Откровение по улице Огнева, дом двадцать шесть

Глава 1 Духи говорят

Мы почти добрались до первого КПП, и, пока сопровождающие хлопотали над стопками пропусков, я, полулёжа на сиденье, думал о Припяти.

Ехать оставалось минут тридцать от силы. А потом «Добро пожаловать» в мёртвый, заражённый радионуклидами город, чувствуйте себя как дома.

Выдохнув, я прижался лбом к тёплому стеклу.

Говорят, первое впечатление стереть из памяти невозможно. Оно отложится на полке в сознании и останется там, даже если человек прикроет его покрывалом новых выводов. Так со мной и случилось. Дед эвакуировался из Припяти вместе с остальными в восемьдесят шестом. Лет десять он мотался по госпиталям и больницам из-за облучения. Потом, вернувшись к нам, ещё столько же хранил молчание, пока наконец не начал рассказывать.

Я помню наш первый разговор чётко, будто он вчера вечером разложил на столе потрёпанные тетради, а я уселся на табуретку и положил ладони на замасленную клеёнку. Моё первое впечатление о Припяти сложилось из его историй. Живых, эмоциональных, наполненных горечью и привкусом металла на языке. Я почти чувствовал его у себя во рту, рисовал Чернобыль в огне и поджимал пальцы на ногах от волнения.

Мне исполнилось девять, и я принимал его воспоминания за чистую монету.

«С городом что-то не то. Люди дохли как мухи ещё до Чернобыля. В иной день и дышать не хотелось. А сколько ребят уехало, знаешь?» — спрашивал он.

И я начинал гадать! А вдруг кто-то навёл на жителей города порчу (тогда по телевизору как раз выходила «Битва экстрасенсов», и она здорово ударила мне по мозгам). А может, в подвальчиках завелась стая оборотней? Или привидения распугивают народ, внушая им страх и панику? Я аж щеки надул от внутреннего самодовольства, дед не махнул на меня рукой, мол, детские бредни, выслушал.

«В одном я точно уверен. У этого города плохой дух», — продолжил он, указав пальцем на потолок.

Дед считал, что везде есть такие духи. И в Киеве, и в Чернигове, и в Минске. Куда бы ты ни приехал, обязательно встретишь незримого хозяина города, почувствуешь его через атмосферу, ауру, характер. Если дух благой, то и город будет благоустроенным, а там, где правят лихие — хорошему места нет. Мрак, болезни, уныние… Дед умер в две тысячи пятнадцатом, я вырос, поступил в университет. Но всё ещё верил: с Припятью не всё так просто.

Что бы сказал дедушка, узнай, что я отправился в зону из-за него?

— Держи пропуск, — Слава прервал мои раздумья, швырнул кусок картонки мне на колени. — И приготовь паспорт, уже подъезжаем.

Вот такой он, мой проводник. Грубоватый и необщительный.

— А сколько ещё таких КПП будет? — поинтересовался я, рассматривая пропуск. На нем отпечатали слово «Разовый», а ниже шли мои инициалы А. А. Баженов и пометка «допуск в ЧЗО, кроме территории Чернобыльской станции».

— Еще два, — уточнил Слава.

Он сосредоточенно вытаскивал подушечку «Орбита» из пачки. Уже, наверное, третью за нашу поездку.

Я неотрывно наблюдал за ним, просчитывая дальнейшие шаги. Слава не очень интересовался людьми и в частности… мной. За два часа в автобусе он не спросил, зачем я еду в зону. Не задал ни одного вопроса. Зато мы перепроверили содержимое моего рюкзака и едва не на память выучили правила посещения зоны отчуждения. Не есть и не пить на открытой местности, не садиться на землю, не отходить от гида и делать всё, что он скажет. Мой гид — настоящий сталкер. Он подрабатывает в экскурсионном агентстве, предлагает индивидуальные экскурсии, но вместе с тем продолжает проникать в ЧЗО окольными путями безо всяких пропусков. Поэтому я его и выбрал. Предположил, что человек, уже нарушавший правила, сделает это снова без терзаний совести.

Но пока что Слава казался мне самым правильным гидом в округе.

Ему двадцать два, рост метр шестьдесят пять максимум, тёмные волосы. На людей смотрит чуть прищурившись, может, проблемы со зрением, а может, привычка. Глаза карие, большие. Ямочка на правой щеке. Весь в чёрном. Мы тут почти все в чёрном, в наглухо закрытой одежде и обуви на прочной подошве. Слава сказал, что это не только из-за радиации: ЧЗО находится в запустении, там легко напороться на колючку или гвоздь, да и про клещей забывать не стоит.

Автобус дёрнулся в последний раз и остановился.

К пункту пропуска вела широкая асфальтированная дорога. Две полосы движения упирались в автоматические шлагбаумы, сбоку примостился домик охранников-дозиметристов, одноэтажное здание из белого кирпича. И много ярко-красных и оранжевых знаков. «Запретная зона». «Проезд запрещён». Всё в таком духе. На одну табличку я смотрел особенно долго, приподняв бровь. На ней говорилось, что нарушители требований администрации ЧЗО привлекаются к административной и уголовной ответственности. Выбравшись из транспорта и потянувшись, чтобы размять мышцы, я будто бы между прочим спросил у Славы, за что уголовная ответственность-то предусмотрена?

— За нарушения, — сказал он.

— Да ладно! Ну, а за какие конкретно? Наверное, за незаконное проникновение…

— Нет, сталкеров штрафуют по административке. Разве только они не прихватят что-нибудь из зоны, — подтвердил Слава мои опасения. — Тогда плохи дела. Из ЧЗО запрещено вывозить любые предметы. Что угодно.

— За это тюрьма грозит?! — я весь похолодел.

— Ты же понимаешь, что вещи из Припяти опасны? Они фонят.

— И ты ничего оттуда себе не присвоил, да?

— Они фонят.

Нет так нет. Я отвернулся, помня, что рядом со Славой стоит быть осмотрительным. Заподозрит меня раньше времени, и весь план пойдет коту под хвост. Я надеялся, что обратно из зоны вернусь не с пустыми руками, но и в тюрьму тоже не хотел. Придется как-нибудь решить эту проблему.

А наши туристы перетекали к фургончику на противоположной стороне улицы. Там продавали сувениры. И что, всем захотелось купить себе футболку с черно-жёлтым кружочком по центру? Из-за них мы тут ещё на целый час задержимся.

— Чего они там столпились?

— За дозиметрами, скорее всего, аренда, — Слава оторвался от смартфона. — Идти в ЧЗО без дозиметра всё равно, что завязать себе глаза.

— Ну да, — отреагировал я. — Но я бы сказал иначе: если идёшь в город, уничтоженный зомби-апокалипсисом, наверняка захочешь увидеть самих зомби.

— Тогда уже мёртвых зомби.

Я свёл брови, скосив в его сторону глаза.

— Потому что смертельно опасной радиации здесь почти уже нет. Только остаточное излучение. Как мёртвые зомби, а не просто зомби, — объяснил он.

— А ты знаешь толк в зомби!

В кармане у меня лежал дозиметр. Массивная прямоугольная вещица под названием «Припять». Досталась мне от деда, само собой. В последние годы он стал немного параноиком, включал дозиметр, сидел и часами слушал его пиканье. Никаких положительных воспоминаний об этой «Припяти» у меня тоже нет.

Но сейчас, стоя на границе тридцатикилометровой зоны, я понял, как точно Слава описал роль дозиметра для нас, путешественников в ЧЗО. Радиацию нельзя увидеть, да и почувствовать сразу не получится. Одни лучи обжигают нашу кожу, другие убивают клетки внутри. Без дозиметра мы слепы, как новорождённые котята. Слава за столько лет небось выучил безопасные тропинки наизусть, но дозиметр оказался тут как тут, зацепленный за пояс на его штанах.

— Слава, а… — начал я, и тут наша очередь наконец подошла, человек в форме забрал пропуск и паспорт, чтобы сверить данные. Пока я проходил через кабинку дозиметрического контроля, а потом наблюдал за обыском вещей («Алкоголь?» «Нет», «Холодное оружие»? «Да нет же»), забыл, что хотел ему сказать.

***

За десять километров до Чернобыля мы снова высыпали из автобуса перед полицейскими.

Между делом выяснилось, что в первый день экскурсии я даже не доберусь до Припяти. Буду с остальными обходить забытые богом деревни. Гид из «Чернобыля для всех» сказал, что всё дело в транспорте — у нас со Славой нет своей машины, а на велосипеде тут ездить запрещается.

— Так, ребята, на месте, остановка. Выходим, прямо по курсу Копачи, — затрещал Ваня. Он главный для двадцати ребят, рассевшихся вокруг нас. Ну, а я ждал сигнала от Славы. — Ничего не трогаем, никуда сами не идём!

Пока в узком проходе толпились туристы, я рассматривал посёлок через стекло. В пяти метрах стояла табличка с перечёркнутым словом «Копачи», а прямо напротив дом — настолько старый, что его фундамент просел в землю. Тягостная картина, от которой по спине побежал холодок. Ведь когда-то здесь жили люди, те, кто протоптал тропинки, ныне заросшие высокой травой…

Чуть дальше на земле валялась поржавевшая машинка, заляпанная краской, удивительно похожей на кровь. Бери снимай для фильмов ужасов готовые качественные декорации в натуральную величину… Даже не скажу, что конкретно случилось, когда я вышел из автобуса за четыре километра от Чернобыльской станции. Наверное, то, что происходит в жутком месте с людьми, наделёнными таким проклятием, как яркое воображение. Дискомфорт превратился в выразительное предчувствие. Плохое. Я покинул транспорт последним; едва ступил на землю, как водитель закрыл автоматические створки позади.

Группа Вани двигалась вперёд, а Слава уткнулся в дозиметр, и тогда я включил актёра.

За три часа они у меня в печёнках сидели, всю дорогу разговаривали про какой-то радиационный дождь. Я не собирался терпеть их ещё столько же. Лучше останусь со Славой наедине, найду с ним общий язык и пойму, что он за человек.

В общем, я шагнул, схватился за правое колено и театрально ойкнул.

— Что случилось? — тут же спросил Слава.

— Нога. Больно идти, не пойму, что такое … — я продолжал держаться за машину, а правую ногу поджимал под себя. Подойдя ко мне, Слава присел на корточки и начал ощупывать мое колено, отчего я едва не рассмеялся, щекотно же. Все двадцать человек повернулись ко мне как по команде.

— Боль острая?

— Может, к тебе кто-то залез в штаны? — предположил Ваня.

— Вот спасибо большое! Нет, не острая, как будто ноющая, может, потянул мышцу, — рассказывал я Славе, пока он переводил взгляд с ноги на моё лицо и обратно.

— Окей. Ты хочешь вернуться? Мы можем поехать сразу в гостиницу и начать экскурсию уже завтра, — предложил он.

Ещё чего!

— Я могу идти! Просто не так быстро. Вы, наверное, валите, не ждите меня, — махнул я Ване. — А мы сами, да? — и повернулся к Славе.

— Если ты точно сможешь идти, — медленно кивнул он.

— Смогу!

Расставание быстрым не получилось.

Ваня решил, что он тут главный авторитет и лично его я должен заверить, что в порядке, не упаду без сил где-нибудь в чернобыльскую траву и не поймаю нежелательную дозу радиации. Я уже начал оправдываться, что этого не случится ни за что на свете, чтобы он поскорее ушел… И тогда в дело вступил Слава.

— За Александра отвечаю я, — вмешался он.

— Это понятно, я…

— Встретимся в автобусе.

Сказал как отрезал! Ване оставалось поверженным уйти к своей группе, чтобы продекларировать перед ними очередную мотивационную речь. Может быть, он и считался хорошим экскурсоводом, внимательным к каждому и активным. Но лично у меня от него едва не разболелась голова. Он подходил безлюдному пустынному месту примерно так же хорошо, как боксёрские перчатки балерине. Веди ты себя тише, не ори во всю глотку, тут же всё равно тишина тотальная, каждый невольный шорох слышится, как выстрел из пистолета.

— Жуткий тип! — я остался со Славой наедине.

— Ты поэтому симулировал?

— Что? Я симулировал? Я не симулировал! — скрестив руки на груди, я перенёс вес на «здоровую ногу». И выдержал его пристальный взгляд.

— Окей, — поверил Слава.

По мере того, как группа и Ваня отдалялись от нас, туристический гул стихал, и зона отчуждения становилась похожа сама на себя. Немая, заброшенная и без следа пребывания человека. Слава предложил опереться на его плечо, чтобы идти дальше. И я согласился, вынужденный играть роль до конца. Так мы и шагали мимо высоких зарослей бурьяна, пугая редкие стаи птиц, отмахиваясь от насекомых. Я приобнял его за плечо, а он держал меня за рёбра.

Слава рассказывал о Копачах. Увлеченно. Душевно. Например, о том, что дом, которому я приписал просевший фундамент, закопали под землю специально. Тут всё казалось наполовину погруженным в насыпь, будто по дорожкам прошёлся великан и приплюснул лапищами здания к земле. Поселение целенаправленно уничтожили.

То тут, то там торчали крыши домов да поломанные доски заборов. И я думал, насколько жуткие вещи тут происходили. Наверное, землю свозили сюда большими грузовиками и вываливали прямо на дома. Она забиралась внутрь через открытые окна, будто в рот покойнику, сыпалась на посуду, на вещи, на кровать.

— Метров через двести за поворотом будет детский сад. Его не стали закапывать вместе с деревней, — продолжал Слава. — Наверное, хотели устроить в нём штаб во время ликвидации. Но так и оставили всё в первоначальном виде.

— Офигеть, а он не опасен?

— Нет, но мы туда не пойдём. — Я сжал губы. — Потому что ты с такой ногой всю экскурсионную программу не выдержишь…

— Да мне нормально. Уже не сильно болит, чтоб ты знал.

Я решил так: пройдём немного, а потом я скажу, что ноге уже легче. А потом подумал, неплохо же идём! Если есть возможность деликатно полапать симпатичного парня, зачем отказывать себе в удовольствии?

— В Чернобыле есть аптека, купишь что-нибудь от растяжения.

— Как скажешь… В смысле, конечно, куплю.

Позади загремело и мы одновременно остановились. С востока стелились низкие грозовые тучи. Я вспомнил о радиационных дождях и нетфликсовском постапокалиптическом сериале «Дождь», который я считал крайне неправдоподобным, а теперь мой мозг решил меня им же и напугать. По затылку поползла липкая паника, я выдохнул через рот. Ядерная физика не моя специализация, я будущий юрист. Я понятия не имел, что из себя представляли радиационные дожди, которых так боялись девочки в автобусе.

