышленной личности. И следующий игрок, который найдет этот тайник, подумает, что этот человек существует. Допусти хотя бы такую возможность.

– Имя вымышленной личности? – поддразнил я ее. – Только ты могла такое придумать.

Однако я знал, что это неправда. История полнится вымышленными людьми. И даже эпиграф, данный Фицджеральдом в начале «Великого Гэтсби», написан несуществующим поэтом. Нас всех дурачили, заставляя верить в придуманных людей – вымышленных заключенных в гипотетическом паноптикуме. И важно не то, веришь ты в воображаемых людей или нет, а то, хочешь ли ты в них верить.

– Я лучше придержусь реальности, – протянул я Кэссиди ее мобильный.

Она посмотрела на телефон, а потом на меня – разочарованно.

– Мне казалось, уж кто-кто, а ты-то захочешь сбежать из реальности.

– Вымышленные заключенные все равно остаются заключенными, – ответил я. И, похоже, сказал правильную вещь, поскольку Кэссиди взяла меня за руку и по дороге назад рассказывала мне о Фуко.

Вечером, когда Кэссиди мигнула мне своим фонариком приветствие, я сделал немыслимое: ответил ей текстовым сообщением.

И, если честно, был потрясен тем, что она его не проигнорировала. После обмена короткими сообщениями Кэссиди дала мне свой адрес и согласилась подождать меня возле дома. Когда я подъехал, она стояла, опираясь на уличный фонарь и купаясь в его теплом золотистом свете. В руках она держала зеленую кофту, которую обычно всегда надевала.

– Привет. Куда едем? – Кэссиди села рядом.

– Как – куда? Ты забыла об ужине с командой? – пошутил я, давая задний ход.

Кэссиди со смехом застегнула ремень безопасности. Ее влажные волосы оставили на плечах синей блузки абстрактный узор.

Я сказал, что хочу кое-что показать ей и что это сюрприз. После чего взял ее ладошку в свою и не выпускал, пока мы ехали в спокойной тишине воскресного вечера по Иствуду, слушая Buzzcocks.

На автостраде к уличной тишине прибавилась пустота ночной дороги. Мы опустили стекла, изливая в ночь музыку. Через пару миль в отдалении уже слышались приглушенные хлопки – то, ради чего мы сюда ехали.

– Что это за звук? – подозрительно спросила Кэссиди.

– Подожди и увидишь, – улыбнулся я, наслаждаясь интригой.

А затем над мостом Портового бульвара расцвел фейерверк. Померцав несколько секунд в ночном небе, он исчез, оставив облако дыма.

– Фейерверк! – восторженно воскликнула Кэссиди, повернувшись ко мне.

Три фейерверка вспыхнули друг за другом, расцвели пурпурными звездами и растворились. Небо приняло угольный оттенок, и в нем все взрывались и взрывались красочные огни – теперь уже громче и грандиозней.

– Фейерверки Диснейленда, – объяснил я, съезжая с автострады. – Подумал, неплохо бы на них глянуть.

Прямо возле съезда располагалось придорожное кафе, работавшее в поздний час больше из оптимизма, чем из надобности. Я припарковался на пустой стоянке, и Кэссиди потянулась открыть на крыше автомобильный люк. Ее улыбка сверкала ярче фейерверков, когда она залезла на крышу, свесив ноги. На одном кроссовке у нее развязался шнурок, и он болтался, задевая ручной тормоз.

– Забирайся сюда! – позвала меня Кэссиди.

И я, конечно же, послушался. Ведь она ждала меня под огнями фейерверков, сиявшими в небе подобно кометам и звездам.

Мы сидели бок о бок, держась за руки и сплетя пальцы, повернув лица к небесам. Над головой громыхали барабанной дробью сверкающие фейерверки.

– Хей. – Кэссиди тихонько пихнула меня плечом.

– Да?

– Красиво.

– Очень, – согласился я. – Красивей парковки я не видел.

Она покачала головой на мою дурацкую шутку. Один за другим зажглись три фейерверка: пурпурный-зеленый-золотой.

– Во французском есть слово. Оно означает невидимый след или впечатление, оставленное кем-то или чем-то в пространстве. «Сияж». Когда я думаю о нем, мне всегда представляется разорвавшийся фейерверк, который своими огнями закрывает дым от его предшественника.

– Ужасное слово, – поддразнил ее я. – Звучит как оправдание для того, чтобы цепляться за прошлое.

– Мне оно кажется прекрасным. Слово для запоминания тех мгновений, которым суждено кануть в Лету.

А мне она сама казалась прекрасной. Вот только слова застряли у меня в горле, как в те времена, когда я сидел в школе за другим обеденным столом.

Мы снова вернули внимание к фейерверкам, но мне было трудно сосредоточиться на них: мешало ощущение наших переплетенных пальцев; прикосновение ее ситцевой юбки к моей ноге; приносимый ветром легкий аромат ее шампуня.

– Правда, было бы здорово, – произнес я, – если бы фейерверками можно было передать тайное сообщение? Как азбукой Морзе.

– А что бы ты передал? – спросила Кэссиди.

Ее лицо было всего в нескольких дюймах от моего.

Я сократил расстояние между нами и накрыл ее рот своим. Мы целовались так, будто находились не на парковке в мало приятной части Анахайма, сидя на крыше моей машины в будний вечер. Мы целовались так, будто находились на турнире по дебатам и нас ждала ночевка в одной постели, и было не важно, что я не взял с собой пижаму.

Это был вкус зарытого сокровища, качелей и кофе. Вкус фейерверка – того, к чему можно приблизиться, но чем нельзя обладать.

– Подожди, – прошептала Кэссиди, отстранившись.

«Сияж, – подумалось мне. – Невидимый след от только что сорванного с губ поцелуя».

Кэссиди спрыгнула в машину, с озорной улыбкой переползла на заднее сиденье и позвала меня к себе. Той ночью я выяснил три вещи: 1) ночевка в одной постели даже рядом не стояла с поцелуями и ласками на слишком тесном заднем сиденье; 2) удивительно, но некоторые бюстгальтеры расстегиваются спереди; 3) Кэссиди не знала, что я – еврей.

19

ДО КОНЦА НЕДЕЛИ я каждое утро подвозил Кэссиди в школу, подъезжая к ее дому с двумя дорожными кружками кофе наготове. Она выскальзывала за дверь и, сбегая по ступенькам вниз, забрасывала на плечо кожаный портфель.

У нее был громадный дом. Из тех облицованных плиткой испанских вилл с гаражом на четыре машины, которые из-за огромного размера и симметричности можно принять за два смежных коттеджа. Жилой комплекс Кэссиди был построен двумя годами позже моего. Помню, в пятом классе меня будил строительный шум, доносившийся с этой стороны парка. Немного погодя я даже перестал ставить будильник. Как-то в понедельник стук за окном наконец прекратился и воцарилась подозрительная тишина. Я проспал, и мама на меня наорала.

Откуда мне тогда было знать, что белый дом через парк будет принадлежать Кэссиди Торп? Что среди почти идентичных особняков будет тот, в котором я каждый вечер перед сном буду высматривать одно-единственное окно в ожидании тайных посланий?

В школе сразу прознали, что мы с Кэссиди – пара. Сохранить это в секрете не вышло, а может, мы и не пытались это утаить. Я так долго встречался с Шарлоттой, что забыл, какую реакцию вызывают подобные новости. Все в открытую таращились на нас, когда мы вышли на стоянке из моей машины – в солнцезащитных очках, держа одинаковые кружки с кофе.

К обеденному перерыву слух о нас с Кэссиди разлетелся уже по всей школе. По-моему, не было ни одного человека, который бы на нас не смотрел.

– Ну, знаешь ли, – припечатала меня Фиби взглядом. – Я сегодня в трениках, между прочим. Предупредил бы хоть, что ли.

Полагаю, Фиби имела в виду… эм… направленные в нашу сторону камеры мобильных. Я чувствовал себя не в своей тарелке, будучи центром всеобщего внимания и не понимая, с завистью на нас глядят или с осуждением.

К концу недели поток внимания сузился до струйки: все осознали, что мы с Кэссиди не собираемся за столом лапать друг друга и целоваться взасос. Но нежные чувства мы все же на людях проявляли: держались за руки и целовались на прощание, если расходились по разным кабинетам.

В обед в среду я пошел в канцелярию и попросил у миссис Бимс, школьного секретаря, ключ от лифта.

– Эзра, – смерила она меня строгим взглядом поверх своих украшенных стразами очков для чтения, – ты должен был взять его в первый учебный день.

– Забыл? – робко попробовал я, хотя правильнее было бы признаться, что я всячески этого избегал. Даже можно сказать, сделал это своей приоритетной задачей.

– Уже конец сентября, молодой человек, – жестко отрезала она.

– Вы правы, я понимаю.

Она отдала мне ключ, и я положил его в карман джинсов. Из канцелярии я выходил, стараясь выглядеть очень жалким. Вдруг бы миссис Бимс передумала? До пятого урока я не пользовался ключом. Когда Кэссиди направилась в класс миссис Мартин нашим обычным путем – то есть пошла к лестнице возле учительской стоянки, – я ее остановил.

– Давай пойдем другим путем, – предложил я.

Кэссиди выгнула бровь, но возражать не стала.

Я вытащил ключ и вставил его в замок лифта для людей с ограниченными возможностями. Я был донельзя доволен собой, но пытался этого не показывать.

– Дамы вперед!

– Что происходит? – подозрительно спросила Кэссиди, войдя в металлическую коробку лифта.

Я пожал плечами и подождал закрытия дверей, после чего с улыбкой обнял ее за талию.

– Никогда не хотела заняться в лифте чем-нибудь неприличным?

Пока внимание всей школы было всецело поглощено мной и Кэссиди, внимание нашей команды было всецело поглощено новостью о проводимом в пятницу в Лос-Анджелесе бесшумном рейве. Тоби вызвался отвезти нас туда, а Фиби пообещала увильнуть от бебиситтерства. И когда я наконец набрался духу спросить, что такое «бесшумный рейв», все уставилась на меня, как на психа.

– Это вид флешмоба, – объяснила Кэссиди. – Сотни незнакомых людей собираются в общественном месте, одновременно надевают наушники и начинают танцевать.

Я попробовал представить это. Не получилось. Однако, признаюсь, звучало это гораздо увлекательней трехчасового исторического мюзикла о депрессивных немецких подростках, на который они ездили в Лос-Анджелес.

– И он устраивается завтра? – уточнил я.

– Ага. И мы будем в самом центре событий, – заверил меня Тоби.

Люк с Сэмом уже договорились пойти играть в пейнтбол с ребятами из их церкви, а Фиби так и не удалось отмазаться от бебиситтерства, поэтому в пятницу после уроков в «Кита ошибок» загрузились только Тоби, Остин, Кэссиди и я.

Тоби заставил нас остановиться на бензозаправке и накупить закусок. Казалось, мы отправляемся в дорожное путешествие, хотя ехать нам предстояло не больше пары часов. Кэссиди взяла себе пакетик лакричных конфет, а Остин налил в свой вишневый коктейль с замороженным соком энергетик «Ред Булл», из-за чего мы подняли его на смех.

– Это вкусно! – оправдывался он. – Вы что, реально никогда не слышали о коктейле «Ред Булл с замороженным соком»?

– Не вижу смысла в кофеине без кофе. Или в кофе без кофеина, если уж на то пошло, – сообщил я ему.

– Ну и фиг с вами. – Остин натянул на голову капюшон и забрал у кассира сдачу. – Придет день, и мир признает «Ред Булл» полноправным продуктом питания. И кто тогда посмеется?

– Все, – невозмутимо ответила Кэссиди. – Ведь с кофеиновых коктейлей все будут вечно навеселе.

Мы снова погрузились в «Кита», в котором стоял – вы только представьте! – кассетный магнитофон. У Тоби была целая куча сборников. Он брал их на распродажах и барахолках. Поэтому на автостраду мы выезжали с песней Happy Bday Heather! Слушать такие сборные солянки – все равно что играть в русскую рулетку, используя вместо револьвера кассету, где пять мелодий из шести обязательно окажутся кошмарными шлягерами из восьмидесятых.

– Уф. – Поморщилась Кэссиди. – Смени кассету. Ace of Base уже в печенках сидит.

Тоби вынул кассету, и Остин, сидевший на переднем сиденье, вставил другую и нажал перемотку.

– Есть машины – воплощение ностальгии по девяностым, – заметил он, пока мы ждали, когда пленка перемотается, – а есть технически устаревшие средства передвижения. К сожалению, эта относится к последним.

Тоби не переваривал, когда его машину оскорбляли. Как выражался он сам, его «Кит ошибок» представлял собой «бесподобную реликвию непрекращающегося кризиса живущего в пригороде среднего класса».

– Остин, ты водишь «Джетту». – Тоби сделал ударение на последнем слове.

– Она раньше принадлежала сестре! – возразил Остин.

Я видел в зеркале заднего вида, как он покраснел. И промолчал, так как на свое шестнадцатилетие получил… эм… «Бумер». Кэссиди протянула мне конфету, я рассеянно взял ее и задумчиво откусил с разных концов. Что я делаю?

– Тоби, – позвал я друга. – Помнишь, как мы каб-скаутами делали из лакрицы соломинки?

– Мне казалось, я один такое делал, – удивился Остин.

– А кто-нибудь из вас делал из маленьких бумажных стаканчиков, которые стоят у водораздатчиков, гармошку? – поинтересовалась Кэссиди.

Я понятия не имел, о чем она говорит, а Тоби ее понял.

– Ага. Для этого в них нужно одновременно подуть и хлопнуть снизу.

Весь остаток дороги мы предавались воспоминаниям, болтая о старых программах с канала «Никелодеон», электронных говорящих игрушках Ферби, полароидах и виртуальных домашних питомцах «тамагочи». И о том, что видеосвязь и просмотр телевизионных программ тогда возможны были лишь на компьютере.

– Лет через пятьдесят дома престарелых будут забиты старикашками, слушающими Джастина Бибера на ретроволне и болтающими о том, что раньше фильмы были в 2D, – сказал Остин, когда мы съехали с автострады.

– Мы не одиноки в своих желаниях. Наши стремления – стремления многих, – произнесла Кэссиди. – Цитату я, конечно, перефразировала. Но это Фитцджеральд.

– Вряд ли он имел в виду неопетов, – подколол ее Тоби. Он встал на перекрестке, ожидая своей очереди повернуть.

– Он имел в виду человеческую природу, – парировала Кэссиди. – И если наше поколение стремится к миру, в котором еще не было смартфонов, то пусть так и будет. Нет смысла все списывать на непрекращающееся воздействие недавнего прошлого. Если бы массовую культуру можно было предсказать, то все бы устаревало, не успев возникнуть.

Мгновение никто ничего не говорил, а затем Остин рассмеялся.

– Боже, чему в наши дни учат в частных школах?

– Традиционализму, – невозмутимо ответила Кэссиди.

В атмосфере торгово-развлекательного комплекса чувствовалась подспудная лихорадочность. Мы глазели на всех вокруг, задаваясь вопросом, кто пришел сюда поучаствовать во флешмобе, а кто – закупаться.

Мы приехали рановато, поэтому заглянули в «Барнс энд Нобл». Тоби с Остином направились в отдел с графическими новеллами, а мы с Кэссиди зашли в отдел искусства, где пролистали книгу Бэнкси – андеграундного художника граффити, о котором я никогда не слышал.

– Обожаю одну его выходку! – сказала Кэссиди с блестящими от возбуждения глазами. – Он как-то раз напечатал кучу фальшивых банкнот и швырнул их в толпу. Решив, что это настоящие деньги, люди пытались потратить их в магазинах. Они страшно разозлились, узнав о розыгрыше. И что же ты думаешь? Сейчас эти банкноты продаются на «Ибэй» за баснословные деньги. Получается, они одновременно и настоящие, и фальшивые, понимаешь? Они ничего не стоят как деньги, но бесценны как искусство. Мой брат любил рассуждать о таких вещах, о ценности искусства, о том, можно ли назвать хирургию искусством, если причислить к ней пирсинг и тату…

Кэссиди умолкла, закрыв книгу.

– Нужно найти Тоби и Остина.

– Они могут подождать. – Я поднял лицо Кэссиди к своему и поцеловал.

– Правда? – мурлыкнула она мне в губы.

Когда мы прервали поцелуй и отстранились, то увидели стоявшего неподалеку Тоби. Он смотрел на нас, скорчив мину. Чувствуя легкую неловкость, мы с Кэссиди медленно пошли к эскалатору.

– Эй, я тебе кое-что принес.

Я достал из кармана занятый у отца айпад и протянул ей. Она озадаченно уставилась на него.

– Взял взаймы. И закачал несколько песен.

Губы Кэссиди дрогнули в улыбке.

– Ты сделал для меня флешмобный плей-лист?

– Вроде того. Тебе осталось только нажать «плей». Я синхронизировал его со своим, чтобы мы могли танцевать под одни и те же песни.

Это на меня в полночь нашло озарение, и я до двух не спал, выбирая идеальные треки. Я воображал, как романтично это будет: мы с Кэссиди вдвоем посреди толпы незнакомцев танцуем под одну и ту же музыку.

Улыбка сошла с лица Кэссиди, и я понял, что чем-то ее разочаровал.

– Что такое?

– Эзра, это флешмоб. Смысл в том, что все танцуют под свою музыку. Вся прелесть в стихийности и случайности. Сотни незнакомых людей выбирают свою собственную песню, чтобы выразить под нее себя. Это огромный танцпол, на котором одновременно играют различные музыкальные жанры, и никто не должен знать, что слушает другой.

– Прости, – смущенно пробормотал я.

Кэссиди, ободряюще улыбаясь, вернула мне айпад.

– Не переживай. Ты же не знал.

– Ты можешь послушать эти песни в случайном порядке, – предложил я. – Тогда мы будем танцевать под разную музыку.

– Не нужно. – Теперь Кэссиди снова улыбалась искренне и широко. – Я лучше станцую под свои песни, а ты потом попробуешь угадать, под какие.

Тоби с Остином спустились по эскалатору пешком и ждали нас у выхода из книжного. Остин купил книгу и засовывал полиэтиленовый пакет в свой вездесущий рюкзак.

– Идемте, – нетерпеливо позвал Тоби. – Две минуты до начала!

Мы собрались в центральном дворике: толпа старшеклассников и студентов, бродивших вокруг с нарочито беспечным видом. Все с мобильными в руках в ожидании, когда пробьет ровно пять. Группка хипстеров кивнули нам и заметили, что галстук-бабочка Тоби – «высший класс».

– Видите? – ухмыльнулся он. – Галстуки-бабочки рулят.

Мы забили себе местечко у фонтана – по мнению Тоби, тут мы должны были оказаться в самом центре происходящего. «Гроув» был переполнен, что неудивительно для пяти вечера в пятницу. По пешеходным дорожкам прогуливались семьи с колясками и туристы с дорогими камерами. Они ни на кого не обращали внимания, занимаясь своими делами: покупками или осмотром достопримечательностей. Еще одну долгую и мучительную минуту сотни незнакомцев с предвкушением ждали начала рейва, делая вид, будто ничего необычного не происходит.

Затем Тоби шепнул:

– Сейчас.

Точно по невидимому сигналу все надели наушники и включили музыку. Из магазинов высыпали подростки. Они мчались в центральный дворик, чтобы присоединиться к танцевальной вечеринке.

Это было феерично. Незнакомые люди улыбались друг другу, исполняли брейк-данс, отрывались под рок или плавно двигались под неведомый, слышимый одним им ритм. Я увеличил громкость в своих наушниках, неловко танцуя под The Clash.

Кэссиди надела дорогие диджейские наушники. Позолоченные, они блестели на солнечном свете. Крепко прижав их к ушам и закрыв глаза, она танцевала так, словно никого рядом нет и никто на нее не смотрит. Подол ее бирюзового платья высоко взметался, а старинные часы на цепочке в виде кулона подпрыгивали на груди. От ее красоты у меня перехватывало дыхание.

Тоби шутковал, выделывая комичные танцевальные движения, вроде «иди по магазинам, купи продукты» и «пульверизатор». Он явно наслаждался собой и жизнью. А Остин как-то замысловато двигал руками, вероятно, танцуя техно.

Незнакомые люди вокруг нас объединялись в пары и танцевали вместе, смеясь. Меня потрясло то, сколько народу записывало происходящее на видео, не имея возможности в нем поучаствовать. Один взрослый парень в костюме банана, жаждая внимания, непристойно двигал тазом. Интересно, чем он зарабатывал на жизнь? Работал в каком-нибудь респектабельном банке или занимался чем-нибудь крайне унизительным?

Однако этот флешмоб был устроен не для каких-то парней-бананов, неловко застывших с видеокамерами людей или толпы, собравшейся поглазеть, что тут творится. Он был для таких, как Кэссиди. Тех, кто танцевал так, словно на них никто не смотрит, словно это мгновение само по себе прекрасно и вечно и не нуждается ни в каких фото- и видеодоказательствах. Поэтому я закрыл глаза и тоже попробовал всецело отдаться этому мгновению.

Когда я распахнул веки, Кэссиди стояла, опустив наушники на шею. Она жестом показала мне снять свои. Меня ошеломила тишина происходящего. Погрузившись в музыку, я совершенно позабыл о том, что никто не слышит мой саундтрек, и даже не осознавал, как мы выглядим: сотни незнакомцев, танцующих в абсолютной тишине.

Мы отжигали так где-то с час, пока наше выступление не начало больше походить на спектакль, чем на флешмоб. Никто из нас не готов был еще возвращаться домой, поэтому мы поехали в Санта-Монику и поужинали в старомодной закусочной. Затем прогулялись по променаду, выдумывая смешные и трагические истории из жизни парня в костюме банана. Вечером Лос-Анджелес словно превращается в совершенно другой город – красочный, таинственный и драйвовый. Я молчал, потому что мы много ходили пешком и я не знал, сколько еще продержусь.

Нога совсем уже разболелась, когда Кэссиди сжала мою ладонь и предложила:

– Пойдем посидим на скамейке, посмотрим на народ.

– Звучит заманчиво, – согласился я.

Тоби с Остином нырнули в книжный магазин в поисках графической новеллы, которую не смогли найти в «Барнс энд Нобл», а мы с Кэссиди присели их подождать. Я думал, мне неплохо удавалось скрывать беспокоящую меня боль, но, видимо, чем-то выдал себя, поскольку Кэссиди вздохнула и строго на меня посмотрела.

– Ты мог бы сказать, – сердито заметила она.

– Я в порядке. – Ложь.

– Нет, ты хочешь, чтобы все думали, что ты в порядке. Это разные вещи.

Я пожал плечами, ничего не ответив. Кэссиди немного дрожала, и я притянул ее к себе.

– Как думаешь, они вместе? – тихо спросила она, прижавшись теплой щекой к моей шее.

– Кто?

– Тоби и Остин.

Я слегка завис. Мне подобное и в голову не приходило.

– С чего ты это взяла?

– Не знаю. – Она пожала плечами. – У меня сложилось такое впечатление. Но я могу ошибаться. Остин не очень похож на гея.

– А Тоби похож? – И только задав этот вопрос, я понял, что он риторический.

Мысль о том, что Тоби – гей, была непривычной и странноватой, но не лишенной смысла. Но меня она не тревожила. Мы в детстве постоянно ночевали друг у друга, и я никогда не испытывал дискомфорта. Как бы то ни было, Тоби всегда останется Тоби. Нашим бесстрашным капитаном.

Вскоре Тоби с Остином вышли из магазина.

– Нам пора возвращаться, – сказал я, боясь, что они захотят пройти еще пару миль.

По дороге к «Киту ошибок» Кэссиди бросала на меня искоса обеспокоенные взгляды. Наверное, ждала, что я попрошу Тоби подогнать машину. Черта с два я бы об этом попросил.

– Я сяду сзади! – заявил Остин. Залез на заднее сиденье, вытянулся на нем и сложил руки на груди. – Не будите меня.

Тоби закатил глаза.

– То есть я буду рулить, а вы все спать? Нет уж, засранцы. Фолкнер, садись спереди.

А я уже тоже занял местечко и нацелился вздремнуть. Во сне бы не ощущалась ноющая боль в колене.

– Лучше я составлю тебе компанию, – отозвалась Кэссиди, перебираясь на пассажирское сиденье.

Наши взгляды встретились в зеркале заднего вида. Благодарно посмотрев на нее, я укрыл колени толстовкой и, глядя на многолюдные улочки вдоль шоссе, задремал.

20

В ВЫХОДНЫЕ КЭССИДИ повела меня затовариваться в магазин подержанной одежды. Он находился в двух кварталах от большого элитного молла, среди магазинчиков виниловых пластинок и вегетарианских ресторанов. Я десятки раз проезжал мимо этого местечка, но ни разу не подумал остановиться и осмотреться.

Тут везде стояли чудны́е скульптуры, которые Кэссиди называла «художественной инсталляцией». В частности, одна такая художественная инсталляция была сделана из ржавых бочек, и я заметил, что неплохо бы им ее деинсталлировать. Кэссиди рассмеялась. Ее волосы были распущены – как я больше всего люблю – и падали на плечи свободной волной. И она надела сапожки с высоким каблуком, из-за чего стала выше. Так ее было удобней держать за руку, и она почему-то казалась ближе и более досягаемой.

Кэссиди затащила меня в тесный магазинчик, ломившийся от завалов подержанной одежды. Я без особой охоты просмотрел на вешалке-стойке футболки, больше разглядывая присутствующих здесь людей, нежели вещи. За кассой стояла блондинка с дредами и кольцом в носу, а возле примерочной – азиат с тату-рукавами и растянутыми мочками ушей.

– О боже! Это супервещь! – воскликнула Кэссиди, показывая мне синее безобразие с перьями: то ли пальто, то ли халат, черт его разберет.

– Нет, – отрезал я.

– Примерь! – потребовала она и тут же со смехом вернула этот ужас на место.

Вскоре стало понятно, что Кэссиди прикалывается надо мной, выискивая самые страшные шмотки.

– Это обычная черная футболка, – сказала она, глядя на вещь, которую я держал в руках. – Ну давай же, Эзра, я не буду делать это за тебя. Прояви свою индивидуальность! Застегнутые на все пуговицы рубашки и мешковатые джинсы не для тебя.

Я опустил взгляд на черную футболку, осознав: Кэссиди привела меня сюда не для того, чтобы купить мне парочку новых джинсов. Она решительно настроена помочь мне разобраться в том, кем я хочу быть теперь, когда сижу за столом с командой по дебатам, участвую во флешмобах и тайком пробираюсь в лекционные аудитории университета. Она права. Если я больше не хочу тусоваться со своими бывшими друзьями, то мне, наверное, не стоит одеваться как раньше. Тем более что за лето я сильно похудел и вся одежда из моего шкафа стала мне велика.

– Есть предложения? – задал я безобидный для себя вопрос.

– Хм-м. – Кэссиди медленно обвела меня взглядом с ног до головы, будто наслаждаясь одной ей известной шуткой. – Как насчет кожаного пиджака?

Когда я вывалил на стойку у кассы ворох одежды, девушка с дредами улыбнулась.

