Энн Наполитано

Милый Эдвард. Роман

ANN NAPOLITANO

Dear Edward

Издано с разрешения Jenny Meyer Literary Agency, Inc.

Перевод с английского Алии Зайнуллиной

Иллюстрация Тимофея Яржомбека

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Значительная часть сцен в кабине пилота, описанных в части III, является дословным переложением статьи Джеффа Уайза «Что на самом деле произошло на борту рейса 447», вышедшей в 2011 году в журнале Popular Mechanics. Все материалы использованы с разрешения автора и Hearst Magazine Media, Inc.

© Ann Napolitano, 2020

© Перевод на русский язык, издание на русском языке ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

* * *

Посвящаю Дэну Уайлду, за все

I

Если смерть всегда точна, а время смерти – всегда неточное, то что из них важнее?

Пема Чодрон

12 ИЮНЯ 2013

7:45

После недавнего ремонта аэропорт Ньюарк блестит как новенький. У ленточных ограждений понаставили цветочных горшков, чтобы отвлечь пассажиров, ждущих в очереди на досмотр слишком долго. Кто-то из пассажиров прислоняется к стене. Кто-то сидит на чемоданах. Каждый проснулся затемно, каждый тяжело выдыхает, исторгая из себя усталость.

Подходит черед Адлеров, они складывают технику и обувь в серые контейнеры. Брюс снимает ремень, сворачивает его и кладет к коричневым лоферам. Его сыновья ведут себя небрежно, бросают кроссовки поверх ноутбуков и бумажников. Шнурки свисают с краев контейнера, в который свалены вещи обоих братьев, и Брюс упрямо пытается запихнуть все внутрь.

После чего поднимает голову и видит большой прямоугольный знак, на котором написано: «Кошельки, ключи, телефоны, ювелирные украшения, электронные приборы, ноутбуки, планшеты, металлические объекты, обувь, ремни и еда должны быть сложены в специальные контейнеры. Воду и запрещенные предметы необходимо выбросить».

Брюс и Джейн Адлер приближаются к сканеру с Эдди, их двенадцатилетним сыном. Их старший сын Джордан идет позади, пропуская членов семьи.

– Я отказываюсь проходить через него, – остановившись, заявляет Джордан сотруднику службы безопасности.

Тот внимательно осматривает парня.

– Что?

Запустив руки в карманы, Джордан повторяет:

– Я отказываюсь проходить через сканер.

Служащий обращается к присутствующим, не кому-то конкретному, громко заявляет:

– Парнишка, видите ли, ОТ-КА-ЗЫ-ВА-ЕТ-СЯ.

– Джордан, – говорит ему отец, уже прошедший досмотр. – Что ты делаешь?

Джордан пожимает плечами.

– Пап, они подвергают все тело обратно рассеянному излучению. А эта сканирующая установка – самая опасная и наименее эффективная на рынке. Я читал о ней и не собираюсь рисковать.

Брюс находится примерно в десяти метрах от сына и знает, что ему не разрешат пройти обратно. Он умолкает. Ему просто хочется, чтобы Джордан замолчал.

– Отойди в сторону, парень, – говорит сотрудник службы безопасности. – Ты задерживаешь остальных.

Как только Джордан соглашается, тот прибавляет:

– Скажу тебе вот что: гораздо проще и приятней пройти через сканер сейчас, чем вынуждать вон того здоровяка досматривать тебя. Эта процедура довольно тщательная. Понимаешь, о чем я?

Джордан отбрасывает волосы со лба, длинные, точь-в-точь как у мамы и брата, и растут так быстро, что держать их в порядке практически невозможно (да и сам Джордан вытянулся на пятнадцать сантиметров за последний год). У отца же волосы короткие и седые. Он поседел в двадцать семь – в тот год, когда родился Джордан. «Посмотри, что ты со мной сделал», – любит говорить Брюс сыну, показывая на голову.

Джордан чувствует, что отец пристально смотрит на него, словно пытается передать ему здравый смысл по воздуху.

– У меня есть четыре причины не проходить через это устройство. Мне озвучить их?

Сотрудник службы безопасности выглядит так, будто получает от происходящего удовольствие. Теперь на парня смотрит не только он, но и все остальные пассажиры, и каждый настроился внимательно слушать.

– Боже мой, – бормочет Брюс.

Впервые за долгое время Эдди Адлер берет мать за руку. Его желудок жалобно ноет: в последнее время он реагировал на то, как родители собирали вещи для Грандиозного Переворота – так отец называл их переезд из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Нутро мальчика бурчит, и он гадает, есть ли поблизости туалет.

– Нам надо было остаться с ним, – говорит Эдди.

– С ним все будет в порядке. – Кажется, Джейн больше пытается убедить в этом себя, чем сына. Взгляд ее мужа прикован к Джордану, но она не может заставить себя на него посмотреть. Вместо этого она сосредотачивается на руке Эдди. Она скучала по этому прикосновению. Так много можно было бы решить, думает она, если бы мы просто чаще держались за руки.

Служащий выпячивает грудь:

– Удиви меня, парень.

Джордан поднимает руку, готовясь загибать пальцы:

– Во-первых, я предпочитаю ограничивать воздействие радиации на тело. Во-вторых, я не верю в то, что эта установка помогает бороться с терроризмом. В-третьих, я испытываю отвращение при мысли о том, что правительство хочет заполучить на память снимок моих яиц. И в-четвертых, – он делает глубокий вдох, – я думаю, что поза, которую принимаешь внутри сканера, – руки вверх, словно тебя грабят, – выбрана из-за того, что она заставляет чувствовать себя беспомощными и униженными.

Улыбка медленно исчезает с лица служащего, и он оглядывается по сторонам. Теперь ему уже не кажется, что парень дурачится.

Криспин Кокс сидит в инвалидном кресле, припаркованном неподалеку от рамки металлоискателя, и ждет, пока охрана проверит его на наличие взрывчатки. Все это время старик трясется от злости. Наличие взрывчатки! О чем это они? Если бы легкие позволяли ему свободно дышать, он бы им устроил. Кем эти идиоты себя возомнили? За кого они его принимают? Разве то, что он должен сидеть в этом кресле и путешествовать в сопровождении сиделки, недостаточно унизительно?

– Обыщите уже этого чертова пацана! – рычит он.

Старик десятилетиями отдавал приказы, и ему всегда подчинялись. Тон его голоса пробивает нерешительность сотрудника службы безопасности и ломает ее, как ладонь каратиста ломает кирпич. Служащий указывает на своего коллегу, который велит Джордану раздвинуть ноги и вытянуть руки. Адлеры в смятении наблюдают за тем, как мужчина грубо проводит рукой между ног мальчика.

– Сколько тебе лет? – спрашивает обыскивающий, поправляя перчатки.

– Пятнадцать.

Он делает кислое лицо.

– Дети почти никогда не идут на такое.

– А кто идет?

– В основном хиппи. – Он на мгновение задумывается. – Или бывшие хиппи.

Джордан прилагает все усилия, чтобы стоять неподвижно. Даже когда становится щекотно оттого, что служащий ощупывает линию пояса.

– Может, я вырасту и стану хиппи.

– Все, Пятнадцать, – сообщает мужчина. – Убирайся отсюда.

Джордан, улыбаясь, направляется к семье и забирает у брата свои кроссовки.

– Пойдем, – говорит Джордан. – Мы ведь не хотим опоздать на самолет?

– Поговорим об этом позже, – отвечает Брюс.

Мальчики направляются вперед по коридору. В коридоре есть окна, и вдалеке виднеются небоскребы Нью-Йорка – рукотворные горы из стали и стекла, пронзающие голубое небо. Джейн и Брюс находят глазами место, где раньше стояли башни-близнецы, точно так же, как язык нащупывает дырку на месте вырванного зуба. Когда башни рухнули, их сыновья были еще малышами, поэтому на линии горизонта для них нет пустот.

– Эдди, – говорит Джордан, и братья обмениваются взглядами.

Они с легкостью понимают друг друга: родители нередко поражаются тому, как мальчики приходят к общему решению, не произнося ни слова. Они сосуществуют как единое целое и все делают вместе. В прошлом году, однако, Джордан стал отстраненным.

И то, как он произносит имя брата сейчас, означает: Я все еще здесь. Я всегда буду возвращаться к тебе.

Эдди небрежно бьет Джордана по руке и бежит вперед.

Джейн идет осторожно. У нее закололо в боку – младший сын снова отпустил ее руку.

У гейта требуется подождать еще. Линда Столлен, молодая женщина в белом, торопится в аптеку. Ее руки вспотели, а сердце бьется с такой скоростью, будто хочет выскочить из грудной клетки. Ее рейс из Чикаго прибыл в полночь, и все эти часы она провела на скамейке, пытаясь уснуть и прижимая к груди сумочку. Она взяла билет на самый дешевый рейс с пересадкой в Ньюарке и по дороге в аэропорт сообщила отцу, что больше никогда не попросит у него денег. Он захохотал, даже хлопнул себя по колену, как будто она только что рассказала самую смешную шутку в его жизни. Но она была настроена серьезно. На данный момент женщина уверена в двух вещах: во-первых, она больше никогда не вернется в Индиану и, во-вторых, больше никогда ни о чем не попросит отца и его третью жену.

Это уже второй визит Линды в аптеку за сутки. Она лезет в сумочку и гладит упаковку теста на беременность, купленного в Саут-Бенде. На этот раз она выбирает журнал о знаменитостях, пакет шоколадных конфет, диетическую содовую и несет их на кассу.

Криспин Кокс похрапывает в инвалидном кресле; его тело напоминает ссохшееся оригами из кожи и костей. Иногда пальцы старика трепещут, как маленькие птички, пытающиеся взлететь. Его сиделка, женщина средних лет с кустистыми бровями, подстригает ногти, расположившись на соседнем сиденье.

Джейн и Брюс сидят бок о бок в голубых креслах аэропорта и спорят, хотя никто из других пассажиров не заподозрил бы этого. Их лица безучастны, голоса тихи. Джордан и Эдди называют этот стиль родительской перепалки «Готовность к обороне четвертой степени», она их не беспокоит. Мать и отец спорят, но они скорее общаются, нежели ругаются по-настоящему. Договариваются, а не бьют по больному.

– Ситуация была опасной, – говорит Брюс.

Джейн легко качает головой:

– Джордан еще ребенок. Они бы ничего с ним не сделали, он действовал в рамках закона.

– Ты слишком наивна. Он болтал без умолку, а эта страна не очень-то склонна к справедливости, несмотря на все, что написано в конституции.

– Это ты научил его не бояться высказывать свое мнение.

Брюс поджимает губы. Ему хочется возразить, но он не может. Он обучает мальчиков на дому, а критическое мышление – неотъемлемая часть их учебного процесса. Он вспоминает недавнюю лекцию о том, как важно не принимать правила и законы за чистую монету. «Подвергайте сомнению все, – сказал он. – Все». Он провел несколько недель, пораженный узколобостью хвастливых болтунов из Колумбийского университета, отказавших ему в должности из-за того, что он не ходил на их коктейльные вечеринки. «Какое, черт возьми, отношение имеет пьяная болтовня к математике?» – спросил он тогда у заведующего кафедрой.

Брюс хочет, чтобы сыновья тоже ставили под сомнение чужие слова, но не сейчас. Стоило сказать им так: Подвергайте сомнению все, но только когда вырастете и полностью осознаете свои возможности и больше не будете жить с нами, чтобы мне не пришлось за вас беспокоиться.

– Взгляни на ту женщину, – говорит Джейн. – К подолу ее юбки пришиты колокольчики. Можешь представить себе, каково это – носить одежду, которая звенит при малейшем движении? – Она покачивает головой, будто бы насмехаясь, но на самом деле выражает уважение. Она представляет себе, как идет под звон крошечных колокольчиков. Создавая музыку, привлекая внимание каждым шагом. Эта мысль вгоняет Джейн в краску: она одета в свитер для творчества, самый удобный в ее гардеробе. А для чего оделась эта женщина?

Страх и смущение, пронзившие тело Брюса, когда он стоял у сканера, начинают рассеиваться. Он потирает виски и возносит еврейско-атеистическую молитву благодарности за то, что у него не развилась одна из его мигреней, от которых пульсируют все двадцать три кости черепа. Когда врач спросил, не знает ли он, что вызывает у него мигрень, Брюс фыркнул. Ответ был прост и очевиден: сыновья. Отцовство для него – один приступ ужаса за другим.

Когда мальчики были маленькими, Джейн часто говорила, что он держит их на руках как боевые гранаты. Брюсу кажется, что они остаются таковыми до сих пор. Основная причина, по которой он согласился переехать в Лос-Анджелес, заключается в том, что киностудия арендует им дом с большим задним двором. Брюс планирует разместить свои гранаты за этим ограждением, и, если сыновьям захочется куда-нибудь выбраться, им придется попросить его отвезти их. В Нью-Йорке Джордан и Эдди могли просто сесть в лифт и уехать.

Брюс ищет детей взглядом. Сыновья читают в дальнем конце зала, демонстрируют независимость. В это же время младший поднимает голову и смотрит на отца в ответ. Эдди тоже беспокоится. Брюс и Эдди – версии одного и того же лица, они обмениваются взглядами. Брюс заставляет себя широко улыбнуться, чтобы вызвать у сына такую же реакцию. Ему внезапно хочется увидеть его счастливым.

Женщина в звенящей юбке – высокая, крепко сложенная филиппинка – проходит между отцом и сыном, обрывая связь. Ее колокольчики звенят при каждом шаге. Крошечные бусинки украшают темные волосы. Она напевает себе под нос какую-то песню. Слова еле слышны, но она разбрасывает их по залу ожидания, как лепестки цветов: Слава, Благодать, Аллилуйя, Любовь.

Чернокожий солдат в форме стоит у окна, спиной к остальным. Метр восемьдесят роста, он широк и крепок, как добротный комод. Даже в довольно-таки просторном помещении Бенджамин Стиллман все равно выглядит внушительно. Он прислушивается к поющей женщине, голос которой напоминает ему о бабушке. Он знает, что, как и сканер, бабушка смотрит насквозь. Как только встретит его в Лос-Анджелесе, она увидит, что произошло во время драки с Гэвином; увидит пулю, пробившую его бок две недели спустя, и калоприемник, блокирующий эту дыру сейчас. Перед ней, даже несмотря на то что Бенджамин обучен хитрости и провел всю свою жизнь, скрывая правду от всех, включая себя самого, игра будет закончена. Но сейчас он просто наслаждается мелодией.

К выходу из зала ожидания подходит сотрудница авиакомпании с микрофоном в руках. Она стоит, развернувшись к пассажирам боком. На других сотрудниках форма выглядит либо мешковатой, либо слишком тесной, но на этой девушке сидит как влитая. Ее волосы собраны в аккуратный пучок, а губы накрашены красной глянцевой помадой.

Марк Лассио, писавший инструкции своему помощнику, поднимает голову. Ему тридцать два года, и за последние три года Forbes писал о нем дважды. Марк – обладатель твердого подбородка, лукавых голубых глаз и коротко подстриженных волос. Он одет в дорогой темно-серый костюм классического кроя. Марк чувствует, как шестеренки его мозга начинают вращаться, разгоняя застой от выпитого вчера виски. Он выпрямляется в кресле и внимательно смотрит на женщину.

– Дамы и господа, – говорит она, – добро пожаловать на рейс 2977 до Лос-Анджелеса. Мы готовы к посадке на рейс.

Самолет Airbus A321 с синей полосой, проведенной вдоль борта, напоминает огромного кита, вмещающего 187 пассажиров. В первом классе два просторных сиденья по обе стороны от прохода, в экономе их количество увеличивается до трех. Все места на рейс давно распроданы.

Пассажиры медленно продвигаются вперед; сумки, наполненные самым ценным и необходимым, ударяются об их колени. Первое, что они ощущают при входе в самолет, – температуру воздуха. В салоне холодно, как в морозильной камере, а кондиционеры непрерывно и осуждающе шипят. Голые руки, которые комфортно чувствовали себя в тепле аэропорта, покрылись мурашками и спрятались в рукава свитеров.

Сиделка Криспина суетится, пока он пересаживается из инвалидного в кресло первого класса. Он проснулся, и его раздражение превышает норму. Одна из худших вещей в болезни – это то, что она дает людям – чертовым незнакомцам! – полное право прикасаться к тебе. Сиделка протягивает руку, чтобы обхватить его бедро и поправить положение. Его бедро! Его ноги когда-то шагали по переговорным комнатам, площадкам для сквоша в дорогих клубах и стучали по блестящим, словно черные бриллианты, полам конференц-залов Джексон-Хоула. Теперь женщина, которую он считает в лучшем случае посредственностью, думает, что может облапать их. Он отмахивается.

– Мне не нужна помощь, – говорит он, – чтобы пересесть в паршивое кресло.

Бенджамин проходит в салон с опущенной головой. Это его первый гражданский рейс за год – в Нью-Йорк он прилетел на военном самолете. Однако он знает, чего ожидать, и чувствует себя неуютно. В 2002 году его бы без вопросов перевели из эконом-класса в первый и весь самолет зааплодировал бы при виде него. Но сегодня один пассажир начинает хлопать, другой присоединяется, затем еще несколько. Пугливый шум с оттенками смущения. Хлопки проскакивают, как камень по озеру, касаясь воды здесь и там, прежде чем погрузиться под чернильную поверхность безмолвия.

– Спасибо за службу, – шепчет молодая женщина.

Солдат поднимает руку, приветствуя незнакомку, и опускается в кресло.