— А если пойдет дождь… Он не, — я посмотрел на небо, — не будет радиоактивным или типа того?

— Типа того? — Слава застыл. Сморозил глупость, ясно. — Такие дожди выпали в восемьдесят шестом. И всё. Понимаешь, тогда реактор горел. Открытый реактор. И в воздух попали тонны радиоактивных веществ, прямо в облака. Из них потом и выпадали на землю радионуклиды.

— А сейчас он не горит, так что нам и бояться нечего?

— Правильно.

И мы пошли дальше, прижимаясь друг к другу, как близнецы.

От всего увиденного у меня желудок сжимался. А Слава, мне казалось, оставался немного влюбленным в ЧЗО. В брошенные дома и гвозди на дороге. Правду дед говорил, тут не то что не хотелось жить, я бы и лишних пяти минут не провёл в ЧЗО без надобности. От зоны веяло могильным ужасом и чем-то неосязаемо жестоким. Мои нервы настолько натянулись, что я, пожалуй бы, не удивился, выпрыгни нам навстречу чудище из кустов.

И все это под унылый и монотонный писк моего счетчика Гейгера. У Славы аппарат работал иначе, он пикал время от времени, наверное, когда уровень радиации повышался. А моя «Припять» не переставала орать, фиксируя все-все-все изотопы.

Такой себе дозиметр паникёра.

***

Слава отпустил меня в автобусе, куда мы уселись, чтобы доехать до Залесья. И только в автобусе я осознал, что весь мой правый бок стал мокрым.

Потому что он как печка, а у меня не хватило силы воли отстраниться.

Ванины туристы как с ума посходили. Фотографировали не переставая, кто-то даже попросил водителя ехать не так быстро, вынудив меня тихо возмутиться: «Да вы серьёзно, блин?». Боялись пропустить особенное дерево, будто они здесь не все на одно лицо. В окно я не смотрел и довольно прохладно реагировал на попытки вовлечь меня в бесконечное фотографирование всего на свете.

Слава, будто считав моё настроение, сказал Ване, чтобы меня не трогали. Мол, после прогулки у меня ещё сильнее разболелась нога. Я мысленно просил у природы дождь (раз уж мы выяснили, что он не будет радиоактивным). Чтобы смыл духоту, окружающую меня, как кисель, и дал повод отправиться в гостиницу без лишних мук совести. Я мог бы и без дождя прервать экскурсию, ещё раз соврав Славе про ногу. Но этот вариант напоминал бегство. Я представлял незримого духа Чернобыля, возможно, в виде ворона на высокой верхушке дерева, или шустрой лисицы, его ехидный смешок… Пришёл он дедушкины секреты раскрывать… Ха-ха, ха-ха…

Глотнув воды литровой бутылки и пряча её обратно, я случайно стукнулся головой о стекло.

Шум, разговоры и Ванин голос, надоедливый, как автомобильный клаксон, вынудили меня достать из рюкзака наушники. Перед поездкой я закачал в смартфон два альбома Imagine Dragons. Но прежде чем я воткнул разъем в телефон, Слава остановил меня:

— Уже почти приехали, не надо.

Я пожал плечами, поднялся, делая вид, что не могу становиться на правую пятку. Мы выбрались из автобуса и снова отстали от основной группы. Слава удивительным образом преображался, рассказывая про зону. Нелюдимый и неразговорчивый в любое другое время, он превращался в самого заинтересованного человека в мире, отвечая на мои вопросы. Я привык идти с ним рука об руку, точнее держаться за него, несмотря на то, что опять становилось жарко.

На очередной попытке устроиться у Славы под боком поудобнее, мои пальцы пробрались за ворот его толстовки к шее. И короткое касание я бы сравнил с ударом тока. Я не из счастливчиков, имеющих гей-радар, не из смельчаков, признающихся в своей ориентации посторонним. Всё, что я делаю с понравившимся парнем, так это касаюсь его. Ненавязчиво и осторожно. Наверняка, я не один, кто так делает — использует неоднозначные жесты, говорящие: «мне хотелось бы быть ближе к тебе».

Мы возвращались в автобус ещё несколько раз, пока солнце передвигалось по небу, а духота забирала мои последние силы. И неожиданно на горизонте замаячила она, гостиница. В маленьком городке Чернобыле автобус пропетлял через пару улиц и остановился у двухэтажного здания с надписью «Pripyat Hotel».

— Предупреждаю, никаких особенных удобств у вас там не будет, друзья, но зато появится возможность хорошенько и безопасно отдохнуть! — сказал Ваня. А потом он повернулся прямо ко мне и спросил: — Как у тебя дела с ногой?

— А что такое? — неприветливо сказал я, пытаясь натянуть на плечи лямки рюкзака.

— Да ничего, волнуюсь же, — и подмигнул.

Буду держаться от него подальше.

Мы со Славой зашли в аптеку, купили провизии на вечер, потом зарегистрировались и поселились в двенадцатый номер, маленькую, но уютную комнату с раздельными кроватями. Туристы тут, как правило, останавливались всего на день-другой, и обстановка оказалась соответствующей. Спальное место, тумбочка со светильником и небольшой столик со стулом. Я с огромным облегчением стащил со спины рюкзак, который, в отличие от придуманных проблем с ногой, мог принести мне реальные — с позвоночником; и улёгся на кровать, раскидав руки и ноги в стороны.

Ещё на пороге Слава проверил мою одежду своим дозиметром, а теперь проделывал то же самое со своей.

Я наблюдал, как он снял с себя ветровку чёрного цвета, а потом и толстовку, оставшись в одной белой майке. Стоило отвернуться. Так делают люди, если перед ними раздевается человек того пола, который их привлекает. Но Слава даже не видел, что я на него смотрел. Так что я смотрел. Он снял берцы и завозился с ремнем на штанах… Я уставился на его затылок. К середине лета Слава совсем не загорел: неудивительно, если он постоянно ходил в такой одежде.

— Слава?

Он поставил берцы под дверями и потом повернулся ко мне.

— Что?

— А как тебе больше нравится ходить в ЧЗО? Вот так, как сегодня, с туристами, или в одиночку?

— В одиночку, конечно.

Я приподнялся на локтях, не отрывая от него взгляда. Я-то думал, он вспомнит о том, какую приятную компанию я ему составил в Копачах.

— Почему?

— Есть места, куда стоит идти одному.

— Какие места? — продолжил сыпать вопросами я.

Слава встал у подножья моей кровати, опираясь о матрас коленом. Он наблюдал за тем, что происходило за окном. Хотя я там ничего, кроме темноты минутой ранее, не заметил. Нас окружала чернота. Тупой непроглядный мрак. Будто отель находился в черной дыре. Я разглядел пару слабых огоньков вдалеке, уличного освещения в Чернобыле не водилось со времён аварии. До чего страшное зрелище! Я бы сошёл с ума от страха, если пришлось бы ночевать в запустелом доме, а не в отеле. Сердце в пятки уходило от одной только мысли, что завтра, возможно, мне придётся искать в Припяти то самое место одному. Хотя раньше, ещё в Киеве, я размышлял над вариантами попасть в зону в одиночку.

Искал на форумах маршруты для сталкеров и даже говорил по телефону с одним из них. Он предложил провести меня в ЧЗО бесплатно и пешком, через сорок пять километров пересечённой местности. Но я вежливо объяснил, что столько ходьбы не переживу, и зашёл на сайт-организатор официальных экскурсий в Припять.

«Поселение в чернобыльскую гостиницу, фотосессии, смотровая площадка». Да только и шагу в сторону ступить нельзя. Я прикинул, смогу ли убежать от сопровождения, выждать момент и затеряться в высокой траве или между деревьями. Затеряться, может быть, и получилось бы, но потом меня бы огласили в розыск. На форумах в красках описывали, какими строгими и упорными бывают гиды (и Ваня тому пример).

Подвернулся, к слову, ещё один вариант проникновения: ежегодно 26 апреля руководство ЧЗО разрешало родственникам ликвидаторов возвращаться в Припять на поминки. Они приезжали на КПП, предъявляли документы, что жили раньше в ЧЗО или потеряли кого-то во время аварии на ЧАЭС. В теории пускали только их, но сталкеры писали, что уже к полудню проходили все желающие даже без бумаг. Но и тут ничего не выгорело! Попасть в ЧЗО разрешали на машине, не пешком.

Тогда я и нашел Славу.

Он молчал, и я стащил себя с одеяла, чтобы встать рядом. Украдкой рассматривал его руки, шею, из-под майки выглядывал край серебряного крестика.

— Ты бывал в парижских катакомбах?

— В парижских катакомбах? Первый раз о них слышу, — признался я, ловя взгляд Славы в отражении. — Они как-то связаны с Припятью?

— Нет, конечно. Но, как и в Припять, туда лучше идти одному.

— Расскажи, что там?

Он уселся на кровать, и я неуклюже переместился к краю своей, отзеркалив его позу.

— В восемнадцати метрах под землей хранятся кости шести миллионов, кажется, местных жителей. Их перенесли туда из кладбища.

— О господи, зачем?

— Чтобы освободить место для новых трупов.

Я представил Славу, бродящим по темным коридорам с костями, черепами и гнилостным запахом смерти. Если бы мне повезло поехать в Париж, я бы ни за что не отправился в такую экскурсию. Предпочел бы сомнительной компании мертвецов горячий кофе и фирменный французский круассан. Но до Припяти я даже за пределы Киева не выезжал. Все время планировал. О да, планировать у меня получалось шикарно. Да только дальше наполеоновских планов в голове я не продвинулся ни разу. А Славе… Что ж, стоило признать, ему даже шли рассуждения о местах, куда бы ни сунулся ни один нормальный человек.

— А где страшнее, тут или там?

— Тут.

То ли на моём лице отразился скептицизм (где Чернобыль, а где катакомбы с костями), то ли Слава умел читать мысли, но он положил локти на колени и перешел на тон человека, рассказывающего про привидений.

— Думаешь, не страшно? Давай по порядку, — он загнул большой палец. — Крупные хищники. Рысь, волк, возможно, медведи. Относительно последнего не уверен, но… Как минимум в белорусской части зоны они есть. Мало того, что животным под силу тебя банально сожрать, они могут быть носителями бешенства. Не будем забывать о типичных, но тоже опасных гадюках и шершнях.

— Слушай, я…

— Излучение, — второй палец. — Ранжирование зоны в принципе даёт адекватную оценку опасности, но случайно получить дозу можно в самых чистых местах. Кто-нибудь бросит деталь от техники на дороге, а окажется, что она находилась в грязном помещении с вещами ликвидаторов, — продолжал Слава. Я даже дыхание задержал, смотря в его глаза-угольки. — Полиция. Разумеется. Даже если ты обойдёшь КПП, можешь попасть на оперативное подразделение. Работа у них такая, ловить сталкеров. Есть вероятность познакомиться со спецназом поближе, если засветишься. А засветиться легко. Кажется, что никого нет, а потом в Иванковский районный суд через отдел МВД в Чернобыле.

— Слава.

— Нелегалы, всякий сброд, — он сжал кулак полностью. — О них тоже помни. От охотников за металлом до грибников и браконьеров. Как говорил Арсеньев, всегда надо рассчитывать на возможность встречи с дикими зверями. Но самое неприятное — встреча с человеком, — край его верхней губы приподнялся. Я скользнул по ней взглядом и вернулся к глазам. Я про себя молил бога, чтобы завтра Слава пошёл со мной. Просто идём со мной, пожалуйста. Не бросай меня. — Нелегалы непредсказуемы. Однажды они едва не сдали нас, а в другой раз целились в нас из винтовок…

— Кошмар, а почему они…

— И последнее. Видишь, мне даже пальцев одной руки не хватило. Зона — пустынная и незаселённая территория. Провалишься в колодец? Никто не поможет. Попадешь в выгребную яму? Никто не услышит. За столько времени все углубления так травой заросли, что и не увидишь сразу. Ну и капканы, петли и ловушки браконьеров тоже опасны. Трясины, болота… Перечислять можно долго.

— Спасибо, ты шикарно справился с заданием отбить у меня желание вообще выходить завтра в город. Слава, ты крутой, — нервно произнес я.

Впервые на моей памяти у Славы на лице появился намек на улыбку.

— Ты забываешь одну важную деталь. Ты будешь в безопасности с проводником.

— Ты не дашь мне попасть в неприятности?

— Нет, Александр, я тебе не дам, — посмеиваясь, он улёгся на кровать, включив над своей частью светильник.

Почему он называл меня Александром?

Что за странная привычка? Ваню-то он Ваней и называл, даже не Иваном. Я думал над этим, натягивая на себя темно-синие штаны и черную кофту.

Слава в мою сторону даже не смотрел.

Потянувшись к телефону, я зашёл в интернет. Со слабеньким вай-фаем написал парочку твитов («Попали под радиоактивный дождь в Чернобыле. Шучу, но погода всё-таки испортилась», «Тут дико жутко, я серьёзно») и загрузил несколько фоток в Инстаграмм. Я не скрывал от друзей, что отправился в зону. Более того, надеялся, что они будут долго и упорно расспрашивать меня об этой странной местности, и я похвастаюсь храбростью.

Хотя пока, перед поездкой, нездоровый интерес к экскурсии проявили только родители. Мама пошла на форумы читать, насколько это опасно, а на форумах у всех, как водится, есть знакомые, которые заболели раком и умерли после посещения ЧЗО; а отец (он вообще любитель конспирологических теорий) начал рассказывать про тайные испытания ядерного оружия. Едва успокоил их, честное слово.

— Чёрт, интернет такой медленный, что «Холостяк» не грузится… — сказал я, кладя телефон на тумбочку. — Эй, ты меня слышишь там?

— Не хочу слышать.

— Да ладно тебе! — я перевернулся со спины на живот, смяв покрывало ещё сильнее. — Это же «Холостяк». Я люблю смотреть такие шоу.

— Да, да, я понял.

— Ты меня презираешь, — протянул я. — Я слышу это в твоем голосе.

— Немного.

— Эй, — я бросил в него подушкой, но промазал.

Слава ответил мне, уже прицельно. И между нами завязался шутливый бой, над которым я посмеивался еще минут десять.

Глава 2 Иди за мной по пятам

Я проснулся раньше Славы и тихо лежал на боку, шевеля пальцами онемевшей руки.