– Шикарный пиджак, – пробила она его. – Советую носить его с черными джинсами.

– Так и сделаю. – Я достал кредитку.

– Но только ни в коем случае не с этой рубашкой, – засмеялась она, продолжая пробивать мои вещи и засовывать их в пакет.

– Точно не хочешь взять себе тот перьевой халатик? – поддразнила меня Кэссиди, садясь в машину.

– Точно. Если возьму, боюсь, Тоби обзавидуется.

– Ты прав, – согласилась она.

В ожидании моего места на парковке, зад моей машины подпирал другой автомобиль. Я еле смог выехать.

– Ну вот серьезно, – проворчал я, – почему в мире столько тупых водил?

– Ты занял место под деревом. Может, он «шаттенпаркер», – отозвалась Кэссиди, включив радио. Понажимала на кнопку настроенных волн и, получив три коммерческих радиостанции кряду, сдалась.

– Что такое «шаттенпаркер»?

– Это немецкое слово, – улыбнулась Кэссиди. – Грубое. Означает человека, всегда паркующегося в теньке, чтобы салон машины не нагревался. В немецком полно крутых оскорблений.

– Например?

– Эм… – Она на секунду задумалась. – «Фондоухер». Тот, кто терпеть не может холодный душ. А особенно мне нравится «бакпфайфенгезихт». Переводится как: «лицо, напрашивающееся на кулак». Очень по-шекспировски.

– Где ты всему этому научилась? – покачал я головой.

– А тебе что, никогда не бывает скучно? – ответила она вопросом на вопрос.

– Бывает. Но я при этом не набиваю в «Гугле» немецкие оскорбления.

– Почему? Интересно же!

Я пожал плечами и выехал на шоссе.

– Наверное, мне просто не приходило это в голову.

– А знаешь, что мне сейчас пришло в голову? – игриво спросила Кэссиди.

– Что?

– Что я не видела твоей спальни.

К счастью, родители уехали покупать новые люстры, или светильники, или лампы – в общем, что-то в этом роде, я не особо слушал утром мамины объяснения. Главное, их не было дома и они еще не скоро вернутся.

– Мне стоит бояться? – осторожно поинтересовалась Кэссиди по пути в мою комнату. – Бардака и сырного запаха, как часто бывает в спальнях парней?

– Сто́ит. Еще все стены у меня завешаны плакатами с девушками в бикини. А прикроватная тумбочка забита лубрикантами.

– Я бы разочаровалась, если бы это было не так, – рассмеялась Кэссиди.

Мне нечем было похвастаться в своей комнате, кроме как огромной кроватью. И чистотой. По вторникам приходила уборщица, но если у меня было грязно, мама сама поднималась и наводила порядок – то есть шарилась по моим вещам. Я старательно этого избегал.

Плакаты на стенах мне вешать не разрешали, поэтому я украсил спальню двумя распечатанными фотографиями в рамах: Макинроя и Флеминга на Уимблдоне[38], да несколькими картинками с яхтами и морскими видами, хотя сами мы в плавание никогда не ходили. В большом книжном шкафу у меня стояли фотографии со школьных танцев и лежала парочка игровых приставок. На месте теннисных призов, которые я убрал в стенной шкаф, зияла пустота.

Я открыл дверь, и Купер первым метнулся в комнату, прыгнул на постель и положил морду на мой игровой контроллер.

– Свали, Купер! – засмеялся я.

– Оу, бедняжка. – Кэссиди села на кровать и почесала его за ухом.

– Ты мне этим не помогаешь.

– Зачем тебе изображение парусника? – спросила она.

Я пожал плечами и сел рядом с ней.

– Дай угадаю. Кто-то выбрал его и повесил в комнате, которая должна бы являться твоим отражением, хотя ты совершенно не интересуешься лодками?

– Если я скажу «да», то получу поцелуй?

– Не на глазах у собаки! – Кэссиди притворилась шокированной.

– Купер, иди отсюда! – толкнул я его.

Пес сел, подумал маленько и улегся обратно.

В конце концов Кэссиди уговорила его слезть с постели и выпроводила за дверь.

– Ну вот, – сказала она. – Пудель успешно изгнан во имя сексуальных утех.

– Достижение разблокировано. – Эту фразу я подцепил за нашим обеденным столом.

Кэссиди улыбнулась. Разувшись, она босиком прошла по моей комнате, разглядывая ее.

– Где твои книги? – удивилась она.

– Под кроватью, – смущенно признался я.

Кэссиди встала на четвереньки и заглянула под кровать.

– Так вот где потерянная библиотека Александрии.

– Я шутки не понял, но ладно.

– Ты должен поставить книги на полки. Если, конечно, не боишься, что к тебе на огонек заскочит футбольная команда и обнаружит, что ты великий заучка.

– Я лишь малую часть из них прочитал, – поспешил я ее заверить. – Это книги моей мамы со времен ее учебы в университете.

– Ты их никогда и не прочитаешь, если они будут лежать у тебя под кроватью.

– Завтра я надену свой новый кожаный пиджак и отправлюсь читать одну из них в кофейню, – с улыбкой пообещал я.

– Смотри не лопни от гордости, – поддразнила меня Кэссиди, прыгнув на постель. От кондиционера ее руки покрылись мурашками, из-под майки выбилась кружевная лямка бюстгальтера.

– М-м-м, иди сюда, – опрокинул я ее на себя.

Я забыл включить для настроения музыку, но это не имело значения. В кои-то веки нам выпала возможность насладиться друг другом на большой постели, за замком на двери и пустым гулким домом за этим замком.

Покрывая поцелуями шею Кэссиди, я убрал лямки майки с ее плеч, после чего покрыл поцелуями и их. А потом потянул майку вниз, надеясь, что Кэссиди поймет намек: я хочу, чтобы она ее сняла.

– А ты хитер. – Она села и, извиваясь, выскользнула из майки. Лучи послеполуденного солнца просачивались сквозь жалюзи, расцвечивая ее кожу золотыми полосами.

– Он пурпурный, – глупо ляпнул я, завороженный кружевным лифчиком и нежными изгибами талии Кэссиди.

И тут Купер, жалобно заскулив, начал скрестить в дверь. Кэссиди оглянулась, и пес снова заскулил, в этот раз громче.

– Тише, Купер! – крикнула она, но этим, видимо, подстегнула его еще больше.

– Не обращай внимания, – сказал я ей.

И мы пытались. Какое-то время. Но довольно сложно делать вид, что твоя собака не выплакивает глаза по другую сторону двери.

– Чем дальше, тем хуже, – заметила Кэссиди, сдерживая смех. – Ты можешь что-то с этим сделать?

– Он никогда себя так не вел, – проворчал я, вставая.

Я высунул голову за дверь. Купер уставился на меня трепещущими карими глазами и жалобно взвыл.

– Нет! – ответил я. – Тш-ш, Купер! Уходи!

«Ни за что, старина», – говорили его глаза. Он лег, устроил голову на лапах и тихонько заскулил.

– Уже лучше, – вздохнул я и закрыл дверь.

Кэссиди сидела на постели в лифчике и джинсах, со струившимися по плечам волосами.

– Так где твоя тумбочка, забитая лубрикантами? – пошутила она.

– Нам они не понадобятся, – пообещал я, и моя футболка присоединилась к ее майке на полу.

Мы снова приникли к губам друг друга. Кэссиди оседлала меня, ее волосы скользили по моей щеке, и во время поцелуя она слегка прикусывала мою нижнюю губу. В душе я чуть ли не умирал оттого, насколько это было сексуально. Я потянулся к ее бюстгальтеру, вступил в битву с застежкой и проиграл ее, умудрившись каким-то образом зацепиться ею за липучку на моем ручном бандаже.

– Эм… у нас проблема.

– Ты уже… все? – неловко спросила Кэссиди.

– Нет, тут все в порядке. Но я… эм… зацепился бандажом за твой лифчик.

Зацепился – это еще слабо сказано. Мое запястье практически было приковано к ее спине.

– Ох. – Кэссиди закусила губу. – Может, мне надо… а если я… нет, погоди, я стяну его через голову.

– Это так унизительно, – пробормотал я, пока Кэссиди освобождалась от лифчика.

– Не зря жилет с боекомплектом когда-то называли «лифчиком». Оказывается, он и впрямь неплохое оружие, – пошутила она, и мы оба засмеялись. А самое забавное, что Кэссиди это говорила полуобнаженной, сидя на мне.

– Тебе все равно, куда я его суну? – спросил я.

– Что? – опешила она.

– Оу, нет, я о бюстгальтере, – уточнил я, отцепляя его от ручного бандажа. – Прости.

– Ты такой милый, когда краснеешь. – Кэссиди лукаво улыбнулась. – И раз уж ты спросил, то, может, я сама покажу, куда его сунуть?

Она скользнула под покрывала, а я бросил ее лифчик на пол, закрыл глаза, сжал кулаки и позволил ее восхитительно теплым и нежным губам снова показать мне взрыв из сотен фейерверков разом.

Позже… после того как я вернул должок, мы оделись и Кэссиди возрадовалась тому, что у меня отдельная ванная комната; после того как мы впустили в комнату Купера и, открыв дверь на случай возвращения моих родителей, невинно уселись играть в «Марио карз», Кэссиди спросила меня, девственник ли я.

Я запаузил игру.

– Эм… – Она уже догадалась?

– О боже. – Ее губы дрогнули, словно она еле сдерживала улыбку. – Ты не девственник!

– Эй, когда-то я был крутым парнем! – попытался я перевести все в шутку.

– Да-да, какой ужас, – насмешливо сказала Кэссиди и принялась нервно крутить в руке джойстик, осознав, чему сама положила начало. – Ну а я берегу себя! – заявила она так, словно вслух произнесла ударную концовку несказанной шутки, а затем, смутившись, передернула плечами. – С чего вообще так говорят: «берегу себя»? Как будто нас нужно спасать от секса. Такое ощущение, будто девственницы всю свою жизнь проводят священную церемонию спасения от соития.

– Да меня и петтинг устраивает, – ухмыльнулся я.

– А это что еще за фигня такая? – нахмурилась Кэссиди.

Я изобразил саму невинность:

– Тебе еще раз показать?

21

ВРЯД ЛИ Я СМОГУ назвать точное мгновение, когда безвозвратно изменился. Сейчас я думаю, что это произошло не в какой-то конкретный момент, а постепенно. В процессе. Наподобие химической реакции, если хотите. Я больше не был золотым мальчиком Эзрой Фолкнером. Я им не был уже какое-то время, но чем дольше общался с Кэссиди, тем сильнее мне это приходилось по вкусу.

После ухода Кэссиди и возвращения моих родителей с их экскурсии по магазинам, о которой мне в деталях рассказали за ужином, я надел свой новый кожаный пиджак и посмотрел на себя в зеркало. По-настоящему посмотрел, чего долгое время избегал.

Со дня аварии я видел в зеркале только плохое: отросшие волосы; сдувшиеся без тренировок мышцы; нездоровую бледность вместо загара; болтающиеся на бедрах – и это несмотря на ремень – джинсы, которые некогда облегали фигуру.

Но в этот раз при взгляде в зеркало я ничего этого не увидел. Все это, конечно же, никуда не делось, просто воспринялось как факт, а не как изъяны: худоба, взлохмаченность, бледность. Я увидел себя. Только не того, каким меня многие помнили.

В порыве души я вытащил из-под кровати книги и расставил их на полках. Многие из них я даже не собирался читать, но мне приятна была мысль, что когда-нибудь я, возможно, все-таки это сделаю. Что в моей комнате наконец-то есть вещи, отражающие мой характер и что я не боюсь показать свою любовь к книгам.

Я все думал о том, как выглядит спальня Кэссиди. Является ли она отражением ее самой, чем не является моя. Похожа ли она хоть чем-то на спальню Шарлотты – со статуэтками божьих коровок на подоконнике и специальным столиком для целой коллекции косметики, называвшейся «компактным» набором.

– Почему мы никогда не бываем у тебя? – спросил я Кэссиди, заехав за ней в понедельник перед школой.

– Потому что у нас есть домработница, – вздохнула она. – И она расскажет родителям, что, когда их нет, я вожу домой парней.

– Парня, – поправил я ее, кивнув охраннику, мимо которого мы проезжали.

– И это куда ужаснее, – заверила меня Кэссиди. – Поверь, лучше тебе ко мне не приходить. Ты все равно ничего не теряешь.

– Как скажешь, – ответил я, чувствуя, что Кэссиди хочет оставить эту тему.

Она пригубила привезенный ей кофе.

– Ты когда-нибудь пробовал заваривать кофе во френч-прессе? Думаю, тебе больше понравится его вкус.

В пятницу вечером мы с Кэссиди пошли в кино – на настоящее свидание, в «Призму». Она надела красивое платье, а я – новый прикид, и мы посмотрели ужасную комедию с тем же актерским составом, который всегда снимается в ужасных комедиях.

Я всегда чувствую особое радостное возбуждение, когда выхожу из кинозала, окутанный ароматом попкорна и окруженный людьми, обсуждающими только что просмотренный фильм. Все ощущается живее и ярче, будто слегка размывается грань между возможной реальностью и кинематографом. На ум приходят разные грандиозные мысли, вроде того, что можно переехать в какое-нибудь более захватывающее место или рискнуть всем ради возможности исполнить свою мечту, чего ты так и не сделаешь. В общем, возникает чувство, будто ты при желании можешь превратить свою жизнь в кино.

У меня никогда не находилось слов объяснить другим, чем так чудесны те мгновения, когда ты выходишь из кинозала, поэтому я приятно удивился тому, что Кэссиди лишь улыбнулась, но не заговорила со мной, пока мы не спустились на эскалаторе вниз. Она в полной мере дала мне насладиться этим мгновением, не нарушив идеального молчания.

– Жутковато слышать сотню одинаковых разговоров, – заметила она, взяв меня за руку.

– Тогда наш разговор будет отличаться от остальных, – пообещал я. – Расскажи мне какой-нибудь случай из детства.

Кэссиди довольно улыбнулась.

– Когда мне было семь, моя лучшая подруга задула свечи на торте в честь моего дня рождения. Я плакала, боясь, что мое желание не исполнится. Теперь ты мне что-нибудь расскажи.

– Хм… – призадумался я. – Во втором классе мы с Тоби взяли у его младшей сестренки пластиковую бижутерию и закопали на клумбе. Хотели потом отрыть сокровища, но вместо этого получили нагоняй. Мне пришлось ночевать в другой комнате, и эта ночь показалась мне бесконечной.

– Я не знала, что вы дружите с таких давних пор.

– С детского сада. Мы все с ним делили, даже шкафчик в раздевалке.

Наш разговор прервали знакомые ребята из школы. Поздоровавшись, мы остановились поболтать о том, какой фильм смотрели – оказалось, один и тот же, – и о том, какой он отстойный.

Расставшись с ними, мы прошли мимо девушек из команды по водному поло, собравшихся возле одного из фонтанов. Они помахали нам, и я кивнул в ответ.

Я не планировал большого романтического вечера, но никто из нас не хотел возвращаться домой, поэтому я предложил показать Кэссиди старый замковый парк: замечательная детская площадка с огромной бетонной крепостью, построенной еще в восьмидесятых. В детстве я там часто играл.

По дороге туда Кэссиди обнаружила, что я никогда не пробовал шоколадный батончик «Тоблерон». По ее мнению, это было совершенно неприемлемо, поэтому мы остановились у магазина. Пока мы стояли у кассы, за нами выстроилась чуть ли не вся наша школьная футбольная команда. Парни покупали две дюжины флаконов кулинарного антипригарного спрея. Картина была бесподобной, и от потрясения я даже не засмеялся.

Кэссиди бросила на меня взгляд, на ее губах играла усмешка.

– Привет, – обернулся я к стоящим сзади.

Коннор, квотербек, кажется, удивился, увидев меня – хотя, конечно, не так сильно, как я, увидев весь основной состав футбольной команды, затаривающийся антипригарным спреем.

– Фолкнер, – поздоровался он, а потом кивнул Кэссиди: – Подружка.

Он был пьян в стельку, и от него несло перегаром. Оставалось надеяться, что в их компании есть «трезвый водитель».

– Они у вас разного вида, – вежливо заметила Кэссиди, кивнув на антипригарный спрей. – Не знаю, обратили ли вы на это внимание.

Я еле сдержал смешок. Творившееся было дичью несусветной. И самое забавное, что кассиром работал школьник, скорее всего – одиннадцатиклассник. На его лице был написан ужас, ведь ему придется пробивать спреи каждому члену школьной команды.

– Мы в курсе, спасибо, – смутился Коннор так, словно мы застукали его за покупкой пачки самых маленьких презервативов. По правде говоря, это вызвало бы меньшее удивление, чем происходящее.

Я быстро оплатил наши покупки и вывел Кэссиди на стоянку, где мы расхохотались.

– Что это было? – переводя дыхание, спросила она.

– Похоже, основной состав нашей школьной команды покупает двадцать четыре флакона кулинарного антипригарного спрея.

– О боже, – простонала Кэссиди. – Я сейчас умру от смеха.

Мы все еще смеялись, когда я въехал на пустую стоянку замкового парка.

– Может, это какой-то ритуал? – размышляла Кэссиди. – К примеру, они должны обрызгаться спреем и сыграть в контактный футбол?

– Поверь мне, если бы так и было, я бы об этом знал. Парни из теннисной команды тогда бы вволю поиздевались над футболистами. – Как будто мы и так их на смех ни поднимали. Мы играли в теннис – благородную игру, популярную в загородных клубах для избранных, а футболисты надевали свою защиту и налетали друг на друга, как дикари.

– Может, они будут кого-то разыгрывать?

– Скорее всего они будут использовать спрей для алкогольной игры. Стопка спрея, полбутылки пива.

– О боже.

Мы устремили взгляды на огромный бетонный замок – причудливую комбинацию из песка и гимнастических снарядов. На запястье Кэссиди висел пакет с купленными в магазине сладостями и напитками.

– Мы полезем наверх? – с сомнением спросила она, положив ладонь на каменную стену крепости.

Я поморщился, осознав, что ее сомнения касаются меня.

– Ну, лестницы никто не отменял, – улыбнулся я. Шутки шутками, а я действительно не мог взобраться на стену.

Мы заняли смотровую башню замка – высшую точку детской площадки. Печально то, с каким триумфом я туда поднялся. К балкону был привинчен маленький пластиковый руль, увидев который Кэссиди засмеялась.

– Прям замок из «Монти Пайтона»! – Она взялась за штурвал. – Поплаваем?

– Ты вроде не хотела в море выходить, – пошутил я, сев на прорезиненный пол нашей маленькой крепости.

Высоко в небе сияла луна – ярко-белая над черными на фоне темного неба березами. С теннисных кортов, расположенных за площадкой для пикника и барбекю, доносились звуки игры, хотя близился комендантский час. Интересно, там играл кто-то, кого я знал?

Кэссиди села рядом со мной, ее платье дразняще трепетало от легкого ветра. Она разломила шоколадный батончик и смотрела, как я его пробую, с красноречивой улыбкой: «я же тебе говорила».

Мы слопали батончик в две секунды, и Кэссиди рассеянно слизнула шоколад со своих пальцев. Она зарделась, увидев мою реакцию на это.

– Уверена, что ты шоколадный на вкус, – сказала она.

– Уверен, что ты права, – ответил я.

И мы жадно набросились друг на друга в нашей маленькой смотровой башне. Кэссиди, сидевшая на мне в легком платьице, сводила меня с ума своими обнаженными ногами. Я целовал ее шею, она оглаживала меня ладонями под рубашкой, и я не понимал, далеко ли захожу, но мне было все равно, поскольку лелеемая в душе радужная надежда на поцелуи с Кэссиди Торп обернулась непреложным фактом моего ежедневного существования, и мне до сих пор не верилось в это чудо.

Я провел ладонью вверх по бедру Кэссиди, почти ожидая, что она ее смахнет. Этого не произошло, но Кэссиди вдруг напряженно застыла, точно нас поймала на горячем ее милая добрая бабуля.

– Тут кто-то есть. – Она пригладила волосы. Подвинулась к краю площадки и посмотрела в бойницу на стене.

Я отчаянно надеялся на то, что ей это пригрезилось, но затем услышал смех. Смех и встряхивание аэрозольных баллончиков.

– Ты не поверишь. – Кэссиди махнула рукой, чтобы я посмотрел вниз.

На детской площадке – с флаконами спрея в руках – на качелях и турниках устроились парни из футбольной команды, их пикапы и «блейзеры» рядком выстроились на стоянке.

– Вы это серьезно, что ли? – прошептал я, когда парни начали поливать турники спреем.

– Ужас какой, – прошептала в ответ Кэссиди. – Нужно что-то сделать.

– Я разберусь с этим. – Романтический настрой как рукой сняло. На наших глазах происходил акт массового вандализма.

Парни заметили меня, только когда я подошел к ним вплотную, встал у края песочной площадки, вытащил брелок с ключами от машины и нажал тревожную кнопку. Все подпрыгнули от неожиданности.

– Эй! – крикнул я, выключив сигнализацию. – Коннор Маклири, тащи сюда свою пьяную задницу!

Коннор, пошатываясь, побрел ко мне, взбивая ногами песок. Он был бос, в джерси и джинсовых шортах. И без обуви выглядел до странного уязвимым. Я знал его с детского сада и в тот момент думал не о том, что выступаю против квотербека школьной футбольной команды, являясь простым членом команды по дебатам, да еще и с тростью, а о том, что Коннор в детском саду на вечеринке в честь Дня благодарения отказался надеть картонную шляпу пилигрима. Он бился в истерике, пока мисс Ларднер не взяла его на руки и не посадила на шкафчик в раздевалке, чтобы он успокоился.

Коннор был из тех, кто не желал дарить пухлым девочкам валентинки, хотя мы должны были приносить их для всех, кто вечно забывал часть своей униформы каб-скаута и кто делал диорамы из линованной бумаги утром перед сдачей. И сейчас он безобразничал на детской площадке, разбрызгивая антипригарный спрей. Это было настолько нелепо, что колоссальная разница между тем, какое место занимали наши с ним школьные обеденные столы, ничуть не повлияла на мое решение вступить с ним в открытый конфликт.

– Фолкнер! – Коннор радостно распахнул руки, словно заключая меня в объятия. – Ты вовремя! Хватай спрей!

– Ты – кретин, – сообщил я ему. – Еще и придурок к тому же, но все-таки по большей части кретин.

Улыбка сошла с губ Коннора, и он задумчиво почесал в затылке, словно не понимая, чего я так разозлился.

– Ты чего? Это же шутка, – со смехом объяснил он мне.

Я с отвращением покачал головой.

– Шуткой это вряд ли можно назвать. Мы на детской площадке. Она для маленьких детей, дятел. Уводи отсюда своих балбесов. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь младшеклашка себе здесь руку сломал.

До Коннора наконец дошло, что я реально взбешен. Склонив голову набок, он обвел меня взглядом с ног до головы. На миг показалось, что он мне врежет. Но мы оба знали: безнаказанным он не останется. В понедельник в школе только и будет разговоров о футбольной команде против парня с тростью.

Я нетерпеливо вздохнул и снова нажал на тревожную кнопку.

– Отменяй давай все, – пригрозил я. – Сейчас же.

– Ладно, Фолкнер. Господи… – Коннор покачал головой и неторопливо пошел к команде. – Хей, засранцы, – крикнул он. – Побросали спреи. Затея была дурацкой. Поехали в мой гараж за пивом.

Возвращаясь к замку, я чувствовал себя несокрушимым и гордым, словно совершил что-то очень хорошее. И разулыбался, увидев Кэссиди. Она сидела на ступеньках лестницы, мрачно наблюдая за тем, как футбольная команда отступает с поражением. Я опустился рядом с ней и притянул ее к себе.

– Я исполнил твое поручение, прекрасная дама. И пришел в твой замок рассказать историю своей победы.

Однако Кэссиди не засмеялась.

– Не могу поверить, что ты это сделал. Я думала, он кинется на тебя.

– Я взял верх над огром! Я – король замкового парка! – продолжал шутить я.

– Эзра, отнесись к этому серьезно.

– Коннор ничего бы мне не сделал. Я знаю его с пяти лет.

Я нежно повернул лицо Кэссиди к своему, желая возобновить то, на чем нас прервали, но, видимо, израсходовал все выделенное мне на этот вечер везение, поскольку Кэссиди на ласку не поддалась.

– Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, – сказала она, собрав волосы в пучок. – Не пугай меня так больше, ладно?

– Больше никаких приключений, – пообещал я и отвез Кэссиди домой, так как уже было поздно.

Она выглядела испуганной, словно и правда думала, что меня прямо на ее глазах изобьет вся футбольная команда. Словно в душе она не хотела, чтобы я вмешивался в происходящее.

22

ПОНЕДЕЛЬНИК ПРЕПОДНЕС МНЕ неприятный сюрприз. Я думал, никто не узнает о случившемся, а оказалось, что об инциденте знали абсолютно все. Одиннадцатиклассник из команды по теннису, Томми Янг, младший брат небезызвестного безштанного заделывателя саке-бомб Кеннета Янга, был тем вечером на корте и все видел.

– Как бы мне хотелось быть сейчас невидимкой, – простонал я, опустив голову на обеденный стол.

– Ага. А мне бы хотелось, чтобы индейка в этом сэндвиче не потела похлеще жирдяя в джакузи, – философски заметил Тоби, разделил сэндвич с невероятно склизким и влажным мясом на две части и выразительно потряс ими.

Я рассмеялся, немного расслабившись. Нежелательное внимание сильно напрягало.

Люк с ухмылкой откинулся на спинку сиденья.

– Слышал прикольную шутку, – произнес он. – Будто Фолкнер в пятницу вечером выступил против целой футбольной команды.

– И что в этом такого смешного? – поинтересовался я. Мне только его издевок не хватало.

– Это правда? – Тоби разжал пальцы, и два куска сэндвича плюхнулись в коробку.

– В какой-то мере, – признался я. – Смотря какую версию вы слышали.

– Я бы лучше выслушала твою версию, – подалась вперед Фиби.

Сразу вспомнилось, что она ведет школьную газету.

К столу подошла Кэссиди. Она открывала упаковку энергетических батончиков из торгового автомата.

– Привет. – Она чмокнула меня в щеку. – Я никому ничего не рассказывала. Веришь?

– Верю, – вздохнул я. – На теннисном корте был Томми Янг.

После этого я поведал всем о случившемся, умолчав о наших с Кэссиди… эм… крепостных забавах. Тоби хохотал аж с похрюкиваниями, чего я не слышал с самого детства.

– Вынужден признать, хоть и не хочется, – беспомощно пожал плечами Остин, – что сама идея гениальна. Я об использовании антипригарного спрея подобным образом.

– С таким же успехом гениальными можно назвать педофилов и психопатов, – заметила Фиби.

– Не могу поверить, что тебе не накостыляли, – сказал Сэм.

– Если ты не заметил, я прихрамываю, – с каменным лицом отозвался я.

Тоби засмеялся.

– Я бы наделал в штаны, если бы сидел в парке и тут бы заявились поддатые болваны со спреем, – признался он. – Я не шучу. У меня бы точно резьбу сорвало.