Адлеры толпятся возле места первого класса. Джейн усаживается и машет семье. Брюс прощается с женой взглядом, а затем подталкивает неуклюжих детей дальше, к задней части самолета. Он всматривается в номера мест, мимо которых они проходят, и понимает, что от Джейн их будут отделять ровно двадцать девять рядов. Конечно, она обещала понизить класс билета и сесть рядом с семьей, но слово свое так и не сдержала. Со временем Брюс осознал, что некоторые обещания жены значат очень мало. Тем не менее он раз за разом ей верит и раз за разом разочаровывается.

– Какой у нас ряд, пап? – спрашивает Эдди.

– Тридцать первый.

Пассажиры распаковывают закуски, книги и запихивают их в карманы передних сидений. В задней части самолета пахнет индийской едой. Брюс, который предпочитает простую домашнюю, мгновенно распознает витающий в воздухе запах тмина и морщится. Джордан и Эдди ведут тихий бой за место у окна: у прохода сядет отец, ведь там больше места для ног. Мальчики вдруг понимают, что мешают остальным добираться до своих мест, и старший сдается, уступает заветное кресло. Впрочем, Джордан сразу же сожалеет о своем взрослом поступке: теперь он зажат между братом и отцом. Эйфория и чувство власти, вызванные победой при досмотре, мигом испаряются. Ему кажется, что он похож на глупого ребенка, пристегнутого к высокому стулу. Парень решает не разговаривать с Эдди по крайней мере час, чтобы наказать его.

– Пап, – говорит Эдди. – Вещи будут ждать нас в новом доме, когда мы туда доберемся?

О чем именно переживает Эдди? – думает Брюс. О своем кресле? Пианино? Плюшевом слонике, с которым все еще иногда спит? Его сыновья всю жизнь прожили в нью-йоркской квартире. Теперь она сдана, и если карьера Джейн пойдет в гору и Адлеры решат остаться на западном побережье, то квартиру продадут.

– Наши коробки прибудут на следующей неделе, – отвечает Брюс. – Но дом уже обставлен, так что все будет в порядке.

Эдди кивает и поворачивается к овальному иллюминатору. Совсем мальчишка, он выглядит младше своих двенадцати лет. Кончики его пальцев белеют на прозрачном пластике.

Линда Столлен, одетая в джинсы и тонкую рубашку, дрожит от холода. Она смотрит на женщину, сидящую справа от нее: кажется, та уже собирается спать – соседка накинула на лицо голубой шарф и прислонилась к иллюминатору. Линда роется в кармашке сиденья, надеясь найти плед, когда женщина в звенящей юбке доходит до ее ряда. Женщина настолько объемна, что, когда устраивается в кресле у прохода, ее тело буквально переваливается через подлокотник и занимает личное пространство Линды.

– Доброе утро, дорогая, – говорит женщина. – Меня зовут Флорида.

Линда прижимает локти к бокам, пытаясь избежать контакта.

– Как штат?

– Не как штат. Я и есть штат. Я Флорида.

О Господи, думает Линда. Полет продлится шесть часов. Придется все это время притворяться спящей.

– Как тебя зовут, милая?

Линда застывает в нерешительности, обдумывая неожиданно выпавшую возможность использовать свое новое «я». В Калифорнии она планирует представляться незнакомцам Белиндой. Это имя – часть ее новой жизни, она придумала улучшенную версию самой себя. Белинда, решила она, – очаровательная женщина, излучающая уверенность. Линда – неуверенная домохозяйка с толстыми лодыжками. Линда мнется, готовясь к разговору. Бе-лин-да. Тишина. Она кашляет и слышит собственный голос:

– Я выхожу замуж. Еду в Калифорнию, чтобы мой парень сделал мне предложение. Он собирается сделать предложение.

– Что ж, – мягко произносит Флорида. – Ну разве это не потрясающе?

– Да, – кивает Линда. – Да, наверное, так и есть.

Именно в тот момент она осознает, насколько сильно устала и как мало спала прошлой ночью. Слово «наверное» звучит нелепо в ее устах. Интересно, может быть, она использовала его впервые в жизни?

Флорида наклоняется, чтобы переложить вещи в своей гигантской холщовой сумке.

– Я сама была замужем несколько раз, – говорит она. – Может быть, даже больше, чем несколько.

Отец Линды был женат три раза, ее мать выходила замуж дважды. Она вполне может впутаться в череду браков, но у нее нет желания этого делать. Она хочет отличаться от остальных членов своей семьи. Быть лучше их.

– Если ты проголодаешься, дорогая, у меня есть много закусок. Я отказываюсь прикасаться к этой вонючей самолетной еде. Если это вообще можно назвать едой.

У Линды урчит в животе. Когда она в последний раз нормально ела? Вчера? Она смотрит на сумку в кармане сиденья и стыдливо выглядывающий пакет с шоколадными конфетами. С неожиданной для нее настойчивостью она хватает пакет, разрывает его и кладет в рот конфету.

– Ты так и не представилась, – напоминает Флорида.

Она задумчиво перестает жевать.

– Линда.

Стюардесса – та самая женщина, встретившая их у входа на посадку, – неторопливо идет по центральному проходу, проверяя верхние багажные полки и ремни безопасности. Она, кажется, переходит на какой-то особый внутренний режим: замедляется, улыбается, затем меняет темп. И мужчины, и женщины наблюдают за ней, ее изящная походка притягивает взгляд. Стюардесса явно привыкла к вниманию. Она показывает язык ребенку, сидящему на коленях у матери, и ребенок начинает радостно кряхтеть. Останавливается возле кресла Бенджамина Стиллмана, садится на корточки и шепчет ему на ухо:

– Я старший бортпроводник, меня предупредили о вашей проблеме со здоровьем. Если вам понадобится помощь, пожалуйста, обращайтесь ко мне в любое время.

Солдат вздрогнул: он смотрел в иллюминатор, разглядывая серые пятна, маячившие на горизонте. Самолеты, взлетные полосы, зубчатый силуэт города на горизонте, шоссе, проносящиеся мимо машины. Бенджамин встречается с женщиной взглядом, понимая, что вот уже несколько дней или, может быть, даже недель избегает зрительного контакта. Он замечает, что у ее глаз медовый оттенок, они глубоко посажены и в них приятно смотреть. Он потрясенно кивает и заставляет себя отвернуться.

– Благодарю вас.

Марк Лассио, летевший первым классом, педантично обустроил себе рабочее пространство. Ноутбук, томик детектива и бутылка воды отправились в кармашек кресла. Телефон остался под рукой, ботинки расположились под сиденьем. Он убрал портфель с офисными документами, тремя лучшими ручками, кофеином в таблетках и пакетиком миндаля на верхнюю полку. Марк летит в Калифорнию, чтобы заключить крупную сделку, над которой работал несколько месяцев. Он оглядывается, пытается придать себе непринужденный вид, хотя это всегда получается у него из рук вон плохо. Мужчина всматривается в занавеску, отделяющую эконом от первого класса, с тем же упорством, с каким тренируется в спортзале, организует романтические ужины и деловые презентации. В офисе все называют его молотком.

Стюардесса привлекает его внимание по очевидным причинам, но в ней есть нечто большее, чем обычная красота. Марк догадывается, что ей примерно двадцать семь лет – а это волшебный, мерцающий возраст, рубеж юности и зрелости. Она словно застыла в бесконечном цветущем моменте между образом шестнадцатилетней девушки с гладкой кожей и умудренной жизнью сорокалетней женщины. И именно эта женщина пышет жаром, как охваченный огнем дом. Марк уже давно не видел, а может, и никогда не видел кого-то, в ком биология проступала бы настолько сильно: девушка, как и остальные, состоит из клеток и генов, но она единственная использует возможности своего организма полностью.

Когда стюардесса наконец входит в первый класс, у Марка возникает желание отстегнуть ремень безопасности, обхватить ее талию и начать танцевать сальсу. Он не умеет танцевать, но в то же время уверен, что физический контакт с ней решит проблему. Она – воплощение бродвейского мюзикла, а он – пустая оболочка, работающая на алкоголе и пончиках. Он смотрит вниз на свои руки, разочарованно опущенные. Мысль обхватить ее за талию и начать танцевать не кажется ему невозможной. Он уже делал такие вещи раньше; его терапевт называет их «вспышками». Но у него уже несколько месяцев не было никаких вспышек. Марк поборол их.

Когда он снова поднимает голову, стюардесса уже стоит в передней части самолета, готовая разъяснить инструкции по технике безопасности. Просто чтобы не упустить ее из виду, многие пассажиры высовывают головы в проход, с удивлением обнаружив, что впервые за много лет обращают внимание на инструкцию.

– Дамы и господа. – Ее голос разрезает холодный воздух. – Меня зовут Вероника, и я – старший бортпроводник судна. Я нахожусь в первом классе, а мои коллеги Эллен и Луи – она показывает на более блеклую версию себя (светло-каштановые волосы, бледная кожа) и лысого коротышку – будут обслуживать эконом. От имени капитана и всего экипажа добро пожаловать на борт. Убедитесь, что спинки ваших сидений и откидные столики находятся в вертикальном положении. Пожалуйста, отключите все электронные устройства. Благодарим за понимание.

Марк послушно выключает телефон. Обычно он просто прячет его в карман, но теперь чувствует давление в груди, такое, будто делает нечто не для себя, а для кого-то другого.

Джейн Адлер, сидя рядом с ним, с интересом наблюдает за пассажирами. Она была, по ее мнению, весьма симпатичной лет в двадцать, когда встретила Брюса, но она никогда не была такой сексуально притягательной, как Вероника. Стюардесса теперь показывает пассажирам, как пристегнуть ремень безопасности, а парень с Уолл-стрит ведет себя так, словно никогда раньше не слышал о ремнях безопасности, а тем более о том, как с ними обращаться.

– Самолет оборудован несколькими аварийными выходами, – продолжает Вероника. – Пожалуйста, найдите ближайший к вам. Если нам понадобится эвакуировать самолет, светящиеся линии на полу направят вас к выходу. Двери можно открыть, перемещая ручку в направлении стрелки. Каждая дверь оборудована надувным трапом, который может быть отсоединен и использован в качестве спасательного плота.

Джейн знает, что ее муж, сидящий где-то позади, уже наметил выходы и выбрал, к какому из них подтолкнуть мальчиков в случае чего. К тому же он, скорее всего, пренебрежительно посмотрел на бортпроводницу, когда та говорила о надувных трапах. Брюс изучает мир и решает, что верно, а что нет, основываясь на вычислениях. Он знает, что, согласно статистике, никто не выжил в авиакатастрофе благодаря надувному трапу: это просто сказка, дающая пассажирам ложное чувство надежды. Брюс не любит сказки, но большинству людей они нравятся.

Криспин задумывается: а почему он ни разу не женился на женщине с таким телом, как у этой стюардессы? Ни у одной из его жен не было достаточно привлекательной задницы. Может быть, худенькие девушки – это лакомый кусочек для мужчин помоложе, думает он. С возрастом учишься ценить приятные изгибы. Его не привлекает эта женщина; некоторым его внукам лет столько же, сколько и ей, и у него больше нет огня в чреслах. Сама мысль о двух людях, извивающихся в постели, теперь кажется ему неприятной. Он пытался превзойти себя, когда был моложе. Он понимает, сжимая подлокотники кресла, когда горячая боль вспыхивает и гаснет в его животе, что важнейшие главы его личной жизни начинались и заканчивались на смятых простынях. Все жены, будущие жены, бывшие жены, начинали диктовать свои условия еще в постели.

Я забираю детей.

Мы поженимся в июне в загородном клубе.

Я оставлю себе летний домик.

Оплати мои счета, или я все расскажу твоей жене.

Он пристально смотрит на Веронику, которая сейчас показывает, как надувать спасательный жилет. Может быть, если бы женщины, которых я выбирал, обладали чуть более пышными формами, думает он, они бы задерживались в моей жизни чуть дольше.

– Напоминаем вам, – с легкой улыбкой говорит стюардесса, – что на борту нашего судна не курят. Если у вас есть какие-либо вопросы, пожалуйста, не стесняйтесь обращаться к одному из членов экипажа. От имени авиакомпании «Тринити Эйрлайнс» я, – она задерживается на этом слове, выпуская его в воздух, как мыльный пузырь, – желаю вам приятного полета.

Вероника выходит из поля зрения, и теперь, когда пассажирам не на чем сосредотачивать внимание, они берутся за книги или журналы. Некоторые закрывают глаза. Кондиционеры начинают шипеть громче, и люди испытывают дискомфорт – отчасти потому, что звук идет сверху, а еще потому, что на них дует ледяной воздух.

Джейн Адлер плотнее натягивает свитер, чтобы отогнать холод, и чувствует себя виноватой за то, что не закончила сценарий до полета. Она ненавидит самолеты, а теперь ей вдобавок приходится лететь отдельно от семьи. Это наказание, думает она. За мою лень, за то, что не успела сделать вовремя, за то, что я вообще ввязалась в это безумное дело. Она очень долго писала для сериала, производство которого шло в Нью-Йорке, потому что работа не предполагала переездов. Но вот она здесь, хватается за шанс, приступает к новой работе и летит на самолете.

Мысли ведут по знакомому маршруту, и она послушно следует: когда Джейн встревожена, она вспоминает моменты из своей жизни, возможно, чтобы убедить себя, что и у нее есть история. И уж если она смогла воссоздать воспоминание, то способна создать нечто большее. Вот она с сестрой бежит по гладкому канадскому пляжу; вот молча делит газету с отцом за кухонным столом; вот писает в общественном парке после того, как выпила слишком много шампанского на вечеринке в колледже; вот наблюдает за Брюсом, который задумчиво морщит лицо, стоя на углу улицы в Вест-Виллидж; вот рожает младшего сына без анестезии, в горячей ванне, пораженная бычьим воем, поднимающимся из легких. Вот стопка из семи любимых романов, которые она обожала и перечитывала с детства, и ее лучшая подруга Тилли, и платье, которое она надевает на все важные встречи, потому что оно помогает чувствовать себя подтянутой и худой. Вот вспоминает, как бабушка поджимала губы, посылала воздушные поцелуи и звучно напевала: «Привет, привет!»

Джейн пробирается сквозь бессмысленное и осмысленное, пытаясь отвлечься от того, где она находится и куда направляется. Ее пальцы нащупывают место под ключицей, где живет родимое пятно в форме кометы, и надавливают на него. Детская привычка. Она давит так, словно хочет установить связь со своим настоящим, истинным «я». Давит до боли.

Криспин Кокс смотрит в окно. Нью-йоркские врачи, лучшие нью-йоркские врачи – а разве может быть кто-то авторитетнее? – убедили его пройти курс лечения в специализированной клинике в Лос-Анджелесе. «Они знают этот вид рака от и до, – сказали ему нью-йоркские врачи. – Мы пристроим вас в экспериментальную программу». Огонь в глазах врачей был ему знаком. Врачи не хотели, чтобы Криспин умер: если он окажется побежденным, это значит, что однажды победят и их. «Сильные люди идут до конца. Они не сдаются. Они горят, как чертово пламя». Криспин согласно кивал – конечно же, он одолеет эту несчастную болезнь. Конечно, она не сломит его. Но месяц назад он подхватил вирус, который одновременно лишил его энергии и наполнил тревогой. Новый голос проник в его голову, тот, что предвещал гибель и заставлял его усомниться в себе. Вирус отступил, но тревога осталась, и с тех пор он почти не выбирался из своей квартиры. Когда лечащий врач позвонил, чтобы назначить последнюю встречу перед отлетом и проверить анализы крови, Криспин сказал, что слишком занят.

На самом деле он попросту боялся, что анализы подтвердят его опасения. Он пошел только на одну уступку этой новой, нежеланной тревоге – нанял сиделку на время полета.

Криспин не хотел оставаться в небе один.

Брюс Адлер смотрит на своих мальчиков; их лица не выдают ни единой эмоции. Ему кажется, что он уже слишком стар для того, чтобы понимать сыновей. Несколькими днями ранее, ожидая столик в их любимом китайском ресторане, Брюс наблюдал, как Джордан заметил ровесницу, которая пришла со своей семьей. Два подростка смотрели друг на друга, склонив головы набок, а затем лицо Джордана просияло – с таким же успехом оно могло бы расколоться пополам – и он широко улыбнулся. Казалось, он предлагал незнакомке все, что у него было: свою радость, свою любовь, свое сознание, свое безраздельное внимание. Он посмотрел на девушку таким взглядом, каким никогда не смотрел на отца. Брюс даже не знал, что у сына есть такой взгляд.

Бенджамин ерзает в тесном кресле. Он хотел бы оказаться в кабине, за закрытой дверью. Пилоты говорят как военные, по готовому коду, с бойкой точностью. Если бы он знал этот код, его грудь разжалась бы. Ему не нравятся храп и болтовня вокруг. Его беспокоит вольное поведение гражданских лиц. Белая дама рядом с ним пахнет яйцами, и она дважды спрашивала его, был ли он в Ираке или «в том другом месте».

Линде приходится исполнять странное и изнурительное упражнение для мышц брюшного пресса, чтобы держаться подальше от пышного тела Флориды, не касаясь спящей по другую руку пассажирки. Она чувствует себя как Пизанская башня и жалеет, что купила только один пакет конфет. Ей кажется, что в Калифорнии, с Гэри, она будет есть больше, и эта мысль ободряет ее. Она сидела на диете с двенадцати лет, и ей никогда не приходило в голову снять это ярмо. Худоба всегда казалась ей необходимой, но что, если это не так? Она пытается представить себя чувственной, сексуальной.

Флорида снова поет, глубоко и почти беззвучно, так, что песня из ее груди выходит гулом. Словно под аккомпанемент этого звука, оживает двигатель самолета. Входная дверь герметично закрыта. Самолет вздрагивает и пошатывается, а Флорида продолжает бормотать. Она – фонтан мелодий, бросающий брызги на всех вокруг. Линда сжимает руки на коленях. Джордан и Эдди, несмотря на негласное обещание не разговаривать до конца полета, соприкасаются плечами, когда самолет набирает скорость. Пассажиры, которые держат книги или журналы, на самом деле больше не читают. Те, что закрыли глаза, не спят. Когда самолет отрывается от земли, все сосредоточенны.