Смотрел на его тёмную макушку и размышлял, чем закончится сегодняшний день. Пойдёт ли он со мной? Или откажется, решит не вмешиваться? Спустив ноги на пол, я застыл, уставился на рюкзак, прислонённый к стене. Где-то там в глубине лежал дневник моего деда. Причина, по которой я отправился в путешествие. Едва я подумал о нём, как вспомнил… Дед снился мне ночью. Наверное, снова в виде призрака, тянущего меня не то в карьер, не то в озеро. Я даже порадовался, что забыл сон, он не принёс бы мне ничего хорошего.

Воспоминания про деда пропитались скорбью и чувством вины; особенно те, что касались последних лет его жизни.

Сначала мы с ним крепко дружили, ходили на рыбалку и купаться на берег моря. Дед почти заменил мне отца-дальнобойщика, хотя мама и злилась на него за то, что решил вернуться спустя целых десять лет. Однако перед смертью он стал обузой, сходил с ума, мы всё чаще не понимали его поведение, не могли поддержать с ним разговор. И я отдалился от деда, будто он попрошайка, а я прохожий, стремящийся обойти его десятой дорогой.

Поддавшись порыву, я полез в рюкзак. Беззвучно расстегнул молнию, косясь в сторону Славы, и достал потрёпанную тетрадку. Дед постоянно что-то записывал. Шутил, что память совсем ни к чёрту, а когда-нибудь захочется прочесть, что с ним произошло раньше. Не знаю, открывал ли хотя бы раз дед ежедневник, которым пользовался в Припяти, в Киеве, но его я и держал в руках.

Блокнот с однотонной заклеенной в нескольких местах скотчем обложкой.

Я открыл страницу, которую пометил желтым стикером. Вверху стояла дата: 27 апреля, 1986 год.

«Ходили слухи. Я узнал великую тайну накануне. Я хотел, чтобы всё было, как раньше. До сегодняшнего дня. До вчера.

Если бы люди не лгали, ничего бы не случилось...

Она до сих пор там. Я не смог её забрать. Конечно, была причина. Они не узнают, что была причина. Так больно. Я хочу умереть. Больно, что они не верили мне. Теперь она уничтожена, ничего не осталось. Они не узнают, что у меня не было выбора. Я оставил её там. Возможно, придёт время, и о ней узнают многие. Надеюсь, меня к тому моменту уже не будет в живых. Я оставил её там. В квартире. Господь прости, я оставил её там!».

Рассказ от 27 апреля разительно отличался от всего, что я прочёл в дневнике. До этого дед размеренно и даже педантично описывал работу учителя физики старших классов, концентрируясь на деталях, которые что-то значили только для него. Но потом он написал страницу путанных эмоциональных признаний, после чего не возвращался к дневнику шесть лет. Я пробежался глазами по строчкам, которые выучил наизусть, и без лишнего шума убрал дневник обратно.

— Доброе утро, — послышалось позади.

Я вздрогнул и оглянулся.

— Привет! Как спалось, как настроение? Что снилось?

Слава щурился сильнее обычного: пришлось прикрыть шторку, чтобы в комнату не попадало много света. Правой рукой он попытался пригладить волосы, но те продолжали забавно топорщиться во все стороны.

— Нормально, — сказал он, медленно выбираясь из уютного гнезда одеял.

— Кажется, мне снился мой дед.

Я бесцеремонно уселся рядом на кровать, пока он приходил в себя, почёсывая переносицу пальцами.

— Твой… дед?

— Я не говорил, что он родом из Припяти? — Слава мотнул головой. — Так вот, он из Припяти. Не ликвидатор, нет, учитель физики. Эвакуировался отсюда после аварии. Но почему-то хватанул столько радиации, что десять лет лечился.

— Учитель физики?

Отбросив одеяло в сторону, Слава нырнул в тапочки и, подойдя к рюкзаку, взял бутылку минералки.

— Думаешь, он мог что-нибудь знать?

— В каком смысле?

— Про Чернобыль! — я округлил глаза.

— Ну, — он медлил. — Не знаю, не обязательно. А он сам тебе что-то рассказывал?

Я посмотрел на Славу. Какой прекрасный момент мне подбросила судьба, чтобы признаться. Дед не рассказывал, но он написал! И запись в его дневнике не оставляла меня в покое с одиннадцатого класса. Я здесь с миссией, и ты должен мне помочь…

Я молчал, пока он не отвернулся, пожав плечами. Что-то буркнул мне про душ и завтрак. Я на автомате ответил, что подожду тут, и, едва за Славой закрылась дверь, упал на его кровать, подложив ладони под затылок. Ну что за идиот? Почему не поделился?! Не пролежав и пяти секунд, я подскочил. Осмотрел кровать Славы. Смятая, скомканная даже, я бы сказал, подушка, обнажённый, без простыни, матрас и одеяло, свисающее с обеих сторон кровати.

Чувствуя себя извращенцем, я встал на одно колено — кровать обличающе скрипнула — и понюхал его подушку. Приятно. Остатки парфюма, шампуня и дезодоранта. Постояв так с минуту, я собрался и отошёл.

Достав из рюкзака карту Припяти, я сравнил её с нашим маршрутом. Город поделён на пять микрорайонов, маленький и компактный. Поэтому экскурсия по Припяти пешеходная, утром автобус высадит нас около знака на въёзде, а вечером заберёт у здания горисполкома. Бывшая квартира моего деда находилась ближе всего к знаменитому колесу обозрения в городском парке. Придётся обойти ДК «Энергетик» — точнее то, что от него осталось, — и добраться до дома одиннадцать по Набережной. Я схватил ручку и поставил жирную отметку на своей карте. Сегодня, любой ценой, я попаду в квартиру деда и раскрою его секрет.

***

Настроение у Славы улучшилось, когда он поел. У меня после завтрака, наоборот — ухудшилось.

В автобусе я не выпускал из рук карту и дозиметр, смотрел на дорогу и не видел перед собой ничего, пытаясь продумать речь для Славы. А потом мой взгляд цеплялся за что-то до чёртиков непривычное, такое, чего не найдёшь в обычных городах, и я мысленно спотыкался. Покинутая школа с глобусами и картами, захламленный универмаг, через окна которого стеллажи проглядывались советские куклы в противогазах, высокие дома с мёртвыми глазницами, выбитыми окнами. На первый взгляд, даже не покойники. Но за каждой такой дырой зияла пустота.

— Сейчас мы посмотрим на «чёртово колесо», потом детский сад и кафе на берегу, — повернулся ко мне Слава.

— А внутрь зайдём?

— Нельзя, опасно, — он снова жевал «Орбит».

— Но сталкеры туда заходят.

— Сталкеры знают, куда идут.

Я тоже знал. Но сначала планировал избавиться от группы и объясниться со Славой. Самое сложное. Ну надо же, мой гид стал проблемой. Точнее, проблемой стал не он сам, а мое нежелание разочаровать его правдой. Таинственного сталкера от и до в моём вкусе.

Я представлял, как Слава на меня посмотрит, когда узнает, что я планировал втянуть его в незаконное приключение. Стоило идти одному, да только страшно! К тому же, меня теперь беспокоили полицейские, которые тщательно проверили на въезде в Припять наши документы. Они записали мои имя и фамилию, а значит, у нас со Славой остаётся в распоряжении только время до конца экскурсии. Если мы не появимся вместе с остальной группой, то станем самыми разыскиваемыми в Припяти людьми, и мой план провалится.

— Слава, а ты когда-нибудь менял экскурсию на своё усмотрение?

— Что? Зачем? — Он склонил голову на бок. — Ты увидишь всё самое интересное, не переживай.

— Я так спросил.

Автобус затормозил у колеса обозрения. На фотографиях оно казалось мне даже величественным, а на деле... Старая бесполезная груда метала. Я традиционно сидел позади, так что пропускал туристов впереди себя. Слава ждал у дверей и вместо того, чтобы дать мне возможность ухватиться за перила, подал руку со словами «давай, держись». Не как девчонке, конечно, но я растаял. Так и стоял около него всё то время, пока Ваня обхаживал свою группу. У всех ли с собой вода, еда, все ли помнят правила.

Я так и не решился подойти к колесу поближе. Моё воображение рисовало красочную картину, как вон те тонкие подпорки не выдерживают и тысячетонная конструкция падает на меня.

Мы добрались до стадиона, издали увидели детский сад. Наверное, я один так пристально смотрел на покорёженные временем строения. В Киеве я живу в десяти минутах ходьбы от садика, и у него такой же кованый забор, как и здесь, такие же лесенки, стенки, бабочки. Даже шины такие же с цветами.

Потом прошлись к дому быта и чуть-чуть не доходя до кинотеатра «Прометей», наконец, избавились от Вани.

И я испытал знакомое чувство — смесь облегчения и скачка напряжения. Без Вани с туристами тут словно дышалось легче. Но в это же время на уши нападала тишина. Тишина — не как отсутствие звука. Тишина, будто хозяйка места, куда мы, наивные гости, зашли на огонек. Я медлил. Шёл не быстро, делая вид, что нога всё ещё побаливает. Секунды бежали, а я оттягивал момент, слушал голос Славы и мирился с тем, что у меня подскакивал пульс, когда он брал меня за рукав (появилась у него привычка буквально водить меня по безопасным тропинкам, следуя показаниям дозиметра; «Припять» я отключил, чтобы отдохнуть от писка).

Под ногами встречался дикий мусор: не обёртки из-под конфет и окурки, а гвозди и проволока. Трава у дороги выросла в человеческий рост. Слава держался подальше от густых зарослей, в которых могло скрываться что угодно. А потом я остановился и приготовился держать удар.

— Слава. Тут рядом дом моего деда. Мне очень надо туда попасть!

За два дня я так и не придумал лучшего способа сказать ему, чем собственно… прямо сказать ему.

Слава запнулся на полуслове: говорил про вертолётные операции над реактором и застыл. Мы стояли посреди Припяти, в окружении коробки из бетонных домов. Никем не слышимые, никем не видимые. Только он и я. Слава хмурился, мял пальцами собачку молнии.

— Так, — кивнул он, подошёл ближе, заглянул мне в глаза. — Квартира твоего деда. Но там уже ничего не осталось, ты же понимаешь? Все дома давно разграблены, и ходить туда запрещено. Извини, Александр.

Какое многообещающее начало, и что потом?

— И ты меня извини. Но я туда пойду.

— Секундочку, — он переменился в лице. — Я за тебя отвечаю. И я не отпущу тебя в квартиру деда только потому, что тебе так захотелось.

— У меня есть причина, ладно? — Я хлопнул ладонями по карманам джинсов. А потом цепко ухватился за его предплечья. — Он оставил сообщение.

— Ну что ж. Мне жаль, что тебе не доведётся его прочесть.

— Слава. Прости, пожалуйста, что я соврал. Я не хотел врать конкретно тебе. Мне просто нужен был гид, который бы провёл меня в зону, чтобы я попал вот сюда! — Я указал пальцем на дом справа от нас. — И смотри, он ведь правда близко! В чём проблема? Об этом никто не узнает, мы сходим туда и вернёмся!

— Оттого, что никто не видел, как в лесу упало дерево, оно на место не встанет. — Слава скрестил руки на груди. — Я пытаюсь сказать, что нарушение правил не перестаёт быть нарушением, если никто не увидит.

— Но для тебя не в первый раз!

— И что? Господи, ты поэтому мне позвонил?

— Нет! Да, — я сложил руки, будто в молитве. — Всего пятнадцать минут. И мы об этом не вспомним. Обещаю слушаться.

— Ты уже обещал меня слушаться и уже нарушил обещание.

Как будто в БДСМ-клуб попал, ей-богу. Я прикинул, что смогу убежать от него. Я выше ростом, шаг у меня длиннее, а ещё регулярно участвую в соревнованиях по лёгкой атлетике. Но что потом делать? Если ты убегаешь от полицейского, ситуация особо лучше не становится. Так и мне не хотелось убегать от Славы. Оставшись со мной, он станет союзником, а если я брошу его, он, скорее всего, пойдёт на КПП, рассказывать, какой я жуткий тип.

— Давай я пообещаю, что буду слушаться ещё раз. Но не просто так, пообещаю, — я осмотрел свои руки, порылся в карманах и вспомнил, что у меня на воротничке куртки прикреплён орден «Участника ликвидации последствий аварии на ЧАЭС». Крестообразная медаль со схематически нарисованным альфа-, бета- и гамма-излучениями. Я снял его с себя и показал Славе на раскрытой ладони. — Пообещаю на этом ордене. Дед его, между прочим, очень ценил.

— Ты говорил, что он не был ликвидатором.

— Да, не был, — сразу же подтвердил я. — Он привёз его позже. Сначала орден принадлежал его другу из Чернобыля. Он умер и оставил его деду.

Слава хмыкнул.

— И ты носишь орден мертвого ликвидатора на воротнике? — Он шагнул в противоположную сторону.

— Эй, эй, стой, — я кончиками пальцев дотянулся до его руки. — Обещаю. Мне хватит двадцать минут в той квартире. Я найду то, что мне нужно, и мы уйдём.

— То, что тебе нужно?

— Я же говорю, послание! Мама сказала, что дед будущим поколениям, — убеждал его я.

И чувствовал себя самым мерзким человеком на земле. Потому что врал. Мама не упоминала о послании. Дед вообще не хотел, чтобы я сюда возвращался, отговаривал даже от таких мыслей. Он считал Припять гиблым местом. Не из-за того ли, что пережил перед эвакуацией? Подозрительные записи от 27 апреля наталкивали на размышления. В тот день его вывела из себя вовсе не авария, он узнал кое-что ещё и оставил у себя в квартире намёк. Так мне казалось! Может быть, мой отец хотя бы один раз оказался прав, и в Чернобыле произошло нечто странное?

— Слава, Славуничка, пожалуйста…

— Стоп. — Он отстранил мои руки от себя, взяв за кисти. — Никогда меня так не называй. Никогда.

***

Мы свернули с проспекта Ленина и пошли в сторону набережной. Слава со мной не разговаривал. Если его дозиметр начинал пищать, то я останавливался, ждал, какое направление он выберет дальше, и по пятам шёл за ним. Я извинялся, даже попытался в знак моей глубочайшей благодарности прицепить ему на куртку значок, мол, когда выполню обещание не создавать Славе неприятности, тогда и заберу. Но едва не получил по носу, а орден остался при мне.