– Это же просто Коннор Маклири. Он как большой пьяный щенок. Правда.

– Может, для тебя так и есть, – ответил Тоби. – Но в средней школе он превратил мою жизнь в ад. Кто, по-твоему, подбил Тага Мейсона нассать в мой энергетик?

После слов Тоби мне стала понятна склонность Тага Мейсона к опорожнению мочевого пузыря в напитки. И ведь действительно, такие вещи не делают без подстрекательства.

– Тоби прав, – согласилась Фиби. – Футболисты – кучка неотесанных выпивох. Как давно они ни у кого не выигрывали?

– Ну, в последнем сезоне они сыграли вничью с командой Бет Шалома, – напомнил я. – Хотя, наверное, это не считается, так как половина команды соперников праздновала Рош Ха-Шана[39].

– Я так рад, что Фолкнер сейчас с нами и может поделиться прошлогодней футбольной статистикой, – проворчал Люк.

– Иди на хер, – послал его я.

– На хер твою девушку, – парировал Люк. – Если твой увечный стручок еще работает.

За столом повисла тишина. Казалось, весь мир исчез и остались только я и Люк Шеппард в своих солнцезащитных очках, с гаденькой ухмылкой и непростительным оскорблением.

Я думал, меня это не коснется. Что меня никто не назовет увечным, будто я должен стыдиться самого себя. Наверное, я воспринимал это слово как нечто обобщенное. Как, например, обзывания Шарлотты, когда она называла команду дебатов занудами, а хор – лузерами. Но слова Люка не были обобщением. Они были самым настоящим оскорблением. И он за них ответит.

– Какая же ты сволочь. – Фиби дала Люку оплеуху. Звук пощечины отдался эхом – а может, слова, – и мир с ревом вернулся на место.

Фиби встала и подхватила рюкзак. На столе остался ее недоеденный обед: половина шоколадного коржика и сэндвич с арахисовым маслом, который она надкусила всего пару раз.

– Я пойду посмотрю, как она, – сказала Кэссиди.

– Нет, – качнул я головой. – Я схожу.

Я нашел Фиби на металлической скамейке возле плавательного комплекса, у самого края автомобильной стоянки. В этой части двора не было обеденных столиков – лучшего местечка, чтобы похандрить, не найти, если, конечно, вам не мешает запах хлорки.

Глаза девушки покраснели, и она баюкала свою правую руку, точно ладонь еще горела от пощечины. Фиби подвинулась, освобождая мне место, и я сел рядом. Мы некоторое время молчали.

– Он такой придурок, – тихо произнесла она, вытирая глаза рукавом кофты.

– Знаю. – Я полез в рюкзак за салфетками.

– У тебя есть салфетки. – Фиби покачала головой, словно я ей предложил носовой платок с вышивкой.

– Мама их закупает коробками. У меня и антисептик есть. Вдруг захочешь продезинфицировать лицо Люка от своего кулачка.

– Тебе необязательно быть со мной таким милым, – пробормотала она.

– Ну, ты в некотором роде защитила мою честь.

– Я ударила Люка Шеппарда.

Фиби произнесла его имя почти с благоговением. Словно не имела права надеяться даже на простое приветствие в коридоре, словно он не просто строил из себя важную шишку, но и был ею. Сидевшая рядом девушка – на год младше меня, в очках и с хвостиком, такая крохотная, что пальцы ее ног едва касались асфальта, – ужасалась на саму себя за то, что единственная из нас обладала достаточной смелостью, чтобы отругать Люка за его словесный понос. Меня это убивало.

– Он вел себя как бакпфайфен-чего-то-там. Его лицо просто напрашивалось на сотни затрещин. Так что не переживай. Ты не сделала ничего, чего бы он не заслуживал.

– Теперь я даже жалею, что не треснула его сильнее, – задумчиво отозвалась Фиби.

Я фыркнул.

– Боже, ну как он мог такое сказать! – Фиби поморщилась. Видно, снова прокручивала в голове произошедшее. – Никто о тебе так не думает. Не считает неудачником или кем-то в этом роде. Люк всегда сравнивал себя с тобой, как вы ведете дела. Постоянно гундел, что ты – самодовольный безмозглый спортсмен, который ничего не делает, но при этом забирает все лавры. А теперь ты на нашей стороне и оказался очень даже клевым. Вот он и бесится. Если кому-то и нет места за нашим столом, так это мне.

Фиби сомневалась в том, что имеет право сидеть вместе с нами? Я о таком и подумать не мог. Наверное, для меня наш стол был просто местом для команды по дебатам, а не местом для группки парней с их подружками. Да и Фиби прекрасно со всеми ладила. Мне невыносимо было видеть, как она терзается сомнениями и неуверенностью в себе.

– Эй, – принял я строгий тон – так когда-то приходилось давать напутствующие речи команде. – Послушай меня. За нашим столом тебя все любят.

Фиби взглянула на меня с сомнением, будто проверяя, говорю ли я правду.

– А если меня разлюбят?

– Если вы с Люком расстанетесь?

Она покачала головой.

– Мне трудно это объяснить. К примеру… я страшно боюсь давать кому-нибудь свой ноутбук: вдруг там найдут какой-то личный документ – о котором я давно позабыла, – из-за которого все кругом решат, что я – ужасный человек? И неважно, что подобного документа на моем ноуте нет. Я все равно паникую, понимаешь?

– Всем знакомо это чувство, – ответил я. – Даже Люку.

– Ты ошибаешься. Пока все поступают так, как велит Люк, ему все равно, считают ли его ужасным.

В ту минуту я осознал, что Фиби знала его, как никто другой. Что Люк обнимал ее на кинопросмотрах и целовал при всех на турнирах по дебатам и что я ни разу не видел ее счастливой и довольной их отношениями.

– Мне хочется, чтобы меня боялись потерять, – призналась Фиби. – Но Люк боится только одного – потерять власть.

Я пожал плечами и, не зная, что сказать, молча сидел, устремив взгляд на гимнастический зал, расположенный напротив плавательного комплекса. Маленькая Фиби тихо плакала рядом, и спустя несколько минут я обнял ее за плечи. Это казалось правильным. Так мы и сидели с ней до звонка на урок.

На той же неделе проходили выборы короля и королевы выпускного бала. Покрытая блестками избирательная урна словно насмехалась надо мной, выставленная напоказ в передней части классной комнаты. Нужно было проголосовать за одну девушку и одного парня. Мне никогда не давались все эти голосования. За себя было странно голосовать даже на выборах в ученический совет, где мне пришлось взять бразды правления в свои руки. А за друзей я всегда голосовал с неприятным чувством непорядочности. В конце концов я оставил свой бюллетень пустым.

Наш стол в обед непривычно пустовал. Люк с Сэмом уехали из школы то ли в «Бургер Кинг», то ли куда еще. Мы не говорили о том, куда они укатили и вернутся ли назад.

Фиби стащила из класса журналистики пакет со сладкой кукурузой, и мы каждый взяли себе по горсти. Кэссиди показала нам, как счищать зерна снизу, чтобы они походили на зубы. Ну, как показала. Притворилась, что у нее выпал зуб, а потом смеялась, когда до нас дошло, в чем дело. Однако смех наш был каким-то слабым. Мы будто сидели в театре с преобладающим количеством свободных мест и при всем желании не могли заполнить пустоту.

Такая атмосфера за столом держалась два дня, пока Люк с Сэмом не вернулись как ни в чем не бывало. Как будто нигде и не пропадали. Плечи Люка были покорно опущены, и, когда он распаковывал сэндвич, на его пальце что-то серебристо блеснуло. Кольцо чистоты. Я решил, что это очередная издевка, поэтому не понял, почему все смеются. Но оказалось, Люк надел кольцо на полном серьезе… или хотел, чтобы мы так думали.

– Ну что тут сказать, – смиренно пожал он плечами, – я всегда признаю свои ошибки.

Фиби фыркнула и громким шепотом, чтобы Люк ее слышал, заметила:

– Скорее он мутит с девчонкой из своей церкви.

Фантастика какая-то. Вернувшийся к нашему столу Люк не принес ни капли неловкости, как обычно бывает в таких ситуациях. Его благочестивое поведение и священное кольцо дали нам возможность поприкалываться над ним – возможность, за которую с превеликой радостью уцепился Тоби. Оплошность, допущенная за нашим столом, будто оставила на его поверхности неровную трещину: по одну ее сторону сидели Люк с Сэмом, а по другую – остальные, недоумевая, как нас угораздило проморгать землетрясение.

23

ПЯТНИЧНОЕ УТРО принесло с собой второе собрание группы поддержки. Каждую секцию трибун украшали арки из воздушных шаров осенней расцветки. Оранжевые и коричневые шары! Боже. Мы словно готовились к самому унылому карнавалу в мире.

Я присоединился к Тоби и Кэссиди, расположившимся в третьем ряду секции двенадцатиклассников. Тоби оставил мне местечко с краю.

– Точно не хочешь посидеть с учителями? – подколол он меня.

– Иди на хер, – шутливо ответил я.

– На хер твою девушку, – со смехом подхватила Кэссиди.

Мы теперь часто перебрасывались этими фразами. Они стали шуткой в группе наших друзей, и я этому радовался.

Мы устроились на трибунах, ожидая начала собрания. У сидевшей перед нами Стейси Гуффин этаким неоновым китовым хвостом виднелись из-под джинсов ярко-розовые стринги.

Тоби показал на них, делано нахмурившись и неодобрительно поцокав языком. Кэссиди чуть не впала в истерику. Мне стало слегка обидно за Стейси, хотя она была моей бывшей подружкой.

Собрание началось выходом девчонок из ученического совета в клетчатых юбках. Они танцевали под ужасную песню Кэти Перри. Я бросил взгляд на Тоби. Он покачал головой с таким видом, словно ему стыдно за них.

– Старшеклассники, где ваш школьный дух?! – воззвала к нам Джилл, уперев руку в бедро.

Ответная реакция оглушила.

Добрых пять минут продолжался обмен всегдашними репликами «Я вас не слышу!» и «Уже лучше!» и ответными криками зала.

Потом микрофон взяла Тиффани Уэлс – блондинка, отвечавшая за общественные мероприятия. На встречах ученического совета она делала записи ручкой с облаком розовых перьев на конце. Друзья, наверное, высмеивают Тиффани прямо в лицо, а она недогоняет, почему они смеются.

В зале все примолкли, когда Тиффани объявила тему выпускного бала: Монте-Карло. Да еще и таким тоном, будто мы должны прийти в восторг оттого, что у нас будут картонные декорации с изображениями казино и «настоящие столы для игры в блэкджек».

Тоби от этой новости чуть удар не хватил.

– Трезвые в фальшивом казино, – прошептал он. – В гимнастическом зале.

Я вынужден был признать, что это и правда паршиво.

Затем Джилл вручила Тиффани конверт.

– Ну ладно, – произнесла она, по-калифорнийски растягивая гласные. – Пришло время огласить номинантов на звание короля и королевы выпускного бала. И я, друзья, этого жду – не дождусь!

Она взвизгнула в микрофон, и этот звук эхом отдался от стен. Все скривились.

– Если я назову ваше имя, вы должны спуститься сюда и принять королевскую розу!

– Боже ж ты мой, – выдохнул Тоби. – Я будто нахожусь на записи реалити-шоу.

Я засмеялся.

Кэссиди шикнула на нас, поглощенная происходящим.

– Номинанты на звание королевы. – Тиффани назвала Джилл Накамуру, Шарлотту Хайд, Сару Самнер, которая верховодила кучкой чванливых девчонок из лиги благотворительности, притворявшихся, что они живут в пляжных особняках Бэк-Бэя, и Анамику Патель.

Я поморщился, услышав имя Анамики. Это была одна из жестоких игр Шарлотты: велеть всем номинировать кого-то в шутку. Без всякого сомнения, в этом году ее жертвой стала Анамика. Девушка слегка зациклилась на получении отличных отметок, но она не заслуживала того, чтобы ее имя со смехом скандировали придурки, сидевшие в задней части секции двенадцатиклассников.

– Это ужасно, – тихо сказала Кэссиди, когда Анамика, красная как помидор, взяла свою королевскую розу.

– А теперь номинанты на звание короля, – продолжала Тиффани, как только улюлюканье прекратилось. – Эван Макмиллан.

Эван неспешно спустился и поднял розу над головой, точно приз.

– Джимми Фуллер.

Парень победно выбросил вверх кулак.

– Люк Шеппард.

Люк пытался вести себя так, будто слишком крут, чтобы радоваться подобной ерунде, но триумфа на лице скрыть не смог.

– И Эзра Фолкнер.

Я заледенел. В зале наступила гробовая тишина, и в моей голове билась лишь одна мысль: «О боже, я – Анамика Патель. За меня голосовали в шутку».

Не знаю, как я дошел от своего места на трибунах до середины зала, но в моей руке вдруг оказалась роза, и все школьники вокруг начали подниматься, словно я обреченный на смерть гладиатор.

Когда я вернулся на место, Тоби смеялся.

– Хорошо, что у тебя уже есть костюм.

– Заткнись, – несчастно шепнул я, желая, чтобы все перестали на меня пялиться.

К обеду я был полностью сбит с толку, не понимая, проголосовали за меня в шутку, из жалости или совершенно по другой причине. Как бы то ни было, почти половина одноклассников с урока математики поздравили меня с номинацией так, будто мне стоило гордиться этим, а не стыдиться.

Я ощущал себя очень странно. Неужели меня искренне приглашали на все те вечеринки, на которые я не ходил? Неужели всем не важно, что я с трудом поднимаюсь по лестнице, встречаюсь с девушкой из команды по дебатам и выходные провожу с Тоби Элликотом за подготовкой к углубленным курсам?

– Поздравляю, – сказал я Анамике после урока математики. Казалось правильным поздравить ее, ведь мы оба сидели за партами с вянущими розами.

– Ну только не ты. – Она обожгла меня взглядом. Думала, я над ней стебусь?

– Что? – смутился я.

– Фолкнер, я все прекрасно понимаю. Твоя компашка злобных популярных дружков проголосовала за меня в шутку. Не нужно тыкать мне этим в нос.

– Моя компашка злобных и популярных дружков? – Она каким-то образом пропустила тот факт, что месяцы назад мой трон был незаконно захвачен? Я думал, мы с ней попали в одинаковую ситуацию и мучительно переживаем день, принесший нам обоим нежеланное и досадное внимание. Но, видимо, Анамика так не считала.

– Оставь меня в покое, – предупредила она, бросив свою розу в мусорную корзину.

За обедом чувствовалось странное, но явное напряжение. До этого я никогда не вступал в прямую конкуренцию с Люком, и у меня было отчетливое ощущение, что ему возникшее положение дел не нравилось, что он воспринимал нас соперниками, которых наконец-то столкнули друг с другом.

Тоби, не замечавший возникшего напряжения, громко объяснял Кэссиди, как у нас проходят школьные танцы: как мы должны позировать фотографу, расположившемуся со всем своим добром в зале тяжелой атлетики; как учителя скованно стоят вдоль стен гимнастического зала, шокированные музыкой и танцами.

– Это смехота, – уверял Тоби Кэссиди. – Девчонки надевают безвкусные атласные платья со стразами, а парни жмутся к ним сзади и фрикуют.

– Фрикуют? – Кэссиди подняла бровь.

– Ну, трутся своими болтами по их бамперам, – пояснил Тоби, зачем-то использовав жаргон.

Я подавился холодным чаем.

– Мы же пофрикуем, да? Пожалуйста! – взмолилась Кэссиди, обращаясь ко мне. – И ты должен сводить меня после этого в какую-нибудь жуткую забегаловку, где можно бесплатно съесть сколько хочешь сухариков и где есть автомат с газировкой.

– Мне казалось, для начала парень должен пригласить девушку на танцы, – заметил я.

– Оу. – У Кэссиди расстроенно вытянулось лицо. – Не волнуйся, – обдумала она мои слова. – Я сделаю удивленный вид, когда ты меня пригласишь.

– Хороший план, – рассмеялся я.

– Шарлотка! – пробормотал Тоби.

Я не сразу сообразил, о чем он говорит, но потом увидел Шарлотту, направлявшуюся прямо к нашему столу. Одну. Ее собранные в хвост волосы сверкали на солнце золотом, и она улыбалась, понимая, что все взгляды направлены на нее.

– Эзра, – промурлыкала она. – Подойди на минутку к столику.

К столику. Как будто во всем дворе только один столик и стоит.

– Зачем? – подозрительно спросил я.

Шарлотта раздосадованно взяла в пальцы кончик своего хвоста и несколько секунд разглядывала его.

– Обсудить с номинантами предстоящий бал. Ты нам нужен.

Вздохнув, я встал. Лучше быстрее с этим покончить.

Люк тоже поднялся, предположив, что приглашение касается и его. Шарлотта выгнула бровь.

– Тебя не звали, – сказала она, вцепилась в мою руку и потащила за собой.

Шарлотта надула из жвачки пузырь, лопнула его, усмехнулась и погладила мой рукав. Она привычно пахла смесью ароматизированного лосьона, блеска для губ и фруктовой жвачкой, от которой разило ненатуральным запахом клубники.

– Милый пиджачок, – заметила она, пока мы шли к моему бывшему обеденному столу. – Так и тянет его потрогать.

– Его выбрала Кэссиди.

Шарлотта тут же отдернула руку.

– Поведешь ее на танцы?

– Она – моя девушка, Шарлотта.

Мы как раз подошли к столу, и ребята за ним подняли на нас глаза.

– Дружище, – просиял Эван. – Самое крутое трио на королевском балу. Мы чертовы короли!

Я не стал расстраивать его напоминанием, что весь смысл королевского бала в том, что будет лишь один король. Поэтому, улыбнувшись, ответил:

– Ага, в точку.

– Боже, – Джилл закатила глаза. – Я чуть со смеху не померла, когда назвали Анамику. А потом еще и Люка. Вот умора.

– Да вообще, – захихикала Шарлотта. – Он до сих пор носит брекеты.

Я стоял там, как дурак, с мыслями: осмелится ли кто-нибудь признать, что меня самого номинировали только из жалости. А потом Эван оттащил меня в сторонку и объяснил, что после танцев они собираются снять в гостинице номер люкс. Сначала поиграют в пив-понг, а затем устроят вечеринку в джакузи. Он хотел знать, с ними ли я.

– В каком смысле? – уточнил я. Ну не мог же он в самом деле приглашать меня – и мою девушку – нализаться в «Четырех сезонах»?

– Ну, мы должны скинуться по паре сотен баксов. Может, чуток побольше, если наймем лимузин «Хаммер».

Эван действительно звал меня в их компанию. Он думал, что я не откажусь заплатить за престиж поучаствовать в их дурацкой вечеринке в джакузи.

Под каким-то предлогом я распрощался с бывшей компанией и вернулся за свой столик.

– И снова всем привет, – сказал смущенно, садясь с друзьями.

– Что они хотели? – спросил Люк, сузив глаза.

– Ничего особенного. Скинуться на лимузин.

Он явно мне не поверил.

В полдень, когда мы вместе с Тоби готовились к урокам в кафе «Барнс энд Нобл», я пригласил Кэссиди на танцы. Попросил баристу написать ей мое приглашение на кофе.

Увидев его, Кэссиди разулыбалась.

– Батюшки-светы, – протянула она с чересчур сильным южным акцентом, – джентльмен хочет сопроводить меня на бал.

– Мы поужинаем в «Фиеста Паласе», – пообещал я. – Ты можешь заказать там чипсы в сомбреро. И там есть парень, который ходит с музыкантами-мариачи и делает шляпы из воздушных шаров.

– Что ж, мистер Фолкнер, – ответила Кэссиди с тем же смешным акцентом, – все это несомненно очень заманчиво.

И Тоби скривился, глядя на наш поцелуй.

Зазвонил мобильный Кэссиди. Какая-то администраторша хотела уточнить, придет ли она на прием.

– К зубному, – прошептала Кэссиди, скорчив рожицу, и отошла поговорить по телефону.

Я спросил Тоби, кого он пригласит на танцы.

– Я подумывал о том, чтобы пойти с Фиби. Как друзья, – признался он. – А Остин решил во что бы то ни стало пойти на бал с девушкой, которая ходит с ним на подготовительный курс. Он верит, что нашел свою вторую половинку.

– Оу, так, значит, вы не… – Я смущенно умолк.

– Да, Фолкнер, мы «не», – сухо ответил Тоби.

Я пожал плечами. Очень хотелось, чтобы Кэссиди вернулась и спасла меня. Как бы не так.

– Эм, классно. Ну, то есть, в любом случае. Если ты с Фиби пойдешь или… пофиг, в общем…

– Тебя больно слушать, дружище, – отозвался Тоби. К моему удивлению, он еле сдерживал смех. – Я не гей. Точнее, мне кажется, что я гей, но я разберусь с этим в университете. Чтобы знать это точно, нужно выбраться из школы. К тому же я безнадежно одинок, никогда не целовался и никакие перспективы на моем горизонте не маячат. Короче, моя лучшая девчонка – левая ручонка и стопка хентая на DVD.

– Хентая? – переспросил я, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица. – Ты это серьезно?

– Кучу очков тебе за знание того, что это такое. И мой ответ – «да».

– Хм… – поразмышлял я над этим. – Буду знать.

– Не волнуйся, ты не в моем вкусе, – иронично добавил Тоби.

– Я так и понял по твоему увлечению хентаем.

– Да хватит уже повторять это слово! Надо же было мне его ляпнуть.

Мы засмеялись. Довольно стыдно признаться в том, что тебе нравится японское аниме с обнаженкой, и мы с Тоби оба знали: я теперь до скончания веков буду подтрунивать над ним.

– Слушай, – Тоби сделал глоток фраппучино, – спасибо, что так спокойно отнесся к этому. Я немного переживал.

– Да ладно! – На мгновение я задумался, создавал ли впечатление парня, который оттолкнет лучшего друга из-за его сексуальной ориентации. Мысль была неприятной.

– Твои бывшие друзья обозвали бы меня педиком, – сказал Тоби.

– Неправда, – поморщился я.

– Тогда я уточню, – с горечью добавил он, – они бы снова обозвали меня педиком.

Тоби покачал головой и не стал рассказывать, когда подобное произошло. Я бы вытянул из него нужную информацию, но вернулась Кэссиди, и Тоби заставил ее зайти на сайт с забавными официальными фотографиями. Мы так угорали над ними, что к нам подошел бариста и многозначительно протер стол.

24

ВСЕ СОГЛАСИЛИСЬ, что ужин в «Фиеста Паласе» – невероятно ироничный и гениальный ход, поэтому я зарезервировал столик на шестерых. Точнее, позвонил и попытался зарезервировать его, на что женщина, ответившая на звонок, расхохоталась.

Остин только и болтал о девушке с подготовительного курса, которая посещала академию искусств и умела накладывать грим, а Фиби с Кэссиди после уроков три дня подряд ходили по магазинам в поисках нарядов. Казалось, все вертится вокруг танцев, и я уже начал подозревать, что мы начали относиться к ним слишком серьезно. С другой стороны, так всегда и бывало. Пусть мы и шутили над предстоящим балом, но участвовать в нем хотели все.

Конечно же, то, что я пойду на танцы с Кэссиди, привело маму в восторг. Она засыпала меня вопросами: какого цвета платье Кэссиди (а Кэссиди запросто могла надеть смокинг с цилиндром); идем ли мы на игру («нет»), где мы собираемся ужинать (тут я солгал, назвав любимый итальянский ресторанчик родителей) и что мы будем делать после ужина (устроим киномарафон с «Доктором Кто» у Остина дома).

За королеву и короля мы голосовали в классной комнате в понедельник. На этот раз использовалась не урна, а избирательные листки. Это напомнило мне о выборах в ученический совет – там тоже нужно было обвести букву «А», если ты голосуешь за одного кандидата, или букву «Б», если голосуешь за другого. Я опять передал пустой бланк, стараясь не вспоминать, как лежал в больнице, когда в прошлом году голосовали за президента класса. Вместо этого я думал о Кэссиди: о том, как она произносила слово «витамин» на британский манер и как она ненавидела, когда посетители ресторана набирали гору салфеток. Я словно коллекционировал воспоминания о ней. Словно знал, или подозревал, или чувствовал, что нас дальше ждет.

Днем накануне танцев у цветочного магазина выстроилась длиннющая очередь. Некоторое время я развлекался тем, что наблюдал за детьми, которые пришли с родителями. Последние усиленно делали вид, будто ничуть не смущаются. Потом мне это надоело, и я в шутку послал Кэссиди фотку ярко-розовой цветочной гирлянды на шею, подписав: «Мне отдают ее по цене браслетика на руку!»

«Прикалываешься?!» – тут же ответила она.

Я посмеялся, оставив ее в неведении, пока расплачивался за цветочный браслет. Мобильный зазвонил, когда я пошел обратно к машине.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты это не купил, – попросила Кэссиди.

– Не купил, – успокоил я ее. – Надо запомнить: девушки не любят хомуты, пусть даже и из цветов.

– Очень смешно.

На стоянку с визгом шин вкатил Тони Мастерс, из открытых окон его «Блейзера» несся рэп. Тони в знак приветствия посигналил, отчего я подпрыгнул чуть не на метр.

– Господи, – буркнул я. Сердце колотилось как бешеное, хотя я стоял на тротуаре.

– Что это было?

– Ничего. Мимо проезжал один придурок из школы.

– Ясно. Постарайся не умереть до сегодняшнего вечера.

– Не волнуйся. Я сдам назад, если увижу большой черный внедорожник, не собирающийся тормозить у стоп-линии, – пообещал я.

– Что?

– Да авария вспомнилась, – объяснил я. – Которая произошла со мной в прошлом мае.

– Ты мне никогда о ней не рассказывал. Всегда ограничивался одни словом: «автоавария».

– Оу. Мне казалось, рассказывал. – Я полез в карман за ключами. – Я тогда ехал домой с вечеринки Джонаса. До «Волан-де-Морта» у меня была классная тачка.

В ответ – молчание и тихий шорох.

– Я не говорил тебе, как назвал свой «Вольво»?

Кэссиди почему-то не смеялась. Наверное, была впечатлена невероятно остроумным именем, которое я дал своему автомобилю.

– Прости, – сказала она. У нее был отстраненный голос, словно она находилась в салоне. – Мне пора.

– Да, мне тоже. Увидимся вечером.

Я рановато оделся и, уложив волосы специальным средством, чем никогда не утруждался, наверное, вечность стоял у зеркала, поправляя галстук.

В душе я немного нервничал. Не из-за того, что веду на танцы Кэссиди: я был уверен, что мы неплохо развлечемся и, как обычно, приятно проведем время со своими друзьями. Просто после номинирования на звание короля у меня было такое ощущение, будто меня толкают обратно в мир, который я с радостью оставил позади.

Я не мечтал о том, чтобы меня выбрали королем. Это было бы лестно, но совершенно ни к чему. Подобные вещи имеют значение лишь короткий миг. И все же я установил будильник на мобильном, выставив время, когда мисс Рид, консультант ученического совета, должна позвать номинантов в зеленую комнату. Название-то какое – «зеленая комната»! Это при том, что речь шла не о красивом уютном зале, а о маленькой пристройке в задней части гимнастического зала с туалетом для инвалидов.