12 ИЮНЯ 2013

ВЕЧЕР

Группа быстрого реагирования Национального совета по транспортной безопасности прибыла на место спустя семь часов после катастрофы – именно столько времени занял путь от Вашингтона до Денвера. Сойдя с самолета, они сразу же расселись по автомобилям и помчались к маленькому городку, расположенному на равнинах Северного Колорадо. Они добрались до пункта назначения затемно. Экспертам нужно было как можно скорее приступить к работе, чтобы понять, что же случилось.

Вскоре после экспертов приехал мэр города и вежливо поприветствовал ведущего следователя совета. Они позировали для журналистов, позволили сделать несколько фотографий. Мэр также занимал должность бухгалтера – маленький городок не может позволить себе много штатных сотрудников – и за неимением политической практики прятал руки в карманах. Ему не хотелось, чтобы все видели, как руки дрожат.

Полиция оцепила район, и команда Совета по транспортной безопасности в защитных оранжевых костюмах и масках взобралась на обломки. Поверхность идеально ровной земли обуглилась, как кусок тоста на жаровне. Огонь погас, но воздух пока еще оставался теплым. Самолет пробился через деревья и зарылся носом в землю. Хорошая новость заключалась в том, говорили друг другу члены команды совета, что рядом не было жилых домов. Ни один человек на земле не пострадал. Нашли только двух искалеченных коров и мертвую птицу среди кресел, багажа, металла и оторванных конечностей.

Семьи прибыли в Денвер со всех концов страны в течение суток после произошедшего. Для них зарезервировали несколько этажей в «Марриотте». В пять вечера 13 июня представитель Национального совета по транспортной безопасности, тактичный мужчина с лицом, испещренным постугревыми шрамами, провел брифинг в банкетном зале отеля.

Родственники погибших тяжело уселись на складные стулья. Они наклонялись ближе вперед, будто слушали кожей; они склоняли головы, словно кончики волос улавливали то, чего не могла уловить никакая другая часть их тела. Поры были открыты, пальцы растопырены. Они слушали жадно, надеясь, что за фактами скрывается иная правда, не настолько сокрушительная.

В дальнем углу комнаты стояла сложная цветочная композиция, на которую никто не обращал внимания. Красные и розовые пионы в гигантских вазах. Каскад белых лилий. Они остались после свадьбы, состоявшейся накануне вечером, и их запах на всю жизнь закроет вход в цветочные магазины некоторым присутствующим.

Пресса держалась в стороне. Во время интервью журналисты избегали зрительного контакта с родственниками и выражали волнение по-своему: кто-то нервно расчесывал руки, как будто коснулся ядовитого плюща, кто-то постоянно теребил волосы. Новая информация распространялась в прямом эфире по телевизору и через онлайн-рассылки. СМИ акцентировали внимание на выдающихся пассажирах. Пластмассовом бароне, прославившемся тем, что построил целую империю, а затем автоматизировал ее и оставил тысячи людей без работы. Вундеркинде с Уолл-стрит, чье состояние оценивается примерно в 104 миллиона долларов. Офицере армии Соединенных Штатов, трех профессорах, активисте движения «За гражданские права» и авторе книги «Закон и порядок». Репортеры вливали факты в голодные уши, ведь новость захватила весь мир, ее обсуждали в каждом уголке интернета.

Один из репортеров поднес к камере экземпляр The New York Times и показал огромный заголовок, который обычно приберегают для сообщений о президентских выборах или высадок на Луну. Заголовок гласил: 191 человек погиб в авиакатастрофе, 1 выжил.

К концу брифинга у родственников погибших остался только один вопрос, и каждый из них тянулся к нему, как к распахнутому в темной комнате окну: как мальчик?

Неповрежденные части самолета доставили на специализированный объект совета в Виргинии. Куски головоломки там сложат в полную картину. Сейчас все были заняты поиском черного ящика. Женщина, возглавляющая команду, настоящая легенда, мастер своего дела, шестидесятилетняя Донован, была уверена, что его скоро найдут.

Для человека с ее опытом сцена не представляла сложности. Обломки разбросаны в радиусе полумили, в округе нет водоемов или болотистой почвы – только грязь и трава. Все детали в пределах досягаемости, ничто не будет пропущено или потеряно. Она обратила внимание на обугленный металл, треснувшие сиденья, осколки стекла. Увидела куски тел, но ни одного уцелевшего тела. Главное, стараться не думать о человеческой плоти, так проще сосредоточиться на металле. На каждой детали головоломки. Команда эксперта Донован – мужчины и женщины, проводящие свою профессиональную жизнь в ожидании трагедий, – плотно сжимали спрятанные под масками губы и работали изо всех сил – им нужно было провести инвентаризацию и запаковать улики.

Через несколько дней отель «Марриотт» опустел: семьи погибших разъехались по домам. Ежедневные упоминания в прессе прекратились. Члены команды Национального совета по транспортной безопасности нашли черный ящик и вернулись в Виргинию. Они объявили, что опубликуют выводы в течение трех недель и что примерно через шесть месяцев в Вашингтоне состоится публичное слушание по представленным доказательствам.

Новости о единственном выжившем обрастали подробностями: несколько статей были посвящены дяде и тете мальчика, прилетевшим из Нью-Джерси, чтобы позаботиться о нем. Лейси Кертис тридцать девять лет, она младшая сестра Джейн Адлер и единственная кровная родственница мальчика. На фотографиях она робко улыбалась, у нее были светлые волосы и пухлые щеки, усыпанные веснушками. Известно о ней было лишь то, что она домохозяйка. Ее мужу Джону сорок один год, он программист, занимается ИТ-консалтингом и работает с парой местных фирм. Детей у них не было.

Люди продолжали жадно поглощать информацию обо всем, что было связано с произошедшей катастрофой, теле- и интернет-эксперты накаляли атмосферу. Пилоты были пьяны? Самолет неисправен? Это точно не террористический акт? Может, один из пассажиров был сумасшедшим и вломился в кабину пилота? Самолет повредил ураган? Google Analytics показывал, что спустя неделю после аварии 53 % всех поисковых запросов по США стали связаны с авиакатастрофами.

– Почему, – рычал один из телеведущих федерального канала, – из всех ужасных вещей, происходящих в этом ужасном мире, нас так волнует только этот упавший самолет и выживший мальчик?

Он уже неделю был в больнице. В палату вошла женщина на костылях: она возглавляла отдел по связям с общественностью денверского госпиталя, и ее задачей было информировать семью обо всем, что говорят за стенами больницы о катастрофе.

– Сьюзан, – поприветствовал ее Джон Кертис, высокий бородатый мужчина с бледным лицом и выдающимся животом, подобающим человеку, который большую часть своей жизни провел перед монитором.

– Он говорил сегодня?

Лейси, бледная женщина с кофейным пятном на блузке, покачала головой.

– Нет, он молчит с тех пор, как мы ему рассказали.

– Вы уже решили, как нам лучше к нему обращаться – Эдди или Эдвард? – спросила Сьюзан.

Супруги переглянулись. Они были изможденными, их взгляды расфокусированными – еще бы, с того самого телефонного звонка им удавалось спать не больше часа в сутки. Самолет разбился в середине недели, как раз в тот момент, когда Лейси и Джон не разговаривали друг с другом. Они поссорились: он хотел прекратить попытки завести ребенка, а она – нет. Теперь ссора и молчание отошли на второй план. Их жизнь перевернулась с ног на голову. Перед ними лежал племянник, одинокий и сломленный, и теперь они несли за него ответственность.

– Это же для незнакомцев, так? – произнесла Лейси. – Они не знают ни его, ни нас. Пресса должна использовать полное имя. Эдвард.

– Не Эдди, – прибавил Джон.

– Хорошо, – ответила Сьюзан.

Эдвард, теперь его звали так, спал или притворялся спящим. Трое взрослых смотрели на него так внимательно, будто видели в первый раз. Повязка закрывала лоб, густые волосы выбивались из-под нее. У мальчика была чистая белая кожа и темные круги под глазами. Он похудел и выглядел младше своих двенадцати лет. На его груди багровел синяк, выглядывающий из выреза свободного больничного халата. Обе ноги были закатаны в гипс, правая поднята в тяге. На ступнях – оранжевые носки из больничного сувенирного магазина. Белые буквы складывались в «Денвер!!!» на пятках.

Под рукой мальчика лежал мягкий плюшевый слоник. Лейси было трудно на него смотреть. Сотрудники транспортной компании, которых наняли Адлеры для перевозки вещей, ночью после катастрофы остановились в Омахе и сняли мотель. На стоянке они разгрузили машину, вытащили все коробки на асфальт и открыли ту, на которой было написано «Комната Эдди». Рабочие выудили из коробки мягкую игрушку и отправили ее в больницу Денвера, приложив к ней записку: «Мы подумали, что это может понадобиться мальчику».

– Мы планируем перевезти его через пару дней, пока он стабилен, – сказала Сьюзан. – Для поездки выделен частный самолет, вы оба можете полететь с ним.

– Все так добры! – произнесла Лейси и мгновенно покраснела. У нее было много веснушек, и румянец попросту соединил все в одно пятно. Она заломила руки, как будто надеялась, что это движение хоть как-то изменит невыносимую реальность.

– Еще кое-что, – сказала Сьюзан. – Вы выходили в сеть?

– Нет, – сразу ответил Джон и после паузы уточнил: – Не совсем.

– В Facebook появилось несколько сообществ, посвященных трагедии и Эдварду. Была также создана учетная запись в Twitter под названием @miracleboy с фотографией Эдварда на аватаре, но ее быстро удалили.

Джон и Лейси часто заморгали, глядя на нее.

– Контент там в основном положительный, – продолжила Сьюзан. – Записки с соболезнованиями и тому подобное. Вы оба мелькали в новостях, потому что люди интересовались судьбой Эдварда. Я просто не хочу, чтобы вы удивлялись, если вдруг наткнетесь на что-то подобное.

– В основном положительный? – переспросила Лейси.

– Тролли, – ответил Джон.

– Тролли? – Глаза Лейси широко распахнулись от удивления.

– Люди, пишущие провокационные комментарии в интернете, чтобы получить эмоциональный отклик, – пояснил муж. – Их цель – расстроить остальных. Чем больше человек попадется на их уловки, тем успешнее их троллинг.

Лейси поморщилась.

– Некоторые считают это искусством, – добавил Джон.

Сьюзен почти неслышно вздохнула.

– Если у нас не будет другого шанса поговорить перед вашим отъездом, хочу напомнить вам об адвокатах, которые ведут дела по причиненному вреду здоровью, и юристах в сфере авиационного права. Боюсь, они набросятся на вас, как стервятники. Но приблизиться к вам они смогут только через пять дней после катастрофы. Поэтому, пожалуйста, не обращайте на них внимания или подавайте в суд на всех, кто вас донимает. Все медицинские счета оплачивает авиакомпания. Вам не нужно никуда торопиться. Сначала выплатят пособие Эдварда по потере кормильца, затем – страховку, если родители ее оформляли. Для всех остальных действий потребуется время, и я не хочу, чтобы кто-то навязывал вам какие-либо юридические услуги.

– Хорошо, – машинально кивнула Лейси, хотя очевидно, что сейчас ее интересовало другое. В углу комнаты стоял телевизор, его звук был выключен, внизу экрана красовался баннер с надписью «ЧУДО-МАЛЬЧИКА ПЕРЕВОЗЯТ В БОЛЬНИЦУ РЯДОМ С ДОМОМ РОДСТВЕННИКОВ».

– Иногда люди ведут себя просто ужасно, – сказала Сьюзан.

Эдвард заерзал на кровати. Он повернул голову, обнажая покрытую синяками щеку.

– Кое-кто из родных погибших хотел увидеть его, – продолжила она. – Но мы их не пустили.

– Господи, – выпалил Джон. – Почему они хотят его видеть?

Сьюзан пожала плечами:

– Может быть, потому, что Эдвард был последним, кто видел их близких живыми.

Джон издал негромкий стон.

– Простите, – сказала Сьюзан, ее щеки порозовели. – Мне следовало сформулировать фразу иначе.

Лейси села в одно из кресел, стоящих у окна. Лучи солнца упали на ее лицо.

– И еще, – добавила Сьюзан. – Президент собирается позвонить.

– Какой президент?

– Соединенных Штатов.

Джон громко рассмеялся, разряжая воздух комнаты. Напряженный воздух. Воздух, будто бы с нетерпением ожидающий следующего слова от мальчика, лежащего на кровати. Воздух, оглушающий каждого, кто входил в комнату, отделяя тем самым тех, кто пережил утрату, от тех, кому посчастливилось сохранить самое дорогое.

Лейси прижала руки к засалившимся волосам, и Джон сказал:

– Он не сможет тебя увидеть, Лейс, разговор состоится по телефону.

Мальчик проснулся, когда медсестры брали у него кровь и измеряли пульс. Вот-вот должен был раздаться звонок.

– Я здесь, – сказала Лейси. – И дядя Джон тоже.

Эдвард скривил лицо.

Лейси почувствовала укол паники: ему больно? А потом поняла: он пытается улыбнуться, приободрить ее.

– Нет-нет, – прошептала она, а затем обратилась к присутствующим: – Мы готовы к звонку?

Когда она повернулась к Эдварду снова, тот не двигался.

Рядом с кроватью поставили новенький телефон, и Сьюзан нажала на кнопку громкой связи.

– Эдвард? – Глубокий голос наполнил комнату.

Мальчик лежал на кровати, и в глазах окруживших его взрослых он выглядел совсем хрупким.

– Да, сэр?

– Молодой человек… – Президент выдержал паузу. – Ни я, ни кто-либо другой не можем сказать что-то, что будет иметь для тебя значение в эту минуту. Могу только представить, через что ты проходишь.

Эдвард молчал.

– Вся страна сожалеет о твоей потере, и мы поддерживаем тебя в твоей борьбе. Ты со всем справишься.

Лейси легонько коснулась руки Эдварда, но тот продолжил хранить молчание.

Глубокий голос повторил, теперь уже медленнее, словно еще верил, что это поможет мальчику:

– Вся страна поддерживает тебя в твоей борьбе. Ты со всем справишься.

Эдвард молчал всю дорогу до Нью-Джерси. Молчал в машине скорой помощи с тонированными окнами – окна затемнили специально, чтобы пресса не фотографировала его. На протяжении следующих двух недель, проведенных в одной из больниц Нью-Джерси, он говорил только тогда, когда это было необходимо по медицинским показаниям; легкое восстанавливалось, а поврежденная нога заживала.

– Выздоровление проходит прекрасно, – сказал ему врач.

– Я все время слышу щелкающий звук.

Лицо доктора изменилось: он напрягся, а в его голосе проступили нотки профессионального беспокойства.

– Давно ты его слышишь?

– С тех пор, как проснулся, – после паузы ответил мальчик.

К обследованию присоединился невролог. Он назначил Эдварду новые анализы и МРТ мозга. У невролога были седые брови, гладко выбритое лицо и лысый череп. Каждый день он глубоко смотрел ему в глаза, будто пытался считать информацию, которую понимал только он.

– Правда в том, – сказал невролог Лейси и Джону, как-то позвав их в коридор, – что, если бы десять людей пережили такую же травму, как этот ребенок, если бы их трясло, швыряло с огромной силой и скоростью, а потом отбросило на твердую поверхность, у каждого из них наблюдались бы разные симптомы. – И, видимо для большей убедительности, он вскинул свои седые брови. – Черепно-мозговая травма по большей части невидима для нашей техники, поэтому я не могу сказать с полной уверенностью, какие последствия травма дала сейчас и какие еще обнаружатся в будущем. – Он пристально посмотрел на Лейси. – Представьте себе, что я схватил вас за плечи и трясу изо всех сил. Когда я отпущу вас, технически вы не будете травмированы – мышцы будут целы, но тело почувствувет воздействие. Верно? Это и происходит с Эдвардом. В течение нескольких месяцев или даже лет он будет испытывать странные симптомы: депрессию, тревогу, панику, потерю чувства равновесия. Изменения могут коснуться даже слуха и обоняния. – Доктор перевел взгляд на часы. – У вас есть вопросы?

– Не сейчас, – спустя мгновение ответил Джон.

Лейси согласно кивнула.

Каждую ночь медсестра будила Эдварда. Она измеряла давление, температуру и неизменно спрашивала, как он себя чувствует. Вместе с ней всегда приходил плешивый доктор. Каждое утро Эдварда навещала тетя, она приглаживала ему волосы и тихо спрашивала:

– Как дела?

Эдвард не мог ответить ни на один из этих вопросов. Слишком опасно было приоткрывать завесу, за которой таились его чувства и эмоции. Он старался обходить свои переживания стороной, будто бы они – мебель, углы которой можно и не задевать, когда пересекаешь комнату. Перед уходом медсестра оставляла включенным детский канал, он смотрел мультфильмы. Эдварду все время хотелось пить, а щелканье в ухе то исчезало, то возобновлялось. Иногда ему казалось, что он бодрствует и спит одновременно, – проходили часы, но он не замечал хода времени: вот на коленях стоит поднос с завтраком, а вот снаружи уже темнеет.

Ему не нравились ежедневные прогулки, которые и не были прогулками вовсе, ведь он сидел в инвалидном кресле.

– Тебе нужно сменить обстановку, – каждый день повторяла медсестра, та, что носила дреды. В выходные приходила другая – длинноволосая блондинка: она предпочитала молча сажать его в кресло и вывозить в коридор.

А в коридоре всегда поджидали люди. Десятки людей. Пациенты. Некоторые, как Эдвард, сидели в инвалидных креслах, а другие опирались о дверные косяки. Медсестры пытались разогнать их по палатам.