Ладно. Налаживанием отношений со Славой я ещё займусь вечером, а пока моим главным заданием оставался визит в квартиру деда. Он жил на четвёртом этаже. После развода с бабушкой оставался холостяком. Одну комнату использовал в качестве спальни, а в другую сгружал хлам, который ни выкинуть, ни использовать.

Я прокручивал в голове слова Славы о том, что квартиру разграбили. Я и раньше об этом думал. Но надежда, зараза, заставляла поступать нелогично. Например, верить, что дед нашел способ передать мне информацию через тридцать лет, что ответ ждал меня в квартире.

— Сюда?

— Да, дом правильный, я видел фотки. Раньше.

Многоэтажка показалась в полный рост после того, как мы обошли высокий дуб. Дикие заросли, мох на дверях подъезда и металлическая табличка со словами «Наш дом — нам его и беречь». Слава вошёл первым, придержав для меня скрипучую дверь. Мы попали в тёмный подъезд, начали подниматься по ступенькам вверх, обходя горы хлама, железа и тряпок.

Слава взял из рюкзака маску с перчатками и хлопнул меня ими по груди, без слов давая понять, что я должен надеть. Его молчаливость действовала мне на нервы, но я, как послушный мальчик, которым обещал быть, надел их без пререканий.

— А тебе не нужна защита? — спросил я. Он не ответил. — Понятно. Ты решил со мной не разговаривать. Обиделся, да? Но если ты обиделся, почему пошёл? То есть, пойми меня правильно. Я благодарен. Но почему ты молчишь?

— Номер квартиры какой?

Я остановился.

— Тридцать четвертая.

— Ясно. Видишь под ногами мох? А на стенах грибок? — Кивнул. — Не наступай и не касайся.

— Понял. Спасибо. Ничего больше не хочешь добавить?

Мы задержались у выпотрошенного электрического щитка, осторожно переступили распавшийся почтовый ящик, и преодолели ещё один пролёт.

Квартира деда находилась слева. Слава взялся за ручку, дверь распахнулась, а остатки замка чуть ниже почти неприлично вывалились наружу.

Слава повернулся, указав на маску.

— Да, понял я, понял!

Он протиснулся в коридор, а я следом. На полу длинного узкого помещения валялись отставшие обои серого цвета и деревянная балка. Славе пришлось перепрыгнуть через неё, чтобы пройти дальше. Воняло внутри, как из мусорного ведра, выдержанной сыростью и вековой пылью.

Он впереди ступал по голому бетону, дозиметр пищал. И меня пробрало предвкушение неизвестного. Я гадал, много гадал, что же оставил дед в своей Припятской квартире, чтобы потом вспоминать о ней с таким сожалением. Мне казалось, речь идёт о чём-то важном. Для него или для истории. И только сейчас мне пришла в голову мысль, что дед оставил в квартире что-то опасное. Если Слава из-за меня пострадает, я себе не прощу такую беспечность.

Дед отказывался говорить о том дне, несмотря на то, что я находился рядом на протяжении стольких лет. Мне остались лишь записи в дневнике. Странные записи. Дед эвакуировался из Припяти с уверенностью, что вернётся сюда через пару дней. Тогда же все так думали? Почему же он так переживал? Мог ли знать учитель физики что-то важное?

— Ты ищешь конкретное место?

— А? — Я пробирался вслед за Славой, но и в половину не так ловко, как он. Там, где мой гид перепрыгнул деревянную балку, я умудрился едва не порвать джинсы о гвоздь. — Честно, нет, не конкретное, — моргнул я, словно выходя из транса.

— Тогда я искренне не понимаю, что ты собираешься обнаружить. Тайников тут особо не напрячешь, — сказал Слава, толкнув двери в комнату.

Мародёры побывали внутри. В здоровенной комнате, скорее всего, гостиной, устоял двухстворчатый шкаф и распотрошённое кресло. Наверное, ковры и технику отсюда вынесли ещё на заре зоны отчуждения. Осторожно коснувшись обивки кресла, будто она мне чем-то угрожала, я застыл. Нашёл пальцами порезы на ткани и проник в перчатке внутрь. Глубже. Везде пустота.

— Даже здесь они что-то искали, — констатировал я, показывая Славе.

— В том-то и суть, Александр, мародёры и воры ищут запрятанные сокровища.

Я стащил с себя маску, оставил её на шее, дозиметр Славы больше не пикал. Вот я и оказался в месте, которым бредил столько времени. Я даже, кажется, понял, почему дед не желал возвращаться сюда мыслями. Он бросил жильё и на протяжении тридцати лет со стороны наблюдал, как его дом, его вещи, даже серые обои, застелившие пол, становились достоянием общественности. Кому из нас будет приятно, если к нему в дом пожалуют толпы зевак любоваться разрушениями и горем?

— Мы ещё не посмотрели всю квартиру, верно?

Не дождавшись ответа, я вышел из комнаты, толкнув следующую дверь. В помещении ровно посередине, как будто специально измерив расстояние от стен, кто-то сгрузил кучу детской обуви, красные туфельки, белые босоножки, сапожки с мехом. И я так и застыл на пороге, не зная, что делать дальше. Меньше всего ты ожидаешь увидеть детские вещи в квартире деда-холостяка.

— Слава, иди-ка сюда! — позвал я. Тишина, прерываемая мерным скрипом окна на кухне, нагоняла на меня жуть.

— Что случилось?

Он вынырнул из-за двери, и я махнул в сторону моей находки.

— Мог кто-то, не знаю, принести вещи сюда специально?

— Теоретически всё возможно, но зачем?

— Вот и я не знаю, зачем. Но у моего деда была только одна дочь. И когда бабушка Света от него уходила, она забрала все детские вещи.

Слава пожал плечами, держа руки на поясе.

— Есть… предметы, которые сталкеры носят с места на место, — косо улыбнулся он. — Но я не слышал, чтобы кто-то переносил обувь.

— Ладно. Да, это было бы чертовски странно. И даже крипово.

Оставалась только кухня.

Я на цыпочках пробрался туда, стараясь не наступать на разломанную пластмассовую полку, скорее всего, из холодильника. На кухне меня ждало, наверное, наиболее сильное потрясение. Зайдя внутрь, я уставился на дерево, которое, по первому впечатлению, вросло в стену. Поморгав пару секунд, я различил основание ветки в окне.

Каштан разросся и стал частью кухонного интерьера. Кроме него здесь валялась электрическая плита. Перевёрнутая и ржавая. Не особо хотел её касаться. Я даже подумывал остановить Славу, который обошёл меня и заглянул внутрь металлического ящика.

И я точно не ожидал, что он удивлённо приподнимет брови.

— Что там? — я чуть подался вперёд, но все ещё держался рукой за косяк двери.

Слава протянул руку внутрь печки и показал стопку бумаг. Желтые газеты, тетради, наверное, учеников из восемьдесят шестого. И свернутые письма без конвертов.

— Может быть, они адресованы тебе, то есть потомку?

Я приоткрыл рот, вытаращившись на стопку в руках у Славы.

Неужели он обнаружил письма, в которых дед описал произошедшее? Да, оставить их было бы логично. Так, я призвал себя успокоиться и перестать гадать. Я даже шага не сделал. Оцепенел. Если бы Слава не заглянул в духовку, я бы ушёл отсюда ни с чем. Вместо того, чтобы выхватить у него письма, я обнял его самого, прижав протянутую руку со стопкой к его груди. Письма никуда не денутся. Не теперь. И благодарить надо Славу. Моего гида!

Он от неожиданности оступился, раскрошив под подошвой стекло.

Но я продолжал жаться ближе, сцепив руки на спине.

— М-м-м, Саша? — тихо позвал Слава. — У тебя всё хорошо?

Я сделал шаг назад, не отрывая рук от его плеч.

— Конечно! Все прекрасно. Но как удачно ты заглянул в ту печку, потому что я туда заглядывать не собирался. То есть я мог облажаться, хотя вот они письма… А я припёрся сюда ради них, но если бы не ты… Одним словом, спасибо!

— Я понял и… Принимаю твою благодарность, только отпусти, — он хлопнул меня по запястью и отстранился, после того, как я ослабил хватку.

— Да, конечно.

На бледных щеках Славы проступил румянец, я заметил это, забирая у него письма.

— Но ты не имеешь права вывозить их из зоны. Так что… придётся читать здесь.

Я присел на подоконник, положил стопку рядом, оставив в руках одно письмо. Я посчитал до трёх, прежде чем углубиться в историю. На бумаге остались разводы, грязь и пятно от жирной еды. Развернув его, я тут же узнал почерк деда, прочитал первую строчку и нервно рассмеялся.

«Дорогая, Люба»?

— Оно адресовано... Не мне, — произнес я вслух.

— А кому?

— Любе, — вяло ответил я. Мой взгляд скользил по исписанному листку. «Ни дня без тебя прожить не могу», «хотел бы поговорить с тобой», «уверен, наступит время, когда между нами не будет никаких преград». — Это… любовное послание. Писал мой дед, я узнаю почерк, но остальное…

— А другие письма?

— Нет, это не те письма, здесь личное.

Без особого энтузиазма я открыл следующее, «Милая моя Люба! Я хочу показать тебе весь мир!», последнее в пачке, «Дорогая Любовь. Ты можешь на меня положиться, всегда!» и отбросил их на стол. Даже слишком небрежно, как для писем, написанных дедом. Что ж, в дневнике он описывал личную драму? Ни больше ни меньше. Наверняка, после эвакуации он не видел эту Любу, поэтому и написал, что оставил её в Припяти. Я почти поверил в это. Но вспомнил, что дед написал ту страницу не после эвакуации, а в Припяти. Ещё до того, как покинул город, он с чем-то попрощался.

И страдал из-за лжи и горькой правды.

— Я сфотографирую их, хотя бы это разрешишь сделать?

— Да, — Слава теребил рукой пуговку на кармане. — Я буду… рядом.

— Да уж будь добр, будь, — хмыкнул я ему вдогонку.

Я сделал сорок три фотографии и запрятал телефон во внутренний карман. Оглянулся по сторонам и вместо того, чтобы уйти, начал обыскивать кухню по второму кругу с ожесточённой решительностью что-то найти. Что угодно! Я обследовал печку, вернулся во вторую комнату, покопался в куче детской обуви и окончательно дорвал обшивку в гостиной.

Но ни-че-го не нашёл.

Слава ждал меня в подъезде. Едва ли он что-то заметил. Я мог бы ещё задержаться в квартире. Я же так долго стремился сюда попасть. Она деду принадлежала. Мёртвому деду. Но я не видел в разворованной квартире ничего от него. Ничего, что бы напоминало о нём. Только письма доказывали, что он когда-то здесь жил.

Глава 3 Дождь снаружи, дождь внутри

Шли обратно почти не разговаривая, переступали через трещины в асфальте. Каждый думал о своём. Слава даже не пытался рассказывать о Припяти. А я бы и не стал слушать. От Набережной мы вернулись к зданию городского совета, уселись на бетонные ступеньки напротив испорченного временем фонтана и не сговариваясь решили ждать, когда вернётся автобус.

Итак. Лично меня дед сюда не звал, те письма имели ценность только для Любы.

Я и без запрета Славы не собирался брать их с собой. Письма написаны моим дедом, но не мне. Какой-то женщине. И их история, их чувства принадлежали только им двоим. Я даже ощущал небольшой стыд за то, что прочитал их (хоть и не от корки до корки). Как бывало со старшими родственниками, я не представлял и деда в романтических отношениях. Потому что при моей жизни он превратился в утомлённого и прагматичного старика. Казалось, ему чужда любовь, он даже не вёл себя страстно ни разу. Ведь бывают же пары спокойные, уравновешенные. Бабушка редко говорила об их совместной с дедом жизни, и как раз таки о наличии огня любви она не заикалась.

Теперь получалось, что после развода дед полюбил другую женщину. Почему же они не остались вместе, а только писали друг другу письма? Ещё и куча детской обуви. Как давно она там появилась? Имел ли мой дед к ней отношение? Сама по себе она выглядела странно.

И Слава тоже пристально смотрел на туфельки и сапожки.

Судя по всему, тайны, которые он хранил, унесены в могилу.

Я достал смартфон: связь в Припяти проскакивала время от времени, интернет вообще оказался неуловимым. Но я всё равно зашел в твиттер, пытаясь обновить ленту. Разочарование заполняло мою голову. Столько себе возомнил, выдумал историю, убедил себя, что найду что-то важное. Несостыковки, конечно, оставались, но кроме квартиры деда я не имел других подсказок. Теперь вернусь домой, положу дневник на полку, где и хранил его дед, и не буду больше вспоминать об этом.

Зато я познакомился со Славой, чему он, наверное, уже и не рад. Но мне он нравился. И как парень, и как человек.

Я изучил его позу: ноги одна на другой, руки на коленях, полный игнор. Интересно, о чём он думал? Молчали мы, конечно, не напряжённо, но я хотел большего, поэтому поднялся и встал напротив него. Единственного приятного воспоминания, которое у меня останется после посещения Припяти.

— Что? — Слава заговорил первым.

— А чем ты ещё занимаешься кроме этого?

Я обвёл рукой видимую часть города. Слава секунды три не двигался, а потом поманил меня к себе, будто собирался что-то прошептать на ухо. Тут же никого нет, кто мог бы подслушать. Но я всё равно покорно сделал шаг и положил руки по обе стороны от его коленей. И тут же ощутил тепло от его тела.

— Толкаю наркотики на Киевском вокзале, ну и держу парочку проституток, — сказал Слава. Я в шоке отстранился, заглядывая ему в лицо. Но прежде чем я даже попытался оценить правдивость его слов, натолкнулся на скрытую улыбку.

Сжатые губы в попытке не рассмеяться и морщинки у карих глаз.

— Смешно, браво, — я похлопал его по бедру, — если бы где-нибудь существовала премия на самую тупую шутку о себе, то ты бы её получил.

Он рассмеялся уже открыто, широко раскрыл от удивления глаза, впервые с тех пор, как мы встретились. Почти пристыдил меня без слов за такой резкий выпад.

— Серьёзно?

— Нет, шучу, — я скорчил гримасу, отступая.

— Ну что ж, вынужден тебе сказать, Александр, что если бы где-то существовала премия на самый дурацкий ответ на тупую шутку, то…

— Я понял, понял, можешь не продолжать, умник, — я махнул на него рукой.

— Но я всё-таки продолжу…

— Нет, всё-таки не стоит!