В ожидании приезда Кэссиди я перечитал в «Великом Гэтсби» части с вечеринками. Они были в тему. Я так погрузился в чтение, что не заметил, как пролетело время и, когда мама постучала в дверь, вздрогнул. Уже вечерело.

– Может, тебе стоит позвонить Кэссиди, милый? – обеспокоенно спросила мама. В руках она держала фотоаппарат, который отец купил ей лет пять назад на Хануку[40] – громоздкий и допотопный.

– Я позвоню ей, – достал я телефон.

Кэссиди не ответила. Мой звонок был перенаправлен на голосовую почту, а я не видел смысла оставлять ей сообщение.

Однако прошло еще полчаса, а Кэссиди по-прежнему не приехала и не отвечала ни на мои звонки, ни на текстовые сообщения. Тогда я начал волноваться.

Мама заглянула в мою комнату и спросила, что происходит. Она старалась не показывать своего беспокойства, а сама нервно сжимала старый фотоаппарат. Не знаю, зачем я это сделал, но я опустил взгляд на мобильный и сделал вид, будто читаю сообщение Кэссиди.

– Она опаздывает, – солгал я, потянувшись за ключами. – Лучше я сам за ней заеду. Ты ведь не против?

Охранник у ворот жилого комплекса Терис-Блафс давно привык, что я заезжаю за Кэссиди, и пропустил меня, едва взглянув в мою сторону. Малышня снова разрисовала дорогу мелками: привидениями и тыквами. Несколько домов на улице на Саммит-Терис уже украсили к Хэллоуину – на деревьях горели оранжевые огоньки, живые изгороди покрывала искусственная паутина.

Я схватил цветочный браслет и позвонил в дверь с мыслью, что, возможно, наконец-то увижу родителей Кэссиди. Никто не ответил, поэтому я громко постучал и снова позвонил в надежде, что не покажусь слишком назойливым и грубым.

– Добрый вечер! Это Эзра, – крикнул я, чтобы меня не приняли за одного из парнишек, разъезжавших на велосипедах от двери к двери и ратовавших за Церковь Иисуса Христа Святых последних дней. Я приоделся. И был при галстуке!

Мимо проехал лимузин с Томми Янгом из теннисной команды. Его голова торчала из люка на крыше. Он поулюлюкал, и я помахал в ответ. Когда лимузин скрылся за поворотом, я начал паниковать.

Я еще раз позвонил Кэссиди. Спустя пять гудков меня снова перенаправили на голосовую почту.

– Привет, – со смехом сказал голос Кэссиди. – Оставьте мне сообщение из ста сорока знаков с пробелами… о боже, Оуэн, перестань, я тут пытаюсь записать приветствие для голосовой почты… Я извиняюсь. В общем, оставьте сообщение. Или пришлите телеграмму, если дело срочное.

– Эм… – начал я. – Привет. Это Эзра. Я стою у твоей двери, и цветы на твоем браслете уже повлажнели. Хм, прозвучало как-то пошло. Отсырели. Еще хуже. В общем, открывай побыстрее дверь, потому как я залапал весь дверной звонок.

Кто-то боится публичных выступлений, я боюсь оставлять голосовые сообщения. Мне сложно донести свою мысль, говоря куда-то в пустоту и думая о том, что мой голос записывается, когда речь не подготовлена.

Уверившись, что дома никого нет, я вернулся в машину и попытался заглушить панику. Кэссиди исчезла, и я совершенно не понимал, что происходит. А потом, не зная, что делать, я позвонил Тоби.

– Хей! – ответил он после первого же гудка. – Вы двое уже в пути?

– Кэссиди куда-то пропала, – глухо ответил я.

– Как это – пропала? – весело отозвался он, словно ожидал услышать презабавное объяснение.

– Она не приехала ко мне, не отвечает на мои сообщения. Я торчу возле ее дома, но никто не открывает дверь. Дай трубку Фиби.

Тоби сказал подождать, и до меня донесся приглушенный разговор. Наконец Фиби взяла мобильный и спросила, что случилось.

– Я не знаю. – У меня надломился голос. – Кэссиди нет дома, и она не отвечает на звонки. Вы сегодня не делали вместе прическу, не ходили в какой-нибудь салон красоты?

– Нет. – Судя по голосу, Фиби нахмурилась. – Я не говорила с ней со вчерашнего дня.

– Я говорил с ней сегодня днем. Ты можешь позвонить ей? Может, она избегает только меня.

– Конечно. Подожди, я позвоню со своего телефона.

В трубке слышался шум ресторана, отдаленный звук звонящего мобильного, а затем еле различимый гудок и «Привет. Оставьте мне сообщение из ста сорока знаков с пробелами…»

– Прости. – Фиби снова взяла мобильный Тоби. – Она не отвечает.

– Я слышал.

Мы задумчиво помолчали.

– Может, она с прической припозднилась? – предположила Фиби.

– Может быть, – ответил я без всякого оптимизма.

– Слушай, только что приехал Остин, и – обалдеть! – его девушка самая настоящая готка. Я не шучу! У нее губы накрашены черным, я уж молчу об остальном.

Раздался шорох, это Тоби забрал у Фиби свой телефон.

– Мы пойдем постебемся над Остином. Дай знать, когда поедешь сюда, ладно?

– Ладно, – пообещал я. – Нас не ждите. Заказывайте ужин.

Я нажал отбой и включил плей-лист, который подготовил на сегодняшний вечер. The Kooks проникновенно пели о море, пока я ждал, не подъедет ли машина, не включится ли свет, не зажужжит ли мой мобильный. Ничего этого я не дождался.

После пары песен я пристегнул ремень безопасности и отъехал от дома Кэссиди. Что-то случилось. Она всегда меня ждала. Всегда была рядом: сигналящая мне фонариком из своей спальни, торопливо сбегающая ко мне со ступенек с улыбкой на лице. Кэссиди никогда не опаздывала и не пропадала.

Я испугался за нее. Воображение рисовало Кэссиди в канаве у туристических троп, в автомобильной аварии на обочине шоссе, лежащую за хлипкой занавеской в отделении «Скорой помощи». Рисовало что-то трагическое. Но мне и в голову не приходило, что она сама может быть трагедией.

Не зная, что делать, я решил объехать Иствуд. Вождение всегда успокаивало меня, особенно ночью, когда все казалось слегка размытым в свете уличных фонарей, а тьма и пустые дороги простирались вдаль, к бывшим фермерским землям.

Проезжая мимо замкового парка, я уловил кое-что взглядом. Фигурку на самой высокой башне – той, которая со штурвалом. Девушку.

На стоянку я въезжал с бешено колотящимся сердцем, не желая ничего знать, но не в силах удержаться от того, чтобы во всем разобраться.

Теннисные корты освещались прожекторами стадиона, и бетонный замок тоже заливал мягкий золотистый свет. Выйдя из машины, я сразу увидел любимый зеленый свитер Кэссиди. Ошибки не было – это она.

Я пересек лужайку и позвал ее. Кэссиди легко спрыгнула с башни, перемахнув через песчаный борт замка, и пошла мне навстречу через площадку.

Пока она шла, я рассматривал ее: джинсы, клетчатая рубашка, кроссовки, собранные в хвост волосы. Она выглядела как девушка, не собиравшаяся идти на бал. В чем бы дело ни было, мне это явно не понравится.

– Что ты здесь делаешь? – Выражение ее лица было холодным и мрачным, словно я – последний человек, которого бы она хотела видеть. Злость в ее голосе смутила меня.

– Танцы. – Я выдавил улыбку, пытаясь перевести все в шутку. – Забыла о них?

Кэссиди открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала.

– Я не иду, – сообщила она через пару секунд таким тоном, будто это и так очевидно.

– Понятно. Может, стоило сказать мне об этом раньше? – Я беспомощно пожал плечами.

Свет прожекторов внезапно стал резать глаза. Казалось, он стал ярок, как в операционной.

– Иди домой, Эзра, – попросила Кэссиди. – Пожалуйста, уходи.

– Нет, – упрямо сказал я и получил в ответ сердитый взгляд.

Кэссиди не плакала, но ее глаза лихорадочно блестели, будто слезы вот-вот прольются.

– Боже, неужели ты не видишь, что я не хочу сейчас с тобой говорить?

– Вижу. Но не понимаю почему.

– Все сложно.

Она обняла себя руками, словно замерзла, и моим первым порывом было дать ей пиджак, чего я, конечно же, сделать не мог. Не тогда, когда мы стоим на травянистом холме в замковом парке, цветочный браслет чахнет на пассажирском сиденье машины, а наши друзья едят закуски за столиком с пустыми стульями.

– Может, все-таки попробуешь объясниться?

– Ох, милый. – Кэссиди никогда не называла меня так, и меня передернуло. – Разве и так не ясно? Ты. Я. Наши свидания. Я развлекалась так. А тут мой парень решил сделать мне сюрприз и приехал из Сан-Франциско. Он просто отъехал на заправку за сигаретами. Ты же не хочешь дождаться его возвращения?

Она кивнула в сторону неоновых огней бензоколонки, расположенной через дорогу. Мелькнула мысль пойти туда и дать сукину сыну по морде, но тут Кэссиди тяжело вздохнула и снова попросила меня уйти.

Мы мгновение постояли, глядя друг другу в глаза. За ее спиной лежал парк – так же, как в тот вечер, который мы разделили с ней миллион лет и две недели назад.

– Я… просто… все это время в твоем сердце был кто-то другой? – деревянным голосом спросил я.

Кэссиди наклонила голову набок и положила ладонь на бедро. Ей словно больно было объяснять мне очевидное.

– А как в моем сердце мог быть ты? Боже мой, Эзра, посмотри на себя. Ты – потрепанный недокороль бала, потерявший девственность в джакузи с какой-то чирлидершей. Ты водил меня в бургерные и многозальный кинотеатр. Ты олицетворяешь собой все, что я высмеивала в таких захолустных городишках, как этот. Ты будешь торчать здесь и через двадцать лет, тренируя школьную команду по теннису, чтобы оживить в памяти свои золотые деньки.

Когда мне вправляли сломанную кость в запястье, я очнулся на операционном столе. Всего на миг – доктора сразу усилили анестезию, – но в эти секунды, под ярко бившим жарким светом ламп, со склонившимися надо мной хирургами и скальпелями, с которых капала моя кровь, я ощущал себя так, будто попал в ад.

Слышать слова Кэссиди было еще хуже. На операционном столе я очутился, мучаясь от боли. Покидая же час назад дом с браслетом из белых роз, вынутых из холодильника и все еще прохладных, я не страдал. Но безмерно страдал сейчас.

Я в шоке смотрел на Кэссиди. Она упрямо выпятила подбородок, в ее глазах бушевала гроза, и мне негде было укрыться.

– Ясно, – глухо произнес я. – Прости. Мне… жаль.

Повернулся и пошел прочь.

– Эзра! – крикнула она с таким отчаянием, словно это я говорил немыслимые вещи.

Я остановился, помешкал. Что тут было еще сказать? И я продолжил свой похоронный марш к стоянке.

Наши отношения умерли. А мой костюм как раз подходил к поминкам.

Пропущенные звонки в моем мобильном походили на очень длинный список покупок, но мне было не до них. Я ехал домой. В прохладной темноте, мимо призраками стоявших в ночи берез, по дорожной петле, державшей Иствуд в капкане.

У выставленного недавно стоп-знака я резко дал по тормозам. Цветочный браслет шлепнулся на пол. Я не стал его поднимать, и на каждом повороте дороги он скользил вперед-назад, сминая лепестки роз.

– Эзра? – позвала мама, когда я вошел.

– Да, привет.

Она видела по моему лицу, что случилось что-то непоправимо ужасное. И что я не хочу об этом говорить.

– Ты не пойдешь на танцы?

– Нет.

Я поднялся наверх со следовавшим за мной встревоженным Купером и захлопнул дверь своей комнаты, отсекая нас двоих от остального мира. Лег на постель прямо в костюме и закрыл глаза.

«Так тебя хоронят, – подумал я. – В лучшем костюме, который надеваешь на свадьбы и похороны, пиджак которого покрывает плечи девушек в холодные вечера и который очищаешь от пятен в химчистке».

Мне захотелось содрать с себя этот костюм. Его выбрала Кэссиди, и от этой мысли меня тошнило.

Купер нервно поскуливал, молотя хвостом по одеялу, пока я раздевался до трусов. Снова улегшись, я вперил взгляд в вентилятор, но его лопасти напомнили о моей прошлой машине – логотипе «БМВ», – поэтому я его выключил и уткнулся лицом в подушку.

Тогда-то и сработал будильник на моем мобильном. Бал. Результаты выборов на звание короля и королевы бала. Плевать на них.

Будильник продолжал трезвонить с двухминутным интервалом, пока я, несчастный и раздетый, лежал в темноте. Я плакал из-за своей уязвимости и увечности; из-за того, как сильно меня ранили ее слова; из-за трех непроизнесенных слов, уже какое-то время хранимых в душе; и из-за того, как одно из них с легкостью изменилось.

– Я ненавижу тебя, Кэссиди Торп, – прошептал я. – Ненавижу.

25

В МАТЕМАТИЧЕСКОМ КЛАССЕ мистера Чоя есть часы, у которых в минуте умещается шестьдесят две секунды. Я как-то подсчитал, поразился этой странности, но до конца в нее так и не поверил. Решил: это с часами что-то не так, а не со временем.

В те выходные что-то не так было со временем. Или мучительно долго тянулись минуты, или выпадали куда-то целые часы. Я не отвечал на звонки, закрыл жалюзи и страдал до самого понедельника. В школу я пошел с двухдневной щетиной и невыполненной домашней работой.

Я ехал один, и это вызывало странное чувство, будто я что-то забыл. На полях за сбором фруктов гнули спины мигранты. В тот день я бы предпочел погорбатиться вместе с ними: ощущая припекающее солнце, всецело отдавшись работе и не имея времени на болезненные воспоминания. Но нет, меня ждал тест по математике.

Тест я провалил. Мой разум не желал решать задачи на движение, он хотел сбавить ход, а не ускоряться. Хотел замедлиться, притормозить.

Когда я по звонку протянул свой листок с ответами Анамике, она зло уставилась на меня.

– Посмотрите, кто это тут у нас. – Она с излишней силой запихнула свой калькулятор в чехол. – Неужто сам король бала?

– Эм, чего? – Не самый умный ответ на ее вопрос, но именно так я отреагировал.

Анамика вздохнула и сунула мне экземпляр школьной газеты. На первой странице красовалась фотография с собрания группы поддержки, где все мы держим королевскую розу и никто из нас не смотрит в объектив. Полагаю, нас хотели заснять на балу красивыми и нарядными, но я все испортил.

«Эзра Фолкнер и Джиллиан Накамура – король и королева бала». Под заголовком: «статья и фотографии Фиби Чэнг».

– Ничего себе, – оторопел я. – Вот как, значит.

– Ты должен был сопровождать меня, – обвинила меня Анамика. – Когда номинанты выходили на сцену. Из-за тебя мне пришлось выходить одной.

– Прости, – пробормотал я.

Джастин Вонг хлопнул меня по плечу.

– Привет, Фолкнер! Поздравляю, – крикнул он мне на полпути к двери.

– Спасибо. – Я ошалело стоял, слушая искренние поздравления одноклассников. Утром я страдальчески собирался в школу, надеясь прожить день тихо и незаметно. Понятное дело, мне это не светило.

Проходивший мимо Тони Мастерс дернул лямку рюкзака Анамики.

– Не переживай, Стебная Номинантка, в ежегодном альбоме выпускников тебя точно удостоят звания любимицы учителей.

Анамика бросила на него неприязненный взгляд. Интересно, она меня винила за эти насмешки? Меня охватило острое желание убраться отсюда подальше. Последнее, о чем мне хотелось говорить, – почему я пропустил объявление короля и королевы бала; и последний человек, с которым мне хотелось об этом говорить, – Анамика Патель.

– Прости, – извинился я и, выскочив из класса, пошел по черной лестнице, чтобы не выходить во двор.

Король бала. И когда об этом объявляли, я валялся лицом в подушку, придавленный отчаянием.

По-вашему, я должен был почувствовать, как называют мое имя и вся школа недоумевает, где я? По-вашему, кто-то – Тоби, Фиби, да даже Остин – обязательно написал бы мне сообщение? Написал. Но мой мобильный был разряжен. И я со злорадным удовлетворением наблюдал за тем, как он потихоньку разряжался на тумбочке.

Я шел куда глаза глядят, избегая встречи с кем-либо, и в конце концов уселся в машину. Мне не хватало смелости уехать из школы, ведь я знал, что мне попадет от охранника.

Когда прозвенел звонок, я решил не идти на урок. Натянув капюшон толстовки, я сидел за одним из столиков в задней части библиотеки, слушая свой летний плей-лист с песнями Боба Дилана и вспоминая, как впервые услышал эту музыку в приемной доктора Коэна – идеальный саундтрек к моему персональному аду. В какой-то момент подняв глаза, я увидел, что во дворе уже толпятся собравшиеся на обед старшеклассники и библиотекарь смотрит на меня так, словно не знает, можно ли мне позволять торчать здесь весь день.

Я поднялся, морально готовясь к тяжелому испытанию – выходу на улицу и встрече лицом к лицу со всей школой в качестве ее короля. Выглядел я ужасно: растрепан, небрит, с синяками под глазами, в футболке, видавшей лучшие дни.

Взгляд машинально скользнул к столику Тоби. Фиби, заметив меня, помахала рукой, но я не торопился идти в ту сторону. Не тянуло меня туда. А потом возникшее на школьном дворе напряжение точно ножом разрезал громогласный голос Эвана Макмиллана:

– Здорово, Фолкнер! Тащи сюда свою королевскую задницу!

И я понял, что должен сделать. А может, и знал все это время. Поэтому, кивнув Эвану, я под пристальным вниманием всей школы уверенно направился к самому крутому столику у стены. Будто никогда его не покидал.

С благожелательной миной я потерпел кучу похлопываний по спине от бывших товарищей по команде и подождал, когда мне освободят место за уже переполненным столом.

– Тревор, вставай, – гаркнул Эван на одиннадцатиклассника.

– Пошел ты! Я на костылях, – огрызнулся тот.

Он и правда был на костылях. Получил одну из несерьезных спортивных травм, которые на время выводят из игры. Тревор вопросительно потянулся к костылю, но я покачал головой.

– Сиди пока. Мне еще нужно обед купить.

К раздаточной я не пошел. Во-первых, не было аппетита, а во-вторых, не рисковал возвращаться назад. Однако, хотел я того или нет, просто так меня не отпустили. На меня с объятиями набросилась половина команды чирлидерш, поскольку – боже ж мой, это ведь так эпично, что меня выбрали королем бала и где же я пропадал во время объявления победителей?

Я бормотал что-то про ссору с Кэссиди, и они ахали, охали и ворковали, как это умеют делать только девчонки. Они обычно одинаково реагируют на грустные вещи и очаровательных щенков.

– Нет, все нормально, – уверял я, стесненный их вниманием. – Правда.

Шарлотта наблюдала за происходившим, сидя на стене и покачивая длинными загорелыми ногами.

– Просто для ясности, – сказала она, спрыгнув вниз и плавным движением перебросив волосы назад, – вы поссорились или расстались?

– Расстались.

– Очень вовремя. – Шарлотта на мгновение коснулась ладонью моей руки. – С возвращением тебя!

«Король бала возвращается на бал». Нелепая фраза засела в голове и не давала покоя весь обеденный перерыв.

Аарон Херш поднялся, освобождая мне место. Шарлотта вместе с Джилл и Эммой Розен отошли к раздаточной, после чего троица вернулась, хихикая, с сэндвичем, энергетиком и пакетиком горчицы. Девушки наотрез отказались от того, чтобы я вернул им деньги за обед.

Разворачивая сэндвич, я бросил взгляд на стол Тоби. Шести прошедших недель будто и не было. Кэссиди исчезла, и теперь среди ребят сидела лишь одна девочка – Фиби. Для их компании места за столом было больше, чем нужно.

Люк заметил мой взгляд и надменно вскинул подбородок, словно говоря: ты оставайся на своей стороне, а я – на своей.

– Что скажешь, Фолкнер? – Пытаясь привлечь мое внимание, Джимми бросил в меня картошку фри.

Я поднял ее со своих джинсов и швырнул обратно в его контейнер.

– Надеюсь, тебе не отобьет аппетит то, что она побывала на моем паху.

Все засмеялись. Джимми пожал плечами и, нагнув контейнер, высыпал картошку в рот.

– Плевать, – ответил он. – Так ты идешь или нет?

– Куда?

– На тренировку.

На секунду мне показалось, он шутит.

– Кто-то же должен составить Треву компанию на скамейках, – добавил Эван.

«Я и так в аду, что уж может быть хуже?» – решил я. И пообещал прийти. Да и какие у меня были варианты? Сидеть в спальне, делая вид, что я не замечаю, как мама подпирает в беспокойстве дверь моей комнаты, и терзаться мыслью: Кэссиди рядом, нас разделяет какой-то парк.

Когда прозвенел звонок на шестой урок – меня ждал урок физики, – я проходил велосипедную стойку и не смог не поискать взглядом красный «Канондейл» Кэссиди. Не нашел. Его, конечно же, там не было. Как не было и Кэссиди Торп.

Мы с Тревором заняли противоположные концы скамейки у питьевого фонтанчика, кивнув друг другу в знак приветствия. Я плохо его знал. Кажется, видел его полуобнаженным и втюхивающим официальный парфюм «Аберкромби и Фитч», когда Шарлотта в очередной раз притащила меня в торговый центр, но эта тема не подходила для разговора, и я ее не поднимал.

Пришли подружки ребят из теннисной команды. Они устроились за столиком для пикника. Болтали друг с дружкой, не особо интересуясь игрой парней на кортах.

– Привет, Эзра, – с улыбкой позвала меня Эмма, приподняв пузырек с лаком для ногтей. – Хочешь, накрашу твои? – поддразнила она.

– Еще бы! – невозмутимо отозвался я и с усмешкой плюхнулся рядом с ней.

На секунду она купилась на это.

– Фолкнер! – крикнул с корта Эван. – Может, будешь подавать Треву мячи?

– Не могу! – закричал я в ответ от столика с чужими подружками. – У меня ногти не высохли!

– Неправда! – взвизгнула Эмма. – Я еще даже не начала их красить!

– Тогда в другой раз, – подмигнул я ей.

– Так мне это… взять ракетки? – нервно спросил Тревор.

– Бери. – Почему бы нет?

Мы пошли на тот же корт, где играли Эван с Джимми, взяв дрянные ракетки для общего пользования. Тренер держал их в раздевалке. Тревор, у которого было всего лишь растяжение лодыжки, отложил в сторону костыли и поплелся к линии подачи. Я видел, как он играет, но не ожидал, что его возьмут в команду в этом году.

Я положил свою трость и ступил на площадку. И меня вдруг оглушила мысль: через неделю Тревор выздоровеет, а я по-прежнему буду сидеть на скамейке. Я всегда буду сидеть на скамейке, и эти минуты – изысканно жестокое напоминание, что мне не вернуть былого, за каким бы обеденным столом я ни сидел.

Я начал с легких подач, потом немного усложнил их. Было здорово снова держать ракетку. Неделей ранее я снял ручной бандаж. Доктора не ошиблись – мое запястье полностью зажило. Но, естественно, я не мог играть по-настоящему и никогда не смогу. Обманываться не стоило.

К несчастью, когда мы выходили с площадки, нас увидел тренер Энтони.

– Фолкнер, – ледяным тоном произнес он.

– Здравствуйте, тренер, – ответил я, осознав, что держу ракетку и трость.

– Ты в моей команде, Фолкнер?

– Нет, тренер.

– Тогда почему ты на моем корте?

– Эм… – поморщился я.

– Мы просто дурачились, тренер, – подошел к нам на костылях Тревор.

– Дурачились? – Губы тренера изогнулись в неприятной улыбке. – Разве ты не по той же причине получил растяжение, Барнс?

Тревор промямлил согласие.

– Держитесь подальше от моих кортов, джентльмены, – строго сказал тренер, – пока не сможете пробежать три круга по стадиону с ракеткой над головой. Разумеется, на моих глазах.

– Да, тренер, – пробормотали мы и побрели к скамейкам.

– Три круга с ракеткой, черт. – Тревор присвистнул, расстроенный наказанием.

«Три круга с ракеткой», – подумал я. Что бы я только ни отдал, чтобы пробежать хотя бы один. Но, конечно же, я этого не сказал. Демонстративно вытянулся на скамейке, словно наслаждаюсь отдыхом, а сам в душе страшно жалел о своем возвращении сюда.

– Боже мой! – завизжала Эмма, и в ее голосе слышался страх. – Что это там?

Она указала на дальнюю сторону теннисных кортов, где в кустах, окаймлявших подножие гор, кралось большое животное. Его мех на солнце отливал медью.

– Ой, это койот, – занервничал Тревор.

Но стоило нам заметить животное, как кусты перестали качаться. Койот побежал назад в горы.

– Странно, – удивился я. – Днем они обычно не показываются.

– Может, это вовсе и не койот был, – поддразнила меня Эмма, напустив в голос жути. – Или, может, он искал тебя.

По возвращении из школы меня подловила мама. Она дважды звонила мне, но я не отвечал на звонки.

– Где ты был? – спросила она больше взволнованно, чем расстроенно.

– На тренировке по теннису.

Мама приняла это за шутку.

– Эзра. – Она наградила меня своим фирменным суровым взглядом. Купер, дремавший на коврике под кухонной раковиной, встрепенулся и виновато заскулил. – Присядь.

Я сел. С превеликим трудом оторвал взгляд от подложки под столовые приборы. Подождал.

– Твоя девушка забеременела? В этом дело?

Из всего, что я ожидал услышать от мамы, подобное в моем списке вариантов было не то что на последнем месте, а, так сказать, стояло в листе ожидания.

– Угу. Можешь планировать обрезание, – пробормотал я. К слову, не лучший момент в моей жизни. – Господи, мам, конечно, нет.

Мы несколько секунд смотрели друг другу в глаза, и мама смягчилась, почувствовав и поняв, почему я все выходные хандрил в своей комнате.

– Эзра, милый, – ласково сказала она. – Девушки переменчивы. Такое случается. Я в свои дни тоже немало сердец разбила.

– Мам, – простонал я, повесив голову.

– Я просто хочу сказать, что тебе не помешает сходить в душ и побриться. В конце концов ты можешь быть несчастным и чистым.

– Обалденный совет, – саркастически заметил я.

– Следи за словами, – пожурила она меня и налила нам по стакану несладкого сока. – Как дела в школе?

– Меня выбрали королем бала, – произнес я тоном, каким друзья Тоби делают важные объявления, – слегка насмешливо, словно, может, это и не так, но если это так, то было бы очень забавно.

– Правда? – Мама приподняла бровь.

– Правда.