– Не толпитесь в коридоре! – кричал медбрат. – Нарушаете технику безопасности! Дайте мальчику немного места!

Какой-то старик крестился, и темнокожая женщина с капельницей в руке вторила ему. Рыжеволосый подросток, ровесник Джордана, кивал Эдварду. Множество глаз смотрели на него, и сцена начинала напоминать картину Пикассо – сотни глазных яблок окружены конечностями и волосами, собранными в причудливые прически. Как-то пожилая женщина протянула руку, чтобы коснуться Эдварда, когда медсестра провозила его мимо.

– Господь благословил тебя.

Хуже всего было видеть плачущих. Эдвард старался не смотреть на них, но их рыдания гремели, как орган, вытягивая из помещения свежий воздух. Это неправильно, незнакомцы выплескивали на Эдварда эмоции, в то время как его собственные страх и печаль были настолько велики, что ему приходилось прятаться от них. Слезы этих людей жгли его ободранную кожу. В ушах начинали раздаваться щелчки, плачущие прижимали носовые платки ко рту, а потом медсестра довозила его до конца коридора, автоматическая дверь открывалась, и Эдвард оказывался снаружи. Он смотрел на сломанные ноги, чтобы не видеть неба, в котором тянулся отпечаток смерти.

Когда Эдвард освоил костыли и заново научился ходить, опираясь на менее поврежденную ногу, его выписали из больницы. Голова и ребра зажили, а синяки чуть пожелтели. При выписке сотрудники больницы собрались в его палате, чтобы попрощаться, и Эдвард только тогда осознал, что не знает их имен. Да, на груди у них висели бейджи, но любые попытки прочитать что-либо вызывали у него головную боль. Не очередной ли это симптом? Возможно, он больше никогда не запомнит ничьего имени и единственными именами в его голове останутся имена тех, кого он знал до катастрофы. Эта мысль даровала ему странное успокоение. Он пожал руки плешивому доктору и медсестрам.

На выходе из больницы он поднялся из инвалидного кресла и оперся на костыли. Лейси и Джон повели его к машине, и теперь их присутствие ощущалось по-новому. Последний раз он видел их на Рождество, когда они встретились за завтраком в ресторане на Манхэттене. Он вспомнил, что слушал, как его отец и дядя обсуждали новый язык программирования. Он сидел между матерью и Лейси и от скуки построил домик из столового серебра и салфетки. Женщины перескакивали от одного, казалось бы, бессмысленного разговора к другому: соседи, мороженое, которое Лейси делала раз в год из странной канадской ягоды, привлекательный актер из телешоу, которое смотрела мама.

Эдвард всегда любил дядю и тетю, но понимал, что навещают они Адлеров не ради него или Джордана. Взрослые тянулись к взрослым. Визиты сводились к тому, что мама и тетя, слезно обнявшись на прощание, обещали друг другу видеться чаще.

Эдвард представил себе, как напротив него сидит брат: сидит как взрослый, сцепив пальцы, и ведет взвешенный разговор, подобный тому, что вели отец и Джон. Образ брата причинил Эдварду такую боль, что на секунду помутнело в глазах и он споткнулся.

– Осторожнее, – придержал его Джон.

– Прощай, Эдвард, – прогудел хор голосов. – Удачи, Эдвард.

Перед ним распахнулась дверь машины. И тогда он заметил, что на противоположной стороне улицы собралась небольшая толпа. Он рассеянно поинтересовался, что это за люди. Кто-то выкрикивал его имя, другие аплодировали и махали, пытаясь привлечь его внимание. Он вгляделся в плакат, который держала маленькая девочка, и, преодолевая боль, разобрал буквы: «Держись!» Чуть пониже печатными шрифтом было выведено: «ЧУДО-МАЛЬЧИК».

– Я не знаю, как они выведали дату твоей выписки, – сказал Джон. – СМИ ее не сообщали.

Лейси потерла руку Эдварда, который неуверенно балансировал и чуть не упал на асфальт.

– Похоже, они считают меня знаменитостью.

– Ты действительно вроде как знаменитость, – подтвердил Джон.

– Давайте уйдем, – предложила Лейси.

Они сели в машину и поехали мимо толпы. Эдвард смотрел на людей через стекло. И легонько взмахнул рукой, в ответ незнакомый мужчина рассек воздух кулаком, как будто Эдвард сделал то, на что этот мужчина надеялся всю жизнь. Щелкающие звуки вновь заполнили голову, они напоминали стаккато, которое Эдди обожал при игре на фортепиано. Эдвард откинулся на спинку сиденья и начал прислушиваться к ощущениям. Он не помнил, чтобы когда-нибудь раньше в его голове играли такие звуки. Под резкими щелчками раздавался глухой стук – менее четкий, беспорядочный – стук его сердца.

Они ехали к дому, который Эдвард посещал время от времени, но всегда с родителями и братом. Теперь ему предстояло там жить. Как такое возможно? Он пытался вспомнить название города. Эдвард смотрел, как за окном проносились машины и деревья. Казалось, они едут слишком быстро, и он собирался что-то сказать, когда заметил кладбище. Впервые он задумался: а что случилось с телами?

Его прошиб ледяной пот.

– Пожалуйста, остановитесь.

Джон свернул к обочине, Эдвард толкнул дверь и, высунувшись из салона, опустошил желудок. Овсянка и апельсиновый сок полились на серую грязь. Мимо проносились машины. Лейси гладила его по спине. Всякий раз, когда Эдвард не видел лица тети, он представлял себе, что его касается мама.

Эдварда рвало и рвало, тело сжималось и расслаблялось, избавляясь от груза.

Он услышал, как Лейси сказала:

– Я злилась, когда медсестры говорили тебе, что все будет нормально и ты уже в порядке.

Тетин голос был резче маминого. Все вернулось на свои места, ему больше не казалось, что мама рядом.

– Ты не в порядке. Ты слышишь меня, Эдвард? Ты меня слушаешь? Ты не в порядке. Мы не в порядке. Это все не нормально.

Рвота остановилась, но Эдвард пока не понял, будет ли продолжение. Когда он почувствовал, что сердце пульсирует в пустом теле, что тело очистилось, он сел. И кивнул. Этот кивок ослабил и разорвал воздух в машине, дал облегчение. Каждый почувствовал: это начало новой жизни, вот только момент был выбран наихудший из всех, что можно представить.

9:05

Из иллюминаторов виднеются остроконечные здания Манхэттена, поднятая рука статуи Свободы и мост, перекинутый через реку. Пассажиры ерзают в креслах, пытаются принять наиболее удобную для шестичасового полета позу. Некоторые разуваются. Те, кто может засыпать в любом месте и в любое время, уже спят. В конце концов, пассажирам совершенно ни к чему бодрствовать: на земле они могут использовать собственные тела, однако в воздухе баланс сил меняется – оболочка человека не имеет никакой пользы и фактически является неудобством. И теперь каждому пассажиру нужно найти наиболее приемлемый способ законсервировать себя до конца полета.

Флорида смотрит мимо Линды и спящей женщины, закутанной в синий шарф. Она жаждет увидеть город, прежде чем тот исчезнет за облаками. Разные места обладают разной энергией, и для нее Нью-Йорк – это блестящие тени для век, граффити Баскии и незнакомцы со смелыми мечтами. Она видит себя танцующей в барах, медленно идущей по шумным улицам и слышит восхищенный свист мужчин. Она представляет, как берет все от дней, проведенных в этом сумасшедшем городе, наполненном щелчками, хрустом и треском.

Флорида жила в Нью-Йорке, когда ей было лет двадцать или тридцать, но она никогда не вспоминала только один период времени, а наслаивала их друг на друга. Она прожила множество жизней, сменила множество тел, и поэтому ее воспоминания напоминают бескрайний океан, в который она регулярно погружается. Однажды она даже попыталась сосчитать все прожитые жизни, но остановилась на тринадцати, а потом затея ей наскучила. В некоторые жизни она входила нежданно, а это всегда означало, что тело принадлежало человеку, чья душа уже покинула его, – например, человеку, пострадавшему в автокатастрофе, или человеку, впавшему в кому, или самоубийце. Такие переселения всегда были захватывающими, она обожала их. Ничто не могло сравниться с пробуждением в новом взрослом теле, наполненном чужой аурой. Флорида всегда была немного разочарована, когда, как в ее нынешней жизни, все начиналось традиционно – с рождения.

Самолет поднимается, и Флорида ловит себя на том, что вспоминает свою последнюю свадьбу семь лет назад. Две дюжины друзей у них в Вермонте, на земле, которую они с Бобби только купили. Тогда эти два гектара были нетронутыми: сплошь луг, спускавшийся к ручью, и лес на другой стороне берега. За планирование отвечал Бобби, и почти сразу Флорида об этом пожалела. До постройки дома оставалось несколько месяцев. Друзья Флориды приехали из Ист-Виллиджа, для них поставили тент, развесили гирлянды. Позднее, во время торжества, там играл местный оркестр. Все танцевали под филиппинскую музыку, и звуки утопали в голубоватой предзакатной дымке. Флорида пила вино, изгибалась в такт музыке и подпевала, держа за руку мужа, – это был один из тех волшебных вечеров, когда счастье лилось из каждого сердца, и она чувствовала себя окутанной любовью.

Сейчас, втиснутая в сиденье самолета, Флорида вздрагивает от нахлынувших воспоминаний. Она чувствует, как самолет поднимается, и смотрит на Линду. Ее глаза закрыты. Вот ирония: эта девушка бежит к мужу, в то время как Флорида убегает от своего.

Самолет поднимается на высоту 9 километров, и Марк Лассио вспоминает эпизод из прошлой ночи, который упрямо не замечал до настоящего момента. Он был в клубе, отмечал день рождения приятеля – впрочем, скорее коллеги, чем приятеля, – когда увидел в углу бывшую. Они расстались совсем недавно: она ненавидела клубы, ненавидела танцы и вообще возводила ненависть в ранг искусства. Ненавидеть она явно умела лучше, чем торговать облигациями, а ведь последнее было ее работой. Это сближало ее с Марком. Они получали удовольствие от эмоциональных перепалок и после секса по очереди выплескивали друг на друга все накопленное. Они поливали грязью коллег, друзей, начальников, политиков, семьи политиков – всех. В этом заключалась лучшая часть их отношений, она приносила им детскую радость, как будто они летели с горки на санках. И, когда терапевт сказал ему, что такие отношения сложно назвать здоровыми, Марк почувствовал укол разочарования.

Бывшая заметила его спустя секунду после того, как он заметил ее. Она стояла у дальней стены, их разделяла толпа танцующих и целующихся людей, а музыка казалась набором ударов разной громкости, предназначенным для того, чтобы вытряхнуть слова из головы. Он вообще не должен был там находиться; он старался оставаться чистым. А в воздухе, как назло, чувствовался запах проклятого порошка. Острый, с характерным привкусом, как нарезанный лимон. Марк вгляделся в ее лицо, и в нем защекотал вопрос. Может быть? А мы могли бы? Разве у нас когда-то было?..

Она встретила его взгляд. У нее были темные, почти черные глаза. Покачала головой и беззвучно произнесла: «Нет».

Он скривил губы в ответ: «Пошла к черту» – и начал танцевать, а танцевал он в последнее время редко. Подпрыгнул на цыпочках и закинул руки за голову, а когда толпа подхватила припев, он прокричал его вместе с ней, хоть и не мог разобрать слов. Парень рядом бросил на него удивленный взгляд, затем ухмыльнулся, и они дали друг другу пять.

Из динамика доносится голос Вероники, Марк оборачивается и ищет ее взглядом. Бортпроводница сообщает, что самолет набрал высоту и теперь можно пользоваться электронными устройствами. Марк достает ноутбук и замечает, что женщина, сидящая рядом, делает то же самое. Они слабо улыбаются друг другу.

– Дедлайны, – говорит она.

– Жизнь без них – не жизнь.

Она морщится, будто бы обдумывая услышанное. Это раздражает его.

– Хм-м-м, – наконец произносит она.

Марку хочется замолчать, но он продолжает:

– У вас два сына. Я проходил с вами контроль.

Его попутчице, наверное, около сорока пяти лет: она ненамного старше его, но родом, скорее всего, из пригорода, из другого мира – мира семьи и детей.

– Да, вы правы, – отвечает женщина, щурясь в экран ноутбука.

– У меня есть брат, – говорит он. Конечно, думает он следом. Все логично: эта женщина немного похожа на маму, а ее мальчики – на меня и Джакса. Он вспоминает, как они с родителями летали в гости к бабушке и дедушке. Они с братом толкали друг друга под руки и пытались разделить батончик. Мама выглядела напряженной, точь-в-точь как эта леди, и он упорно не понимал, почему взрослые ведут себя так, пока не вырос и сам не превратился в огромный клубок нервов. Когда Марку было восемнадцать, его мать, кроткая женщина с тонкими губами, выпила перед сном слишком много снотворного и больше не просыпалась.

– У меня много работы, поэтому я лечу отдельно от детей, – говорит женщина.

Марк воспринимает это как просьбу отстать. Он переключает внимание на свой ноутбук, на экране которого мелькают графики и таблицы, подробно отражающие последние рыночные тенденции, индексы изменения цен и финансовые потери. Он просматривает статистику скальпинговых сделок. Изучает индекс S&P, курсы CME – Чикагской товарной биржи – и последние торговые предложения. Он ищет то же самое, что ищет каждую минуту каждого дня: возможности, невидимые для всех, кроме него одного.

Линда роется в сумочке и прячет в рукав тест на беременность. Она ждет столько, сколько может, и в конце концов просит Флориду подвинуться.

– Хочешь пописать? – спрашивает женщина.

Когда Флорида встает, то вся ее одежда звенит. Она выходит в проход, и Линда, повернувшись боком, протискивается. Она спешит в кабинку и случайно ловит взгляд солдата, сидящего у прохода напротив.

– Привет, – пискляво отвечает она.

Солдат поднимает массивную руку в знак приветствия, и Линда смущенно проходит мимо. У туалета выстроилась очередь, и она послушно занимает место. Она смотрит на высокого подростка со взъерошенными волосами, которого ранее обыскивали в аэропорту. Он в наушниках, слегка покачивается под неслышную музыку. Линда чувствует легкую душевную боль, когда видит, как он расправляет плечи: он немного похож на ее бывшего парня, одного из первых. Она вспоминает, как проводила рукой по таким же растрепанным волосам, а потом отмахивается от этого воспоминания, ведь мальчик перед ней явно еще не достиг совершеннолетия. Почему он тогда решил поспорить с сотрудником службы безопасности? Разве не проще простого пройти через сканер? Линда никогда не понимала людей, стоящих на своем. И что с того, что сканирующее устройство бесполезное? В чем смысл поднимать шум и выводить людей из себя? В конце концов, аэропорт ни за что не переделает систему безопасности из-за мнения какого-то подростка. Это бесполезно.

Она теребит рукав и чувствует, как шуршит пластиковая обертка теста. Когда она училась в школе, то прятала шпаргалки в том же месте. Линда задумывается: а не устал ли этот кусочек кожи над запястьем на ее правой руке покрывать ее неудачи?

– Вы в порядке? – спрашивает подросток. – Мэм?

– Я? Да.

Какая эмоция проступила на ее лице, что подросток отвлекся от своих раздумий? Она пытается смягчить выражение лица.

– Не обязательно называть меня «мэм», – говорит она. – Мне всего двадцать пять.

И, стоило Линде это произнести, как она поняла: двадцать пять лет для этого мальчика – вполне себе старость, достойная «мэм».

Парень вежливо улыбается и проходит в освободившуюся кабинку.

Двадцать пять – это не так много, думает она, смотря на закрытую дверь.

Когда Линда была подростком, они с лучшей подругой решили, что двадцать пять лет – это максимальный возраст для незамужней девушки. Гэри тридцать три, и он идеально подходит ей по возрасту. Мужчинам требуется больше времени, чем женщинам, чтобы повзрослеть: к тридцати трем годам Гэри переспал с достаточным количеством женщин (девять, сказал он ей, хотя она предполагает, что он занизил цифру), чтобы остепениться. Она переспала с достаточным количеством мужчин (шестнадцать), чтобы захотеть остановиться навсегда. Парень номер девять потушил об нее сигарету во время оргазма; номер одиннадцать изменил ей с учителем математики средней школы (да, не с учительницей); номер пятнадцать тратил деньги на метамфетамин, вместо того чтобы оплачивать квартиру. Только у парня номер тринадцать были приличная работа и деньги в банке, но его способ показать свою привязанность состоял в том, чтобы критиковать все вокруг. На день рождения он подарил ей косметику, а на Рождество – таблетки для похудения. На всякий случай она порвала с ним до Дня святого Валентина. Но подарочек от него все-таки получила – сомнение в каждом своем шаге.

Туалет освобождается, и Линда забегает внутрь. Как только она запирает дверь, включается свет. В кабинке тесно. Линда вытаскивает из рукава тест, зажимает в зубах его кончик и слегка дергает, разрывая обертку.

Она стягивает белые брюки, потом – нижнее белье и садится на корточки над унитазом, зажав руку между ног. Она делает глубокий вдох и мочится на тест. Она помнит, как подросток сказал сотруднику службы безопасности, что ему не нравится поза, которую люди принимают, находясь внутри сканирующего устройства, – что-то о том, что это унизительно? – и гадает, что бы он подумал об этой позе. Ее бедра трясутся, и самолет словно вторит.

Криспин Кокс пытается игнорировать боли в животе. Чтобы отвлечься, он думает о своей первой жене Луизе, которая никогда не сдавалась. Они развелись тридцать девять лет назад: времени с того дня прошло больше, чем они прожили вместе, и каждые несколько лет ее адвокат обращается к его адвокату с каким-нибудь надуманным предлогом, чтобы содрать с него больше… Больше денег, больше акций, больше недвижимости. Иногда для детей, иногда для нее самой. И черт возьми, в половине случаев она даже выигрывает.