— Я настаиваю.

— Ну тогда говори, — я нарочито ему поклонился. И Слава завис. По крайней мере, он так ничего и не сказал, когда я умолк. — Ну, что?

И снова в попытке не рассмеяться он забавно поджал губы.

— Сбил меня с толку!

— Во как я умею, — я уселся рядом с ним. — И всё же? Расскажи что-нибудь о себе, — и ткнул его сжатым кулаком в ногу. — Это не сложно. Я из Киева, живу с родителями, учусь на юридическом. В студсовете состою, — добавил я хвастливо. — Теперь ты. Пока я знаю только то, что ты тоже из Киева. Где ты учишься? Или работаешь?

Он сморщил нос:

— К чему этот официоз?

— Ладно, хочешь, я угадаю? — я прихватил Славу за плечо. — У тебя есть жена… и трое детей?

— Угадывать ты долго будешь, — скривился он.

— Значит, жены и детей нет. Ты студент?

— Ты у меня спрашиваешь?

— Ну да.

— Ты же вызвался сам угадывать, — устало произнёс Слава.

Он посмотрел на часы у себя на запястье и как по команде вдалеке послышался узнаваемый гул автобуса. Определённо нашего, другие тут не ездили.

— Некоторые вещи надо обязательно спрашивать, — подмигнул я.

Он не уточнил, что я имел в виду. Но это, наверное, к лучшему. Вряд ли бы я прямо сейчас решился поинтересоваться, по мальчикам он или по девочкам.

На обратной дороге в экскурсионном автобусе все говорили о семьях. Слава сидел в наушниках, а я сделал вид, что уснул, набросив на голову капюшон. Сам того не желая, я узнал кое-что новое о своей семье. И Слава тоже. Наверное, он считал меня идиотом. Парень, ничего не знающий про зону, просит экскурсию в ЧЗО, а затем обманывает гида. Оказывается, у него идея фикс — найти послание от умершего деда. Но вместо послания он находит любовные письма и соглашается, что фиговая у него оказалась идея. М-да, портрет вырисовывался не очень хороший.

И как теперь объяснить и, главное, доказать Славе, что доставлять неприятности я как раз хотел меньше всего?

***

На второе моё утро в Припяти пошёл дождь.

Я приоткрыл один глаз, наблюдая за размытыми очертаниями неба. Вот теперь девчонки, два дня маявшиеся радиоактивными дождями, точно никуда не пойдут. Впрочем, я, наверное, тоже. Бронирование пятидневного тура оказалось ошибкой, мне хватило и сорока восьми часов, чтобы все выяснить. Натянув одеяло повыше, я перевернулся на другой бок, надеясь увидеть спящего Славу. Поваляться бы в постели еще хотя бы минут тридцать. А потом пожелать ему доброго утра и принести из кафешки на первом этаже что-нибудь съестное. Почти завтрак в постель был бы…

Посмотрев, я застыл, потому что Слава не спал.

Он сидел на своей кровати в полуметре от меня, полностью одетый, в майке и штанах. На одеяле лежал дневник деда. И мой мобильный. Откуда у Славы дневник, если я запрятал его в рюкзак?!

А телефон оставался на тумбочке!

— Слава? — осторожно поинтересовался я, всё ещё не веря, что он взял мои вещи, и приподнялся на локте. — Что случилось?

— Кое-что, — кивнул он, знакомя меня с ещё одной присущей ему эмоцией. Он волновался. Вау, он умел волноваться. Не непробиваемая скала, не железный человек. Обычный парень. Правда, такой ли уж обычный, если взял и влез в мои личные вещи? — Я могу подождать, пока ты проснёшься, придёшь в себя. Может, дать тебе чаю из термоса?

— Нет, — отрезал я, опуская ноги на холодный пол. Со второй попытки попал в тапочки. — Рассказывай сейчас.

Если он прочёл дневник, значит, узнал правду, узнал, почему я отправился в квартиру деда. А про то, что он нашёл в телефоне, я вообще промолчу. Но ведь он не имел никакого права вот так вторгаться в личное пространство.

Любому другому я бы уже руки вырвал за такое свинство!

— Я видел, как ты обыскивал комнату, — начал он. — Я вышел, и ты, уже найдя письма, всё равно продолжал что-то искать. Это меня насторожило.

Я сидел напротив него, постукивая правой ногой.

— Извини, что взял дневник. Но я уже не знал, что думать…

— А спросить ты не подумал?

— А что бы это дало? Весёлый мальчик, который гордо рассказывает, что он в студсовете, но не может толком объяснить, зачем ему сдалась та квартира, — Слава слез с кровати и вручил мне телефон, положив его на раскрытую ладонь. — Ты не сказал правду. Я подумал, что, — он скрестил руки на груди, встав в защитную позу, — ты можешь навредить ЧЗО, а разговорами этими только отвлекаешь моё внимание.

— Тоже мне охранник ЧЗО. И чем бы я мог навредить этой пустоши? — нервно рассмеялся я.

— Позволь мне объяснить.

Я облокотился о кровать, лёг на бок.

— Давай, валяй.

— Ты мог быть мародером, мог охотиться за зверьём, да мало ли. За столько времени я повстречал здесь очень много стрёмных типов. Мне жаль, что пришлось залезть в твой рюкзак. Правда, жаль. Но я делал это по соображениям безопасности, — закончил он, выпятив подбородок. Я крепился, крепился, а потом коротко хохотнул. Выдохнул разом весь воздух из лёгких. Кто так изъясняется? По соображениям безопасности? Смех, да и только.

Когда я увидел у него в руках дневник, тоже задумался, а не свела ли меня судьба с сумасшедшим? Все оказалось прозаичнее, но… Оставался еще один вопрос.

— А что насчёт этого? — я поднял повыше смартфон.

— Ты мог бы и пароль ставить, — парировал он.

— Чего? — На этот раз я фыркнул уже от возмущения. — Так люди не делают, Слава. Не влезают в чужой телефон, а потом не говорят, что, мол, надо было ставить блокировку! А ну живо рассказывай, зачем его взял?

Я стремительно встал и оттеснил его к стене. Слава с тихим «ладно, ладно» позволил прижать его к обоям.

— Я хотел кое-что проверить. Помнил, что ты фотографировал те письма на телефон.

— И зачем тебе сдались фото тех писем? — Спросил я, внутренне холодея. Если он залез в фотографии, то он точно увидел. Сто процентов увидел. И даже вот так спокойно разговаривал со мной после этого? — Что ты хотел проверить?

— Дашь мне пройти к тумбочке, чтобы показать?

Я в один шаг отступил в сторону.

— Хорошо. Я прочитал дневник. И, как я понимаю, ты уверен, что твой дед оставил что-то в квартире, верно?

Кивнул ему в ответ.

— Но в квартире мы уже побывали. Там ничего нет. Сначала я подумал, что это связано с письмами... Но одна деталь, — он хаотично перелистывал дневник в поисках чего-то, на что я определенно не обратил внимания. Все остальные страницы кроме той самой, я читал от силы два раза и очень давно.

— Он оставил в зоне что-то до момента эвакуации.

— Да! — Слава наставил на меня палец, продолжая перелистывать тетрадь другой рукой. — И я предположил, может быть, ты не там искал? Иди сюда.

Я заглянул в дневник из-за его плеча. Слава поднял его и ткнул пальцем в запись внизу страницы. На полях я разглядел адрес.

— Улица Огнева, двадцать шесть, квартира шестнадцать? — вслух прочитал я. — И что?

— Тебе этот адрес не кажется знакомым?

— Да нет. Мама как-то сказала, он киевский.

Слава пристально на меня посмотрел, а потом поднял голову к потолку и попросил:

— Дай мне свой телефон.

— И что ты там хочешь… Ещё найти?

— Как можно так невнимательно читать письма, Александр? — спросил он, снимая блокировку. Затем нажал на окошко камеры и начал пролистывать сфотографированные письма. И чем дальше он продвигался, тем напряжённые я дышал ему в ухо. — Прочитай адрес, кому они предназначались.

Я вырвал у него телефон, по-прежнему не понимая, к чему он клонит.

— Огнева… Двадцать шесть.

— Я пересмотрел дневник, тут почти на каждой десятой странице повторяется адрес, разными ручками, в разное время, — продолжал Слава. — И письма. Скорее всего, по Огнева жила Любовь. Но почему он не отправил ей письма?

— Огнева в Припяти?

— В Припяти, — Слава засунул руки в карманы. — В десяти минутах ходьбы от дома твоего деда.

— Ясно.

Я бросил дневник на покрывало, рядом с телефоном, и потёр затылок в растерянности. Что это вообще значило? С каким умыслом Слава рассказал мне про Огнева? Тайн становилось больше. Придётся, наверное, отправиться на Огнева и заглянуть в квартиру Любы. Но перед этим прочитать письма. Вдруг найдем там намеки? Потому что в истории одно с другим не вязалось, что-то деда волновало десять лет, вот он и кидался к дневнику и выписывал адрес своей любимой. Но неужели так на него повлияло банальное расставание? Кем приходилась деду Люба, отправлял ли ей он письма или только писал и оставлял, в надежде однажды набраться смелости?

— И что думаешь? — спросил Слава.

Пока я неподвижно стоял у кровати, он успел достать из сумки бутерброд в прозрачной пленке. Один из тех, что продаются этажом ниже в столовой. Комната наполнилась ароматами копчёной колбасы и лука.

— Я бы хотел туда сходить, — признался я.

— Думаю, ты должен.

— Ого, как.

— Ну, странная история с этим твоим дедом. Как, кстати, его звали?

— Игорь Петрович Кульчицкий.

— Я тебе тоже взял, на тумбочке, — Слава указал пальцем на кусок пирога с яблоком, обвёрнутый в такую же плёночку, и продолжил поглощать бутерброд, не замечая, что крошки сыплются мимо тарелки. — Чай будешь?

— Кто ты такой, и где Слава? — приподнял бровь я.

— Я тоже о тебе сегодня многое узнал, — парировал он.

Я наблюдал за его размеренными и спокойными, даже успокаивающими движениями. Достать нашу посуду, открутить термос, понюхать чай и налить каждому на два пальца неполную чашку. Я еще в первый день заметил, что Слава бережёт термос гораздо больше, чем другое имущество. Постоянно бегал в столовую за кипятком. Если бы не Слава, то нам бы пришлось спускаться на первый этаж, чтобы что-то поесть, и покидать уютную комнату.

— Ты сказал, что хочешь пойти в ту квартиру, — заговорил Слава.

— Я знаю, что хочу туда пойти. А что насчёт тебя?

— Не люблю бросать дела на полпути.

***

Прелесть личного экскурсовода в том, что докладывать о своих желаниях приходится только ему. И не важно, чего хотят другие. Ванины туристы в девять, в плащах и с зонтами, выстроились у гостиницы. Мы со Славой видели их нечеткие очертания. Ну, а сами решили никуда не идти, дождаться более благоприятной погоды, чтобы проскользнуть в квартиру по улице Огнева. О ней мы говорили всё утро и планировали проговорить оставшееся до отдыха время.

С тех пор, как Слава перестал подозревать меня в браконьерстве, он стал гораздо более приятным собеседником. Даже согласился поужинать со мной в комнате в качестве извинений за своё свинское поведение. Я повторил ему про свинское поведение несколько раз, чтобы вызвать стыд или хотя бы что-то подобное. Ну, а ещё я поблагодарил его за то, что воспринял мою историю серьёзно.

Не ожидал, что всё повернётся вот так! Слава в курсе дела доставлял мне гораздо меньше хлопот, чем Слава, не знающий ничего.

Я проникался к нему тёплым чувством благодарности, расставляя одноразовые тарелки со столовской едой. Будем ужинать без телевизора и без интернета, только он и я. Я предложил Славе переместиться на мою кровать, поближе к окну, уселся около подушки, он с другой стороны, а между нами на подносе в тарелках лежали четыре отбивных, помидоры, огурцы и несколько кусочков хлеба. Я наколол на вилку свою и показательно застонал от удовольствия. Одними бутербродами сыт не будешь, а отбивная хотя бы немного напоминала еду, которую готовила мама.

— Может быть, Люба умерла? — начал высказывать я очередную теорию. — Прикинь, она была пожарной или каким-то медиком. И контактировала с… с радиацией или находилась рядом с реактором. Или на станции работала! — я указал вилкой на Славу. — И, смотри. У неё начала развиваться лучевая болезнь, и дед понял, что ей конец. Поэтому и написал, что оставил её в Чернобыле. Как тебе?

Слава отломил кусок хлеба и, положив в рот, начал медленно жевать.

— Неплохая теория. Но не без недостатков, — услышав его, я закатил глаза. Высказав пять или шесть предположений, я каждый раз натыкался на идентичную реакцию. — Я хочу сказать, если он её любил, вряд ли бы бросил умирать. Даже у пожарных, которые держали в руках графит из реактора, буквально, лучевая болезнь развивалась, кажется, неделю. Или даже две.

— Угу, — закивал я.

— Я хочу сказать, — повторил Слава, — что он бы поехал за ней в Москву. В то время в Москву отправляли всех тяжёлых пациентов, кто получил приличную дозу. А двадцать седьмого числа он уже покинул Припять.

— Чёрт возьми, ты прав. Если бы он поехал за ней в Москву, он бы не написал, что оставил её в Припяти, — я доел первую отбивную. — А если он не поехал в Москву, значит, не так сильно и любил, верно? И к чему тогда эти письма?

— Об этом я и говорю. С другой стороны… Любовь бывает разной.

— Что ты знаешь о любви? — кокетливо спросил я.

Слава даже покраснел — я видел, как его рука на подносе дрогнула. А ведь так хорошо говорили. Будто у нас свидание. Я на таком ни разу не был. Опасался, что кто-нибудь заметит мои неоднозначные жесты к парню, боялся, что ничего не выгорит, и никуда не шёл. Познакомиться с кем-то для секса у меня тоже не получалось. Пару раз вечером я искал парней, описывал себя, даже интимными фотками обменивался, а на утро смотрел на переписку и смеялся: ну чем ты думал, Саша, ты же всё равно никуда не пойдешь, не отдашься незнакомому парню! Наши посиделки со Славой казались мне самым реалистичным вариантом свидания. И здесь нас не видел никто.

Невидимая черта, которая пролегала между нами со Славой и остальными, между Припятью и заселёнными городами, давала мне смелость вести себя так вызывающе.

Доев вторую отбивную, я улегся на постели, положив голову рядом с его коленом.