– Это чудесно. – Мама изобразила притворную радость. – Уверена, сейчас твоя бывшая девушка локти кусает.

Сказать ей, что это не так, не хватило духу.

26

ВО ВТОРНИК КЭССИДИ опять в школу не пришла. Миссис Мартин, видимо, считавшая себя очень хитроумной, делая перекличку, спросила у меня, не знаю ли я, куда пропала сеньорита Торп. Одноклассники понимающе смеялись, пока я неловко бормотал «но сэ, сеньора» и желал провалиться сквозь землю.

Днем у меня была физиотерапия. Я отвертелся от просиживания штанов на теннисных кортах, выдумав какое-то жалкое оправдание, в которое вряд ли кто-то поверил, и поехал в иствудский медицинский центр.

Погода стояла шикарная, в открытые окна струилось тепло. В голове крутился обеденный разговор, во время которого Джимми заявил, что выпуклые пупки новорожденных похожи на соски. Эван так ржал, что прыснул спрайтом из носа. И если не задумываться над этим, то подобное очень смешно, а если задуматься – то оно до крайности удручающе. По правде говоря, я не понимал, почему мне настолько тяжко находиться рядом с Джимми и Эваном, которые с девятого класса были моими товарищами по команде.

Мы трое – единственные девятиклассники, вошедшие в школьную команду по теннису. Но сидя за столом для самых крутых и вспоминая первую вечеринку одиннадцати-двенадцатиклассников, на которую нас пригласили – то, как мы втроем нацепили спортивные куртки, словно они доказывали нашу крутость, – я размышлял: а было ли между нами хоть что-то общее или нас объединяло лишь то, что мы на год дольше терпели всякую хрень от старшеклассников-теннисистов?

Мне снова приходилось выслушивать дурацкую болтовню, по большей части состоявшую из слухов, сплетен, несмешных шуток за чей-то счет, сдерживать вертящиеся на языке остроты и делать вид, будто я отлично провожу время. Меня это убивало. Казалось, я пустился в увлекательные приключения, отправился за фейерверками и зарытыми сокровищами, танцевал под музыку, слышимую мне одному, а по возвращении обнаружил, что ничего не изменилось. Кроме меня. Может, так даже лучше – помнить чудесные мгновения, пережитые в начале учебного года, чем жить в мире Кэссиди без нее.

Доктор Левин проследил за выполнением моих обычных упражнений и разрешил мне немного позаниматься на эллиптическом тренажере. Мы поговорили о моем самочувствии. Он поинтересовался, давно ли я виделся с доктором Коэном, и, сам не знаю с чего, я спросил, можно ли мне попробовать ходить без трости.

Доктор мгновение задумчиво смотрел на меня, потом перевел взгляд на мою медицинскую карту.

– Думаю, можно попробовать с неделю. Посмотрим, как ты себя будешь чувствовать, – наконец ответил он. – Только ни в коем случае не забывай о том, что двигаться тебе нужно медленно. Диапазон твоих движений ограничен.

Я сказал, что понимаю это, и он продолжил изводить меня перечнем предостережений и запретов. Категоричных запретов, сопровождавшихся целой пачкой брошюр.

Я спрятал брошюры в рюкзак и вышел в коридор. Хорошо, что я сохранил дурацкий ключ от лифта. Туалет, где я обычно переодевался, снимая потную одежду после занятий, был закрыт. Пришлось идти к другому – расположенному в другом конце коридора, рядом с лифтом.

Проходя мимо офиса доктора Коэна, я почему-то замедлил шаг. Я не был здесь с лета, быстро смекнув, как избежать еженедельной травматизации от посттравматической терапии. Я проходил мимо двери со странным чувством, зная, куда она ведет, и помня, какой скверной была моя жизнь в последнее посещение этого кабинета. Это чувство я назвал бы антиностальгией.

Открылась дверь, и из приемной вышла девушка. В красно-желтой форме группы поддержки спортивных команд Ранчо. Поймав мой взгляд, она смущенно улыбнулась и направилась к лестнице.

Домой меня не тянуло, поэтому я пересек пешеходный мост и принялся бродить по кампусу иствудского университета. Кампус был меньше, чем запомнился мне. В своем кожаном пиджаке да при рюкзаке я запросто влился в толпу студентов, и на меня вдруг снизошло долгожданное облегчение. Последние дни я находился под неустанным вниманием всей школы, словно все старшеклассники подписались на факультатив «не спускай с него глаз». На университетском дворе я будто обрел невидимость.

Кампус напоминал мне о том дне, когда мы с Кэссиди притворились студентами, но я был к этому готов. Мне вспомнилось, как она сплела венец из цветов у ручья, как смеялась над тем, что я скорее всего поступлю в какой-нибудь ближайший государственный университет, что я не планирую уезжать из округа Ориндж. Она была права. Мне не место тут – в общежитии, находящемся в десяти милях от дома, где каждую ночь придется засыпать под гул далеких залпов фейерверков Диснейленда.

Признаюсь, я надеялся встретить Кэссиди, выходящую из здания в своем маскировочном прикиде – кроссовках и джинсах. Представлял, как она вскинет взгляд, увидит меня и в ее глазах отразится затаенная радость. Мы присядем на одну из деревянных скамеек, и Кэссиди извинится за свои слова и скажет, что наше расставание было ошибкой. Однако подобные вещи случаются только в очень плохом кино.

Я пошел в библиотеку. Девушка за стойкой пропустила меня, даже не оторвав взгляда от книги, которую читала. Я этого, если честно, не ожидал и не думал о том, что буду делать внутри. Но у меня с собой был полный рюкзак учебников, а библиотека располагала комфортной зоной отдыха, поэтому я устроился в ней, достал домашнюю работу и надел наушники. Выбрав при этом диван, с которого виден вход. Я все еще мечтал встретить Кэссиди.

Конечно же, она не пришла. И спустя какое-то время я перестал смотреть на дверь каждый раз, когда та открывалась. Я чувствовал невероятную безмятежность, сидя в библиотеке, слушая старый альбом Фрэнка Тернера и решая задачи по физике за удивительно вкусной чашечкой университетского кофе. Собирая перед уходом учебники и тетради, я задавался вопросом: искал ли я тут Кэссиди или надеялся найти себя?

Не знаю, чего я ожидал, придя в среду на урок ораторского искусства. Но уж точно не встречу с Кэссиди, поднявшую от толстенной книги взгляд, в котором застыла печаль.

– Ты вернулась, – сказал я, тем самым во множество раз увеличив и так возникшую между нами неловкость.

– Где твоя трость?

– Я прекрасно обхожусь без нее. – Неуклюже сев на стул, я наглядно доказал обратное – пролил кофе на нашу совместную парту. – Прости. – Я выудил из рюкзака салфетки и протер стол. – Много налил.

Кэссиди закрыла глаза и сделала глубокий вдох, словно сдерживая себя от того, чтобы не сказать и не сделать миллион вещей сразу.

Она подняла и наклонила книгу, отгораживаясь ею от меня как щитом. Парта между нами медленно высыхала, отдавая легким запахом кофе, заваренным во френч-прессе.

Мисс Уэнг даже не заметила моего отсутствия в понедельник. Она приболела и теперь была решительно настроена наверстать упущенное, поэтому поставила нам документальный фильм об истории ораторского искусства и приглушила свет.

Кэссиди, щурясь, читала книгу при тусклом свечении от телевизора, а я пытался, но не мог сосредоточить свое внимание на фильме. Воздух вокруг нас чуть ли не потрескивал от напряжения. Напряжения, возникшего из-за невысказанного обвинения с моей стороны, из-за разрушенных отношений и из-за причины разрыва, в которую никто из нас не верил.

Если Кэссиди считала меня дураком и встречалась со мной ради смеха, то почему тогда не смеялась надо мной после нашего расставания, а вела себя так, будто хочет навсегда исчезнуть? Что-то случилось. Что-то серьезное. И хотя все указывало на прозаичное объяснение – заставка-фотография на ее мобильном с парнем, которого она назвала своим братом; мужская одежда, которую она иногда надевала; ее нежелание приводить меня к себе домой, словно меня следовало скрывать или держать подальше, – я отказывался в него верить. Наотрез.

Я стал постоянным посетителем иствудской университетской библиотеки и каждый день ездил туда после уроков делать домашнюю работу. Привык к тому, что раньше после школы мое время занимала всякого рода деятельность: теннис, собрания ученического совета и ужасные подготовительные занятия, на которые я ходил с половиной ребят с углубленного курса. Потом в моей жизни появилась команда по дебатам, и Тоби с Кэссиди скрашивали вечера. Куча свободного времени не шла мне на пользу, поэтому я был благодарен своему консультанту за то, что она записала меня на множество углубленных курсов – так я мог часами выполнять домашнюю работу, если подходил к этому основательно.

Мама переживала за меня, это очевидно. Вернувшись в четверг домой из библиотеки, я обнаружил вынутую из шкафа и приставленную к двери моей спальни трость. Видимо, мама решила, что я ее забыл, а не перестал ею пользоваться.

Ходьба без трости причиняла боль, но эта боль была физической, а не душевной. Она не имела никакого отношения к Кэссиди, и это действовало успокаивающе, позволяло сосредоточиться только на физических ощущениях. Я подумал о металле в своем колене, заменявшем недостающую часть меня – часть, которая уже не работала. «Но это не сердце, – твердил я про себя. – Не сердце».

27

КОГДА Я В ПЯТНИЦУ столкнулся с Тоби и Фиби у кофейной тележки, они этому удивились и не сильно обрадовались.

– Привет, – смутился я, становясь позади них.

– О, мне позволено с тобой говорить? – Тоби округлил глаза в притворном испуге. – Или твои мускулистые дружки заловят меня у шкафчиков и надают по шее?

Я фыркнул на шутку. В нашей школе нет шкафчиков, так как каждому дается комплект домашних учебников.

– Выглядишь печальным, – сказал Тоби.

– Мы с Кэссиди расстались. – Как будто в этой школе есть человек, которому это неизвестно.

– Я сказал «печальным», а не «несчастным», дурень, – уточнил он. – Мог хотя бы ответить на мои сообщения, после того как я прикрыл тебя в понедельник.

О, теперь понятно, почему на мой прогул не обратили внимания.

– Да, спасибо. Здорово, что мне не влетело за это.

Рядом с Тоби и Фиби я так легко стал самим собой, что еще больше затосковал по общению с ними. Не думал, что буду так сильно скучать.

– В последнее время я вроде как избегаю мобильного, – робко объяснил я.

Фиби нерешительно улыбнулась, начала что-то говорить, но резко оборвала себя, передумав.

– Ты без трости, – перевела она тему.

– Обменял ее на волшебные бобы и диктатуру маленькой ближневосточной страны.

– А также засушливый климат, в котором, к несчастью, волшебные бобы не взойдут, – сухо заметил Тоби.

– Вот чувствовал же, что где-то тут был подвох. – Я состроил расстроенную мину.

Фиби засмеялась, а Тоби пустился в рассуждения о том, что если уж мои волшебные бобы взойдут, то я должен всенепременно и незамедлительно отправить своих здоровяков собирать урожай. И пока мы трое перебрасывались нелепыми шуточками, я чувствовал такую радость, какую давно уже не ощущал.

– Слушайте, – начал я, – я хотел…

– Эзра! Привет! – взвизгнула Шарлотта, обняв меня с не пойми откуда взявшейся томностью. Рядом с ней тут же материализовались Джилл с Эммой, и вся троица оказалась с нами в начале очереди, будто это само собой разумелось.

– Ты не против? – сладким голоском поинтересовалась Шарлотта, заказав кофе перед Фиби.

Помрачнев и опустив взгляд, Фиби пробормотала себе что-то под нос. Тоби многозначительно прокашлялся.

– Эзра же занял нам место, правда, милый? – Джилл похлопала меня по руке.

– Конечно, – глухо отозвался я и поморщился, недовольный своей мягкотелостью.

Тоби скривился от отвращения, и я его не винил.

На уроке ораторского искусства Кэссиди снова сидела с книгой, со среды прочитав где-то две трети. Я спокойно сел рядом и достал свою книгу. Кэссиди бросила на меня взгляд и со вздохом отодвинулась. Мое присутствие вызывало у нее омерзение?

– Ты это серьезно? – прошептал я.

– Что именно? – Кэссиди непонимающе нахмурилась.

– Тебе даже сидеть со мной противно?

Она опустила книгу и мгновение пристально смотрела мне в глаза. Но что бы в них ни искала, видимо, не нашла.

– Нам необязательно и дальше сидеть друг с другом, – с нажимом сказала она.

– Понятно, – сухо ответил я, встал и пересел за пустую парту подальше от нее.

В класс вошла мисс Уэнг, поставила безумно скучный документальный фильм и ушла. Мы с Кэссиди уткнулись в свои книги и время от времени бросали друг на друга взгляды в скудном свете закрытых жалюзи окон.

Когда кто-то похлопал меня по плечу, я вздрогнул всем телом.

– Выйдем, – позвал Тоби.

Я даже не слышал, как он вошел.

Так как учительницы в классе не было, я подхватил рюкзак и последовал за ним в смежную комнату.

– Не делай этого, – попросил Тоби, прислонившись к стоявшему в центре столу. Тот был завален ворохом бумаг, которые он сортировал. Из наушников, включенных в самый допотопный айпад на свете, звучала музыка, подозрительно смахивавшая на оперу.

– Не делать чего? – уточнил я.

– Не суй мне отрезанную голову! – со злостью в голосе наехал на меня Тоби.

– Понятия не имею, о чем ты! – Я правда его не понимал. Но Тоби был серьезен, как никогда.

– Правда? – с издевкой спросил он. – Помнишь мое двенадцатилетие? Отрезанную голову? Как мы ни с того ни с сего вдруг перестали быть друзьями?

– Это ты Кэссиди называешь «отрезанной головой»?

– Нет, Фолкнер. Я называю тебя идиотом. Ты отталкиваешь меня. Точно так же, как в седьмом классе.

Тоби сверлил меня злобным взглядом, и я, скрестив руки, тоже зло уставился на него.

– Ты не забыл, что сам поймал эту голову? Я-то тут при чем?

– Я сейчас не о дурацкой голове говорю, Фолкнер! Я говорю о тебе. Я был толстяком, рисовавшим комиксы. Меня по-любому ждали насмешки и издевательства. Ты ведешь себя так, будто тот день в Диснейленде – моя большая трагедия, но это ты потерял лучшего друга. Это ты стал обедать с популярными ребятами без мозгов и забыл, как быть офигенно классным, поскольку слишком старался быть крутым. Если бы ты хотел, то мы могли бы по-прежнему общаться после школы. Но ты просто выбросил меня за борт, потому что именно этого от тебя и ждали. И делаешь это снова. Это отстойно.

Я в ужасе смотрел на Тоби, понимая: он прав. Я оттолкнул его. Нам тогда было по двенадцать, и, по правде говоря, я считал чудом, что выгляжу, одеваюсь и бью по мячу достаточно хорошо, чтобы не попасть под раздачу. Но мне даже в голову не приходило, что можно было обойтись без потери лучшего друга. Что у меня был выбор.

– Ну я и задница, – признал я.

– Порядочная, – согласился Тоби. – Можешь даже вставить какую-нибудь гейскую шуточку про то, что я их люблю. – Тоби пожал плечами, сдерживая ухмылку.

– Я бы с удовольствием, но тогда буду выглядеть тем еще хером.

– Один – ноль в твою пользу, – фыркнул Тоби.

– Прости, что я снова так себя повел. Просто… я не знаю… этот полный крах с Кэссиди. – Я вздохнул, бросив взгляд на дверь в класс мисс Уэнг.

– Да, спасибо, что написал нам сообщение. Мы вечность ждали вас двоих в «Фиесте», – проворчал Тоби.

– Прости, – пробормотал я, чувствуя себя ужасно.

– Как она это сделала? Попросила остановиться у какого-нибудь кафе и разбила за столом твое сердце?

– Нет, – с горечью ответил я. – Хотя так было бы намного порядочней с ее стороны. Она просто-напросто не приехала. Я нашел ее в замковом парке, на свиданке с другим парнем.

Тоби выронил ручку, которую вертел в пальцах.

– Шутишь? В вечер танцев?

– Разве это важно? Она не собиралась на них идти, – уныло пожал я плечами.

– Еще как собиралась! – с жаром возразил Тоби. – Она присылала мне фотки со своим платьем, обошедшимся в пятихатку баксов, спрашивала все, понравится ли тебе, и протаскала Фиби по всем обувным Иствуда.

– Правда?

– Полюбуйся сам на все эти девчачьи сообщения, – протянул мне мобильный Тоби. – И заметь, я терпел все это исключительно из-за нашей дружбы.

– Я тебе верю, – сказал я, но Тоби настойчиво совал мне свой телефон.

Кэссиди прислала ему фотографию, сделанную в красивой раздевалке дорогого магазина. Она сама сняла себя в зеркало, позируя босиком в золотом платье и скорчив смешную рожицу. На заднем фоне виднелась Фиби, пытавшаяся не попасть в кадр.

– Ладно, – осторожно произнес Тоби, забирая у меня мобильный. – Зря я показал тебе это, дружище. У тебя руки дрожат.

Я едва его слышал. Сообщения Кэссиди и эта фотография доказывали: я был прав. Кэссиди все-таки собиралась пойти со мной на бал. И, что важнее всего, тем вечером в парке она мне солгала.

– Вот что ты сейчас сделаешь, – вырвал меня из мыслей Тоби. – Начнешь с самого начала. Можешь с чего-то вроде этого: «Давным-давно мой потрясный друг предупреждал меня насчет одной девушки, но я его не послушал».

Тоби имел в виду, что мне следует начать свой рассказ с субботнего вечера, но к этому моменту уже скопилось столько всего, о чем я умолчал, что мне пришлось вернуться чуть дальше. Поэтому я выложил ему все как на духу: как Кэссиди заставила меня сжульничать на турнире по дебатам; как мы целовались под фейерверками Диснейленда и обменивались световыми сообщениями; как замечательно все было и какие жуткие слова она сказала мне в вечер танцев; как назвала меня потрепанным деревенщиной из провинции, которому суждено тренировать школьную команду по теннису в жалкой попытке оживить в памяти свои золотые деньки.

– Она как будто хотела заставить тебя ее ненавидеть, – нахмурился Тоби. – Такие ужасные вещи говорят человеку, когда хотят, чтобы он больше никогда с тобой не заговорил.

– Ей невыносимо даже сидеть рядом со мной, а я ведь ничего плохого не сделал, – с отчаянием сказал я.

– Вот умеешь же ты их выбирать, а? – пошутил Тоби.

– Наверное, я проклят.

– Я бы сказал по-другому. Переживаешь последствия личной трагедии.

«Последствия личной трагедии». Мне это понравилось. Прозвучало в должной мере печально.

– Ты прав. – Я был неимоверно благодарен Тоби. За то, что он решил помириться со мной, вытащил меня из класса и заставил рассказать о случившемся, хотя я в последнее время вел себя как порядочный засранец. За то, что он – настоящий друг, а не тот, кто просто сидит со мной за обеденным столом или соревнуется за одну и ту же команду. Если и существовал кто-то, кто мог помочь мне разобраться в случившемся и найти ответы на вопросы, то этим человеком был Тоби. – Слушай, это прозвучит бредово, но у меня такое ощущение, будто я не в курсе чего-то очень важного. Нужно узнать, чего именно. Я должен раскрыть правду о Кэссиди Торп, и мне нужна твоя помощь.

Конечно же, Тоби согласился помочь. Чем угодно. Потому что в этом и заключается дружба. Тоби смотрел на меня так, словно ему не верилось, что я мог ожидать отказа. И мне подумалось: Тоби, Фиби и Остин навестили бы меня в больнице, а не присылали глупую открытку. Они бы не звали меня на тренировку по теннису и не просили подавать мяч, чтобы выиграть дебильное пари.

И Кэссиди, отчаянно лгав мне тем вечером в парке, сильно ошиблась в одном. Не я тут буду двадцать лет спустя тренировать школьную команду по теннису, иступленно желая снова пережить свои золотые деньки, а Эван.

28

КОГДА Я ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ, мама ждала меня с двумя огромными тыквами на Хэллоуин и набором ножей. Она питала иллюзию, что меня порадует такого рода занятие.

– Тебе неплохо бы взбодриться, – сказала она, указав на кухонный стол, застеленный десятком слоев газетной бумаги.

Я послушно сел за стол и вырезал с мамой в тыквах смайлики, надеясь, что в ближайшем будущем она не станет выдумывать для меня подобных «бодрящих» занятий.

– Я записала тебя на прием к доктору Коэну, – огорошила меня мама, поставив наши фонари из тыкв у входной двери.

В это время я играючи включал и выключал светодиоды и так и застыл с ними в руках, в ужасе уставившись на нее. Так вот ради чего все это было. Тыквы – лишь первая остановка на ее «за-все-уплачено» пути, начатого из чувства вины.

– Нет, мам.

Купер, обнюхивавший тыквы, поднял на меня взгляд, словно спрашивая, почему я расстроен.

– Один сеанс, – твердо ответила мама. – Сам знаешь, ты должен изредка показываться ему. Передай, пожалуйста, лампочки.

Я хмуро передал ей светодиоды.

– Мне не нужен психотерапевт.

Мама вздохнула. Прикрепила лампочки к тыкве. Естественно, она не собиралась обсуждать это на крыльце. Не дай бог, соседи услышат! Наконец она закрыла входную дверь и, глядя на меня, поджала губы.

– Я в порядке. Меня просто бросила девушка, вот и все.

– Это не обсуждается, – отрезала мама. – Прости, милый, но мы с твоим отцом в этом вопросе едины. У тебя сеанс в среду после школы.

– А если я не понесусь сломя голову к психотерапевту рассказывать ему о своей личной жизни? – спросил я.

Я вел себя отвратительно, но плевать на это хотел. Мама ошарашила меня. Она ожидала, что я вернусь в кабинет доктора Коэна, где в последний раз был на костылях, с болтавшимся в кармане пузырьком обезболивающих таблеток, и пытался переварить новость о том, что больше никогда не смогу заниматься спортом. Что я буду рассказывать ему о том, чего он никогда не поймет: о Кэссиди, Тоби и бывших друзьях. Что буду обсуждать свою жизнь, словно она – сюжет какого-то романа, который я прочитал, но не понял.

– Можешь дуться сколько угодно, – предупредила мама, – но, если не пойдешь на прием, на месяц лишишься машины. В школу я сама тебя буду возить. Меня это не обременит.

– Круто. – Я пошел в кухню и со злостью смотрел в кладовку, поскольку конфет на Хэллоуин мама, конечно же, не купила. Ну, по крайней мере в нашем доме мне не грозил «куммерспек» – то бишь лишний вес от «заедания» стресса.

В субботу вечером Люк устроил очередной показ в своем блуждающем кинотеатре – фестиваль классических фильмов ужасов в спортивном зале. Меня, разумеется, не пригласили. Тоби настаивал на том, чтобы я все равно пошел, но это вряд ли бы закончилось хорошо. В итоге я очутился на вечеринке Джилл в честь Хэллоуина, на которую собрался и поехал в последнюю минуту.

Я чувствовал себя измотанным, поэтому планировал остаться дома. Но было совершенно невыносимо смотреть на то, как мама раздает заглянувшим к нам охотникам за сладостями коробочки с изюмом, пока папа печатает какой-то важный документ в своем кабинете и вздыхает при каждом звонке в дверь.

По дороге к Джилл я заехал в магазин за пластиковыми клыками и блеском для тела. Я сомневался, что кто-то с вечеринки воспримет это правильно, с иронией, но в срочном порядке ничего лучше найти не смог.

Джилл жила в одном из самых старых жилых комплексов, расположенном возле озера. Большинство домов в этом месте раскупили из-за участков, а потом перестроили. На заднем дворе у нее имелся частный причал, родители держали там яхту. Каждый год на вечеринку в честь Хэллоуина Джилл делала из нее корабль-призрак: украшала паутиной, вешала пиратский флаг Веселого Роджера и забивала борт пивом.

В одиннадцатом классе теннисная команда в полном составе облачилась в тоги из простыней и сыграла столько раундов в «Опрокинь стакан», что на следующее утро я проснулся все еще пьяным – не знал, что такое вообще возможно.

К моему приезду вечеринка была в самом разгаре. Костюмы девчонок состояли в основном из нижнего белья и шпилек. Футбольная команда притащила пивную бочку в гостиную, и кто-то пытался глотнуть пива через маску Хиллари Клинтон, выполняя стойку на руках. А так как в этом действе участвовал Коннор Маклири, задача была вполне выполнимой. Я прошел мимо двух ругавшихся в кухне девушек, одетых в одинаковый костюм Дороти-стриптизерши.

– Девчонки! Ну вы же не на бал пришли в одинаковом платье! – воскликнула их подружка в попытке унять ссору.

Еле сдержав смех, я открыл сетчатую дверь и вышел на задний двор. Мной овладело неприятное ощущение, что на вечеринку я припозднился. Какие-то десятиклассники, которых вряд ли сюда приглашали, блевали в кустах. На траве повсюду валялись стаканчики.

– Эзра! – Шарлотта практически упала мне в руки. Ее слегка покачивало на высоких каблуках. Похоже, она нарядилась диснеевской принцессой, питающей слабость к танцам на шесте. – Ты пришел!

– А как же. Кто ж упустит забитый пивом пиратский корабль?

– Почему ты не в костюме?

Было непонятно, поддразнивает она меня или нет.

– Я вампир, – оскалился я, показывая клыки.

– Хм-м, – задумалась Шарлотта. – Без клыков ты больше похож на вампира. Идем.

Смеясь, она потянула меня к столику для пикника, занятому нашими друзьями. Стало ясно, что я не в курсе темы вечеринки. Все девушки нарядились сексуальными диснеевскими принцессами, а парни заделались зомби, убедительно пускающими слюни на полуобнаженных девчонок.

– Чувак, ты пришел! – восторженно закричал Джимми, расплескивая пиво из пластикового стаканчика. Он будто считал меня душой компании, а может, напившись, вечно забывал, что я ею не был.

На вечеринке творились всякие безобразия, о которых обычно сожалеешь, так как слухи о них в понедельник распространяются по школе со скоростью света. Пофлиртовав, Тревор с Джилл отошли поинтимничать, но Тревора вскоре вывернуло. Надо отдать ему должное: он галантно отвернулся, чтобы не блевануть на туфли Джилл. А говорят, джентльмены перевелись. Эван с Шарлоттой поругались из-за какой-то ерунды, после чего Шарлотта прожигала его взглядом из кружка разозленных принцессок, а Эван влез в запретный бар и вылакал полбутылки виски, несмотря на крики Джилл, что родители убьют ее, если об этом узнают.

Стало ясно – рано или поздно сюда нагрянут копы и прикроют вечеринку. Я не горел желанием дожидаться этого. Оставив стаканчик с недопитым пивом и пластиковые клыки на столе, я пошел в дом. Шарлотта догнала меня у раздвижной двери в кухню, где я раздумывал, как получше переступить через отрубившегося на пороге парнишку.

– Уходишь? – спросила она.