Сиделка обращается к нему:

– Доктор сказал, что ваше состояние удовлетворительно. Но, кажется, вам больно? На сколько, от одного до десяти, вы оцениваете боль?

– Я в порядке, – говорит Криспин. – Мне просто нужна еще одна таблетка.

И почему он так хорошо помнит Луизу? Помнит их разговор у Карлино – тогда она сделала его любимую прическу и надела лучшее платье, – но не помнит, где они провели свой медовый месяц или чем занимался его младший сын. Вся его жизнь здесь, перед глазами, но иногда на яркий пейзаж наплывают тучи. То, что он видит и вспоминает, меняется каждый час.

Сиделка кладет таблетку в его раскрытую ладонь.

– Перестань так на меня смотреть, – говорит он ей.

– Сэр, я просто пытаюсь делать свою работу.

– В этом и проблема, – ворчит он. – Ты смотришь на меня так, будто я твоя чертова работа. Я никому не нужен. Не был нужен и не буду. Неужели ты не можешь вбить это в свою тупую упрямую голову?

Сиделка смотрит вниз, как будто ее ноги внезапно загорелись и ей нужно следить за пламенем. Господи, некоторые люди так слабы. Подуй на них, и они упадут. Он снова представляет себе Луизу и думает: Она никогда не отворачивалась, когда я кричал.

Перед ним возникает стюардесса с задницей мирового класса. Откуда она взялась? Боль резко усиливается, достигает пика.

– Могу я чем-нибудь помочь? – ровным голосом спрашивает она. – Хотите выпить, сэр, или перекусить?

Но боль замерла, волна застыла, и он не может говорить. Сиделка тоже молчит. Может быть, она даже плачет. Да ради всего святого! Криспин поднимает руку, надеясь, что этот жест заставит стюардессу исчезнуть.

– Я бы с удовольствием выпил, – говорит какой-то мужчина.

Криспин закрывает глаза, держа под языком таблетку.

Самолет мягко потряхивает, Вероника кладет руку на сиденье и поворачивается. В салоне тихо, слышно только, как кто-то прочищает горло. Пассажиры словно втягиваются в себя; долгий полет только начался, и им нужно привыкнуть к новому пространству, серебряной пуле, в которой они проведут большую часть дня. Они смиряются с новой обстановкой, один за другим. Самый популярный вопрос: как я должен провести это время, прежде чем моя жизнь возобновится?

Джейн скрывает улыбку, невольно слыша, как ее попутчик флиртует с бортпроводницей, вернувшейся с напитком.

– Откуда вы?

– Ваша «Кровавая Мэри», прошу.

– Называйте меня Марк.

– Марк, я из Кентукки. Но сейчас живу в LA.

– Я из Балтимора. Но сейчас живу в Нью-Йорке. Не могу представить себе жизнь где-либо еще. Как долго вы работаете в авиации?

– Лет пять.

Он нервничает. Джейн видит, как его колено подергивается под подносом. Она пытается отгородиться от этой сцены. Она должна писать. Она должна закончить редактуру сценария, наверняка большую часть придется переделать. Она может это сделать; она хорошо фокусируется, когда к ее голове приставлен пистолет. Проблема в том, что она этого не хочет. Если бы она сидела рядом с Брюсом и он не был бы зол на нее, он бы спросил: Что ты хочешь сделать? Он всегда возвращается к истокам, к основному вопросу. Его мозг никогда не бывает связан обязательствами и чувствами, как у нее. Иногда его голова наклоняется вбок, когда он смотрит на нее, и она знает, что он думает: люблю ли я ее по-прежнему? И затем, каждый раз до сих пор, к счастью, сам себе отвечает: да.

Она летит первым классом, потому что неделями упаковывала вещи, вместо того чтобы писать. Джейн знает, в какой коробке лежит любимый плюшевый слоник Эдди, и точное местонахождение каждой из ценных книг Джордана. Она пронумеровала коробки, чтобы знать, в какой последовательности их распаковать в Лос-Анджелесе, и если бы в мире существовал конкурс на самое быстрое перемещение семьи из одного конца страны в другой, то первое место явно досталось бы ей. Когда на прошлой неделе Лейси предложила приехать в Нью-Йорк, чтобы помочь сестре собрать вещи, Джейн только посмеялась.

– Уж извини за то, что пытаюсь тебе помочь, – обиделась Лейси.

– Прости, дорогая. Мне смешно из-за себя, не из-за тебя.

Туман из оскорбленных чувств, взаимных обид и упреков набежал на разговор, обе сестры очень устали, и никто из них не сумел разогнать этот туман перед тем, как повесить трубку. Лейси и Джейн абсолютно разные, и даже то, что их беспокоят одинаковые вещи, все равно иногда приводит к недопониманию. Лейси всегда хотела вписаться в окружение, а в ее представлении это включало в себя мужа, двух детей и хороший дом в пригороде. Она хотела быть правильной, жить нормальной жизнью. Джейн же никогда не интересовалась подобным. Когда ей чего-то хотелось, будь то отношения, ребенок или работа, она старалась это получить. Она редко сравнивала себя с другими. Однажды в доме Лейси она с удивлением обнаружила, что ее сестра подписалась на тринадцать различных женских журналов. Оказывается, они шли комплектом. Кулинария, домашнее хозяйство, дети, декор, красота.

– Что? – ответила Лейси, поймав взгляд сестры. – Чудачка здесь не я, а ты.

Лейси тщательно контролирует свои отношения. Джейн находит это мерзким, но при случае пользуется слабостью сестры, чтобы сгладить возникающие конфликты.

Я позвоню ей, когда мы доберемся до дома, думает она. Лейси будет тронута тем, что она первая, кому я звоню с нового места. Такие вещи важны для нее.

Она замечает, что Вероника ушла, а Марк выглядит несчастным, держа в руке коктейль. Его грусть буквально застилает ее глаза, как туман, но Джейн, настроившись на рабочий лад, начинает печатать.

В инструкции к тесту написано, что результат проявляется через три минуты. Белая палочка безучастно смотрит на Линду. Она была бы рада поторопиться или выйти из кабинки, чтобы не мучить себя ожиданием, но это невозможно. Нужно сидеть спокойно. И, вероятно, именно из-за того, что ее тело неподвижно, мозг начинает лихорадочно думать.

Линда вспоминает, как впервые попробовала спиртное – выпила «Егермейстера» в ночь перед выпускным экзаменом. Экзамен она сдавала после двухчасового сна и с головой, в которой словно взорвался механизм. Шесть недель спустя ее классная руководительница, всегда говорившая девочке, что ее отец был неправ, что она умна и у нее будет блестящее будущее, если только она будет бороться за него, разочаровалась в ученице на всю жизнь, стоило Линде лишь рассказать о провале. Линда видела, что в этот момент она решила перенести свою надежду и внимание на другого, более способного ребенка.

Туалет освещен ужасно. В маленьком зеркале кожа выглядит желтой. И о чем она только думала, надев все белое в путешествие? Она показывает язык отражению и видит шрам от неудачного пирсинга в тринадцать лет. Еще одно ужасное решение. Линда сделала это просто потому, что девушка, которой она восхищалась, стала готом. Через два дня у нее так сильно распух язык, что стало трудно дышать, и мачехе пришлось отвезти ее в больницу. Этот инцидент привел в восторг мачеху, которая с тех пор вставляла эту историю в любые разговоры:

– Знаешь, ты чуть не лишилась языка. Что бы тогда с тобой стало? Твои и без того скудные шансы охомутать мужика свелись бы к нулю.

– Я охомутала Гэри, – говорит она в зеркало, обращаясь к мачехе.

Они познакомились на свадьбе: Гэри учился в одном колледже с невестой, Линда когда-то встречалась с женихом, и тот вечер закончился тем, что они решили скрасить обоюдное одиночество. Линда ждала одноразового секса, но Гэри написал ей на следующий день, перед отъездом в Калифорнию. Они болтали по телефону и переписывались в течение следующих нескольких недель. Когда он сказал ей, что изучает китов, она почувствовала прилив раздражения и чуть не повесила трубку. Она думала, что он высмеивает ее необразованность; у него была докторская степень, а она даже не училась в колледже. И это его «изучение китов» показалось ей совсем неправдоподобным и обидным, будто она настолько глупа, что поверит в любую ложь. Более того, ложь казалась колючей, специально предназначенной для того, чтобы сбить Линду с ног. В детстве Линда была одержима китами. Стены ее спальни были увешаны плакатами с изображением гигантских млекопитающих, а большинство ее любимых книг касались морской жизни. Словно Гэри издевается сразу над двумя девушками: над двадцатипятилетней и двенадцатилетней версиями Линды.

– То есть ты безработный? – зло сказала она.

– Я отправляю тебе по электронной почте информацию о своей программе.

Они все еще разговаривали по телефону, когда она открыла ссылку и увидела снимки, где бородатые мужчины стояли в ветровках в лодке посреди океана. В одном из мужчин она узнала загорелого Гэри. На следующем снимке горб кита проплывал мимо корабля. Затем помещения, забитые аквалангами, именно тогда она закрыла ноутбук и закашлялась.

– Линда? – спросил Гэри после того, как приступ прекратился.

– Мне что-то в горло попало.

Линда думала, что они с Гэри просто друзья, потому что не испытывала навязчивого беспокойства, которое обычно испытывала, когда увлекалась мужчиной. Ее настроение улучшалось после того, как она говорила с ним, и он вызывал в ней смешливость, которую она пыталась подавить весь день. «Отвратительно», – пробормотала однажды ее мачеха, когда Линда рассмеялась перед ней. Они никогда не говорили о детях; Линда понятия не имеет, хочет ли их Гэри. У него было паршивое детство; он сказал, что скорее покончит с собой, чем снова через это пройдет. Ее тайная надежда заключается в том, что они могут выстроить совместную жизнь, которая склеит разбитые пути прошлого. «Когда я с тобой, я чувствую себя исцеленным», – сказал он ей однажды, и она, хотя не могла произнести эти слова вслух, чувствовала то же самое.

Раздается громкое жужжание, и динамик на потолке объявляет о том, что пассажирам начали развозить напитки. Линда вдруг осознает, что хочет пить.

– Эй? – Стук в дверь, и мужской голос говорит: – Вы там в порядке?

– Да! – отвечает Линда и сжимает тест в руке, как копье. Две полоски на белом фоне. – Да!

Она отодвигает задвижку и, пошатываясь, выходит в салон.

ИЮЛЬ 2013

Когда Эдвард вошел в дом, его сразу отвели в комнату, которая давно должна была стать детской. Джон перенес колыбель на чердак и заменил ее односпальной кроватью с темно-синим покрывалом. Полка, заполненная картонными книгами, осталась. Стены были выкрашены в светло-розовый: всякий раз, когда Лейси узнавала, что ждет ребенка, она верила в то, что родится девочка. У окна стояло кресло-качалка.

Эдвард на мгновение остановился в дверях. Джон выглядел смущенным, как будто забыл, зачем они здесь. Эдварду хотелось развернуться и уйти так, чтобы дядя этого не заметил.

Это не моя комната, думал он. Этого не может быть.

– Хочешь посмотреть на озеро? – спросил Джон.

Он подошел к окну, и Эдвард, опираясь на костыли, поковылял за ним.

Уэст-Милфорд стоял на берегу озера шириной одиннадцать километров. Во время расцвета города в конце 1800-х годов по нему курсировали три огромных парохода, перевозили туристов с поездов на один из многочисленных курортов. С появлением самолетов туризм изменился. Люди все еще приезжали в Гринвуд-Лейк, но это были только семьи из Нью-Джерси и Нью-Йорка, многие из которых покупали тут летние дома. Родители Джона познакомились, когда им было по восемь лет: они играли на берегу озера, где оба проводили каждое лето. Милфорд был безопасным городом, хотя в то время такими были большинство пригородов. Дети бегали свободно, проскальзывая в дом только перекусить и поспать, мокрые и загорелые.

В 1970-х годах озеро утратило свою популярность и привлекательность. Если семьи могли позволить себе летний домик, они покупали его на побережье Нью-Джерси или на Лонг-Айленде. Прибыль отелей падала, и постепенно они все закрылись. Джон и Лейси купили дом в 2002 году, вскоре после свадьбы. Они сделали это отчасти из-за того, что здесь могли позволить себе более приличный вариант, чем в пригороде Нью-Йорка, и отчасти из-за того, что тут было много ИT-предприятий, куда мог устроиться Джон. К тому же озеро напоминало Лейси о Канаде.

Со второго этажа открывался хороший вид, а из детской, как и из спальни, была видна обширная голубая поверхность озера.

– Когда тебе станет лучше, ты сможешь поплавать, – сказал Джон.

Внутри Эдварда вновь раздался щелчок. Он вспомнил подслушанный разговор – мама сказала папе, что у Лейси был еще один выкидыш. Он не знал, что означает это слово, и нашел его в словаре.

– Мы обязательно приведем комнату в порядок, – начал Джон. – Ты сам решишь, какого цвета хочешь стены, я их перекрашу. У тебя есть любимый цвет?

– Спасибо, не нужно, – ответил Эдвард.

Он повернулся и медленно вышел из комнаты, затем спустился по лестнице. В эту ночь он спал – или, вернее, не спал – на диване в гостиной. И жалел, что его выписали из больницы. Это чувство было странным и непривычным, но, с другой стороны, все чувства теперь были такими. Все-таки больница с ее пищащими аппаратами и размеренными ритуалами держала его в равновесии. Эдвард чувствовал металлический стержень, заменяющий часть берцовой кости, а кожа казалась чужой и грубой на ощупь. Волосы на голове, у которых даже нет нервных окончаний, почему-то болели. На вторую ночь пребывания в Уэст-Милфорде он сидел на диване, положив руки на бедра. Боль мерцала даже за пределами его тела. Он думал, что неспособен пережить это.

На следующее утро раздался стук в дверь. Джон уже ушел на работу, а Лейси еще не спускалась. Эдвард тяжело моргал – он чувствовал вместо глазниц два раскаленных сухих камня – но, опираясь на костыли, пошел ко входу. На пороге стояли девочка примерно его возраста и женщина – судя по всему, ее мать. Женщина темноволосая, со светло-коричневой кожей. Она держала красный термос. Девочка спряталась, выглядывая из-за спины матери. Эдвард видел только один глаз за стеклами очков, который смотрел прямо на него. В мозгу начало щелкать, а потом перестало. На секунду Эдвард почувствовал себя хорошо. Свободным, нормальным, цельным. И это мимолетное ощущение выбило его из колеи.

– Привет, – сказал он, обращаясь к девочке.

– Меня зовут Беса, – ответила вместо нее женщина. – А это Шай. Мы живем по соседству, ты будешь часто нас видеть. Я захватила кофе для твоей тети, но, кажется, тебе он нужнее.

Она приветливо протянула Эдварду термос, и он прижал его к груди. Запах напомнил ему о кафе рядом с их квартирой в Нью-Йорке, из распахнутых дверей которого на улицу выливался аромат, заманивающий прохожих внутрь.

– Я… – Он замер в нерешительности. Впервые после произошедшего ему нужно представиться, но как? Эдди больше нет. И даже обрадовался решению, которое тетя приняла в больнице. – Я Эдвард.

Беса тепло улыбнулась ему, и Эдвард мгновенно вспомнил улыбку мамы, а затем его накрыла волна страха. Ему вдруг захотелось свернуться калачиком у ног этой женщины. Неужели каждая мать, которую он встретит, будет напоминать о его собственной? Если это так, то он обречен.

– Мы знаем, кто ты, niñito[1], – ответила Беса.

Шай вышла из-за спины матери, слегка нахмурившись.

– Я на целых два месяца старше его, а ты сказала мне, что нужно дорасти до восемнадцати, чтобы тоже пить кофе.

– Cállate, mi amor[2], – осадила ее мать.

В дверях появилась Лейси и сразу же повела всех на кухню. Эдвард опустился в кресло за столом и налил себе кофе в крышку термоса.

– Нравится? – спросила Шай.

Кофе на вкус был как свежеуложенный асфальт, обжигающий и липкий, но Эдвард кивнул и попытался выпрямить спину. Шай была сантиметра на три выше его, с каштановыми волосами до плеч и ямочкой на левой щеке.

– Ты уже был на улице? – спросила Беса. – Выходил в город?

– Ему нужен отдых, – ответила Лейси. – Он еще не готов.

– И хорошо, – сказала Беса. – Потому что все сошли с ума. Уэст-Милфорд – маленький город, Эдвард, здесь все знают друг друга, и ничего более захватывающего, чем твое появление, не случалось уже давно, если вообще когда-либо случалось. Тетя рассказала тебе, что дом покрасили, пока вы были в больнице?

– Кто покрасил? – не понял Эдвард.

– Городской совет. Они хотели быть полезными, – пояснила Лейси. Она отодвинула стул и подошла к одному из шкафчиков. – Им было неловко, они хотели помочь, но не знали как. Это так бестолково, ведь Джон красил дом только прошлым летом.

– Все в лагере говорят о тебе, – сказала Шай. – Из-за того, что я живу по соседству, я чувствую себя звездой.

Лагерь. Слово звучало знакомо, но мозг разгадал его значение только спустя некоторое время. Солнце. Дети. Поделки. Они с Джорданом каждое лето посещали научный лагерь при Музее естественной истории.

– Кто хочет блинчиков? – бодро произнесла Лейси, пытаясь сменить тему.

Эдвард смотрел в крышку термоса, когда внезапно услышал голос Шай:

– Однажды я видела твоего брата.