— Ты помнишь свои мысли после первого визита в Припять? Мне интересно, насколько они совпадают с моими, — я посмотрел на него снизу вверх.

— А твои какие?

Я показательно вздохнул. Уставился в потолок, небрежно побеленный бог знает когда.

— Ох, Слава. В первым день я был просто в шоке. Я… — взглянув на него, я вытянул руки вперед, струхнул ладонями, разжимая кулаки. — Ну серьёзно. Мы бродили по кладбищу. По кладбищу старой жизни незнакомых мне людей. И да, это любопытно. Интересно, правда, если не думать о своём скотском поведении.

— Да ты моралист!

— А это плохо?

— Только где пряталась твоя совесть, пока ты меня обманывал?

— Ой, да ну хватит уже! — Я положил руки под голову. — Рассказывай теперь свою историю.

Слава доел кусочек хлеба, так и не притронувшись к мясу.

— Я поехал в Припять в восемнадцать, вместе с однокурсниками. Провел здесь один день, сделал две сотни фотографий.

— И всё?

— А что ещё?

— То есть ты не бредил Чернобылем с десяти лет, не пересмотрел все документальные фильмы и не учишься на физика-ядерщика?

— Боюсь, что нет, — фальшиво-расстроенным голосом сказал он.

— Ладно, так когда произошло счастливое событие?

— Какое ещё счастливое событие?

— Ну, когда ты влюбился в Чернобыль? — я дотянулся до его колена рукой и сжал. Слава дёрнулся от неожиданности и попытался отстраниться. Но я крепко держал.

— Отпусти. И ни в кого я не влюблялся.

— Но ты же вернулся сюда однажды, верно?

Он с усилием разгибал мои пальцы, а я продолжал щекотать его другой рукой. Смеялся, наблюдая, как он надул губы, сам того не замечая. Из-за возни опрокинулась и упала моя тарелка с мясными крошками, покрывало скатилось в трубочку, а Слава оказался на спине.

— Ну, рассказывай!

— Отпусти и расскажу.

Я отступил, побоялся, что выведу его из себя, поэтому первым прерывал нашу зрительную дуэль и убрал руку. Слава с облегчением выдохнул, помассировав колено. Теперь я сидел напротив него. Мне стоило огромных усилий держать руки при себе.

— Я жду.

— Я сам не знаю, почему вернулся сюда. Спустя два года я залез в папку на компьютере, пересмотрел фотки и подумал, надо вернуться. Надо вернуться, чтобы ещё раз там побывать. Будто меня что-то тянуло. Я знаю, это звучит довольно неубедительно, и даже странно…

— Может тебя звал дух Припяти.

Слава замер.

— Кто-кто? — со смешком спросил он.

— Вот ты издеваешься, а я верю, что у каждого города есть свой дух. И дух Припяти, видимо, на тебя запал, вот он…

Слава от души зарядил мне подушкой по животу. Уже второй раз, между прочим. Я рассмеялся, схватил покрывало, и попытался набросить его на Славу. Мы катались по кровати туда сюда, спутываясь руками и ногами. И я чувствовал себя таким счастливым. Сейчас. Потому что мы со Славой сходили с ума. И кожа начинала гореть в тех местах, где он её касался.

Глава 4 Любовь и не только

Моя мама, научный сотрудник, помешана на правде и истине. Она верит только в то, что реально доказать, а то, что доказать нельзя, считает второстепенным.

Если я говорю ей, что суп пересолен, она отвечает: «это ты так думаешь» и пускается в объяснения, что рецепторы вкуса у всех работают по-разному. Мы с папой уверены, что мама не хочет признаваться в своих ошибках, но оба соглашаемся с тем, что способ этого не делать выбрала она интересный.

— Мама пыталась отучить меня от оценочных суждений, но бесполезно, — продолжал говорить я, пока автобус переваливался с земляной дороги на асфальтированную, припятскую. Мы только что пересекли дозконтроль и снова вернулись к прерванному разговору. — Я так считаю: если у человека не будет своего, пускай субъективного, мнения, то что он из себя представляет?

Слава проигнорировал тот факт, что я держал руку на спинке сидения и иногда касался его плеча.

— Как тебе сказать… Я считаю, что всё-таки нужно стремиться к объективному восприятию.

— Вот видишь, у тебя есть своё мнение на объективность.

— Но объективность, она ведь…

— Важна не реальность, а то, чтобы она подходила нам. Ну, взять хотя бы мамин суп. Мои субъективные рецепторы говорят мне, что суп слишком солёный. И мне, я тебя точно уверяю, не станет лучше от осознания того факта, что он не солёный на самом деле, — автобус подпрыгнул на кочке, и я навалился на Славу. — Извини, чёртовы дороги! — отодвинувшись, я вернулся на своё место.

— Может быть, в вопросах вкуса субъективность и можно ставить во главу угла, — серьёзно произнёс Слава, — но в науке, например, истина дороже всего.

— И в отношениях, — закивал я.

— И в отношениях.

— Важно знать правду, а не успокаивать себя, например, тем, что она тебе не изменяет, ага? — я вернул ему скромную улыбку.

Со вчерашнего вечера мы беседовали обо всём на свете. Меня завораживало общение с ним. Слава, конечно, бесил меня время от времени своей занудностью, но его внимательность ко мне сглаживала острые углы. Слушать он правда умел, но о себе рассказывал неохотно. Я узнал, что он живёт отдельно от родителей и заочно учится в университете. Все. А ещё я мне пришлось на своей шкуре убедиться, какими волнующими бывают его прикосновения, как его руки сжимают кожу в самых непредсказуемых местах… Потому что вчера наступил на колючку в нашей комнате.

— Я же просил не ходить босиком! — возмутился он тогда и полез в сумку, где хранилась настоящая полноценная аптечка: йод, перекись, перчатки, аспирин, анальгин, ибупрофен, ферменты, активированный уголь… Остальное я не успел распознать. — Давай сюда ногу, я постараюсь, чтобы слишком не болело…

— Серьёзно, это твоё напутствие?

— А ты тут видишь ещё добровольцев? — Слава прищурился. — Хотя я могу позвать Ваню.

— Нет! Нет, — уже спокойнее добавил я. Медленно уселся на кровать, а он — рядом, положив мою ногу себе на колено. — Думаю, ты справишься.

Сам процесс извлечения занозы вспоминать не охота, несмотря на то, что Слава осторожничал.

Мои стоны и его ругань в тот момент нас даже сблизили.

Занозу он успешно вытащил, промыл рану и обработал йодом. А сегодня, перед тем, как идти в поход, ещё и дал мне бинт, чтобы перемотать её (я даже решил, что это карма за то, что я симулировал первые два дня). «Передо мной врач, ну точно же!» — думал я, но не решился дальше раздражать Славу расспросами. Я вытягивал из него информацию постепенно. Стараясь не быть слишком навязчивым. Я был бы рад услышать, что Славе тоже приятно общаться со мной, как и мне с ним. Но он не из тех, кто раздаривал комплименты.

— Ваша остановка, ребята, — крикнул нам Ваня. Его невозможно не услышать. Я помахал ему в ответ и схватился за лямки рюкзака, лежащего между коленями. Слава тем временем доставал свой багаж из полки. — Удачной экскурсии!

— Да уж, без тебя она точно будет удачной, — шепнул я.

Мы оказались на главной площади. После вчерашнего дождя она ещё не просохла: то тут, то там свисали тяжёлые капли, а асфальт оставался антрацитового цвета. Мокрая Припять казалась мне ещё более унылой, чем сухая. Но в целом я чувствовал себя на порядок лучше, чем в прошлый раз. Всё правильно, потому что у меня появился союзник. Потому что я ничего не скрывал от Славы.

— Так, Огнева, нам туда, — он показал на дорожку между двумя пятиэтажками, увитыми мхом, и достал дозиметр.

Волнение возвращалось ко мне слишком быстро, мгновенно перемахнув по уровню вчерашнее. Я не считал себя преступником, вломившимся в чужую квартиру (хотя номинально так оно и было), ведь в ней жил мой дед. Можно сказать, я навещал родственника в его отсутствие. Но квартира Любы — совсем другое дело. Она не имела ко мне никакого отношения, и, может быть, дико разозлилась бы, узнав, что я попытался раскрыть тайны, которые они с дедом стремились сохранить. Поздно сокрушаться. Но по мере продвижения к дому я чувствовал себя всё хуже и хуже.

Не знал, куда деть руки, какую мысль из тех, что роились в голове, озвучить. Да и Припять то и дело отвлекала. Над каждым местечком, куда я бросал взгляд, природа поработала по-своему. Качели на детской площадке стали ржавыми, помимо бурьяна тут уже ничего не росло, цветы погибли без ухода. Яркости в Припяти не водилось в принципе. Краска на всех вещах безвозвратно потерялась, и мы шли по миру безграничной сепии.

На очередном шаге Слава замер, и я тоже. Он прислушался. Кто-то шёл нам навстречу, кажется, с запада, и вот-вот готовился выйти из-за двухэтажного дома. Услышать чьи-то шаги в Припяти не к добру. Сразу начинаешь покрываться мурашками и думать, на кого попадёшь. Так что я покорно на цыпочках побежал за Славой, после того, как он дёрнул меня за рукав. Мы направились к Огнева, забежали за первую пятиэтажку и остановились перед подъездом. Внешне он почти не отличался от того, где мы были вчера. Только влажности побольше и стекло прямо перед входом валялось. Я поднял голову и… точно, кто-то разбил окно в квартире на третьем этаже. Кто-то совсем недавно приходил сюда. И снова я вернулся к словам, которые Слава повторял чаще всего — редкие квартиры в Припяти остались нетронутыми, в редкие дома не ступала чья-то нога.

— Давай зайдём, только тихо.

— А с кем мы чуть не столкнулись?

— Откуда я знаю?

По подъезду поднимались почти точно, как в прошлый раз. Я надел маску и перчатки, Слава тоже перчатками не побрезговал. Из-за вчерашнего дождя струйки воды стекали из дыр в крыше до самого подвала. На втором этаже нам преградило путь пианино. Я даже испугался от неожиданности. Надо же, оно здесь застыло между прошлым и будущим, никому не нужное. Я уже думал пройти мимо, но Слава зачем-то открыл крышку, поднёс руку к клавишам, будто хотел пробежаться пальцами, но опустил её обратно с глухим стуком.

— Ты и играть умеешь?

— Три класса музыкальной школы и позорное бегство. Ностальгия.

— Нет, всё в порядке. Можешь мне как-нибудь сыграть.

— Три класса, Александр. Поверь, ты не хочешь этого слышать!

И мы, посмеиваясь, пошли дальше. На четвёртом стало темно, как ночью. Единственное подъездное окошко загородило дерево, через густую крону которого внутрь не проникал свет. Слава достал фонарик, посветил поочерёдно на номер каждой квартиры. Выяснилось, что Люба жила на пятом этаже. Переступая через зелёные островки и мокрую паутину, я добрался до нужной квартиры. Окно оставалось открытым, а пол буквально усеяли мёртвые мухи, комары, мошки; чтобы побороть тошноту, я начал медленно и глубоко дышать. Слава дёрнул за ручку, но та не поддалась. Он хмыкнул. Наверное, хороший знак: значит, квартиру не трогали? Я молча наблюдал за тем, как Слава достал из сумки отмычку, встал на колени и начал совать её в замок.

Я уже видел, как люди взламывали двери.

В основном в фильмах. Но до меня не доходило, как можно булавкой вывести из строя такой серьёзный механизм. Слава провозился с ним, наверное, минут десять, я даже пискнуть боялся, боялся, что сейчас он скажет: «Извини, ничего не вышло». На последнем слове, сказанным воображаемым Славой у меня в голове, замок щёлкнул, и реальный Слава, смело взявшись за ручку, открыл дверь. Такого отвратительного запаха мне никогда не доводилось слышать. Я отшатнулся в сторону, несмотря на то, что находился в маске.

— Боже, — и закашлялся.

Слава остался стоять на месте. Он, наоборот, принюхался.

— Меня сейчас стошнит, — продолжал причитать я. Стоял, склонившись к перилам, и держался за живот. — Кошмар, какой кошмар… Кого она там убила?

— Лучше так не шути, — я посмотрел на Славу, и улыбку будто ветром сдуло.

Гнилостный, сладкий запах, притрушенный десятилетней пылью. Скорее несвежие домашние соления, чем труп?

Мы вошли в тёмный коридор и сразу наткнулись на вещи, сброшенные с металлической советской вешалки, словно после обыска. Наши шаги глушил стёртый ковёр.

— Здесь кто-то был? — спросил я у Славы, указывая вниз.

Он кивнул.

— Как-то мне рассказывали, что первые воры закрывали квартиры, если там оставалось что-то ценное, — он пожал плечами. — Не могли унести всё сразу.

Я тревожно посмотрел ему в глаза. Время в помещении будто застыло ровно с того момента, как Люба выходила на улицу, где её ждал автобус. Мы могли быть первыми, кто попал сюда за лет двадцать. Не исключено, что внутрь вламывались, но по сравнению с другими квартирами, эта выглядела живой. Я склонился к вещам и попробовал на ощупь бежевое пальто. Ткань, казавшаяся крепкой, почти рассыпалась на пальцах. Моль. Где-то здесь затаилась вредительница-моль.

Внизу застоялся ещё более противный запах. Я поднялся, подавляя очередной спазм. Двери Слава оставил открытыми, и ветер колыхал застоявшийся воздух.

— Идём дальше, — махнул я ему.

Квартира оказалась однокомнатной, в дверях спальни торчал ключик. Мы так и застыли в тишине и темноте, не решаясь войти внутрь. Мне казалось, что источник ужасного аромата находился тут. Я стоял перед дверью, которая, возможно, даст мне ответ на вопрос, и догадывался, что увижу за ней вовсе не соленья. Дед чётко написал: «я оставил её тут». Он просил прощения за то, что оставил её в Припяти. Паззлы у меня в голове складывались с феноменальной скоростью. Дед эвакуировался, а забрать Любовь не смог. Почему? Не знаю, но не смог. И она умерла в Припяти.

Может быть, она болела?

Может быть, мы со Славой не ошибались, приписывая ей участие в ликвидации Чернобыльской аварии?

Я поднял руку, когда Слава, прошедший дальше по коридору, окликнул меня. Признаюсь честно, меня обрадовала возможность открыть дверь чуть позже. Подойдя к Славе, я уставился на снимок в рамке в его руках. Молодая женщина держала охапку полевых цветов.