Не знаю, что заставило меня сказать это – наверное, я просто устал сидеть и смотреть на разведенные сопли и слюни, – но я произнес:

– Ну да. Ужасная вечеринка.

– Согласна. Но в понедельник об этом никто не вспомнит.

– Все будут помнить только о пиратском корабле, забитом пивом.

– И о том, что Эзра Фолкнер пришел без костюма, – поддразнила она меня.

– Да хрена с два! Я – вампир!

– Правда? – Шарлотта заулыбалась, подавшись ко мне. – Мне стоит тебя бояться?

Она смотрела на меня сквозь опущенные ресницы, и мне стало не по себе. Мы были на одной из тех вечеринок, которые ничем хорошим не заканчиваются. Шарлотта была практически раздета, а моя кожа посверкивала от блеска для тела.

– Эм… счастливого Хэллоуина, Шарлотта, – сказал я, неловко обойдя распластанного на пороге паренька.

– Эзра, подожди! Прежде чем ты уйдешь, мы можем поговорить?

Почему бы нет? Мы зашли в помещение для стирки. Она села на сушилку, а я – на стиралку. Опустив глаза, Шарлотта принялась разглядывать испорченный маникюр.

– Я скучаю по нам, – сказала моя бывшая девушка, не поднимая взгляда от ногтей.

Я этого не ожидал и был ошарашен.

– Шарлотта, ты пьяна. И встречаешься с Эваном.

– Мы уже не в первый раз ссоримся, – выпалила она. – Нам с тобой было так хорошо. Я очень жалею о том, что мы расстались.

Шарлотта положила ладонь на мою ногу. Удивительно, но она серьезно об этом говорила.

– Мы расстались, – ровном голосом заметил я.

– Знаю. Но мы ведь можем снова сойтись.

Она сжала мою ногу и наклонила свое лицо к моему, провоцируя меня на поцелуй. Я позволил себе вообразить его. Вкус ее губ, изгиб шеи, грудь, чуть ли не выпрыгивающую из золотого бюстгальтера. А потом представил Эвана, открывшего дверь и застукавшего нас здесь. Только это был не Эван, а я. Пять месяцев назад, на другой вечеринке, поскольку в этом вся Шарлотта: импульсивная и бестолковая.

– Нет. – Я убрал ее ладонь со своей ноги. – Не можем. Это плохая идея.

Губы Шарлотты задрожали, но спустя секунду она уже взяла себя в руки. Не привиделась ли мне эта дрожь?

– Почему нет? – потребовала она ответа. – У тебя нет девушки, а Эван уж как-нибудь переживет наш разрыв. Разве ты не вспоминал о том, как после школы мы обнимались на моем диване; как я пекла печенья и ты боялся, что они сгорят, пока мы целуемся? Как на ярмарке ты дал мне десять долларов и попросил выиграть тебе плюшевую игрушку? Как мы ходили на двойное свидание с Джимми и той девятиклассницей, которая во время фильма пролила замороженный сок ему на колени, и мы хохотали как ненормальные?

Я действительно это помнил и не мог сдержать улыбки при воспоминании об этих мгновениях. Для меня они словно стали частью детства. Казалось, все это происходило со мной вечность назад.

– Видишь, ты улыбаешься, – приободрилась Шарлотта. – Ты думаешь, я сейчас пьяна, но я выпила всего четыре стаканчика пива. Помнишь, как в прошлом году на пляже ты спросил, буду ли я твоей девушкой, а потом в понедельник все в школе мечтали быть нами? Мы снова можем стать той самой парой. И не важно, что ты всего ничего был в дискуссионном клубе и встречался с рыжеволосой снобкой. Мне это, правда, не важно. Мы можем притвориться, будто последних пяти месяцев вовсе не было.

Шарлотта перестала тараторить и взглянула на меня умоляюще.

– Можем, – мягко ответил я, – но я этого не хочу.

– Прости, ты что, отвергаешь меня? – Она неверяще сузила глаза.

Дело в том, что Шарлотта упомянула только о наших приятных мгновениях. И как бы случайно забыла о том, как мучила меня резкой сменой настроения и устраивала ссоры на ровном месте. Как вручала мне список подарков на ее день рождения и Рождество, но я все равно умудрялся купить не то, что надо. Как никогда не давала мне выбрать фильм, когда мы ходили в кино, и как настраивала радио в моей машине на нужные ей волны, поскольку я слушал «депрессивную хипстеровкую чушь». Как выходила из себя, если я долго не отвечал на ее сообщения, а в своих лепила ужасающие ошибки. Как всегда, даже для своих друзей, назначала меня на вечеринках «трезвым водителем» и как списывала на перемене домашку Джилл по испанскому, потому что я отказывался давать ей свою.

На миг я подумал: не сказать ли Шарлотте о том, что она – эгоистичная и легкомысленная девчонка, считающая, что весь мир должен вращаться вокруг нее, и что я не хочу находиться рядом, когда она обнаружит обратное. Но, конечно же, я этого не сказал. Ее присутствие лишало меня способности говорить сто́ящие вещи.

– Послушай, ты замечательная. И ты сама это знаешь. Но ты не хочешь встречаться со мной. Мы с тобой совершенно не совместимы. Я в некотором роде ботаник и после уроков торчу в университетской библиотеке. Я хромаю. У меня паршивая машина. И я хочу поскорее свалить из Иствуда.

– Ты ненавидишь Иствуд? Как такое возможно? Он идеальный.

– Ты видишь идеал, а я вижу паноптикум.

– О боже, к чему такие громкие слова? – с досадой воскликнула она.

– Прости, – извинился я. Шарлотта из тех, кому не нравится, когда используют незнакомые для них слова. Вместо того чтобы спросить их значение, она будет раздражаться.

– Ты иногда очень странный. Сегодня, например, все парни оделись как зомби, а ты намазался блеском. Ты что, не хочешь быть как все?

– Не особо, – ответил я, желая, чтобы Шарлотта наконец поняла, как сильно я изменился и как плохо она меня знала.

Она ненадолго задумалась, а потом ее губы изогнулись в лукавой улыбке.

– Очень смешно, – сказала она и бросилась мне на шею.

– Шарлотта, – оттолкнул я ее и поднялся. – Я сказал «нет».

– И как я должна была понять, что ты не шутишь? – страшно оскорбилась она. – Никто не соглашается поболтать с кем-то на вечеринке в уединенном местечке, чтобы потом так себя вести.

– Оу. Я не думал… – Шарлотта решила, что я хочу остаться с ней наедине, как она – со мной. При этой мысли я поморщился.

– Ты никогда не думаешь, – сердито фыркнула она. – Иногда ты ведешь себя как последняя сволочь и даже этого не замечаешь. Я думала, ты делаешь это нарочно, и флиртовала с другими парнями, чтобы вызвать у тебя ревность.

Я горько рассмеялся.

– Значит, так ты это называешь? Флиртом с другими парнями. Моя ошибка. Я должен был понять на вечеринке Джонаса, что ты просто флиртуешь.

– Нет. Ты должен был проглотить это, смириться с этим к понедельнику и повести меня на бал, как все этого и ждали! – взъярилась Шарлотта.

– На бал? – Я ослышался? – Ты забыла, где я находился в вечер танцев? Я был в больнице, Шарлотта. Думая о том, смогу ли когда-нибудь снова ходить. И мы оба знаем, почему я там оказался.

Некоторое время мы оба молчали, надеясь на то, что какая-нибудь пьяная парочка ввалится к нам и спасет нас от повисшей тишины. Этого не произошло.

– Если мы оба это знаем, то почему у меня такое ощущение, будто ты обвиняешь в этом меня? – резко спросила Шарлотта. – Меня даже там не было.

– Вот именно, тебя даже там не было. Врачи «Скорой» нашли меня одного. Ты бросила меня там. Ты меня бросила.

Шарлотта побледнела и отвела взгляд, не в силах смотреть мне в глаза.

– Мы напились, – начала защищаться она. – Меня некому было везти домой. Все кричали о том, что на место аварии приедут копы. И я боюсь вида крови. Я бы упала в обморок.

– Мне хватило бы простого «прости», – сказал я ей. – Слушай, уже поздно, и, по-моему, мы с тобой тут закончили. Иди Эвана поищи.

– Ты расскажешь ему о нашем разговоре? – нервно спросила она. – Я ведь сказала, что брошу его, только если…

– Нет, Шарлотта, я ему ничего не скажу, – сухо ответил я. – Ты останешься чиста и невинна, а твоя драгоценная репутация – незапятнанна.

Я ушел с вечеринки Джилл с мыслью: порой ни к чему лишний раз убеждаться в том, что нам и так уже известно о хорошо знакомых людях. Шарлотта ведь совсем не меня хотела тем вечером, а какого-то воображаемого парня, с которым она когда-то встречалась, но даже не удосужилась узнать его как человека. Возможно, этот воображаемый Эзра вернулся бы к ней и постарался забыть о прошедших пяти месяцах. Возможно, он бы убедил себя в том, что доволен положением дел, что его бывшие дружки не такие уж и плохие, что можно ограничиться их популярностью и беспечностью и не замечать вреда, который они причиняют окружающим, и лжи, в которую они сами верят, дабы ничем не омрачать свою жизнь.

Однако совершенно не важно, как бы поступил воображаемый Эзра в голове Шарлотты, поскольку он нереален и он уж точно – не я.

Я поехал домой – мимо забросанных яйцами стоп-знаков и обернутых туалетной бумагой тополей, – выманил Купера из кухни, где он лежал на коврике, обиженный на то, что ему не разрешали поиграть с приходившими за сладостями детьми, и упал на постель, даже не смыв с себя блеск для тела.

29

В СУББОТУ ВЕЧЕРОМ Купер вел себя очень странно и беспокойно. Склонив морду, он будто прислушивался к чему-то вдали – к чему-то, находившемуся за нашим бассейном, мозаичная плитка которого была усыпана опавшими листьями.

– Все хорошо, дружок, – рассеянно похлопал я его по голове, сидя за рабочим столом и просматривая университетские брошюры.

В них было много фотографий мира, напоминавшего мне о Кэссиди, и этот мир полнился непостижимыми возможностями и вероятными приключениями. Отдавшись на волю воображения, я представлял, каково будет поехать учиться на восток, где на деревьях золотится листва и снег покрывает крыши, где библиотеки похожи на замки, а столовые словно взяты из фильмов про Гарри Поттера. Но все брошюры сливались воедино, обещая одно и то же – Новую Англию, и я осознал: есть большая разница между решением уехать и знанием, куда именно ехать.

В Иствуд снова вернулись койоты, и Купер каким-то образом чуял их. В выходные пропали два домашних кота, и лугового волка заприметили в Терис-Блафс. Заголовок в местной газете кричал о том, что дикие животные «держат город в страхе», как будто по его улицам то и дело шастают койоты, прячась в тенях и охотясь на старых и слабых.

Так же, как где-то случаются кражи со взломом или воровство покрышек, у нас случаются койоты. Никто не удивляется исчезновению мелких домашних животных, и, тренируясь на теннисных кортах после наступления темноты, я порой видел крадущиеся вдали тени. Соседские пруды с золотыми рыбками к утру, бывало, опустошались, и одинокие бегуны замечали наблюдавших за ними с туристических троп койотов. Но ни один человек не погиб от нападения лугового волка. Мысль, что такое возможно, настолько же абсурдна и фантастична, как появление в реальной жизни вампиров и ведьм.

Тем не менее в понедельник у края футбольного поля стоял фургон из службы по контролю за безнадзорными животными, и мы несколько дней наблюдали в окна классных кабинетов за прочесывающими тропки офицерами.

Я снова сел за обеденный стол Тоби, где о моем перебежничестве не проронили ни слова. Остин оторвал взгляд от айпада, смахнул с глаз челку, сказал, что было самое время вернуться, и тут же спросил, видел ли я новую игровую консоль «Нинтендо».

– Нет, – ответил я. – А ты слышал о восьмибитной игре «Великий Гэтсби»?

– Ты ее выдумал. – Остин принялся лихорадочно тыкать на кнопки.

Я бросил взгляд на стол, где Джимми вытащил из кармана упаковку «Ментос» и грозился кинуть драже в бутылку содовой Эммы. Эван угорал, а Тревор скандировал: «Сделай это и будешь крут!» Когда Джимми, как обычно, поддался искушению, парни с хохотом отпрянули, а содовая изверглась фонтаном пены.

– Хренасе! – восхитились они.

Девчонки стояли, облитые и возмущенные, а фонтан газировки медленно иссякал. На асфальте под столом была лужа, перед чирлидерской формы Шарлотты намок. Эван поймал мой взгляд и дернул подбородком, подзывая меня к ним. Я покачал головой.

– Эмма прибьет его, – констатировал я, отламывая кусочек от «Поп-тартса» Фиби.

– Их отношения фонтанируют, – отозвалась Фиби, запоздало треснув меня по руке.

– Десять очков, Фиби Чанг, – провозгласил Тоби.

– Ему следует сохранить эту содовую в качестве «мементос мори»[41], – ухмыльнулся я, и за нашим столом повисла гробовая тишина. – Не поняли? «Ментос» как «мементо»…

– Мы поняли, – заверил меня Тоби. – Боже, Фолкнер, что это было? Поэзия? На латинском?

– Это стоит пятидесяти очков, – заметил я. – Если, конечно, вы не сможете меня переплюнуть.

– Привилегия дележа «Поп-тартса» активирована. – Фиби предложила мне еще кусочек своего печенья.

– Обалдеть! – Остин вскинул глаза. – И правда есть игра «Гэтсби»! Чего вы на меня так смотрите? Я что-то пропустил?

К среде служба по контролю за животными оставила поиски, и классные руководители раздали всем распечатки с мерами предосторожности. Последние завершались смехотворным перечнем вопросов о нападениях койотов, на которые требовалось дать ответ «да» или «нет». Я возвел глаза к потолку и перевернул листок. Такое надо читать с попкорном, а мне попкорна никто не дал.

У администрации моей школы был пунктик насчет утилизации макулатуры: использованная бумага не выбрасывалась, а использовалась вторично. И потому на обратной стороне листа «Предотвращение нападений койотов!» я обнаружил флаеры к прошлогодней гавайской вечеринке старшеклассников с плохо пропечатанной фотографией членов ученического совета в солнцезащитных очках и с цветочными гирляндами на шеях. Если поднять распечатку на свет, то наше фото будет просвечиваться, создавая неприятное ощущение, будто это снимок жертв нападения, будто мы – персонажи поучительной истории.

Днем я поехал в медицинский центр. Только начавшее садиться солнце заливало косыми лучами магнолии, делившие ряды парковочных мест. Листья в его свете выглядели искусственными, словно сделанными из воска. Кэссиди бы эта картинка понравилась.

Придя раньше, чем обычно, я толкнул дверь в офис триста двадцать два: «Совместная психиатрическая практика докторов Коэна и Форда». Администратор безучастно улыбнулась и спросила, к какому доктору я пришел на прием и впервые ли я тут. Я ответил, что уже бывал на сеансах у доктора Коэна. Начав печатать на самом древнем компьютере, какой я когда-либо видел, она сказала, что со страховкой дела улажены, поэтому я могу просто сесть и расслабиться.

Я заметил одну странную вещь: там, где тебя заставляют расслабляться, расслабиться крайне сложно. Это, наверное, наименее располагаемые места для расслабления на всей планете. Самолеты, стоматология, приемная психотерапевта, перегороженные занавесками койки в больнице, где ставят капельницы. В общем, я сидел, ждал и думал о том, до какой степени не расслабленным себя чувствую.

Вся приемная – действительно вся, от и до, – была украшена к Фестивусу[42]. Ничего религиозного: обычные снеговики, снежинки, блестящие гирлянды из огромных пластмассовых мятных леденцов. Так себе украшеньица.

В приемной сидела еще одна пожилая дама в сари. С видом «я жду здесь своего ребенка», она листала полуразвалившийся журнал. Женщина кашлянула и сменила позу в кресле, отчего леденцы затрещали, стукаясь друг о дружку. Я не успел увернуться, и слетевшие с них блестки пыльцой покрыли мои плечи. Скривившись, я попытался их смахнуть. Бесполезно.

Администратор с другого конца приемной сказала, что доктор Коэн опоздает на двадцать минут. Я со вздохом надел наушники и вынул частично заполненные заявления для университета. Дама с журналом оказалась не в меру любопытной и пять минут спустя наконец решила свое любопытство удовлетворить.

– Это документы для университета?

Я кивнул.

– Куда ты подаешь заявление? – без всякого стеснения спросила она.

– Эм… это – в университет Дьюка, а это – в Дармутский колледж.

– Должно быть, ты умный мальчик. – Так обычно хвалят малышей. Прозвучало неубедительно.

– Да нет, – пожал я плечами. – Но попробовать стоит.

– Моя дочь участвовала в национальной программе одаренных студентов, – сказала женщина. Как будто меня это интересовало.

– Здорово.

Я теребил наушники, надеясь, что она отвяжется от меня. И только я вернулся к заполнению заявления, как открылась дверь в кабинет доктора Форда. Я поднял взгляд с мыслью: сейчас оттуда выйдет дочка любопытной дамочки и нас ждет неловкое знакомство. Я ошибся.

В приемную вышла Кэссиди Торп, и что-то в ее осанке предполагало: доктора она посещает не первый раз. Ее веки слегка покраснели, словно от слез, белая кофта соскользнула с одного плеча, обнажив кожу в веснушках. В руках она держала сложенный тренчкот, ремень которого позвякивал.

Увидев меня, Кэссиди побледнела. Закусила губу. И, похоже, захотела исчезнуть.

Мы смотрели друг на друга в страшном смущении: прихожая в психиатрической клинике – не лучшее место для встречи с бывшей девушкой или парнем, особенно если оно украшено сотнями блестящих искусственных леденцов. Я понятия не имел, что Кэссиди делает здесь, но, черт возьми, собирался обязательно это выяснить.

– Привет. – Я снял наушники.

Заявления соскользнули с коленей на пол, и мы с Кэссиди уставились на них так, словно я по небрежности разбил вазу в чужом доме.

– Что ты здесь делаешь? – резко спросила она.

– Продаю печенье девчонок-скаутов? – невозмутимо ответил я.

Никто из нас не засмеялся.

– Нет, правда.

– Ну после аварии приходится заморачиваться убеждением докторов, что я не страдаю припадками клинической депрессии. То, что я припадаю на ногу, не в счет. – Я не потерял надежды обратить все в шутку.

– Перестань, – попросила Кэссиди таким тоном, будто мои слова ее еще больше расстроили. Странно, прежде она смеялась над подобными шутками.

Она опустилась на колени и собрала мои бумаги. Я пробормотал «спасибо» и убрал их в рюкзак.

– Дармутский колледж, кстати, тебе не понравится, – заметила Кэссиди.

– Да неужели? Мы это сейчас будем обсуждать, больше нечего? – брякнул я, не подумав, и тут же об этом пожалел. Едкие слова повисли между нами.

– Ладно, что ж, увидимся в школе. – Кэссиди пошла прочь от меня, но я не собирался ее так отпускать.

– Ну уж нет. – Я поднялся. – Не хочешь сидеть со мной в классе? Пусть. Хочешь понуро торчать в библиотеке? Ради бога. Но я столкнулся с тобой здесь, и ты в конце концов расскажешь мне, что происходит.

И плевать я хотел на женщину в сари, подсматривавшую за нами из-за своего журнальчика. Плевать я хотел на то, что моя футболка глупо поблескивала. Я просто хотел, чтобы Кэссиди хотя бы раз доверилась мне, объяснила, почему наши гладко развивавшиеся отношения потерпели полный крах.

– Не лезь в это, Эзра.

Глаза Кэссиди умоляли, но тон скорее угрожал. И меня это взбесило.

– Заставь меня.

– А что я, по-твоему, делаю? – устало спросила она.

Ее лицо приняло частое в последнее время выражение: на нем отразилась невыразимая печаль, затаенная еще до нашего знакомства. И я устал задаваться вопросом: «Почему?»

– Не знаю. Издеваешься надо мной?

– Извините, – влезла в наш разговор администратор, – у вас проблема?

– Все нормально, – ответили мы с Кэссиди в унисон, и голоса у обоих звучали отнюдь не нормально.

– Коридор? – предложил я.

Кэссиди сердито взглянула на меня, но пошла следом.

– Что?! – недовольно спросила она, стоило за нами закрыться двери.

– Ты часто сюда приходишь? – Я еле сдержал улыбку, настолько глупо прозвучал мой вопрос.

– Не твое дело, – отрезала Кэссиди, явно не найдя в этом ничего смешного.

Хочет продолжать свою игру? Как бы не так. Мне осточертело происходящее между нами, осточертела возникшая между нами обширная и непроходимая пустошь страданий.

– Не мое. Но знаешь, что я думаю? – спросил я и не ждал ответа. – Я думаю, что ты была тем вечером в парке одна. Что другого парня у тебя нет и не было.

Я крутил-вертел в голове эту мысль, но не собирался ее проверять, бросая обвинение Кэссиди. Однако, произнеся ее вслух, вдруг отчетливо понял: я прав.

– Зачем мне выдумывать подобное? – задала встречный вопрос Кэссиди, избегая ответа.

– А ты выдумала? – гнул я свое.

– Какая разница, Эзра? Мы расстались. Счастливая концовка бывает далеко не всегда.

– Я просто пытаюсь выяснить, что натворил, что ты так со мной поступаешь? Серьезно, Кэссиди, какая такая трагедия заставила тебя пожалеть о том, что мы повстречались?

Она опустила взгляд в пол. Убрала волосы за уши. Грустно улыбнулась.

– Жизнь сама по себе трагедия, – горько произнесла она. – Знаешь, как пьесы Шекспира распределяют по жанрам? Если пьеса заканчивается свадьбой, ее относят к комедии. Если похоронами – трагедией. Выходит, мы все проживаем трагедии, ведь закончим жизнь одинаково и не какой-то чертовой свадьбой.

– Ну спасибо. Это все прекрасно объясняет. Мы все – заключенные. Нет, погоди-ка, мы – проживатели трагедий, коротающие время до наших похорон.

Кэссиди нахмурилась, но я не обратил на это никакого внимания. Меня душил гнев из-за того, что она здесь, что она несчастна, что она не хочет ничего объяснять.

– Никто не умер, Кэссиди, – жестко сказал я. – Не могу решить: ты безумица, лгунья или тебе просто доставляет удовольствие причинять боль другим? Ты под завязку забита загадками и цитатами, но не можешь дать ни одного прямого ответа, и я устал ждать, когда же ты осознаешь, что уж один-то ответ ты мне точно задолжала.

Я не хотел срываться на нее, и мой внутренний голос говорил совершенно другие вещи. Слова сами слетали с языка.

Кэссиди долгое мгновение смотрела в ковер. Когда она подняла взгляд на меня, в ее глазах бушевал тропический шторм, а по щекам катились две слезы.

– Я ничего тебе не должна. – Кэссиди всхлипнула. – И ты прав, я жалею о том, что когда-то повстречалась с тобой.

Она бросилась мимо меня к лестнице, куда я не мог пойти за ней.

– Я тоже! – крикнул я ей вслед, хоть и не думал так.

Ответом мне послужил хлопок ведущей на лестницу двери.

Я глубоко вздохнул, провел рукой по волосам и долго приводил в порядок растрепанные чувства, прежде чем вернуться в приемную и спокойно сказать администратору, что лучше я перенесу встречу с доктором Коэном.

30

НА ТУРИСТИЧЕСКОЙ ТРОПЕ за парком Мэдоу-бридж снова видели лугового волка. Родители только и говорили о койотах и даже умудрились затронуть их в обсуждении, стоит ли повесить новую лампу в гостевую ванную на первом этаже – та пришла с легким дефектом в стекле.

Друзья тоже шутили на тему койотов. Фиби, конечно же, была в ударе. Я процитирую ее слова: «Какая ирония! Наш школьный талисман, по идее символизирующий гордость, стал эмблемой коллективного страха».

Несколько парней из команды по теннису, сидевших за моим прежнем обеденным столом, развлекались тем, что выли как волки, из-за чего Коннора Маклири на два дня отстранили от занятий. Смехота, да и только: учителя сами вынудили его прогуливать уроки.

В выходные в Санта-Барбаре проходил турнир по дебатам. Я, конечно же, не поехал. На участие в нем подписывались за неделю до этого, когда мы помешались на предстоящих танцах. Кэссиди, естественно, не хотела в нем участвовать. Я не давил на нее, желая провести с ней выходные. Но, интересное дело, Тоби сказал, что на турнире будет присутствовать команда из школы Бэрроуз. Похоже, Кэссиди знала это, потому и предложила остаться в стороне. То, как она избегала определенных вещей, было частью ее сводящей меня с ума тайны.

В пятницу Тоби весь разоделся, готовый к отъезду, и вышагивал по двору в костюме с фиолетовым нагрудным платком и галстуком с принтом павлина. Люк и Сэм как-то сконфуженно присоединились к нам на обеде, украсив лацканы пиджаков одинаковыми брошками с американским флагом. Странно, но мы шестеро словно представляли собой не одно целое, а две разные группы. Такое ощущение, будто связующим звеном между нами была Кэссиди, а теперь ее нет.

– Все еще здесь, Фолкнер? – усмехнулся Люк.

– Все еще строишь из себя Драко Малфоя? – парировал я.

Все прыснули, даже Сэм еле сдерживал смех. Люк пробормотал себе что-то под нос и потащил Сэма в очередь за обедом.

– Если подумать, то есть в этом что-то печальное, – протянул Остин.

– В чем? – спросил я, уверенный, что он говорит о видеоигре.

– В том, что брат Люка – коп, и поэтому его никогда никуда не приглашают. Боже, он это принимает так близко к сердцу.

– Ух ты! Пожалуйста, будь почаще человеком, – взмолилась Фиби.

– А зачем? В лидеры турнира мне не попасть. – Остин философски пожал плечами, вытащил из кармана костюмного пиджака мобильный и вернулся к своей игре.

– Фолкнер, – позвал меня Тоби, – мне спросить что-нибудь для тебя у команды из школы Бэрроуз, когда я встречу их на турнире?

– Может, о том, что было в прошлом году? – предложил я. – О том, что случилось?

– Тебе решать. – Тоби водрузил на нос солнцезащитные очки и откинулся, подставив лицо солнцу. – Ты знаешь Кэссиди лучше всех.

Я не стал говорить ему, что, по-моему, совершенно ее не знал. И что бы Тоби ни выяснил, мне это вряд ли чем-то поможет. Поскольку после встречи с Кэссиди в медицинском центре я сомневался, стоит ли налаживать с ней отношения. И не знал, какие должен услышать ответы, чтобы мне захотелось хотя бы попытаться это сделать.

Я снова и снова вспоминал наполненные слезами глаза Кэссиди и брошенные ею слова. То, как волосы развевались за ее спиной, когда она бежала от меня, уверенная, что я не последую за ней. Ту глупую ложь, которую я крикнул ей в спину.