Ему показалось, что он ослышался. Когда фраза повторилась, он слегка осел на стуле. Но, оказалось, Беса тоже услышала.

– О чем ты? – вмешалась она. – Ты никогда не встречалась с его братом.

– Я видела его здесь. Ну, у дома. Мне было лет шесть. Я знала, что семья Эдварда приехала в гости, и вышла на улицу – притворилась, что подстригаю газон своей игрушечной газонокосилкой. Джордан вышел на улицу один.

– Я не знала этого, – обиженно сказала Беса.

– Мам, мне было шесть лет. Наверное, я сказала тебе, а ты забыла. Да и это было не так важно… – Она выдержала паузу. – До недавнего времени.

– Джейн нравилось привозить сюда мальчиков, – прибавила Лейси, расправив плечи. – Она хотела, чтобы они отдохнули от городского шума.

– Ты говорила с ним? – спросил Эдвард.

– Немного. Он вышел из дома, спрыгнул прямо с верхней ступени на траву. Я растерялась. Может, оттого что он меня увидел.

Эдвард попытался представить себе это: яркое солнце, зеленая трава, пять бетонных ступенек перед домом тети и дяди.

– Джордан сказал что-то вроде: «Ты что, раньше никогда не видела, чтобы кто-то прыгал?» Я ответила, что никогда раньше не видела, чтобы кто-то так прыгал. Он рассмеялся и побежал к подъездной дорожке. Потом забрался на крышу минивэна ваших родителей.

– Секундочку, – нахмурилась Лейси. – Не рассказывай сказки, Шай.

– Джордан мог это сделать, – сказал Эдвард. – Это вполне в его духе.

Шай сделала небольшой реверанс.

– Он помахал мне рукой, а потом спрыгнул с крыши.

– Dios mío[3], – запричитала Беса.

– О, – лишь смогла сказать Лейси и замолкла. – Я помню, – более мягким тоном продолжила она. – Он повредил колено… Джордан не сказал мне как, но я дала ему пакет замороженного горошка.

Эдвард ничего из этого не помнил. Он не помнил, чтобы Джордан выходил на улицу без него. Не помнил ни замороженного горошка, ни эту девочку, ни своего хромого брата. В груди раздался треск, как будто переломались мелкие кости. Почему он не мог ничего вспомнить?

– Он не выглядел пострадавшим, – возразила Шай. – Кто-то позвал его сразу после того, как он прыгнул, и Джордан вернулся в дом.

Шай отодвинула стул и поцеловала мать в щеку.

– Мне нужно идти, мама. Автобус будет здесь с минуты на минуту.

– Que tengas un buen día![4]

– Adios[5], – сказала Шай и ушла.

Эдвард сделал еще один глоток кофе, пытаясь протолкнуть комок в горле. Он закашлял в салфетку. И почувствовал, что Лейси хочет, чтобы он поел, но вокруг еды образовалось силовое поле, сквозь которое он, кажется, не мог проникнуть – запах был невыносим, а плотность этого поля непреодолима. Он вернулся на диван. Лейси включила телевизор, но не могла сосредоточиться на происходящем. Однажды, проходя мимо ванной, Эдвард услышал, как тетя сказала:

– Вместо младенца – двенадцатилетнего мальчика…

Эдварду пришлось облокотиться о стену, чтобы не упасть.

Когда небо потускнело, Джон вернулся домой, и Эдвард снова сел за кухонный стол. Дядя взъерошил ему волосы, а Лейси положила на тарелку картофельное пюре с маслом и сказала:

– Эдвард, пожалуйста, поешь.

Джон болтал что-то об адвокате, Лейси – о том, что нынче, кажется, не задался урожай помидоров. Эдварду казалось, что дядя и тетя передавали друг другу миски с едой чаще, чем требуется.

– Жаль, что я не люблю салат, – сказала Лейси.

– Никто не любит салат, – шутливо ответил Джон.

Эдвард почувствовал, что этот разговор о салате – обычное для их супружеской жизни дело. Такой обмен репликами не требовал продолжения. Просто привычка. Точно так же Джон, входя в комнату, спрашивал у жены: «Лейс, ты в порядке?» Точно так же Лейси несколько раз в час поправляла свои волосы.

– Вам обязательно было брать меня к себе?

Их лица повернулись к нему. Веснушки Лейси потемнели. На лбу Джона залегла морщина.

– Так нужно по закону? Потому что вы – мои единственные родственники?

– Я не знаю, нужно ли это по закону, – ответила Лейси и посмотрела на мужа.

– Это даже не обсуждалось, – сказал Джон. – Другого исхода и быть не могло. Мы – твоя семья.

– Да, – подтвердила Лейси, но, когда ее веснушки стали светлее, Эдвард понял, что она вот-вот расплачется. Он увидел, что Джон тоже это тоже заметил и накрыл ее руку своей.

– Нога болит, – сказал Эдвард. – Можно я пойду?

– Конечно, – ответил Джон.

Квадрат окна над диваном становился все темнее и темнее, пока наконец не почернел. Эдвард увидел Джона, стоявшего в дверях.

– Пора спать, милый. Тебе помочь подняться наверх?

Эдвард ответил то же самое, что отвечал и в предыдущие две ночи:

– Моя нога… Мне неудобно подниматься по лестнице. Ничего, если я тут опять посплю?

– Конечно.

Через несколько мгновений появилась Лейси с одеялом и подушкой. Она пожелала спокойной ночи и вышла из комнаты. Эдвард внимательно прислушивался к шагам на лестнице: дверь спальни захлопнулась. Он встал, подошел к входной двери, открыл ее и поковылял наружу.

Эдвард пересек лужайку и подъездную дорожку. Его движения были неторопливыми. Десять часов. Ночной воздух мягко касался его щеки, и волосы на руках вставали дыбом. Эдвард заметил, что ночные звуки пригорода сильно отличаются от городских: здесь перед ним возникла стена тишины, прерываемая лишь трелями насекомых, шелестом листвы и отдаленным гулом автомобилей. Он добрался до другой лужайки и поднялся по ступенькам дома, выглядевшего в темноте почти таким же, как тот, из которого он вышел, и постучал в дверь.

Дверь открылась. Беса щурилась в темноту.

– Эдвард? Ты в порядке?

– Можно мне к Шай?

Пауза, и в голове Эдварда вспыхнуло воспоминание. Вот как теперь появлялись воспоминания, словно взломщики, ворвавшиеся без предупреждения. Несколько недель до полета, он и Джордан ехали в лифте. Они выскользнули из квартиры так, что папа их не заметил. Эдвард вспомнил, как они спускались и улыбались друг другу. Они знали, что, когда выйдут в вестибюль, швейцар будет качать головой. Он скажет: «Ребята, ваш отец звонил. Возвращайтесь наверх». И, пока лифт устремлялся вниз, они с Джорданом играли на воображаемой гитаре.

Беса, оглянувшись через плечо, крикнула:

– Шай, mi amor[6], ты одета?

– Да. – Голос Шай доносился откуда-то сверху. – В чем дело?

Беса не ответила. Она повела Эдварда мимо гостиной вверх по лестнице. Через открытую дверь он увидел Шай, она прислонилась к подушкам на кровати с книгой в руках. На ней была пижама с розовыми облаками.

– Привет, – поздоровался Эдвард.

Шай суетливо приподнялась.

– Эм, привет.

– Шай, – сказала Беса, – может, расскажешь Эдварду, как прошел твой день в лагере? – Ее рука лежала на плече Эдварда, и это ощущение было одновременно прекрасно и мучительно.

– Зачем? – спросила Шай.

Эдвард почувствовал, что Беса взглядом пытается навести дочь на верную мысль. И в это мгновение он смутно, но понял, зачем пришел сюда. Он хотел побыть с другим ребенком, отдохнуть от напряженных, внимательных, взволнованных глаз взрослых.

– Ты когда-нибудь бывал в лагере? – бодро спросила Беса.

– Все это выглядит странно, – возразила Шай.

Беса вздохнула, глядя на дочь.

– Ты не обязана со мной разговаривать, – успокоил ее Эдвард. – Если не хочешь, то все в порядке.

– Я скоро ложусь спать.

Он обвел взглядом комнату и нашел кресло у окна.

– Я могу посидеть там немного. – Эдвард почувствовал, как его тело обмякает. Он сглотнул. Затем сделал вдох. – Всего несколько минут, – осмелился произнести он.

Шай обменялась с мамой сложными, многозначительными взглядами. Эдвард направился к креслу. Ему казалось, что он под водой и пытается выплыть. Костыли волочились по ковру. Почему ковер такой мягкий?

– Я позвоню Лейси, чтобы она знала, где ты.

– Между прочим, повторюсь, все это стра-а-а-нно, – еще раз отметила Шай.

Когда Беса вышла из комнаты, Эдвард уже засыпал. А когда проснулся, то увидел белый свет, яркий настолько, что было тяжело моргать. Кто он? Где находится? Что происходит? Стоило ему привыкнуть к свету, как мозг перестал паниковать и щелчки в голове прошли, и Эдвард увидел, что он сидит один в комнате Шай. Его колени укрывало зеленое одеяло. Эдвард почувствовал, что он в доме один: стены, распахнутая дверь – от всего веяло пустотой. Он просто продолжил сидеть.

Наконец он пошел домой и постучал в дверь.

– Вы злитесь на меня? – спросил Эдвард, когда тетя открыла.

Лейси бросила на него странный взгляд.

– Не думаю, что могу злиться на тебя. Иди в дом, отдохни. Сегодня у тебя назначена встреча с врачом.

Когда Эдвард опустился на диван, Лейси помогла ему поднять больную ногу на стопку подушек на кофейном столике.

– Я вам мешаю? То есть, может, это из-за меня вы не ходите на работу?

Она поправила уголки подушек вокруг его ноги.

– Нет. Раньше у меня была работа, – сказала она. – Но я перестала работать, когда забеременела. В прошлом году. Нужно было соблюдать постельный режим.

– Ох.

Лейси оглядела комнату, и Эдвард понял: это ее пространство. На нижнем уровне столика были сложены журналы. Те, что находились в поле его зрения, были либо о беременности, либо о детях. Тетя проводила дни в одиночестве, мечтая о ребенке. Эдварду резко захотелось встать и выйти из комнаты, так же, как он вышел из детской наверху, но Шай уехала в лагерь, ногу покалывало от боли, и ему больше некуда было идти.

– Я подумывала о том, чтобы найти другую работу. Что-нибудь, – сказала Лейси. – Но пока на это нет времени. – Она замолчала, словно пытаясь отдышаться. – Принести тебе что-нибудь перекусить?

– Нет, спасибо.

Шла мыльная опера, в которой женщина плакала над тем, что ей предстоит сделать аборт, а ее мать размышляла, стоит ли уходить от мужа. Эдвард поймал себя на мысли, что теперь чувствует время по-новому. Ему казалось, что часы наслаивались друг на друга, складываясь в дни, а дни складывались в недели. Недели шли рядами, набирались в пятьдесят две. Полет состоялся 12 июня. Сейчас, наверное, был конец июля. Время шло своим чередом.

Доктор нервно покашливал. Он вошел в кабинет, громко топая, и продолжал топать секунд десять, стоя напротив Эдварда и Лейси. Когда он наконец остановился, то выглядел весьма довольным собой.

– Ты потерял несколько килограммов с момента происшествия.

Происшествия? Какое-то мгновение Эдвард пребывал в замешательстве. Потом до него дошло, что доктор имел в виду.

– Это нехорошо, – сказала Лейси.

– Это нехорошо, – повторил доктор.

На одной из стен висело массивное изображение бабочки. Интересно, думал Эдвард, не надоело ли оно доктору? Бабочка была огромной и казалась раздутой, она не выглядела красивой. Ее размеры и форма заставляли всех держаться от стены как можно дальше.

– Купите ему мороженое, шоколадные батончики, все, что он захочет, – сказал доктор и издал выразительный гудящий звук. – Сейчас не время для голодовки. Растущий организм, ему нужны калории. Похудеешь еще на килограмм, и я отправлю тебя под капельницу, Эдвард. А это означает повторную госпитализацию.

По дороге домой тетя попросила:

– Пожалуйста, подумай, что ты можешь съесть.

Эдвард чувствовал себя пустым. В нем не было ничего живого. Еда казалась ему не только ненужной, но и неуместной.

Лейси запарковалась на стоянке гипермаркета. Она выключила двигатель, но не убирала руки с руля. Бросила на Эдварда взгляд, которого он раньше не видел.

– Прошу тебя, Эдвард, – сдавленным голосом сказала она. – Если бы Джейн знала, как плохо я забочусь о тебе…

– Нет, тетя Лейси, – возразил Эдвард. Он начал оглядываться, словно надеялся найти новые слова, но увидел только «удобство», «магазин», «чипсы», «пиво», «распродажа», «парковка».

Лейси вышла из машины, и Эдвард поспешил за ней.

Войдя в магазин, тетя сказала:

– Мы пройдемся по всем рядам. То, что тебе менее противно, клади в тележку.

Он посмотрел на горы шоколадных батончиков. Хрустящих, с карамельной начинкой, орехами, темным шоколадом, белым шоколадом, молочным шоколадом. И выбрал «Твикс» – любимый батончик Джордана. Плечи Лейси слегка опустились, когда он положил его в корзину. Чипсы: со вкусом барбекю, сыра, маринованного огурца, укропа, халапеньо, соленые, запеченные, рифленые, плоские, чипсы со сметаной и луком. Он взял пакетик любимых маминых, с солью и уксусом. На соседних стеллажах были выложены фруктовые пастилки, мясные снеки, капсулы для кофе, но он прошел мимо, дошел до длинного ряда хлопьев. «Может, это подойдет?» – спрашивал себя Эдвард. Ему была невыносима мысль о пище, хоть как-то меняющей форму. Невыносимо было слышать хлюпанье, невыносимо было есть что-либо с пузырьками. Поэтому он исключил из списка вариантов супы, тушеное мясо, смузи и газировку. Мороженое тоже, ведь оно таяло, а от этого Эдварду становилось не по себе.

Он положил в тележку хлопья, специально стараясь выбрать менее яркую упаковку.

– Этого достаточно? – спросил Эдвард у тети.

– Для начала вполне.

Дома Лейси разложила еду на кофейном столике. Затем она вышла из комнаты и вернулась с тарелкой и ложкой. Эдвард сидел на диване и наблюдал за ней. Ногу ломило от боли, хоть та и была приподнята на подушке. Мышцы и сухожилия на бедре пульсировали, перебивая стук сердца.

Лейси сначала развернула «Твикс». Она отломила кусок и положила его на тарелку. Затем она открыла коробку с хлопьями и выложила полную ложку на край. К ним доложила две чипсины.

– Я хочу, чтобы ты съел все в течение часа, – сказала тетя. – Тогда я вернусь с добавкой. Понял?

Эдвард кивнул. Он включил телевизор: на экране замелькало какое-то ток-шоу, в котором куча женщин сидели за столом и перебивали друг друга. Он откусил краешек чипсины. Вскоре ему начало казаться, что рот набит опилками, и тогда он прикусил батончик и передними зубами соскреб с него немного шоколада. Он вспомнил, как вместе с братом запихивал в рот картофельные чипсы, чтобы посмотреть, сколько их поместится. Он вспомнил, как сидел за обеденным столом со своей семьей, солнце садилось, из колонок доносился Бах. Затем он раскусил один лепесток хлопьев пополам и заставил себя все забыть, ни о чем не думать, пока все, что существует, не превратилось в плоскость – простыню, которую он теперь отождествлял с собой.

10:02

Вес самолета – 73,5 тонны. Размах крыла – 34,1 метра. Он сделан из металлических листов, профилей, отливок, слитков, болтов и лонжеронов. Самолет состоит из 367 000 отдельных деталей и строился два месяца; 127 тонн тяги тащат эту махину по небу.

Брюс смотрит в иллюминатор.

– Я был примерно твоего возраста, когда впервые полетел на самолете, – говорит он. – Мы собирались на похороны дяди, с которым я никогда не встречался. Помню, как увидел облака с высоты птичьего полета, – мне захотелось выйти из самолета и танцевать на них.

Эдди смотрит в стаканчик с апельсиновым соком. Он кажется раздраженным, хотя его раздражение искусственное. Брюс как-то заметил, что по мере того, как Джордан становится все более агрессивным подростком, его младший брат пытается в определенные моменты повторять за ним. Получается у него это плохо: у Эдди другой характер.

– Это мой третий полет, пап, – отвечает Эдди.

На этот раз, думает Брюс, я хочу разобрать состав облаков. Хочу объяснить их. Когда все изменилось? Когда я перешел от желания танцевать к желанию записывать измерения в блокнот? Он оглядывается на свою юность: тринадцатилетний Брюс – всего лишь более застенчивая версия двенадцатилетнего. С каждым годом он все глубже погружался в неловкость и молчание. Но когда он понял – гораздо позже, чем следовало понять, – что у него есть мозг, который не только с легкостью решает все контрольные работы, но который можно по-настоящему использовать, чтобы разгадать громкие звуки, странные обычаи и непредсказуемых людей вокруг, Брюса охватило неподдельное волнение. Математика была самым глубоким омутом, который он тогда видел перед собой, и он нырнул в него с головой. Числа и уравнения привели к теоремам и биномам, n-мерным пространствам и к Монстру, а затем, когда ему исполнилось двадцать, Брюс начал использовать математику, чтобы связать воедино кусочки Вселенной, которые раньше никто и не думал связывать вместе.

Он оглядывается через плечо. Джордан медленно идет по проходу, подергивая головой в такт музыке.

– Ты должен больше думать о карьере, – говорила Джейн, когда они начинали ругаться. – Почему я обеспечиваю нас? Почему мы откладываем на колледж для мальчиков, а это примерно триста пятьдесят тысяч долларов, только мои деньги? Почему я несу эту ношу, пока ты ковыряешься в математических группах и нанизываешь их друг на друга, как бусы?