— Люба? — спросил я.

Слава молча передал мне фото. Я смахнул со стекла пыль, чтобы рассмотреть черты лица женщины. Молодая. Моложе, чем моя бабушка на момент развода с дедом. Кучерявые волосы спадали на плечи, улыбка сияла на губах. Красивая женщина в расцвете сил, наверное, популярная у мужчин.

— Переверни, — попросил Слава.

На обратной стороне я заметил подпись от руки. Не сразу разобрал имя, но когда наконец прочёл, замер. Таня, 1986 год. Вот что там было написано. Женщина, которую я принял за Любу, не возлюбленная моего деда. Или мы вломились не в тот дом? Или Огнева вообще никак связана с Любой? Я тихо прыснул, отдавая фото, и мгновенно потерял запал. Опёрся о косяк двери, посмеиваясь. Мы пробрались в чей-то дом. И зря.

— Она не Люба. Здесь нет никакой Любы. Боже, что я за идиот такой?..

— Не совсем.

И тут я увидел, что Слава держал в руках ещё одну рамку. Он смотрел на меня как врач, собирающийся сказать пациенту не очень приятную новость.

— Да что там такое?

Выхватив у него фотку, я уставился на ту же женщину. Вместо цветов она держала на руках ребёнка. Совсем маленькую девочку, укутанную в пелёнки. И что это значило? Я на автомате посмотрел на обратную сторону, здесь тоже нашлась подпись. И именно она объяснила мне всё: «Таня с Любочкой, 1977 год».

Дед писал не возлюбленной, а своей дочери!

***

У моего деда дочь? У моей мамы объявилась сестра? Вот, о какой Любови говорил дед в дневнике? Вот, что он оставил в Припяти? Я стоял как громом поражённый, не зная, что сказать. Не хотелось даже предполагать, что дед имел пристрастия к детям, а других вариантов, помимо того, что Люба являлась его дочкой, я не находил. Хаотично вспоминал тексты писем, найденные в квартире деда... Находил ли я там намеки на романтический интерес? Вроде нет.

Слава прошёлся по кухне, заявив, что ничего ценного мародёры не оставили, лишь осколки какого-то хрусталя.

— У моей мамы есть сестра! — выдал я уже вслух.

— Это один из возможных вариантов.

Как обычно, Слава реагировал очень сдержанно. Он предложил мне войти в единственную комнату, где когда-то ютились и мама, и дочь.

Замок щёлкнул, и мы оказались в облаке противного, душащего аромата. В прямоугольном помещении остался только диван, скрученный в трубочку коврик (интересно, почему его так и не вынесли?) и шкаф коричневого цвета.

Ни следа пребывания ребёнка.

Справа в окне виднелся балкон. Я хотел открыть его, сам не зная толком зачем, и услышал, как Слава сдавленно вскрикнул. Я даже оглянуться не успел, как он сам на меня налетел, едва не повалив на пол. Удержавшись на ногах, я схватил его за плечи и посмотрел в шкаф, на то, что его должно было ужаснуть. Слава не из пугливых, думал я, вспоминая рассказы о катакомбах. Кстати, о скелетах. Из шкафа на нас смотрел скелет. Человеческий скелет.

— Чёрт возьми, чёрт возьми. Что за хрень?! — с чувством произнёс я, тоже отступая.

Я бы может и поверил в то, что скелет бутафорский из кабинета биологии, если бы не одно но. От него пахло. Разложением, смертью, всеми неприятными запахами на свете. Всё ещё держась за Славу, я осторожно шагнул вперёд. Мой мозг отказывался делать выводы, но где-то в глубине сознания уже мельтешила опасная мысль. Скелет, мертвец, убийство? Цепочка замкнулась. Ведь мертвых людей не оставляли в шкафах, если они умирали естественной смертью. Нет, это точно не скелет из кабинета биологии, отметил про себя я. Потому что секунду назад рассмотрел на руках трупа остатки сухожилий. Он был весь потрёпанный. И ужасно вонял.

Слава шёл за мной — я чувствовал на шее его тёплое дыхание.

— Как такое может быть? — Я посмеивался от шока. — За сколько времени труп превращается… в это?

— Я что, по-твоему, специалист? — огрызнулся Слава. — Но вообще лет за десять труп уже превращается в скелет, — добавил он спокойнее.

— Прекрасные познания для неспециалиста!

Слава потянулся к шкафу и осторожно снял с одежды, висевшей рядом с трупом, чёрный волнистый волос.

— Женщина?

— Господи. Откуда я знаю?! Что здесь творится, Слава?

Я по-прежнему радовался тому, что, возможно, нашёл свою тётку, которую дед по каким-то причинам от нас прятал. Я медленно проигрывал в голове момент, когда расскажу маме о том, как всё на самом деле случилось; расскажу, что у деда была любовница (да, бабушка расстроится, но едва ли имеет смысл это скрывать). Может быть, именно из-за неё они и разошлись. И скажу про сестру! Радость, как осадок, копилась у меня в голове. Я даже улыбку с лица стереть не успел. А тут это!

— Возможно, в этой квартире что-то произошло. И твой дед как-то к этому причастен, — пожал плечами Слава.

— Ты можешь… — я махнул рукой в сторону скелета, — закрыть пока его там? Думать мешает.

Я уселся на продавленный диван, сцепил руки в замок на коленях и собрал всё, что нам уже удалось узнать о случившемся, в кучу. Пальцы мелко подрагивали — пришлось сжать кулаки. Итак. В квартире деда мы обнаружили кучку обуви и письма, адресованные маленькой девочке. Дочери некой Татьяны. О самой Татьяне дед не писал, но ошибки быть не может: он упоминал один и тот же адрес. Этот адрес. Если дочь его, значит, между ним и Таней вспыхнул роман. А потом, видимо, сошёл на нет, иначе почему Татьяна не давала отцу видеться с дочкой? Боже, мои мозги начали плавиться оттого, что вопросов накапливалось больше, чем ответов.

Что это за труп в шкафу, в конце концов?!

— Есть только два варианта. Либо дед Игорь видел убийство, либо сам её убил, — я развёл руки в стороны, смотря на Славу снизу вверх.

— Давай обыщем комнату.

— Давай, конечно, вдруг тут ещё трупы найдутся! — на грани истерики сказал я. Решительно закатал рукава. Но Слава остановил меня, схватил за ладони и заставил посмотреть на себя.

— Что ты…

— Успокойся!

— Ладно, хорошо.

— Ты должен успокоиться.

Я сделал глубокий вдох и кивнул, смотря ему прямо в глаза.

— Я успокоился.

— Окей. Держи себя в руках, пожалуйста.

На всё у нас ушло от силы десять минут. Мы отодвинули диван, посмотрели под ним и в нише. Осмотрели шкаф, потом кухню, в ванной и туалете предсказуемо не нашли ничего интересного. Только одна вещь стоила внимания и стоила, пожалуй, всей той возни, которую мы устроили в чужой квартире.

Альбом с фотографиями.

Мы быстро отыскали и Татьяну, и Любу. Фотографий деда не было. Зато Любу обнимал, держал на руках и целовал в щеку на разных кадрах другой мужчина.

Я окончательно запутался и хлопнул по альбому.

— Меня от всей этой драмы уже выворачивает, — откровенно признался я. Не это мне хотелось найти в Припяти.

Мы всё-таки открыли балкон и уселись на бетон, чтобы, чего доброго, нас не засекли отряды полицейских. Тут хотя бы не пахло гнилью. Теперь, слыша такую вонь, я представлял только труп. Никакую не пропавшую консервацию. Только труп. Скорее всего, он принадлежал Татьяне. Она здесь жила. Она пролежала тут тридцать лет, её видели воры и мародёры, сталкеры и любопытствующие посторонние? Как так получилось, что она пробыла здесь тридцать лет? Почему никто не сообщил о том, что в квартире продолжает гнить труп? Этот вопрос я и задал Славе.

— Закономерно, — пожал плечами он. — Труп — это проблемы и лишнее внимание правоохранителей к твоей персоне. А ворам, пробиравшимся в Припять, этого хотелось меньше всего.

— Я думаю, мой дед убил её, — спокойно сказал я.

Слава повернулся в мою сторону и кивнул, чтобы я говорил дальше.

— Ну… — я тщательно подбирал слова, чувствуя, что предаю деда даже своими сомнениями, не говоря уже о прямом обвинении. — Он написал в дневнике, что «оставил её здесь». Её, понимаешь? Татьяну, оставшуюся тут по сей день!

— И?

— «Оставил» её. Он не написал, что её оставили здесь. Он написал, что сделал это сам.

Слава сощурился:

— Мне кажется, ты придираешься к словам.

— А мне кажется, ты забыл про труп в шкафу! — хмыкнул я. — Что мы, кстати, будем с ним делать?

— Пока ничего. Иначе придётся рассказывать и всё остальное.

— Остальное?

— Да, как мы сюда попали и почему. Тебя не пугает такая перспектива? — Я сразу же кивнул. — Окей. Тогда будет по-моему. Я дам им знать, не переживай.

Я даже не спросил, как именно. Может быть, совершит анонимный звонок или подкинет записку под отделение полиции. Я с лёгким сердцем благословил Славу разбираться с этим самому. Чтобы больше не видеть изломленный труп женщины. Удивительное дело, в последние несколько дней я получил столько новых сведений и всё равно ни к чему не пришёл. Информация смешалась в клубок, в котором отчетливо я видел одно: дед имел тайны.

— Господи, зачем я вообще полез во всё это? — застонал я вслух, взявшись за голову.

— Из-за безграничного любопытства?

— Из-за жажды правды, — болезненно улыбнулся я. — Так звучит благороднее.

— Тогда не кори себя так сильно.

— Наверное, ревность, да? — Смотря перед собой, я потянулся руками к медальке на воротнике. — Он мог приревновать Таню к тому мужчине из альбома?

— Да, или разозлиться, что Любу воспитывает другой.

Мы вернулись в комнату и хорошенько обсмотрели фотоальбом, однако не смогли найти фамилию Тани. Я почти разочаровался в возможности отыскать Любовь, а потом, к счастью, Слава вспомнил про письма. На них значился не только адрес Татьяны, но и инициалы дочери моего деда — Деникина Любовь.

Деникина Любовь. Значит, пассию деда звали Деникина Татьяна. Я порылся в своей памяти, но нет, я ни разу не слышал эту фамилию раньше — ни от деда, ни от бабушки, ни от мамы. Казалось, что история, произошедшая в Припяти, закончилась в этой комнате. И если бы не мы со Славой, о ней бы никогда никто не узнал. Я мысленно проиграл в голове слова деда из дневника:

«Возможно, придёт время, и о ней узнают многие. Надеюсь, меня к тому моменту уже не будет в живых. Я оставил её там».

Он предсказал всё верно.

— Ты можешь забыть об этом. Решить для себя, что трупа нет.

— Придумать себе историю? Ну нет, пусть тут всё будет максимально объективно, — упрямо заявил я.

***

— Ну же, Слава, куда мы идём? — продолжал допрашиваться я, шагая за ним между пятиэтажными домами. Мы прошли уже два микрорайона, достаточно отдалились от дома с трупом, чтобы не оборачиваться. Но я не знал, куда мы держали путь. Точно не к зданию горисполкома, откуда отправляется автобус.

— Сейчас увидишь.

— Я люблю сюрпризы, но не сегодня. На сегодня их уже достаточно…

— Окей, рассказываю, — он повернулся ко мне, продолжая идти спиной вперёд. — Обычно в последний день экскурсии я вожу ребят на смотровую площадку. Они, конечно, не считают себя умнее проводника и не решают сами, куда хотят пойти… — Я вяло улыбнулся. — Но к пятому дню в Припяти думают, что видели всё. Представляешь? Хотя на что, чтобы увидеть всё, уйдут годы, наверное. И каждый раз Припять, она другая. Так что когда они приходят на смотровую площадку, то я наслаждаюсь их изумлением. Но ты — ты особенный турист.

— Так мы идём не на смотровую площадку?

— Нет, лучше. Мы идём на крышу.

Слава остановился перед несколькими многоэтажками. Я вручную насчитал там шестнадцать этажей. Без сомнения, они оставались самыми высокими зданиями в городе. Слава показывал на дом, где возвышался герб Советского Союза. Месяца три назад я наткнулся в Сети на рассказ одного из сталкеров об этом месте.

— И на шестнадцатый этаж придётся идти пешком?

— А где твой энтузиазм?

— А где твои правила, правила, правила, — рассмеялся я. — Туда нельзя, сюда нельзя, а теперь сам тащишь меня на крышу.

— Так ты не хочешь идти? — бросил мне вызов Слава.

Я первым вошёл в дом. Третий по счёту подъезд оказался самым современным. И обжитым. По брошенным окуркам и обёрткам я понял, что маршрут пользовался популярностью у сталкеров. Оставалось надеяться, что сегодня на крыше мы никого не встретим. Общаться с посторонними я не стремился, не желал слушать чужие разговоры. Я сделал исключение только для Славы. Тем более он правда хотел меня развеселить, заставить подумать о чём-то другом, убрать подальше образ мёртвой женщины. Впервые с тех пор, как мы с ним познакомились, я видел в нем столько решительности и энтузиазма.

— Часто ты здесь бываешь?

— Каждый раз, когда приезжаю в Припять, — ответил Слава, преодолевая пролёт вслед за мной. — Я поднимаюсь сюда вечером, но…

— Нас начнут разыскивать, если задержимся, да-да, я знаю.

На шестом этаже я начал ныть, ноги болели, дыхания не хватало... Слава толкал меня в спину, посмеивался, говорил, что стоило меньше ездить на лифтах. Он смотрел на меня. Часто. Его взгляд скользил по лицу, как солнечный луч, заставляя меня краснеть. На девятом этаже мы нашли настоящее паучье гнездо, клубок паутины, в которой я разглядел двух особей и остатки их пирушки.

— Господи боже, вот и наступил момент, когда мне придётся признаться… Пипец как боюсь пауков! — причитал я, прижимаясь к перилам, чтобы оказаться подальше от них.

Я любовался тем, каким легким Слава оказался человеком, как подхватывал мои слова, угадывал реплики, и осторожно касался, заботливо. Я боялся разрушить то, что между нами происходило, и, наверное, от нервов болтал, как будто внутри меня установили словесный шланг. Не останавливался, не прекращал с ним беседовать, пересказывая всё, что видел.