Однажды у нас все было хорошо, но потом наши отношения начали разлагаться, как своевременно не захороненный труп. Я где-то читал, что волосы и ногти у мертвых на самом деле не растут. Просто кажется, что они растут, поскольку тело усыхает и кожа усаживается. Получается, можно лгать даже после смерти, обманывать людей из могилы. С нашими отношениями то же самое? Смотрю ли я на их разлагающийся труп, тешась иллюзией, что в нем еще теплится жизнь, цепляясь за необоснованную ложь?

Днем я проводил друзей, забравшихся в мини-вэн с багажом, наполненным французскими багетами, спиртным и закусками, и пошел домой. Там я уселся играть в никчемную видеоигру, отключив звук, чтобы не пропустить звонок Тоби.

Мама – видимо, из жалости – дала мне в субботу отоспаться. Я провалялся в постели до полудня и поднялся, решив, что пусть я и сторонник моногамных отношений, но все же лучше вести их не с кроватью, обнимаясь с подушкой.

Так как все друзья укатили в Санта-Барбару, я снова засел в библиотеке. Ни шатко ни валко заполняя университетские заявления, я как одержимый постоянно хватался за мобильный и проверял, не написал ли мне Тоби.

Беспокоить друга не имело смысла – у него весь день шли раунды по дебатам, – и я неожиданно пожалел, что не поехал на турнир. Представил себе Остина с его неиссякаемыми запасами прикольных видео на «Ютубе», Фиби с ее контрабандной закуской («ностальгия по девяностым гарантирована») и даже Сэма – закатавшего рукава, чтобы приготовить алкогольные коктейли, которые враз дают по мозгам. И Тоби – в костюме из благотворительной организации, до того упертого и настойчивого, что мы зовем его «О, капитан! Мой капитан!»[43].

Сидевшая рядом девушка громко говорила, и я заткнул уши наушниками. А потому чуть не пропустил звонок.

– Да? – поспешно ответил я.

– Дружище, ты пропустил отстойную вечеруху! – Судя по голосу, Тоби хорошенько так накофеинился парой-тройкой банок «Ред Булла». – Ах, Фолкнер! Ты должен был ехать с нами! Все жалели о том, что тебя нет. Кроме Люка. Он вчера так напился, что обмочился в постель.

– Сильно обмочился-то? – спросил я, собирая вещи.

Девчонки рядом скосили на меня глаза.

– Если назвать его кровать заливом, то считай, в нем произошел разлив нефти.

– Ты потрясающий друг, раз рассказываешь мне такое.

Я прошел турникет и кивнул на прощание девушке, которая всегда пропускала меня в библиотеку без студенческого.

На улице было пасмурно. Большей частью не из-за облаков, а из-за тумана. Временами такое случается. Чудовище из слоистых облаков проглатывает Иствуд целиком, и пару дней мы сидим в его облачном чреве, не видя ничего далее пяти футов от нас.

Тоби в красках рассказывал о часе стыда Люка, а я смотрел на туман и слушал, как друг смеется над тем, что Люк не просто обмочил кровать, а обмочил кровать в номере другой команды по дебатам. Я разок или два рассмеялся в нужном месте, но у меня возникло стойкое ощущение: Тоби что-то умалчивает.

– Все настолько плохо? – не выдержал я.

Тоби ненадолго замолчал. Мы знали друг друга слишком хорошо, и это его молчание было мне знакомо. Меня ждала серьезная новость.

– Я тут поговорил кое с кем из Бэрроуз.

– И?

– Блин, ты сидишь?

– Блин, да говори уже, не томи!

– Я пытаюсь! Ладно. Знаешь брата Кэссиди?

– На шесть лет старше ее. Знаменитый чемпион по дебатам. Учится на медицинском факультете в Йеле? – перечислил я. Что, интересно, Тоби знал о нем, чего не знал я?

Тоби вздохнул, и его дыхание потрескиванием отдалось в трубке.

– Брат Кэссиди мертв.

– Что? – У меня перехватило горло. Такого я точно не ожидал.

– Он умер в прошлом году. Тогда-то Кэссиди и ушла из своей школы и… дебатов.

Никогда не слышал у Тоби такого голоса. Он не просто сожалел, он стыдился себя за то, что критиковал Кэссиди, превратно судил о ней, ужасно ошибался на ее счет. Большая тайна легендарной Кэссиди Торп раскрылась, но оказалась не из тех, какими можно поделиться.

– Как он умер? – нарушил я молчание.

– Что-то с сердцем. Это случилось внезапно. В школьной газете об этом написали целую статью. В ней… ой, подожди.

Послышалось шарканье, затем вновь раздался голос Тоби:

– Прости. Слушай, мне нужно идти на церемонию награждения. Мисс Уэнг ведет меня сейчас туда под конвоем. Но я могу печатать тебе сообщения… Шучу-шучу, мисс Уэнг…

– Иди. Все нормально. Я к тебе потом заеду.

Нажав отбой, я уставился на мобильный – на вспыхнувшую на нем маленькую надпись с длительностью разговора. Столько времени потребовалось Тоби, чтобы разнести в пух и прах все, что, по моему мнению, я знал о Кэссиди Торп. Теперь я понимал, почему она говорила о побеге из паноптикума. Она говорила о чем угодно, но только не о том, что хочет сбежать от смерти брата.

31

ДОМОЙ Я ЕХАЛ со странным ощущением: что бы между нами с Кэссиди ни происходило, это касалось не нас. А ее брата. Его внезапная смерть… После нее Кэссиди бросила школу и уехала доучиваться домой. Она словно пыталась найти место, куда могла сбежать от случившегося или хотя бы примириться с ним.

Множество недостающих кусочков мозаики наконец встали на место. Многое прояснилось: мальчиковая одежда, которую порой надевала Кэссиди; призрачный дом, куда она меня не пускала; участливая женщина, разговаривавшая с ней на турнире; отчаянное желание сделать все, чтобы проиграть.

Я знал, каково это, когда люди смотрят на тебя с жалостью. Когда ты везде приковываешь взгляды, словно трагедия оставила на тебе какую-то метку и тебе здесь не место. И понимал, почему Кэссиди пыталась этого избежать. Почему никому не рассказала о смерти брата. Почему выбрала город, где почти никого не знала, и бойфренда, который на себе ощутил, каково это – быть надломленным и несчастным.

До меня вдруг дошло, как непростительно и гадко я вел себя в медицинском центре. «Никто не умер», – сказал я ей. Слов ужасней, наверное, при всем желании не придумаешь.

А потом меня осенило: Кэссиди не хотела расставаться со мной. Она просто не хотела говорить мне о брате. Но теперь я узнал о нем. Теперь я знал, почему порой она кажется глубоко несчастной, почему она умоляла меня не лезть к ней с этим.

Раскол между нами произошел в вечер танцев. До этого все было хорошо. Еще в пятницу, когда миссис Мартин заставила нас на уроке спланировать идеальный отпуск, Кэссиди увлеченно рассказывала мне об отеле в стиле концепт-арт, в котором постояльцы спят в гробах. Как по мне, это отдавало чем-то психически нездоровым.

– Если бы мы остановились там, то не смогли бы разделить постель, – заметил я. – Ну, то есть гроб.

– Мы бы что-нибудь придумали, – заверила меня Кэссиди, положив ладонь на мою ногу, хотя мы сидели в классе.

А на следующий день все рухнуло.

Чем Кэссиди занималась днем перед танцами? Возможно, начала собираться. Накрасила ногти. Срезала с платья бирки. Позвонила мне после моей шутки насчет цветочной гирлянды. Затем что-то вспомнила. О годовщине смерти брата? Нет, год еще не прошел. Может, она, наоборот, о чем-то забыла? О его дне рождения? О какой-то их традиции? Бал разом перестал иметь для нее значение. Важно было одно: ее брата нет и в то же время он есть, потому что она не может сбежать от его смерти, как бы ни пыталась.

Кэссиди пошла в парк, поскольку она любит парки, поскольку именно туда она ходит, когда что-то должно быть сказано или о чем-то нужно подумать. И я ее там нашел. Уже стемнело, но Кэссиди этого не замечала, и было слишком поздно открывать правду, которую она так тщательно и долго скрывала. Кэссиди не собиралась ни с кем сближаться в Иствуде. И когда я стоял перед ней, ей оставалось одно – заставить меня уйти.

Поэтому она солгала. Конечно же, солгала. Я застал ее врасплох, и она не успела придумать ничего получше. Так у нее вдруг появился другой парень, а я стал всего лишь временным развлечением. И ложь эту Кэссиди выдумала, прекрасно зная, из-за чего закончились мои отношения с Шарлоттой. И в ту секунду она не сознавала, какую боль причиняет мне своими словами. Она пыталась исправить это… передумала… но я уже уходил. И когда она наконец набралась храбрости прийти в школу и встретиться со мной лицом к лицу, оказалось, что в лицо-то она мне смотреть и не может.

Я снова и снова прокручивал в голове эти мысли по дороге домой, проезжая раскинувшиеся под багряным небом бесконечные и девственные поля для гольфа, лежащие между Иствудом и Бэк-Бэем. Если моя догадка верна, то Кэссиди оттолкнула меня, поскольку это далось ей легче, чем объяснение, что ее брат умер и ей некуда бежать, чтобы притвориться, будто это не так. Если моя догадка верна, то мы не должны были расстаться тем вечером в парке и оба из-за этого страдаем.

Дома меня перехватил отец.

– Ну-ка подойди ко мне на минутку, чемпион, – позвал он меня в свой кабинет. На его губах играла фирменная добродушная улыбка.

Я сбросил с плеч рюкзак и сел на диван. Из кухни тянуло запахом еды – пахло чем-то подозрительно похожим на итальянскую кухню, а такого быть не могло.

– Мама готовит лазанью? – с надеждой спросил я, пока отец закрывал кучу открытых на компьютере экселевских файлов.

– Без глютена. – Он развернулся на кресле ко мне лицом и сложил пальцы домиком.

– Может, так будет вкуснее. – Сам не знаю, как мне удалось произнести это с невозмутимым лицом.

– Первый шаг: лазанья. Второй: пицца, – подмигнул мне отец. Закинул ногу на ногу и перешел к делу: – Слышал, эти дни ты весь в делах.

– Заполняю заявления для университетов. В библиотеке этим легче заниматься.

Отец выразил одобрение, что я активно работаю над своим будущим. Я кивнул и выслушал очередную нескончаемую историю о старом добром времени, когда он был президентом студенческого братства «Сигма Альфа Эпсилон». Закончив, отец широко улыбнулся. Он ждал от меня подтверждения, что я последую по его стопам, как мы всегда и планировали.

Вместо этого я сказал ему, что подумываю об учебе на Востоке, и перечислил университеты, брошюры которых хранил в ящике своего письменного стола. На пару названий отец поднял брови. Неудивительно, ведь я обмолвился об истории, литературе и химии. Закончил я тем, что способен поступить в действительно хороший университет. Во всяком случае, готов попытаться.

– Ты меня удивил, – пристально глядя на меня, отозвался отец. – В этом году, малой, ты сильно повзрослел. Тебе пришлось сделать это из-за случившегося. Мне жаль, что так вышло, но я рад слышать, что у тебя есть план.

– То есть ты не против? – Я не верил своим ушам.

– Я не возьму на себя смелость говорить за твою маму, – уголок его губ изогнулся в усмешке, – но сам думаю, что тебе учеба на Востоке пойдет на пользу. И потом, почти во всех университетах есть отделения моего братства.

Я засмеялся. В первый раз псевдошутка папы оказалась смешной.

Когда мама позвала нас ужинать и с сияющей улыбкой стояла над тарелкой слегка полезной, но вкусной лазаньи, у нас наконец было что обсудить за столом помимо ламп и люстр.

После ужина я поехал домой к Тоби.

– Привет, – сказал он, впуская меня в свою спальню. Тоби был в пижамных штанах и очках. Это напомнило мне о том, как в детстве по ночам мы тайком бродили по дому, когда нам давно полагалось спать.

Он дал мне старый игровой контроллер «Нинтендо 64», за который мы раньше дрались, и, не спрашивая меня, включил игру «Марио» – я подарил ее Тоби в начальной школе на день рождения, она тогда была клевой новинкой. И мы сидели и играли в нее, как делали сотни раз, проходя секретные уровни и все такое, только сейчас уже с другим чувством.

– Хочешь увидеть статью? – спросил Тоби.

Я хотел. И он открыл ее мне на компе.

Оуэн Александр Торп. Лучший выпускник в своем классе в школе Бэрроуз. Поступил в Принстон, затем перешел в Йельский университет на медицинский факультет. Неожиданно умер в двадцать три года в результате остановки сердца, вызванной тромбоэмболией. В больнице я кое-чего понабрался, поэтому понял: он умер из-за поломки в сердце.

В статье была фотография – обычный туристический снимок, занимавший полэкрана компьютера. На заднем фоне виднелась Эйфелева башня, влажная от дождя земля, люди с еще не сложенными зонтами. Оуэн смущенно улыбался, светлая челка падала на глаза того же оттенка синевы, что и у Кэссиди – их наследственная черта. На шее у него был шарф, и рукой он обнимал кого-то, кого вырезали из фотографии. Остался виден лишь край тренчкота и полиэтиленового пакета. Наверное, этот снимок был из той же серии сделанных в путешествии фотографий, как и тот, который Кэссиди установила на своем мобильном.

Нужно отдать Тоби должное, он довольно долго не трогал меня. Только когда у соседей зажегся свет, пролившийся и в окно его спальни, я поднял глаза и вспомнил, где нахожусь.

На стоявшем через дорогу доме зажглись рождественские огни. Мы с Тоби в ужасе вытаращились на пару огромных надувных снеговиков – двенадцатифутовых и блестящих. Появившись из ниоткуда, они обрамляли с двух сторон надпись красно-зеленого цвета. Кто-то забрался на крышу и при помощи десятков мерцающих световых гирлянд вывел текст: «С днем рождения Иисус».

– Еще даже не День благодарения, – сказал я.

– Даже не потрудились запятую поставить, – заметил Тоби и закрыл жалюзи. – Так что будешь делать?

Вздохнув, я нервно провел рукой по волосам.

– Эм… Постучу в ее дверь с цветами?

Даже прозвучало жалко. Словно я собирался подарить ей запоздалый траурный букет.

– Да? – с сомнением спросил Тоби.

– Я не знаю, что делать, – несчастно признался я. – Слушай, я люблю ее. Любил. Неважно. И если я могу все исправить – а я по ней безумно скучаю и думаю, что она также скучает по мне, – то просто пойду к ней и постучу в ее чертову дверь.

– Мы сейчас о Кэссиди говорим. – Тоби выгнул бровь, пытаясь донести до меня всю сложность ситуации. – Она обозвала тебя жалким потрепанным провинциалом из захолустного городка.

– Помню, – недовольно отозвался я, надеясь, что Тоби сказал это к чему-то, а не ради своего собственного удовольствия.

– И ты хочешь заявиться на ее порог с цветами?

Я поморщился, мгновенно уловив намек Тоби.

– Согласен, плохой план, – буркнул я себе под нос.

– Тебе нужен стереомагнитофон и газонокосилка![44] – предложил Тоби. – Или ТАРДИС![45] Можешь построить ей ТАРДИС и пригласить ее пуститься с тобой в приключения.

Тоби, естественно, шутил, но меня зацепило одно его слово. «Приключения». Кэссиди однажды подарила мне приключение в качестве извинения за жульничество на турнире по дебатам.

– Ты меня даже не слушаешь, да? – проворчал Тоби.

– Не-а. – В моей голове начала обретать форму очень странная идея, уж точно не из разряда ординарных. Я понял, как мне снова завоевать сердце Кэссиди.

На следующее утро я встал на рассвете. Надел темную одежду и выскользнул из дома, пока весь мир спал. И обратно я прокрался домой, когда на Терис-Блафс начали зажигаться первые фонари.

Принимать душ было рано, и я боялся разбудить родителей, поэтому, насколько смог, оттер грязь и краску мокрой тряпкой и переоделся во что-то более приличное.

Я ждал, меряя шагами комнату, но ровно в семь ожидание стало просто невыносимым. Тихонько спустившись по лестнице, я обувался и завязывал шнурки, когда в прихожую неслышно вышел Купер. Он склонил голову и заскулил.

– Тш-ш, – шикнул я.

«Что стряслось, старина?» – казалось, спрашивали его глаза.

– Скоро вернусь. Только увижусь с Кэссиди, – прошептал я.

При упоминании ее имени Купер навострил уши и заскулил громче.

– Прекрати! Ты всех перебудишь!

Бесполезно. Купер последовал за мной к входной двери и еще раз настойчиво проскулил.

– Хочешь пойти со мной? – раздражился я. – В этом дело? Или ты идешь со мной, или я никуда не иду?

При слове «идешь» Купер начал кружить, поэтому я сдался и пошел за его поводком.

– Веди себя хорошо, – велел я ему, прицепляя поводок к ошейнику. – Я серьезно говорю. Я не выгуливать тебя иду. Так что не беги и не дергай за поводок.

Похоже, Купер понял меня и, выйдя за дверь, остановился подождать. Он словно чувствовал, что нам предстоит особое и важное дело.

Улицы пустовали и серели в дымке тумана. Я надеялся, он рассеется. Не повезло. Асфальт был влажным, и лобовые стекла машин, мимо которых мы проезжали, покрывали капли конденсата. Даже ворота в парке Мэдоу-бридж были скользкими.

Купер возмущенно фыркнул, осознав, что мы пойдем по мокрой траве, но я напомнил ему, что он сам настаивал на прогулке со мной, и пес послушно затрусил по газону, вздернув нос. Это меня рассмешило.

Однако мне было не до смеха, когда по другую сторону газона Купер встряхнулся, обрызгав меня водой с шерсти.

– Купер! – сердито воскликнул я.

«Сам напросился, старина», – всем своим видом показывал он.

Я вздохнул. Пес, наверное, прав. И чем больше я думал об этом, тем сильнее радовался, что взял его с собой. Все-таки Кэссиди обожала его.

В поле зрения появился дом Кэссиди, и у меня вырвался вздох облегчения: мой фееричный снеговик из перекати-поля стоял на своем месте, смешливо украшая передний двор. Мне почему-то казалось, что он может исчезнуть.

Он был пяти футов в высоту, все еще слегка влажный от аэрозольной краски, с глазами-пуговицами и лакричной конфетой во рту. Повязанный ему на шею старый шарф колыхался на ветру. Снеговик в городке, где не идет снег, сделанный парнем, отчаянно желавшим отсюда уехать, в подарок девушке, которой здесь не место.

Тоби был прав. Сейчас время не для цветов. Сейчас время для широких жестов. Время для создания снеговика из перекати-поля.

Купер посмотрел на меня, не понимая, почему мы вдруг остановились. Я шепотом попросил его подождать. Он склонил голову, а потом принялся обнюхивать соседский куст роз.

Туман наконец-то начал редеть. Мы находились через дорогу от дома Кэссиди, и я представлял, как она выходит на порог в пижаме, растрепанная со сна, и восторженно улыбается, увидев снеговика.

Я вытащил мобильный и набрал ее номер. Подождал три гудка. Четыре.

Затем сонный голос пробормотал:

– Алло.

– Выйди из дома, – сказал я.

– Эзра, это ты?

– Если через пять минут ты не будешь стоять на газоне перед своим домом, я буду трезвонить в твою дверь, пока ты не откроешь.

– Ты же это не серьезно? – возмутилась она.

– Я позвоню, – пригрозил я. – Выходи. У тебя пять минут.

И нажал отбой.

– Прячемся, – велел я Куперу, но он не собирался меня слушать. Пес странно себя вел: навострил уши, весь подобрался, вздыбил шерсть на загривке. – Идем, Купер, – потянул я за поводок. – Ты нас выдаешь.

В конце концов мне удалось уговорить его пересечь улицу и спрятаться за машиной. Очень вовремя. В этот момент из дома вышла Кэссиди и спустилась по ступенькам.

Она надела джинсы и свою неизменную зеленую кофту. И выглядела такой красивой – такой уязвимой, – обхватив себя руками в сероватом свете раннего утра.

Кэссиди хмурилась. Потом заметила снеговика и засмеялась. Я давно уже не видел ее счастливой.

– Эзра, – с сомнением позвала она.

– Да, привет, – робко ответил я, выйдя к ней.

Купер потерся носом о ее ногу, и Кэссиди, зевнув, почесала его за ушами.

– Привет, красавчик, – ласково сказала она. – Это ты мне сделал снеговика?

– Он. Сам, без чьей-либо помощи. И притащил меня сюда, чтобы я позвонил тебе и вызвал на улицу.

– Это замечательно. – Кэссиди закусила губу и посерьезнела. – Давай я помогу тебе его убрать.

На мгновение я решил, что ослышался.

– Ты поможешь мне его убрать? Да я всю ночь с этой херней провозился!

Кэссиди вздохнула. Опустила взгляд. Натянула на ладони рукава.

– Я не просила тебя этого делать.

– Не просила, – разозлился я. – Боже, неужели не понятно, что я пытаюсь извиниться за сказанное? Пытаюсь подарить тебе что-то незаурядное, странноватое и чудесное, чтобы ты наконец открылась мне и рассказала о своем брате. А ты хочешь это убрать?

– Хочу, – холодно произнесла Кэссиди, посмотрев мне в глаза. – И я сказала тебе не лезть в это. Сказала, что лучше тебе ничего не знать.

– Как видишь, я тебя не послушал.

– Да уж вижу, – передразнила она меня. – А теперь, если не хочешь помогать убирать этого снеговика, то, пожалуйста… просто уйди.

– Хорошо. Идем, Купер. Кэссиди не желает сейчас с нами говорить, поскольку злится на меня за то, что я выяснил, из-за чего мы расстались.

– Не выяснил, – крикнула Кэссиди мне в спину. – Ты лишь нашел загадку.

Меня достали загадки и тайны, а также неадекватное поведение Кэссиди, и меня достало чувствовать себя недостойным ее.

Я хлопнул дверцей ворот, огораживающих парк, но Купер резво уселся на тротуаре, отказываясь куда-либо идти.

– Мне только этого сейчас не хватало, – сказал я ему. – Я не могу тебя тащить. Идем.

Купер уставился на меня блестящими глазами. Наверное, думал, что я должен вернуться и помочь Кэссиди сломать еще одну ненужную вещь, которую я ошибочно посчитал нужной. Через какое-то время он поднялся и последовал за мной в парк.

Туман так и не рассеялся, и за ним сложно было разглядеть даже ярко-синие качели, не то что противоположный конец парка.

– Эзра! – закричала Кэссиди.

Я обернулся и прищурился, выглядывая ее. Она стояла у ворот. Все-таки она не дала мне уйти.

– Эзра, беги! – В голосе Кэссиди слышалась дикая паника.

А потом я увидел койота.

Он был огромным, длиной в пять футов. Скользил бесшумно сквозь туман.

– Беги! – снова раздался крик Кэссиди.

Но я не мог и в душе понимал, что койот это чует. Меня сковал ужас, и я оцепенело стоял, глядя на подбирающееся ко мне из бесформенного тумана животное.

Купер зашелся свирепым лаем и выдернул из моей руки поводок. Он скачками понесся к койоту, рыча и рявкая, и поводок тащился за ним по мокрой траве.

Два животных яростно сцепились у края площадки, пытаясь вгрызться друг другу в глотки, и мы с Кэссиди беспомощно смотрели на это.

Я похромал к ним, и крики Кэссиди перешли в сдавленные рыдания – она прижала ладони ко рту. Но разве у Купера был хоть какой-то шанс? Шестнадцатилетний пудель против дикого койота?

– Пошел вон! – заорал я луговому волку.

Было столько крови! Койот впился зубами в горло Купера, и пес скулил, издавая жуткие стонущие звуки. Сердце молотом стучало в груди, в голове билась одна только мысль: «Нет, это невозможно, это все не реально».

– Купер, нет! – плакала Кэссиди. – Пожалуйста, нет.

Купер обмяк, и койот, видимо удовлетворившись этим, расцепил зубы, выпустив шею пса. Он побежал прочь, выскользнул из ворот и скрылся на туристической тропке.

Для меня не имело значения, что я сидел посреди парка в воскресное туманное утро. Не имело значения, что начал накрапывать дождь. Голова Купера лежала на моих коленях, и я зажимал ладонями рану на его шее. Кровь пятнала его шерсть и капала с моих пальцев.

– О боже, – выдохнул я. – Мне так жаль. Мне так жаль, старина. С тобой все будет хорошо. Ты только держись. Купер, ты герой. Все будет хорошо.

Я поднял взгляд на Кэссиди. Она была белой, как полотно, и я испугался, как бы она не потеряла сознание.

– Ему нужна помощь. Твои родители – доктора.

– Они на дежурстве.

– Мы должны что-то сделать! Отвезем его в ветеринарную клинику. Достань у меня из кармана ключи.

Я не убирал ладоней с раны Купера. Кэссиди сунула руку в мой карман и выудила из него ключи.

– Теперь ты должна добежать до моей машины и подогнать ее к стоянке. – Удивительно, как спокойно я говорил.

– Я не вожу машину, – ответила Кэссиди дрожащим голосом.

– Чушь собачья. Подгони машину.

Кэссиди медленно кивнула и побежала по траве назад. Волосы развевались за ее спиной точно пламя, и туман казался дымком от него.

Купер душераздирающе заскулил, и я крепче прижал ладони к глубокой ране на его шее, пытаясь удержать кровь.

Кэссиди просигналила, дав понять, что она уже на стоянке.

– Я не могу его поднять, – заорал я, и голос постыдно сорвался.

Она вернулась и помогла мне. Мы с трудом донесли Купера до машины и положили на заднее сиденье. Кэссиди села рядом с ним и накрыла мои закрывавшие рану ладони своими.

– Поведешь ты. На улице слишком туманно, – настойчиво сказала она.

Я включил ближний свет и тронулся. В машине царила гнетущая тишина, руль скользил от крови.

32

МЫ С КЭССИДИ сидели в кондиционируемой и холодной приемной ветеринарной клиники, уставившись в одну точку перед собой. Происходящее казалось дурным сном, голова была ватной, но я сознавал самое главное: сейчас половина восьмого утра и Купер в беде. И я страшно боялся, что его не смогут спасти.

Кэссиди дрожала и прятала ладони в рукавах. Я скинул кожаный пиджак и протянул ей.

– Спасибо, – пробормотала она, надела его и подобрала под себя ноги, словно пытаясь целиком уместиться в нем.

Я находился в шоковом состоянии, до глубины души потрясенный случившимся. Кэссиди тоже. Приемная пустовала. В ней сидели только мы вдвоем. В углу стояли похожие на беговую дорожку весы для животных. Администратор, о которой я совсем забыл, прочистила горло и наградила меня хмурым взглядом.

– Прошу прощения, – сказала она. – Почему бы вам не воспользоваться туалетом, чтобы привести себя в порядок?

Улыбка не касалась ее глаз, когда она указала, в каком направлении мне следует идти. Я оцепенело поднялся, поплелся в туалет и включил там свет.

Из зеркала на меня взглянул призрак. Осунувшееся бледное лицо, запачканная кровью рубашка. Жуткие окровавленные руки. Я с горечью подумал о том, что этот костюм гораздо лучше того, в котором я отправился на Хэллоуин.