Джейн ничего не смыслит в его работе, но Брюс не винит ее за это. Даже в его области только семь человек могут понять, чем он занимается. Это путь чистой математики, и требуется как минимум кандидатская степень, чтобы заглянуть в нору, в которой обитает математик. Эта работа, дело всей его жизни, может показаться нематематикам изысканной, но бессмысленной тратой времени, ценность которой обнаружится только спустя несколько лет после смерти творца. Чистая математика создана для мечтаний, она подобна осенней паутине, которую срывает ветром и которая однажды, возможно, прилетит в лицо более умным людям.

Когда нематематики спрашивают его о работе, Брюс приводит в пример сэра Уильяма Гамильтона. Однажды, когда ирландский математик вышел на прогулку, на него снизошло озарение, и он, взяв перочинный нож, вырезал некую формулу на дублинском мосту Брум-бридж. Найденная формула ознаменовала открытие кватернионов; находка оказалась бесполезной при жизни Гамильтона, но сто пятьдесят лет спустя помогла в создании видеоигр. Малая теорема Ферма, обнародованная в 1640 году, не имела большого значения на момент своей публикации, но легла в основу систем шифрования RSA в двадцать первом веке.

– Почему бы тебе не заняться нормальной наукой? – сказала как-то Джейн. – Прикладной математикой, которая помогает ученым создавать механизмы.

Математикой, могла бы с таким же успехом сказать она, которая приносит деньги.

Получи он место в Колумбийском университете, многие проблемы решились бы сами собой. Им бы не пришлось уезжать из Нью-Йорка.

Брюс вздыхает и снова оглядывается через плечо. Он знает, что Джордан медлит специально: парню кажется, что волнение идет отцу на пользу.

Джордан, пританцовывая, продвигается по проходу. Музыка в ушах отбивает четкий ритм – туц-туц! пам-пам! – и Джордан вторит ему. Девушка с нарисованным на тыльной стороне ладони пацификом, символом мира, сидит у окна и наблюдает за ним. Он приветствует ее. Джордану хочется насладиться моментом свободы. Когда он сядет рядом с отцом и пристегнет ремень безопасности, они начнут препираться, думать об LA и пытаться представить их жизнь в новом городе.

И он будет скучать по Махире.

Все началось внезапно. Однажды он бродил по продуктовому магазину и незнакомая девушка одарила его непринужденной улыбкой, говорившей о том, что он ей нравится, и нравится давно. Джордан улыбнулся в ответ и, даже не успев разобраться в ситуации, уже целовал девушку. Не воображаемую. Каждый раз, когда он заходил в магазин, а ее дяди не было на месте, они прятались в подсобке и, стоя среди банок с фасолью и рулонов туалетной бумаги, целовались, целовались и целовались. Они почти не разговаривали. Их общение состояло из улыбок и приветливых взглядов, мимолетных жестов и около двадцати видов поцелуев, означавших «Привет», «Я хочу тебя» (хотя никто из них не знал, что это означает), «Я хочу ощутить вкус твоих губ». Он бы никогда не подумал, что поцелуи могут быть такими разными – разными по темпу, глубине, страсти. Он мог целовать Махиру часами и никогда не уставал. Джордан видел ее вне магазина всего один раз: она была в китайском ресторане в компании отца и дяди. Им пришлось ограничить общение парой улыбок.

Когда он сказал ей, что переезжает, Махира на мгновение отвернулась, но тут же повернулась обратно и впилась в него совершенно другим поцелуем. И в его следующие три визита в подсобку они практиковали поцелуи под названием «Я буду скучать по тебе, и я боюсь взросления, и мне бы хотелось, чтобы это продолжалось вечно, но я знаю, даже если бы мы не разъезжались, что это невозможно».

– Пропустишь? – выдыхает Джордан под туц-туц в наушниках.

Отец приподнимается, и Джордан усаживается в свое кресло, только чтобы снова стать частью уравнения «Эдди + Джордан = Брюс». Он откидывает голову и закрывает глаза; музыка все еще звучит в ушах. Он рад, что никогда никому не рассказывал о Махире. Она принадлежит ему одному. Она – его тайная история. Ему кажется, что чем больше он будет избегать сканирующих устройств, чем больше девушек поцелует, тем больше будет владеть собой, станет более неизвестной, непостижимой Брюсу величиной, тем самым разрушая основы уравнения, вокруг которого отец выстроил свою жизнь.

Прямо через проход от Адлеров Бенджамин засовывает бесплатный журнал обратно в карман сиденья. Он пытается сесть как-то иначе, но для этого не так много места. Ему неудобно, бок болит там, где калоприемник приклеен к коже. После операции единственным положительным моментом пребывания в больнице стали лекарства. Бенджамин никогда не принимал ничего сильнее ибупрофена, но теперь его и днем и ночью накачивали транквилизаторами, что позволяло солдату существовать в восхитительном тумане. Он вспоминал потасовку с Гэвином, но его мысли не были привязаны к реальности. Он смотрел на все как будто бы со стороны: массивный черный парень кружит вокруг худого белокурого.

В этот полет он, к сожалению, не спал. Организм свободен от наркотиков, и возвращение к трезвости заставляет Бенджамина болезненно осознавать каждую мелочь в своем теле и каждую мысль в голове. Его охватывает паника, он даже тянется к боку, чтобы проверить, есть ли при нем оружие. Как же ему терпеть себя круглыми сутками?

Его отправят обратно в Лос-Анджелес на еще одну операцию, после – поручат канцелярскую работу. Ему больше не разрешат выезжать в горячие точки. Теперь, когда сильнодействующие вещества покинули организм, он понимает, что есть шансы умереть на операционном столе. Это лучше, чем каждый день корчиться в инвалидном кресле. Кроме того, теперь он чужд сам себе, и Бенджамин не совсем уверен, что этот чужак заслуживает жить.

Облака темнеют. Кажется, что темнеет и в салоне, доверху наполненном воспоминаниями о девушках с мягкими губами, уснувших матерях, застенчивых подростках и занесенных кулаках. Флорида может видеть людей, сцены их жизни, плотные минуты, часы и годы, из которых состоит каждый человек в самолете. Она вдыхает и позволяет душному воздуху наполнить ее легкие. Прошлое для нее то же, что и настоящее, такое же драгоценное и такое же близкое. В конце концов, если думать о чем-то большую часть дня, разве это не становится настоящим? Некоторые живут в настоящем, некоторые предпочитают жить в прошлом – это выбор каждого. Флорида дышит, радуясь полноте, заполняющей ее.

Когда Линда возвращается на свое место, Флорида мягко касается ее руки.

– Ты напоминаешь мне кого-то, – говорит она. – Я пытаюсь вспомнить, кого именно.

– А?

– Может быть, одного из революционеров, которых я выхаживала в своем магазинчике в Себу, на Филиппинах. В основном там были мужчины, но иногда среди них попадалась бойкая девушка, притворившаяся парнем, чтобы попасть на фронт.

Флорида вспоминает переполненную подсобку магазина. Она торговала рисом и бобами на улице, а раненых прятала под одеялами в задней части дома. Поздно ночью в ее спальне проводили тайные собрания члены «Катипунана», патриотического общества, выступавшего против испанской экспансии на Филиппинах. Раненые солдаты, почти что дети, стягивались к ее дому с поля боя. Они называли ее бабушка Сора, и она шептала на ухо каждому из них: «Ты особенный. Ты должен выжить и творить великие дела».

Флорида гордится этим воспоминанием; она прожила эту жизнь хорошо. Есть и другие жизни, о которых сложилось мнение похуже. Например, жизнь, которую она проживает сейчас, кажется, ускользает из-под контроля.

– Когда это случилось? Я думала, вы живете в Вермонте, – с удивлением спрашивает Линда.

– Ох, пару сотен лет назад. – Флорида внимательно изучает соседку. – Среди солдат была девочка, которую я лечила от плеврита. Кажется, ты напоминаешь мне о ней.

Линда смотрит на нее как на сумасшедшую. Флорида вздыхает. Иногда она объясняет, иногда нет, но эта девушка выглядит так, как будто ей нужна вся помощь, какую вообще можно дать человеку.

– Это не первая моя жизнь, – говорит она, – и не первое мое тело. Моя память длиннее, чем память большинства людей. Я помню большую часть времени.

– Оу. Я слышала о таких людях, как вы.

Флориду не смущает недоверчивый тон Линды. Даже ее родители в ее нынешней жизни, два филиппинских врача, которые иммигрировали в Атланту, только чтобы стать работником химчистки и домохозяйкой, не верили рассказам своей дочери о прошлых жизнях. Она, конечно же, была счастлива, но ровно настолько, чтобы позволить себе бросить среднюю школу, родителей и Юг и последовать за бойфрендом, жившим мечтой о большом городе.

Линда красивая молодая женщина, которая научилась делать себя уродливой. Ее лицо слишком выразительно для такого яркого макияжа. А рот редко бывает неподвижен, брови взлетают вверх, щеки втягиваются, а затем выпячиваются. Лицо слишком живое.

Флорида снова похлопывает ее по руке:

– Все будет в порядке. Ты ведь хочешь выйти замуж за того человека в Калифорнии? Так что ты сойдешь с самолета и выйдешь за него замуж, и – вуаля! – у тебя будет новая жизнь. Новая жизнь – это то, чего ты хочешь, не так ли?

– Я не уверена на сто процентов, что он собирается сделать мне предложение.

Флорида улыбается:

– Милая, никто ни в чем не уверен на сто процентов. Если кто-то утверждает это, он лжет.

Она ерзает на стуле, колокольчики на ее юбке звенят. Бобби говорил, что это звучит так, будто она носит крошечные будильники. Она бы ответила: «Кого я тут пытаюсь разбудить, птиц?»

Бенджамин ненавидит свое положение: он прикован к креслу и погружен в мысли. Он не может двигаться, а физическая активность успокоила бы мозг. О стрельбе он почти не думает, самое важное для него – день, когда его ранили. После ссоры с Гэвином он стал неряшливым буквально за несколько недель. Невнимательным. Бенджамин практически перестал спать, и от этого стало только хуже. Его подстрелили во время патруля, так как рефлексы к тому моменту пропали и он стал легкой мишенью. Бенджамин действительно видел стрелка, расположившегося между двумя ветками. Посмотрел человеку в глаза и получил свою пулю. Все просто, здесь думать не о чем.

И поэтому он думает о Гэвине. Гэвин, парень из Бостона, появился в его взводе шесть месяцев назад. Взлянув на него, Бенджамин понял, что тот учился в колледже и, вероятно, пошел в армию, чтобы позлить своих родителей. Таких парней, как он, было достаточно среди них, бессрочников. Гэвин, если протянет достаточно долго, рано или поздно завершит карьеру и покинет армию. Может, станет бухгалтером и начнет возить своих детей на футбольные матчи. Во всяком случае, его очки в проволочной оправе и белокурые волосы располагали именно к этому.

В целом Бенджамин держался подальше от белых парней. Он предпочитал общаться с людьми, похожими на него. Правда заключалась в том, что никто – ни черный, ни латиноамериканец, ни азиат, ни белый – не пытался стать его другом. Он знал, что имеет репутацию человека нервного и немного пугающего. Его бабушка, Лолли, однажды сказала ему, что его «спокойное лицо» не выражает особого дружелюбия.

Как-то вечером они с Гэвином были назначены дежурными по уборной – отвратительному помещению с пятнами неопознанного происхождения на стенах и липком полу. Поговаривали, что их взвод переезжает на новое место, и эта неопределенность не особо вдохновляла на подобную работу. Бенджамин и Гэвин вошли в уборную с ведрами, швабрами и галлоном ядовито пахнущего чистящего раствора; они оба остановились в дверях, и челюсти Бенджамина сжались. Когда он посмотрел на Гэвина, то увидел ту же решимость на лице товарища. За три часа они отдраили комнату до блеска.

– Черт возьми, – сказал Гэвин в конце, весь измазанный потом и грязью. – Твою мать, мы сделали это.

Он протянул Бенджамину кулак, и Бенджамин, ухмыльнувшись, встретил его своим.

– Так точно!

Они стали друзьями в тот же вечер. В этом не было ничего особенного, но это «ничего» имело для Бенджамина значение. Гэвин задавал Бенджамину вопросы и, кажется, действительно интересовался ответами, и поэтому Бенджамин рассказал ему, что почти не помнит своих родителей, а бабушка Лолли – вовсе не его настоящая бабушка. Она нашла его, четырехлетнего ребенка, на лестничной клетке и забрала к себе. Гэвин в ответ рассказал о своем отце, мечтавшем сделать из сына преемника – стоматолога. Зубы вызывали у Гэвина тошноту, и он пошел в армию, чтобы избежать будущего, которое было запланировано для него еще до его рождения.

Гэвин дружил со всеми, поэтому его дружба с Бенджамином была небольшой частью его военной жизни, но составляла важную часть жизни Бенджамина. Гэвин любил курить – на базе неделями ничего не происходило, а во время затишья командир закрывал глаза на такие вещи, как травка и видеоигры, – и когда он курил, то рассказывал шутки, смешные разве что для девятилеток. Бенджамин не курил, но был рядом, когда это делал Гэвин, и истерически смеялся от его шуток, в то время как другие парни с неодобрением гудели.

Стюардесса первого класса проходит мимо его кресла и улыбается ему. Бум-чика-бум. Бенджамин слышал эту песню, своеобразный саундтрек к внешности бортпроводницы, так отчетливо, будто к ее бедрам привязан динамик. Если бы она оказалась у него на районе, за ней бы уже выстроилась вереница мужчин, танцующих под этот ритм.

Он оглядывает ряды штатских с расстегнутыми рубашками, пивными животами и бессмысленной болтовней. Стюардесса аккуратная, подтянутая, одета в красивую форму и притягивает взгляд. Внешний вид остальных и хаос их невоенной жизни сбивают его с толку. «Возьмите себя в руки», – хочет он сказать старушке рядом и потрепанному главе семейства, сидящему через проход. Насколько трудно заправить рубашку, выпрямить спину, сбросить пять килогаммов?

Бенджамин стискивает зубы. Он не создан для того, чтобы сидеть на месте. Если бы у него только появилась возможность снова бегать спринты, отжиматься или даже просто целенаправленно шагать куда-нибудь. Теперь он дотрагивается до своего бока, убеждаясь, что мешок на месте, что он все еще находится в своем собственном теле.

ИЮЛЬ 2013

Джон и Лейси поднялись наверх, Эдвард наконец-то смог выпустить печаль в пустую гостиную. Он совсем не устал, но чувствовал себя плохо. Наверное, мне не хватает гормонов, думал он. Чего-то связанного со словом «эндокринный». Нормальные люди следовали простому циклу: они просыпались с первыми лучами солнца, завтракали, занимались делами, а потом, когда стемнеет, готовились ко сну. Они снова ели, смотрели телевизор, зевали и забирались в постель.

Эдвард сидел на диване, его словно окружали тени. Он слышал, как наверху включили кран и как сливается вода в туалете – это Джон готовился ко сну. Эдвард пообещал себе больше не делать так, но тем не менее он встал, вышел из дома и пересек лужайку.

– Извините, – виновато произнес он, когда Беса открыла дверь.

– Пустяки, – ответила она. – Нам просто нужно устроить тебя поудобнее. – Она повела его вверх по лестнице.

На этот раз Шай была одета в футболку и спортивные штаны. Ее волосы были собраны в конский хвост. Увидев Эдварда, она кивнула.

– Я думала о тебе сегодня в лагере, – сказала она. – И я рада, что ты пришел.

– Правда? – Он выдохнул с облегчением. Это значило, что его не погонят прочь.

Беса ушла, и они остались наедине в освещенной лампой комнате. Эдвард опустился в кресло.

– Не знаю, почему я не подумала об этом раньше.

Шай уселась на пятки в своей кровати и выглядела взволнованной. Волнение. Точно. То чувство, которое Эдвард в тот момент тоже ощущал и пытался дать ему название, перебирая варианты, словно решал тест. Он чувствовал, что внутри у него есть на что опереться.

– Ты ведь читал «Гарри Поттера», верно?

Шай кивнула собственному вопросу. Джордану подарили всю серию на день рождения, а затем Эдди взял книги в библиотеке, чтобы читать их одновременно с братом. Они лежали на своих койках часами, по нескольку недель подряд, перелистывая одну книгу за другой. «Боже мой, Эдди, ты уже на двести второй странице?» – кричал Джордан со второго этажа двухъярусной кровати. Однажды, выпив галлон яблочного сока, братья до хрипоты спорили за кухонным столом, выясняя, действительно ли Снейп был плохим, – так сильно каждому хотелось доказать свою правоту. Джордан утверждал, что Снейп – ключ ко всему злу в книгах, даже его исток, а Эдди настаивал на том, что тот был хорошим. Они спорили настолько сильно, что отцу пришлось отправить их в разные концы квартиры, чтобы угомонить. «Больше никакого сахара! – рявкнул Брюс. – И кто такой, черт возьми, этот Снейп?»

Шай слегка подпрыгнула на матрасе и начала изучать Эдварда. От ее взгляда ему стало не по себе.

– Сейчас я скажу тебе нечто невероятное, – произнесла она. – Ты готов?

Провал внутри него становился глубже, и он почувствовал во рту привкус усталости.

– Думаю, что да.

– Ты точь-в-точь как Гарри Поттер.

Он растерянно посмотрел на нее.

– Хорошо, послушай. В детстве Гарри пережил ужасное нападение. И выжил, так?

Эдвард понял, что Шай ждет ответа.

– Так.