На шестнадцатом этаже мы обнаружили открытый люк, к нему вела вертикальная лестница.

— Давай я первый? — предложил Слава.

— Конечно, лезь давай, ты здесь хотя бы раньше бывал.

Он стащил с плеч рюкзак, отдал его мне и полез наверх. Я даже не знал, куда ещё смотреть, кроме как на его ягодицы. Слава справился быстро: раз, два подтянулся на руках и уже протягивал мне руку, чтобы забрать рюкзак. Я преодолел две ступеньки, половину пути, чтобы дотянуться до него. Передал сначала его рюкзак, затем свой. Так, теперь вверх, дальше. Конечно, я посмотрел вниз, на пролёты лестниц, теряющиеся из виду в темноте.

— Высоты тоже боишься? — позвал Слава.

— Н-нет, до этого момента мне казалось, что не боюсь.

— Поднимайся, Александр.

— Поднимаюсь я, поднимаюсь!

Ватными ногами я ступил на последние две ступени и выглянул на крышу. Опёрся на кусок свернувшегося рубероида, схватил Славу за локоть другой рукой и оказался наверху.

— Фух, вот я и сделал это!

— Какой молодец, — Слава даже пару раз хлопнул в ладоши. — Пойдём. Только близко к краю не подходи, чтобы нас не заметили внизу. Ну, мало ли, какой-нибудь забредший патрульный. И не хочу, чтобы ты свалился.

— Очень смешно.

Метра два не доходя до края крыши, я рассмотрел вдалеке Чернобыльскую станцию. Сразу узнал её по характерному металлическому саркофагу. Но станция не смогла надолго удержать моё внимание. Под нами раскинулся пустой город. От осознания, что вся эта местность фактически безлюдная, куда ни посмотри, буквально дух захватывало.

— Красота. Хотя смертоносная, если вспомнить, сколько там… — Я повернулся к Славе и умолк. Он сел прямо на крыше, поджав под себя ноги.

Недолго подумав, я сделал то же самое, устроившись рядом с ним. Наконец-то, впервые за весь вечер получилось свободно вздохнуть. Мёртвый город и ядерная бомба под куполом не трогали меня так сильно, как женщина в той квартире. Я обрадовался, что засунул эту историю поглубже хотя бы сегодня. Банально любовался, медленно осмысляя, как далеко оказался от привычного мегаполиса. Может быть, Припяти стоило дать шанс? Если бы я мог запечатлеть этот момент в памяти навсегда, а ещё достать смартфон и сфотографировать Славу. Сегодня он последний день оставался моим гидом, и от завтрашней неизвестности в наших с ним отношениях меня бросало в жар.

Я нащупал в кармане телефон и вспомнил, что он видел те фото.

Он видел. «Так, Саша, давай, говори, не тупи», — подбадривал я сам себя. Пульс в момент подскочил, и когда я обратился к нему, голос звучал натянуто и неестественно.

— Слава.

— М-м-м?

— Когда ты рылся в моем телефоне, ты, наверное, видел… Ну, ты ведь заходил в фотогалерею, мог пролистать несколько фоток и…

Я рассуждал, подбирал слова, а он взял да и прервал меня!

— Фотку твоего члена? … — Слава повернулся ко мне, и я застыл в приступе стыда. Мои щёки, должно быть, мгновенно окрасились в розовый. — Ой, извини, тебе неловко? Именно поэтому ты сам завёл этот разговор?

И всё-таки в его глазах читалось веселье.

— Я хотел извиниться, — соврал я.

И мы переглянулись. Наверное, оба думали об одном и том же. Вспоминали то утро и как я обвинял его в свинском поведении.

— Напомню, что я сам полез к тебе в телефон. Ты имеешь полное право хранить там что угодно, — выслушав его, я на автомате кивнул. — Ну и ещё кое-что. Я не получил психологическую травму, увидев твой член. Всё нормально.

Я расслабленно рассмеялся, прилёг на локти, продолжая строить ему глазки. Фотки члена я хранил не просто так. Они оставались в телефоне как раз для тех одиноких вечеров, когда я заходил на сайт знакомств, чтобы найти себе пару на ночь. Некоторым я отправлял эти кадры, но ни разу так не волновался, как сегодня. Сердце под горлом билось, я едва глотнул.

— Знаешь, я бы тоже не получил психологическую травму, если бы увидел твой член.

Слава повернулся ко мне, будто не поверил, что я такое сморозил. Ну а я пожал плечами, мол, констатация фактов не более.

— Господи, — протянул он. — В жизни не слышал ничего более странного.

— А часто тебе приходится оправдываться за то, что увидел чей-то член?

— Господи, — он рассмеялся, прикрыв рот рукой. — Нет, конечно.

Я наставил на него палец, подозрительно сощурив глаза:

— Тебе неловко. Я вижу, что тебе неловко!

— Ничего подобного.

— Неловко, да, да, — продолжая спорить со Славой, я подсел к нему ближе и положил руку на бедро. Почувствовал, как напряглись его мышцы, он дёрнул ногой. А потом опустил взгляд на мою ладонь, будто раздумывал над чем-то. — Можно тебя поцеловать? — вылетело изо рта.

Он приподнял бровь:

— Нет, — и посмотрел прямо мне в глаза.

— Нет, потому что я тебе не интересен или потому что я тороплюсь?

Боже, как же страшно мне стало, что сейчас Слава возьмёт да и пошлёт меня. Скажет, что я счёл его добрые манеры за внимание к своей персоне.

— Скорее, второй вариант.

Я выдохнул. Выдохнул и взял его за руку. Почти как тогда, возле автобуса, он сам позволил мне сжать его ладонь.

— Тогда сходи со мной на свидание. В Киеве.

Сложив ладони вместе, я тихо шептал «пожалуйста», «пожалуйста», «пожалуйста». Льнул к нему ближе, пока не улёгся на грудь, вынудив его опереться одной рукой о крышу. Взял его за ладонь и обнял ею себя. Создал себе почти идеальный микроклимат. Почти.

— Хорошо. Только хотя бы попытайся сделать вид, что наслаждаешься картинкой.

Слава повернулся в сторону Припяти, раскинувшейся под нами. Будто только что не ответил согласием на мое предложение и не подтвердил, что между нами кое-что происходило.

Я смотрел ему в лицо секунд пять, Слава сдерживался, почти смеялся, но продолжал упорно держать голову прямо. В итоге я выдохнул, поудобнее устроившись на его плече, и тоже вернулся к созерцанию Припяти.

Все дело в восприятии, мама оказалась права. Сейчас, когда моё сердце трепетало в груди от нахлынувших чувств, Припять будто стала родной. Я подумал, что достаточно близко познакомился с этим городом, чтобы считать его своим другом. Эй, ты, дух Припяти, кем бы ты ни был.

Меня ты не напугал.

На следующий день я прошёл дозиметрический контроль. Инспекторы заявили, что мои кроссовки заражены, попытались их дезактивировать, но ничего не получилось. Пришлось мне оставить их там. Мои любимые кроссовки остались на дозконтроле, откуда у них одна дорога — на свалку радиоактивных отходов.

Можно сказать, я оставил в Припяти кое-что. Чтобы вернуться?

Вместо эпилога

Поверить не могу, что занимаюсь этим. Пишу дневник. Но история моего путешествия в Припять и то, что произошло уже в Киеве, нуждается в систематизации, так Слава сказал.

Я стараюсь его слушать в том, что касается моей новой родственницы, потому что без него я бы до сих пор о ней даже не знал. Я от него в восторге, пишу это, хотя знаю, он будет читать и краснеть. Именно Слава нашёл те письма, Слава заметил адрес Огнева на полях и, самое главное, он заставил меня пройти начатый путь до конца. Если честно, я редко так делал в своей жизни. Не видел ничего зазорного в том, чтобы бросить на полпути ещё вчера горячо любимое дело.

Просто потому что потерял к нему интерес.

Я бросил занятия танцами, занятия каратэ и кучу вещей, которые теперь считал бесполезными.

Вернувшись в Киев я, к своему стыду, не разыскивал Любу. Убедил себя, что достаточно выяснил. И хотя меня швыряло от версии, что дед — убийца, к предположению, что он стал случайным свидетелем расправы над Татьяной, я бездействовал. Надеялся, что квартира не та, труп не тот, интерпретация не та, или дед ошибся в дневнике, в общем, оправдывал его. Слава поступил иначе. Он не стал убеждать меня начать искать Любу, он нашёл её сам. Разумеется, пройти мимо такой новости у меня не вышло. И мы отправились в Оболонский район, где Люба и проживала.

На момент нашей встречи ей исполнилось сорок лет.

Маленькая женщина с каштановыми волосами встретила нас на пороге 7 августа. С налаживанием контакта задалось не сразу, потому что дед, который нас соединял, стал почти ненавистным для неё человеком. Услышав его имя, Люба предприняла попытку вытолкать нас за пределы квартиры, решив, что он послал нас к ней. Она даже не знала, что он умер.

— И как это случилось? — поинтересовалась Любовь ровным тоном, кое-как выслушав наши сбивчивые объяснения.

— Инсульт.

Она провела нас по шикарно обставленной квартире, отметив, что работает в частной клинике гинекологом. Между делом заявила, что устроилась сама, дед ей не помогал финансами, в университет поступила по квоте для льготников (сирота, да еще и дочка ликвидатора). Уже около обеденного стола, указав нам на стулья, призналась, что Игорь был ее отцом. Она приходилась сестрой моей матери, а мне — тётей. Мы не ошиблись. Но, конечно, я и Слава прежде всего стремились услышать рассказ о восемьдесят шестом, чтобы поставить точку. Любе тогда исполнилось девять. Она должна была что-то помнить. Особенно, если чем-то… являлось убийство ее матери.

— Столько лет уже прошло… — начала Люба.

И Слава неожиданно прервал ее:

— Вы видели свою мать после того дня?

— Нет, не видела. А вы... Вы же были в Припяти, да? Вы нашли что-нибудь в моей квартире?

— Нет, — в один голос ответили мы.

Еще только планируя встретиться с Любой, я и Слава решили, что не станем ей рассказывать о том, что тело её матери пролежало в Припяти тридцать с лишним лет. Никому от такого лучше не станет. Пусть она и дальше верит в более благозвучную версию случившегося.

— Мы обнаружили только гору детской обуви в квартире Игоря.

И она неожиданно улыбнулась, болезненно, но искренне:

— Господи, обувь до сих пор там?

— Она ваша?

— Да, да, — по её напудренной щеке побежала слеза.

Слава достал из рюкзака платок и подал ей через стол.

— Спасибо. Спасибо вам. Глупость какая, разрыдаться из-за обуви, — она промокнула кожу под глазами. — Я её забрала из квартиры в ту ночь. Когда… Когда всё случилось. Мама и Игорь ссорились на кухне так, что тарелки дрожали. Весь дом дрожал… А потом Игорь вломился в мою комнату и сказал собираться. Сказал, что на сборы у меня десять минут. И я… Не знаю, почему, но вместо того, чтобы собирать кукол или одежду хотя бы, я собрала всю свою обувь. Представляете?

Она обняла себя руками.

— В стрессовых ситуациях всякое бывает, — подбодрил я.

И Люба продолжила, уже не прерываясь на слёзы. Оказалось, что Игорь пришёл к ним в квартиру 27 апреля и велел срочно собираться и выезжать из города. Орал про радиацию, взрыв, опасность и смерть. Конечно, Таня не поверила, обвинила своего любовника в том, что он снова захотел разрушить её новосозданную семью. Восьмилетняя Люба сидела, прячась за креслом, в другой комнате и слушала их ругань.

Два плюс два она свела уже в более зрелом возрасте. Поняла, что её отец (на тот момент она думала, что он друг семьи) что-то сделал маме. Все те десять лет, которые дед «лечился», он находился в Киеве рядом с нами и растил Любу. Растил свою тайную дочь. Как будто история из сериала, полнейший бред. И хотя Люба не простила его за убийство мамы, она сказала, что остаётся благодарной ему за то, что оказался рядом в самые трудные дни. Муж Тани, человек, которого Люба считала отцом в детстве, тушил ЧАЭС и сгорел от радиации. Мама осталась в той квартире. У маленькой девочки никого кроме Игоря и не осталось.

Уже уходя, в прихожей я остановился и спросил, почему она ни разу не возвращалась в Припять. Всё-таки то место имело большое значение в её судьбе. Так много тайн и жизнь, фактически поделенная на до и после. Слава толкнул меня в плечо, наверное, за неуместный вопрос, но Люба ответила. Призналась, что не смогла выбросить из головы то, что отец рассказывал ей о Припяти.

— А что он вам рассказывал?

Подав мне куртку, Люба замялась.

— Он сказал, что все, кто там жили, несут на себе какой-то крест. Я думала, что, поехав туда, стану несчастной, потому что дух города меня не отпустит.

— Дух города, — повторил я про себя.

Мы попрощались и начали спускаться по лестнице, держась за руки. Мне даже не пришлось ничего говорить Славе, он и так всё понял. Дед знал, что его дочь или я, его внук, можем найти в Припяти. И он придумывал сказки, чтобы мы туда не поехали. И всё же я старался думать в положительном ключе. Не о том, что дед нам врал и решил скрыть убийство. Слава, кстати, предположил, что дед не сдался полицейским, потому что не хотел, чтобы Люба отправилась в детский дом. Он у меня такой оптимист. В общем, я тоже старался помнить о хорошем. Например, о том, что мама ждала знакомства с Любой, а та оказалась не против пообщаться с новыми родственниками.

— Спасибо, что пошёл со мной, — сказал я Славе у самых дверей подъезда. Он потянулся к кнопке, но я перехватил его руку и поцеловал в середину ладони.

— Но мне кажется, это дело семьи.

— Если мы поженимся, ты тоже станешь её семьей.

В конце концов, мы расшифровали дневник деда, каждую строчку. Поняли, что он многое знал об аварии и убил Таню случайно. Раскаивался. Переживал. Старался как-то искупить свои грешки, обхаживая дочь. Спустя месяц после посещения Припяти, моё решение отправиться в ЧЗО показалось мне и в половину не таким удачным, как тогда. И утешало только одно, я познакомился со Славой.

По истине, не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Content

Откровение по улице Огнева, дом двадцать шесть

Глава 1 Духи говорят

Глава 2 Иди за мной по пятам

Глава 3 Дождь снаружи, дождь внутри

Глава 4 Любовь и не только

Вместо эпилога