Согнувшись над раковиной, я смотрел на стекавшую в слив воду ржавого оттенка, а когда она стала чистой, еще долго не мог заставить себя выключить кран и выйти в приемную.

В голове снова и снова крутилось воспоминание: как из тумана выходит койот; как сердце подскакивает в груди, когда Кэссиди кричит, чтобы я убегал; как Купер продолжает бороться с волком, несмотря на то что земля уже залита его кровью. Это я во всем виноват. Потому что знал о койотах, но не слушал предупреждений.

В дверь постучали.

– Эзра? – обеспокоенно позвала Кэссиди.

– Секунду. – Я плеснул в лицо водой и открыл дверь.

– Привет. Ты тут пропал. Я начала переживать.

Я приподнял бровь, и Кэссиди отвела взгляд.

– Они что-нибудь говорят? – спросил я.

Она покачала головой и взяла меня за руку:

– Идем.

Мои ладони были ледяными после воды. Кэссиди вздрогнула, но промолчала. В приемной она села и придвинулась ко мне вплотную. Не знаю, значило ли это что-то для нее, но во мне вспыхнула крошечная надежда. Близость Кэссиди, прикосновение к ней вызывали мысли о том, что, возможно, она отдалилась от меня не навсегда, как я того отчаянно боялся.

Кэссиди плотнее запахнула на себе мой пиджак.

– Я помню тот день, когда мы его купили, – произнесла она, словно говоря с самой собой. – Мы целовались поверх твоей «потерянной библиотеки». Прямо на глазах у Макинроя и Флеминга. Твой ручной бандаж зацепился за мой лифчик.

– И вот мы здесь, – попытался я обратить все в шутку. – Ты, я и Купер. Мы как положительно заряженные частицы, притягивающие к себе разного рода трагедии.

– Не надо, – ответила Кэссиди. – Не делай для меня снеговика и не говори такие вещи.

– Прости? – попробовал я извиниться.

– Это я должна просить прощения, – пробормотала она.

На улице с воем сирены пронеслась пожарная машина – мчалась к чужой беде.

– Как ты узнал о моем брате? – спросила Кэссиди.

Не мне судить ее за любопытство.

– Тоби, – признался я. – В выходные проходил турнир.

– Теперь ты знаешь, почему я не участвую в дебатах.

– Знаю. Мне очень жаль, – тихо сказал я. «Мне жаль», «прости» – какими бесполезными стали эти слова.

– Все нормально. Правда. Не в том, что касается Оуэна – это совершенно не нормально, – а в том, что ты о нем узнал.

– Если бы ты пришла к этой мысли три недели назад, мы бы избежали многих проблем, – заметил я.

Плечи Кэссиди слегка приподнялись, словно она сдерживала смех.

– Просто… – Я умолк и начал по-другому: – Не понимаю, почему ты решила солгать мне тем вечером в парке. Я бы понял тебя, по какой бы причине ты ни хотела идти на этот дурацкий бал. Но ты оттолкнула меня и причинила адскую боль.

– Мне пришлось это сделать, – прошептала Кэссиди. – Боже, мне не верится, что я вообще говорю сейчас с тобой.

– Я хочу, чтобы ты говорила со мной. И я пытался заставить тебя со мной говорить. Отсюда и снеговик, которого ты возненавидела.

– Я не возненавидела его. На самом деле он мне очень понравился. Я не хотела, чтобы родители увидели его и начали выспрашивать, откуда он взялся. – Лицо Кэссиди исказилось от боли. – Эзра, я не могу. Прости, не могу. Но ты прав, я действительно задолжала тебе объяснение. Поэтому сыграю для тебя разок Шерлока Холмса.

Она несколько секунд дергала язычком молнии на моем пиджаке. В неровном ритме, точно сердцебиение, звучало: вжух-вжух, вжух-вжух, вжух-вжух.

– Оуэн… – начала Кэссиди. – Дело не в том, что он тайком проводил меня на лекции в университете, что мы с ним шалили над вселенной и болтали о граффити-художниках бунтарях. А в том, что все это закончилось, когда родители вынудили его перейти на медицинский факультет. Его это сломило. Оуэн звонил мне, убежденный в том, что человек, чей труп он препарировал, был то ли его старым учителем, то ли еще кем знакомым. Он плакал, рассказывая о том, чем ему приходится заниматься: разрезать человеческую плоть и заполнять медицинские карты, еще даже не отмыв кровь с одежды; говорить людям, что они умирают, или что их любимый умер, или что их страховка не покроет медицинские расходы, или что он больше ничего не может сделать, чтобы унять их боль. Брата ужасало то, что ему придется это делать всю оставшуюся жизнь. Он постоянно принимал душ. Говорил, что, как бы ни отмывался, на нем остаются частицы мертвых, умирающих и больных. Оуэн потихоньку превращался в тень самого себя, но не мог повернуть назад, поскольку на обучение были потрачены деньги и он слишком боялся сказать родителям о своем желании бросить учебу на медицинском факультете.

Кэссиди погрузилась в молчание. Я взял ее за руку, и мы опустили взгляды на наши соединенные ладони. Мою – огрубевшую от ракетки, но постепенно смягчавшуюся. И ее – маленькую, подрагивающую, в веснушках, с золотым, но сильно облупившимся лаком на ногтях.

Кэссиди высвободила руку, вытерла глаза и всхлипнула, хотя пока еще не плакала.

– Однажды вечером, – продолжила она, – брат украл из лаборатории скальпель и принес к себе в общежитие. Он позвонил мне сказать, что ему страшно, что он уже на грани и что ему очень жаль. Я сказала ему лететь домой. Сказала, что тоже приеду домой на поезде и мы вместе поговорим с мамой и папой. Реакция родителей была отвратительной. Мы сидели в роскошном ресторане Бэк-Бэя, они все продолжали заказывать выпивку и тихо ругаться за столом. Оуэн не выдержал, схватил ключи от маминой машины и просто сбежал оттуда. Я не остановила его. И не побежала за ним, чтобы забрать ключи.

Кэссиди повернулась ко мне, давясь сдерживаемыми слезами.

– Но он ведь умер от… остановки сердца. А не разбился.

– Эзра, – умоляюще произнесла она, – брат взял ключи от маминого черного «Лендровера».

У меня все внутри перевернулось, когда я осознал, что она пытается мне сказать. Машина. Та, которая не остановилась на стоп-знаке и влетела в бок моему «Родстеру».

– Нет, – выдохнул я, придавленный всей тяжестью открытой мне тайны. Нахлынули воспоминания о том вечере: удар от столкновения и тошнотворное ощущение, как все, чего ты желал, и все, что имел, выскальзывает из протянутых рук. Я получил разгадку, но той тайны, которую разгадывать не хотел.

Мы сидели, душимые правдой. Не злясь, не расстраиваясь, погрузившись в совместную и разделенную печаль. И как бы мне ни хотелось истошно прокричать миру с крыш о своей трагедии, отпустить прошлое, вернуться в тихую гавань, дать погаснуть свету своему и прочее в столь же негероическом духе, о чем не сочиняют стихи, я этого не сделал.

– Когда ты об этом узнала? – выдавил я.

– Днем перед танцами. Когда ты позвонил мне из цветочного магазина.

– «Вольво Волан-де-Морт», – вспомнил я.

Вот, значит, что случилось. Пара деталей об аварии, о которых я раньше не упоминал, и Кэссиди решила держаться от меня как можно подальше. Она бежала не от меня, она бежала от того, что обязана была посмотреть мне в глаза и сказать, кто сидел за рулем того черного внедорожника, который не остановился у знака «стоп».

– Он сказал нам, что врезался в дерево. – Кэссиди покачала головой. – Родители взбесились, но поверили ему. Я вернулась в Бэрроуз. Брату было плохо – он жаловался на панические атаки, – и он остался дома. Я подумала, что он оттягивает возвращение в университет. Есть ужасная шутка, что студенты с медицинского всегда думают, будто смертельно больны. Брат, зная ее, ни о чем не говорил, чтобы не стать посмешищем. Однако из-за аварии у него произошла эмболия и оторвавшийся тромб попал в сердце. Четыре дня спустя родители, вернувшись домой, нашли его мертвым.

Кэссиди сжала мою ладонь и посмотрела в глаза, словно прося прощения. Я не знал, за что именно.

Я думал о том, как ее брат умирал в том доме. Странно, но дом Кэссиди всегда казался мне каким-то мрачным и призрачным. Неудивительно, что она никогда не приводила меня туда.

– Мне очень жаль, – тихо сказал я.

Кэссиди пожала плечами, ведь, насколько я знаю, ученым еще только предстоит найти подходящую реакцию на слова «мне жаль».

– Я одного не понимаю, – снова заговорила она. – Почему он не сказал, что врезался в другую машину? Может, он был настолько не в себе, что и правда принял тебя за дерево.

– Или, может, в меня врезался не он, – предположил я, сам не смея в это надеяться. – В Иствуде полно черных внедорожников.

– Эзра, – мягко упрекнула меня Кэссиди, как неразумного ребенка. – Пятничный вечер перед балом, около десяти? По дороге между Терис-Блафс и Бэк-Бэем? Это был он. Родителям я сказать не смогла. Никому не сказала, кроме тебя.

Она печально улыбнулась и снова сжала мою ладонь. У меня защемило сердце.

– Я рад, что ты сказала об этом мне. Так будет лучше. Мы – две стороны одной и той же трагической монеты. Нас словно связали вместе еще до нашей встречи.

– Нет, – жестко отрезала Кэссиди. – Совсем наоборот. Неужели ты не понимаешь? Мы никогда не сможем быть вместе. Глядя на тебя, я вижу Оуэна. Вижу его мертвым. Смотрю на твою вытянутую ногу и вижу, как он таранит твой автомобиль. И как, по-твоему, мне представить тебя родителям? Парня, из-за которого их умерший сын охроме… извини, пострадал. Мы не можем быть вместе. Никогда.

Я некоторое время обдумывал ее слова, слепо глядя на висевшие на дальней стене часы в индустриальном стиле. Затем провел рукой по волосам и перевел взгляд на Кэссиди. Я страстно желал ее обнять, но знал, что нельзя. Возможно, в душе я уже понимал: тянуться к ней – все равно что отталкивать ее. Возможно, я уже догадался: на нас не действуют законы тяготения и с Кэссиди всегда сила действия равна силе противодействия.

– Мне бы хотелось, чтобы у меня в этом вопросе тоже было право выбора. И ты позволила бы мне решать, что делать, – наконец произнес я. – Случившееся ничего не меняет. Я по-прежнему скучаю по тебе и хочу тебя вернуть. Нам вместе хорошо, и расставание из-за того, чего никто из нас не делал, будет само по себе трагедией. Мне кажется, у всех есть своя трагедия. И с учетом всего произошедшего за это время я рад, что моей трагедией стала эта автомобильная авария. Сложись все иначе, я не подал бы заявления в университеты восточного побережья и не вступил бы в дискуссионный клуб. Потому что я бы не встретил тебя.

– Но я ничего не сделала для этого! Эзра, пойми, девушки, за которой ты гонишься, не существует. Я не какая-то там богемная искательница приключений, отправляющаяся с тобой на поиски сокровищ и посылающая тебе световые сообщения. Я печальная и одинокая девчонка в душевном раздрае, посвящающая почти все свое время учебе, отталкивающая людей и прячущаяся в своем доме с привидениями. А ты ставишь мне в заслугу то, что наконец сам решил: тесные рамки чужих ожиданий не для тебя. Однако ты принял это решение еще до нашей встречи, в первый учебный день, когда открыл рот на уроке истории Европы.

Я совершенно об этом забыл. О дне нашей встречи, когда меня выгнали с собрания, я строил из себя умника перед тренером и не пошел обедать с бывшими друзьями. В моем сознании побудительной силой за всеми моими действиями была она и только она.

– Видишь? – довольно заключила Кэссиди, должно быть, видя, как изменилось мое лицо. – Ты понял это только что, а я давным-давно обнаружила, что чем ты умнее, тем сильнее искушение позволить людям тебя придумать. Мы призраками проходим по чужим жизням, оставляя призрачные воспоминания о людях, никогда не существовавших. Популярный спортсмен. Таинственная новенькая. Мы сами выбираем, какими нас будут видеть люди. И я лучше сотру себя из твоей памяти, чем сделаю тебя несчастным.

В глазах Кэссиди читалась мольба, и я понял: не важно, верно ли сказанное ею. Она так искренне верит в свои слова, что убедить ее в обратном невозможно.

Для Кэссиди паноптикум не был образным выражением. Он был всем тем, что ей не нравилось в себе. Тюрьмой, построенной самой для себя из-за невозможности стать абсолютно идеальной. Кэссиди заточила себя в эту тюрьму, желая сбежать не только от общества, но и от себя. И она всегда будет скована рамками того, что от нее ожидают, поскольку слишком боится и не желает исправлять наши неполные представления о ней.

Однако ничего этого я ей не сказал. Я сделал вид, что поверил ей. Что еще мне оставалось? Как говорилось в стихотворении, процитированном ею в тот день у ручья: все быстротечно и бренно. И мы оба задавались вопросом, на который нет ответа: что нам нужно сделать еще?

– Я не хочу расставаться с тобой. – А вот это был не вопрос.

– Эзра. – Голос Кэссиди звучал невообразимо печально. – Тебе будет лучше без меня. И я не хочу быть рядом, когда ты это поймешь.

Она сняла мой пиджак и накинула его мне на плечи. Я смотрел на нее, не понимая, что происходит, пока она не шагнула назад и не всхлипнула, пытаясь быть смелой. Я чувствовал повисшее между нами прощание – тяжелое и окончательное, – а потом в дверях появился ветеринар с угрюмым лицом.

– Мистер Фолкнер? Не могли бы вы подойти ко мне на минуту.

– О, хорошо. Он в порядке? Поправится? – спросил я.

Ветеринар опустил глаза, избегая моего взгляда. Я все понял. И пошел за ним, не оглядываясь. Жетоны Купера были мягко вложены в мою дрожавшую руку, словно с просьбой оплакать его как героя, а Кэссиди исчезла из моей жизни.

33

БОЛЬШЕ НЕДЕЛИ урна с прахом Купера стояла на моем столе, и каждый раз, когда мама робко поднимала разговор о том, чтобы убрать ее в более незаметное место, я сердито смотрел на нее и молча покидал комнату.

Иствуд я видел в искаженном свете – живописное место, в котором жители думали, что благодаря воротам и комендантскому часу с ними не может произойти ничего плохого. В своем глубоком и ошибочном убеждении люди отказывались признавать тот факт, что в идеале возможны изъяны.

Безупречные ряды домов продвигались вперед – солдатики на передовой пригорода, – и их хозяева отважно верили: трагическая концовка им не грозит. Но многие из них ошибались. Множество одинаковых домов, за одинаковыми заборами, носили следы трагедии. И самые решительные обитатели этих домов навсегда покидали Иствуд с его пустыми обещаниями.

Мы с Тоби рассеяли прах Купера на туристических тропках в полдень позднего ноября, хотя это было нелегально. Опустошая погребальную урну, я вместо траурной речи процитировал из своего потрепанного экземпляра «Великого Гэтсби» те знаменитые строки о «мерзости и низости, пыльным облаком клубившиеся вокруг него и душившие его мечты»[46].

Когда мы пошли назад в сторону парка и моя трость погружалась во влажную травянистую почву, в спальне Кэссиди горел свет. Помню, я бросил взгляд на ее окно и подумал: как сильно меняется отношение к тому, в чем ты больше не нуждаешься? Какое будущее нас ждет, как только мы оправимся от личных трагедий и докажем, что способны их пережить?

Я не удивился, когда весной Кэссиди не появилась на уроках. И так подозревал, что она уедет в свою частную школу, вернется в свой паноптикум, из которого никогда, по правде говоря, и не сбегала. Это было даже хорошо. Ее отъезд поставил окончательную точку. И вместо того чтобы цепляться за потерянные мгновения с потерянной, но не желавшей быть найденной девушкой, я вернул в свое единоличное владение места, которыми однажды поделился с ней, и попрощался с парками моего детства и туристическими тропами.

Сейчас я учусь в университете, и листва уже как несколько недель лежит под ногами, а подносы испаряются из столовой, припрятанные под шерстяными пальто. Все ждут снега.

К слову, пока я пишу это, идет снег. Пушистые снежинки медленно падают за окном моей комнаты в общежитии с видом на готический двор. В выходные ко мне из Бостона прилетал Тоби, в комнате остались явственные следы его пребывания. Иллюстрированное издание с работами художника Маргритта, которое его бойфренд передал специально для меня, – понятия не имею, с чего он взял, что я являюсь поклонником сюрреализма. Надувной матрас, который я уже несколько дней назад должен был вернуть девушке, живущей дальше по коридору, – у нас никак не совпадет расписание и режим. И фантастическая фотография с моего восемнадцатилетия, которую Тоби приклеил над столом, пока я мыл в общей кухне френч-пресс.

Фиби сделала этот снимок, развернувшись к нам в самом конце поездки на американской горке, хотя работник Диснейленда кричал, чтобы она смотрела вперед. На слегка размытом фото мы с Тоби сидим в последнем вагончике на горке Тандер Маунтин Рейлорд. Тоби смеется над чем-то, сказанным Остином, а я смотрю в камеру. Я улыбаюсь Фиби и открывающимся летом возможностям, испытывая острое нежелание оставить позади замечательных людей.

Но у нас еще хватало времени для юношеских сомнений и колебаний, вместе и поодиночке, для того чтобы войти в наше будущее, не оглядываясь на кучи пепла незабываемых историй.

Меня часто посещают мысли о том, что стало с Кэссиди Торп. Она первая из нас покинула Иствуд, вернулась весной в свою частную школу Бэрроуз с рассказами, в которых, как мне кажется, представления обо всех нас будут тщательно искажены. Не могу сказать, что прощаю ее за отказ дать нашим отношениям хотя бы маленький шанс, но понимаю, почему она сделала такой выбор. К тому же моего прощения она никогда не просила.

Однако в конце концов Кэссиди оказалась права. Я действительно слишком многое ставил ей в заслугу. Все переплелось и смешалось: ее появление, возвращение в мою жизнь Тоби, прочтение запавшей в душу книги, мучавший меня вопрос, кем я хочу быть после своей личной трагедии. В том году я решил стать значимым не за счет спорта или пластиковых корон. Скорее всего я бы принял это решение и без нее – без любви к девушке, считавшей любовь самым большим несчастьем.

Правда в том, что я всю жизнь шел не туда, куда надо, и, хотя Кэссиди первая осознала это, она не сделала ничего такого, что бы позволило мне пойти другим путем. Она зажгла искру или смягчила пламя, но пожар устроил я сам. Оскар Уайльд однажды сказал, что жизнь – редчайшее в мире явление, поскольку большинство людей просто существуют. Не знаю, прав ли он, но точно знаю, что слишком долго существовал. Теперь я намерен жить.

Благодарности

Если бы слова благодарности выражались песней, то я бы страшно фальшивила, так что вам повезло: я не появилась у каждого из вас на пороге с благодарственным гимном. Вместо этого я уместила свою благодарность всем вам в этих нескольких емких абзацах.

Прежде всего я хочу поблагодарить своего литературного агента, замечательнейшую Меррили Хейфец. Честно говоря, твоя непоколебимая вера в меня и в эту книгу изменила мою жизнь. Прости, что завалила твою электронную почту рисунками жирафов, показывающих язык (хотя я уверена: они тебе нравились).

Благодарю своего редактора, Кэтрин Теджен, за то, что она идеально «причесала» мой текст, и за то, что на «Фейсбуке» для меня не было никого лучше ее. Сару Найджел – за восторженное отношение ко всему, что касалось этой книги, и за присланного мне в больницу плюшевого ленивца. Лайан Грэхэм – за посиделки на бруклинских крышах и беседы о любви. Если бы написание книги можно было считать подарком, то этот подарок предназначался бы тебе. И Калеба Нейшна – в «Скайп» я выхожу только для того, чтобы поболтать с тобой.

Я очень признательна всему издательству «Фило» за косвенное вдохновение во всем, но в особенности – Сэму и Крису (людям одного пола с Эзрой) – за их советы и рекомендации, за то, что они позволили мне раздолбать пианино молотком, и за их шуточки, что я «киношная милашка с чудинкой»[47] (кхм, ну не всерьез же они это!).

Благодарю всех ребят с «Ютуба»: Пейдж, Карен, Адориана, Алексу и Кайли. И свою соседку по комнате, Дженнифер, – спасибо тебе за редактирование этого произведения прежде, чем ты стала редактором, и прежде, чем оно стало книгой!

Словами не передать, как я благодарна всем в издательстве «Харпер Коллинз»! Будь моя воля, я бы дала тут ссылку на одну гифку, но, наверное, мои благодарности здесь не должны походить на пост в «Тамблере», поэтому я воздержусь.

Примечания

1

Цитата из книги Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!» в переводе Е. Калашниковой.

2

«Гиннесс» – ирландское пиво.

3

Чипотле (англ. Chipotle Mexican Grill) – сеть ресторанов, специализирующаяся на приготовлении буррито и тако.

4

Ола (исп. Hola) – привет, здравствуй/те.

5

Эн эспаньол (исп. en espanol) – на испанском.

6

Мэ ямо Кэссиди. Комо тэ ямас? (исп. Me llamo Cassidy. Como te llamas?) – Меня зовут Кэссиди. Как тебя зовут?

7

Дэ дондэ ас бенидо дэ? (исп. De donde has venido de?) – Откуда ты приехала?

8

Дондо дэ ла Бэрроуз скул дэ Сан-Франсиско. И ту? (исп. Dondo de la Barrows School de San Francisco. Y tu?) – Из школы Барроуз, Сан-Франциско. А ты?

9

Театр «Глобус» – шекспировский театр.

10

Мэ густа эль тенис (исп. me gusta el tenis) – Я люблю теннис.

11

Йо прэcенто Кэссиди (исп. Yo presento Cassidy) – Я представлю Кэссиди; это – Кэссиди.

12

Листерин – антибактериальный ополаскиватель для полости рта.

13

«У Мэри был ягненочек» (англ. Mary Had a Little Lamb) – американская детская песня.

14

Речь идет о произведении Джорджа Оруэлла «Скотный двор».

15

Клифф-ноутс (англ. Cliff notes) – учебные пособия, в которых литературные произведения даются в кратком изложении вместе с объяснениями.

16

Кит ошибок (англ. Fail Whale). Изображение с китом-белухой, которого вытаскивает из воды стайка птиц, долгое время было символом программных сбоев в Twitter.

17

Цитата из стихотворения Эндрю Марвелла «К стыдливой возлюбленной» в пер. Лукьянова А.В.

18

Цитата из «Гамлета» в пер. М. Лозинского.

19

Crystal Castles – канадская группа, исполняющая экспериментальную электронную музыку.

20

Лига Плюща – объединение университетов, в которое входит восемь старейших вузов Америки: Гарвард, Принстон, Йель, Браун, Колумбия, Корнелл, Дартмут и Пенсильвания.

21

«Испустить варварский визг над крышами мира» – отсылка к стихотворению Уолта Уитмена «Песня о себе», цитата в пер. К. Чуковского. «Покориться пращам и стрелам яростной судьбы» – отсылка к «Гамлету» Шекспира, цитата в пер. М. Лозинского. «Наслаждаться моментом» – отсылка к цитате Квинта Горация Флакка. «Плыть прочь из тихой гавани» – отсылка к цитате Марка Твена. «Искать новый мир» – отсылка к стихотворению Альфреда Теннисона «Улисс». «Не дать погаснуть свету своему» – отсылка к стихотворению Дилана Томаса «Не уходи безропотно во тьму», цитата в пер. В. Бетаки.

22

Тоби шутит, что его вещи взяты из «Армии Спасения» – международной христианской благотворительной организации, целью которой является помощь нуждающимся.

23

«Барнс энд Нобл» (англ. Barnes & Noble) – сеть книжных магазинов, в которых есть кафе.

24

В бургерной сети «Ин энд аут бургер» (англ. In-N-Out Burger) помимо обычного меню, доступного для всех, существует секретное меню. Оно нигде не написано, его просто надо знать. Самый популярной позицией из него является жареная картошка в зверином стиле (англ. Animal Style Fries). Это картофель фри со специальным жареным луком и сыром, который плавится сверху.

25

IHOP (русск. «Айхоп») – американская сеть ресторанов, специализирующихся на приготовлении блюд на завтрак.

26

Комптон относится к самым криминально опасным городам США.

27

«Шесть флагов» (англ. Six Flags) – сеть парков развлечений.

28

«ВоВ» (англ. World of Warcraft, WoW) – ролевая онлайн-игра.

29

Цитата из подросткового сериала «Одинокие сердца» или в другом переводе – «Однажды в Калифорнии» (англ. O.C., The Orange County).

30

Отсылка к англоязычным шуткам, которые называются «Русские перевертыши» (англ. Russian Reversal). Шутка состоит из двух фраз, в которых субъект и объект заявления меняются местами. И вторая фраза всегда начинается со слов «в России…» или «в Советской России…». К примеру: «Во всем мире люди грабят банки. В России банки грабят людей».

31

Курица генерала Тсо (или Цзо, Цо) (англ. General Tso's Chicken) – китайское блюдо.

32

Пив-понг (англ. Beer Pong) – алкогольная игра.

33

Саке-бомба – алкогольный коктейль из саке с пивом.

34

«Армия драконов» и «Вражеские ворота внизу» являются отсылками к книге Орсона Скотта Карда «Игра Эндера».

35

Школа К-12 – система образования от детского сада до окончания 12-го класса, оплачиваемая правительством.

36

Цитата из стихотворения Роберта Геррика в переводе А. Лукьянова.

37

Отсылка к термину «поколение снежинок» (snowflake generation). Этим термином обозначают современное (западное) студенчество. Считается, что термин «снежинка» взят из «Бойцовского клуба» Чака Паланика: «Не думай, что ты уникальная и прекрасная снежинка!»

38

Джон Макинрой и Питер Флеминг – профессиональные теннисисты. Победили в парном разряде на Уимблдоне.

39

Рош Ха-Шана – еврейский Новый год.

40

Ханука – еврейский религиозный праздник.

41

Мементо мори – (Memento mori – «помни о смерти», «помни, что смертен»). Латинское выражение, ставшее крылатой фразой.

42

Фестивус – праздник. Отмечается двадцать третьего декабря в качестве альтернативы Рождеству.

43

«О, капитан! Мой капитан!» – стихотворение Уолта Уитмена.

44

Отсылка к фильму «Отличница легкого поведения» (англ. Easy A).

45

ТАРДИС – машина времени и космический корабль из британского телесериала «Доктор Кто».

46

Цитата из произведения «Великий Гэтсби» в пер. Е.Д. Калашниковой.

47

Manic pixie dream girl – переводится по-разному: девушка с придурью, чудная девчонка, девушка-мечта, мисс Непосредственность и т. д. Этот термин введен кинокритиком Натаном Рабином в отношении типового персонажа – непосредственной, чудаковатой и жизнерадостной девушки.

Content

Робин Шнайдер
Начало всего

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Благодарности

Примечания