– Волдеморт убил родителей Гарри, но не сумел убить самого Гарри, даже несмотря на то что он был младенцем. Никто не понимал, как такое возможно. И то, что он выжил, многих напугало – напугало до ужаса. – Она моргнула. – Я слышала, как доктор по телевизору сказал, что шансы выжить в той авиакатастрофе были равны нулю.

Эдвард сглотнул. Словно прилежный студент, он следовал за мыслью. Нападение Волдеморта – падение самолета. Мертвые родители – мертвые родители. Гарри – он.

– Дядя сказал, что я, предположительно, выжил из-за того, что мое кресло удачно находилось и его выбросило из обломков…

Шай покачала головой.

Эдвард пристально посмотрел на девочку: ее очки, ямочку на щеке, решительное выражение лица.

– У тебя остались шрамы?

Один шрам действительно был. Ужасный, глубокий, простирающийся до середины левой голени. Эдвард подтянул штанину. Открылась линия – неровная, розовая и выпуклая.

– Это отвратительно, – сказала Шай с восторгом. – Значит, у тебя тоже шрам, как у Гарри Поттера. И тебя приютили твои тетя и дядя. Кроме того, помнишь, как тетя Петунья завидовала тому, что ее сестра была волшебницей? Лейси тоже завидовала твоей маме. В прошлом году мама попросила меня посидеть с Лейси, когда у той был постельный режим, и она рассказала мне о достижениях твоей мамы. Голос ее был грустным.

За головой Эдварда было темное окно, и он почувствовал тишину, окутавшую улицы и лужайки. Когда мимо проезжали машины, они крались, как будто боялись сбить ребенка или оленя. Когда до него дошел смысл слов Шай, его слегка замутило. Или, может быть, это ее волнение вызвало у него морскую болезнь, как будто он ступил на качающуюся лодку. В любом случае он чуствовал, что не сможет поесть утром.

– Возможно, у тебя есть особые способности. Только волшебник мог пережить такую катастрофу.

– Нет, – без колебаний ответил Эдвард.

– Гарри тоже не знал, что у него есть особые способности, – не унималась Шай. – Он прожил в чулане под лестницей в доме Дурслей одиннадцать лет, прежде чем узнал об этом. – Она посмотрела на часы на ночном столике. – Мне нужно заснуть через три минуты, чтобы проспать восемь часов. Ты будешь спать здесь или пойдешь домой?

– Здесь, – ответил Эдвард. – Если ты не против.

Свет погас прежде, чем он закончил фразу.

Психотерапевтом Эдварда был худощавый человек по имени доктор Майк. Доктор Майк носил бейсбольную кепку, а на столе у него стояли дорогие часы, украшенные золотыми и серебряными цветами. Когда в разговоре возникали паузы, Эдвард наблюдал за стрелками. Часы, кажется, работали в собственной системе измерения. Это был его пятый визит к доктору, и часы часто замирали, затем прыгали вперед, чтобы нагнать упущенное.

– Ничего нового?

– Нет, – ответил Эдвард. – Ну… Мои тетя и дядя расстроены из-за того, что я теряю вес.

– Тебя тоже это расстраивает?

Эдвард пожал плечами.

– Нет?

Ему не нравились эти сеансы. Доктор казался довольно милым человеком, но его работа заключалась в том, чтобы методично расковыривать мозг Эдварда, а роль Эдварда – отбиваться от него, потому что его мозг был слишком болен и нежен и неспособен выдерживать даже легкое прикосновение. Все это сильно выматывало.

Когда молчание затянулось, Эдвард выдавил из себя:

– Я знаю, что мне нужно поесть.

Доктор Майк перекладывал ручку с одной стороны стола на другую.

– Моя жена беременна, и ее врач сказал ей, что с точки зрения физиологии и медицины существует три различных типа людей: мужчины, женщины и беременные женщины. Думаю, то же самое относится и к тебе, Эдвард. Есть взрослые, дети, а есть ты. Ты больше не чувствуешь себя ребенком, да?

Эдвард кивнул.

– До совершеннолетия еще много лет, а пока ты не можешь считаться взрослым. Ты нечто другое, и мы должны выяснить, кто ты, чтобы понять, как тебе помочь. Моя жена нуждается в дополнительной фолиевой кислоте и большом количестве сна. В ее организме теперь больше крови, чем было до беременности. Ты слышишь щелкающие звуки, отказываешься от еды – это способ притупить мозг, защитить себя.

– Моя соседка думает, что я волшебник. Она говорит, что я похож на Гарри Поттера.

Доктор Майк дотронулся до козырька кепки. Эдвард вспомнил, что такой жест означает в бейсболе что-то из серии «отступить, побежать к другой базе или выбить другого игрока с поля». Эдвард не знал ответа на вопрос, не знал, кто он.

– Интересно.

Эдвард тут же пожалел, что поделился подробностями встречи с Шай. Его новая подруга – а ведь он каждый день спит в ее комнате, разве это не делает их друзьями? – не одобрила бы поступок.

Он использовал оставшуюся энергию, чтобы попытаться сменить тему.

– Почему в организме вашей жены теперь больше крови?

Доктор Майк посмотрел на него из-под кепки.

– А почему ты теперь ненавидишь бананы, хотя раньше любил их?

– Понятия не имею.

– Именно.

Эдварду стало интересно, почему доктор Майк носит кепку: может, у него на макушке какая-то необычная лысина? Или ужасный шрам? Вежливо или невежливо спрашивать об этом?

– Я должен сказать вам, кто я?

– Нет, – ответил доктор Майк. – Мы разберемся с этим вместе.

С наступлением ночи Эдвард тускнел вместе с небом. Ночь окутывала его, как плащ, и поэтому он не чувствовал ничего, когда ковылял к входной двери, спускался по ступенькам, пересекал лужайку и поднимался к соседям.

Беса открыла дверь, но на этот раз не отступила, чтобы пропустить его.

Эдвард смотрел на нее снизу вверх. Беса была невысокой, с широкими бедрами и густыми темными бровями. Она работала дома, переводила романы с испанского на английский. Джон называл Бесу взрывной женщиной. Он рассказывал Эдварду, что муж Бесы ушел, когда Шай была совсем маленькой.

– Ушел? – спросил тогда Эдвард.

– Переехал, – сказал Джон. – Он больше не член их семьи.

Это заставило Эдварда подумать обо всех способах ухода: через двери, окна, на машинах, на велосипедах, поездах, лодках, самолетах. И эти способы не были похожи на тот, что использовала его семья. И уход не был выбором.

– Эдвард, mi amor.

Он покосился на Бесу.

– Да?

– Хочу, чтобы ты знал: я рада тому, что тебе нравится Шай. У нее никогда не было настоящих друзей. Манерность утомляет ее, как и меня. Я пытаюсь научить ее, чтобы она вела себя как девочка, но… – Она вздохнула. – Мне не по душе такое. Ей никогда не нравились куклы. Она частенько оскорбляет людей. Раньше она даже дралась с другими девочками. Наверное, я слишком надеялась на то, что ее воспитанием займутся книги. Она одинока.

– Она мне нравится, – ответил Эдвард, хотя нравится – немного неправильное слово. Шай была для него глотком свежего воздуха, он нуждался в ней.

Беса отступила в сторону.

– Я просто хочу убедиться, что ты не чувствуешь себя обязанным нам. Ты – настоящее чудо, благословение. Я с самого начала знала, что ты поможешь своей тете. Бедняжка Лейси изо всех сил пыталась завести ребенка. Теперь ей есть о ком заботиться.

Эдвард уже почти начал мотать головой, желая выразить несогласие, но потом передумал. Ему казалось, что его переезд оказал на тетю противоположный эффект: он нарушил привычную жизнь Лейси, и теперь она, как и он, пыталась справиться с ситуацией. Иногда ее лицо выглядело таким же бледным, как и грусть, поселившаяся внутри Эдварда, а иногда он ощущал ее наэлектризованный гнев, направленный на Джона. В иных случаях она цеплялась за мужа, когда он приходил с работы, как маленький ребенок за родителя. Жизнь Эдварда превратилась в кошмар. И Эдвард понимал, что он сам – часть кошмара, в котором живет Лейси.

Он вспомнил детскую в доме дяди и тети, уставленную книгами, вспомнил кресло-качалку у окна. Когда он вошел туда впервые, его тело дернулось назад. Он хотел уехать немедленно, каким-то образом понимая, что эти четыре стены не вынесут горя Лейси, и его собственного. Горя от нерожденных детей и погибших родителей. Он последовал за Бесой вверх по лестнице, чувствуя, что количество призраков, идущих за ним, множится.

Утро Эдварда начиналось на диване с тарелки соленых крекеров. Однажды Джон просто решил попробовать, и получилось. Жевать почти не нужно. После утренней тарелки они с Лейси отправлялись на прием к физиотерапевту. В перерывах между встречами тетя ходила взад и вперед по лестнице с корзинами белья. В обед она давала Эдварду вторую тарелку, а затем садилась рядом и смотрела одну из дневных мыльных опер. Дело там разворачивалось в больнице, и Лейси как-то сказала Эдварду, что она и его мама смотрели это шоу каждый день, когда были подростками.

– Значит, вы всю жизнь наблюдаете за этими актерами? – изумленно спросил Эдвард.

Сюжет мелодрамы разворачивался медленно и часто повторялся, что казалось Эдварду верным решением. Персонажи накапливали проблемы, а затем аккуратно нащупывали решения. Большинство сцен происходили либо в палатах больницы, либо, по какой-то причине, на городском причале. Эдвард и Лейси молча наблюдали за происходящим с серьезностью, которая позабавила бы Эдди.

Когда Джон приходил домой после работы, Эдвард смотрел на тетю, пытаясь углядеть признаки напряжения. Джон всегда с опаской входил в комнату к жене, и Эдвард понимал, что это раздражает тетю. После ужина Лейси поднималась наверх, и наступала очередь Джона садиться рядом с Эдвардом. Он что-то печатал то на планшете, то на ноутбуке. Дядя редко когда не пялился в экран.

Эдвард держал очередную тарелку на коленях и считал в уме (так же он делал при игре на пианино): измерял интервалы между укусами. Он мог есть, только если придумывал причину для приема пищи. Раньше он ел, потому что был голоден или потому что любил определенную пищу. Теперь ему приходилось есть, чтобы не попасть в больницу и не беспокоить тетю и дядю. Он держал крекер за уголок и считал, словно метроном: раз, два, три, четыре.

Он уже наполовину проглотил содержимое тарелки, когда спокойствие внутри него смялось, как простыня на кровати, и он вдруг понял, что на экране дядиного планшета что-то про катастрофу.

– Что ты там делаешь? – спросил Эдвард.

Джон обычно очень спокоен, но неожиданный прямой вопрос от племянника, который почти не разговаривал и ни о чем не спрашивал его с тех пор, как очнулся в больнице Колорадо, вывел его из равновесия. В результате планшет вылетел из рук и упал на пол.

Джон издал громкий звук и нырнул за ним.

Что-то в этом преувеличенном шуме показалось Эдварду забавным. Внутри защекотало, и он рассмеялся.

Джон застыл на четвереньках.

Эдвард тоже замер. Смех утонул в холодной воде вины, стыда и замешательства. Он отодвинул тарелку. И туго натянул обратно свою простыню спокойствия.

Джон все еще оставался на полу, но принял сидячее положение. Он сказал:

– Я использую iPad для работы в основном.

– Ой…

– Эдвард, – начал Джон. – Смеяться – это нормально. Это даже хорошо. Ты рано или поздно должен вернуться к обычным человеческим вещам.

Тело Эдварда заболело. Он хотел рассказать Джону о словах психотерапевта, что он совсем другой человек. Он не мальчик. Он – пучок клеток, два глазных яблока и сломанная нога.

– Я набрал целый килограмм, – в итоге сказал он и удивился нотке торжества в голосе.

Был и вечерний распорядок. Эдвард появлялся у Шай около девяти и проводил первый час, сидя в кресле у окна. В десять они по очереди чистили зубы в ванной, а потом Эдвард разворачивал темно-синий спальный мешок посреди ее комнаты. В десять пятнадцать Шай выключала свет.

– Как лагерь? – Эдвард сидел в кресле, вытянув больную ногу.

– Дурацко. Тебе так повезло, что ты не должен туда ходить.

– Я не могу пойти. Как видишь, у меня освобождение от физкультуры.

Она оторвала взгляд от блокнота, лежавшего у нее на коленях.

– Если бы ты захотел, тебе бы разрешили. Если бы ты прямо сейчас попросил у моей мамы ключи от машины, она, наверное, отдала бы их тебе.

– Не отдала бы.

– Хочешь поспорить?

Эдвард попытался представить, как обращается к Бесе с этой просьбой, а затем отмахнулся.

Шай выглядела разочарованной.

– Ну, я имею в виду, что нормальные детские правила на тебя не распространяются. И скажи спасибо, потому что большинство детских правил ужасно фальшивые. Вожатая не разрешает мне читать во время обеда. Она говорит, что чтение антисоциально, но я думаю, причина в том, что она на самом деле Йозеф Геббельс.

– Кто это?

– Нацист, который сжигал книги. – Шай вернулась к блокноту и сделала в нем пару пометок.

Эдвард каждый вечер наблюдал, как она пишет в блокноте. Он подозревал, что Шай делала заметки о нем и его потенциальных магических способностях, но боялся спросить напрямую. Эдвард изучал поврежденную ногу и ждал, когда Шай закончит. Он спросил ее о лагере, потому что знал: именно о таких вещах люди спрашивают друг друга. «Как прошел твой день? Как ты себя чувствуешь?» Но его вопрос прозвучал глупо, а ее ответ – раздраженно, и он ощутил, что внутри него протекает еще один странный разговор на языке, который он не совсем понимает. Это что-то о магии, об их возрасте, об отсутствии у нее друзей, об эмоциях, о крушении самолета и обо всем, что она записывала.

Когда Шай закончила корпеть над блокнотом, сказала:

– Я вижу, как скептично ты на меня смотришь.

Эдвард пытался выглядеть невинно.

– Ты о чем?

– В словах нет никакого смысла. На самом деле я могу видеть то, чего не видят взрослые, а это значит, что я смогу увидеть то, что внутри тебя, раньше, чем кто-либо другой.

Воздух в комнате начал сжиматься, как будто электричество тайного разговора и настоящего на мгновение совпало.

Настоящий Эдвард – не тот, кто всегда пытался вести правильный диалог, – сказал:

– Ты будешь разочарована, когда я превращусь в нормального ребенка.

– Уже слишком поздно, – ответила Шай. – Ты никогда не будешь нормальным ребенком.

Это звучало правдиво, и Эдвард испытал облегчение.

– Я тоже ненормальная, – продолжила она, будто бы отвечая на незаданный вопрос.

– Отлично, – сказал Эдвард с энтузиазмом, заставившим его покраснеть.

Шай вернулась к блокноту, и Эдвард почувствовал, что ему стало легче дышать. Его грудь расслабилась. Когда часы показали десять, он взял костыли и поковылял в ванную.

Эдвард уже лежал в спальном мешке, когда Шай внезапно спросила:

– Интересно, как долго тебе разрешат спать здесь? Я слышала, как женщина в продуктовом магазине спросила маму об этом. Взрослые чувствуют себя неловко, потому что мы не совсем подростки и уже не дети. Возможно, скоро нам запретят спать вместе. Всем будет проще, если мы будем вести себя, – она иронично изобразила кавычки, – приемлемым образом.

Эдвард пристально посмотрел на нее:

– Откуда люди в городе знают, где я сплю?

– Сплетня. Космос. – Должно быть, она заметила выражение его лица, потому что мгновенно прибавила: – Можешь спать здесь столько, сколько захочешь, я отобьюсь от них. У меня это отлично получается – когда нужно, я могу быть дико невежливой.

По почте пришел большой конверт не менее пяти сантиметров толщиной. Лейси присела на диван рядом с Эдвардом и вскрыла письмо, но едва прочла строчку, как листы упали на пол. После чего тетя достала большую синюю папку.

– Что это такое? – спросил Эдвард, одновременно изучая заголовок на лицевой стороне: «Личные вещи пассажиров рейса № 2977».

– О боже, – испугалась Лейси.

В письме говорилось, что если Джон и Лейси обнаружат какие-либо предметы, принадлежащие семье Адлер, то смогут получить их.

Лейси раскрыла папку на середине и увидела фотографию золотого браслета с шармами: Эйфелева башня и плюшевый мишка.

– Не понимаю, – сказал Эдвард. – Эти вещи пережили крушение? Столько вещей?

Лейси кивнула.

– Они не расплавились? Не взорвались?

Тетя постучала пальцем по папке.

– Хочешь взглянуть?

В ушах Эдварда щелкнуло знакомое стаккато.

– Нет, спасибо. Не сейчас.

Позже Эдвард слышал, как тетя и дядя спорили на кухне. Джон сердился, что Лейси открыла конверт перед ним.

– Господи, – сокрушался Джон. – Наша работа – защищать его. Ты видишь, как он подавлен? Доктор Майк говорит, что мы должны быть очень, очень осторожны.

Голос Лейси становился резче.

– Я не хочу лгать ему. Я думаю, что он должен все знать.

Родители Эдварда регулярно ссорились, но эта ссора звучала по-другому, печальнее и отчаяннее, как будто Джон и Лейси находились на склоне горы и были недостаточно подготовлены. Похоже, они прекрасно понимали, что один из них или оба могут потерять хватку и упасть в любую секунду.

Дядя продолжал:

– Эдвард не готов осознавать что-либо. Еще слишком рано.

– Конечно, он еще не готов. Никто никогда не готов к чему-то настолько сложному.

Джон понизил голос, словно пытаясь изменить характер разговора.

– Лейс, успокойся. – Пауза, а потом: – Почему ты больше не называешь меня Медвежонком?

Но Лейси, похоже, не могла или не хотела менять тему разговора. Во всяком случае, ее голос зазвучал еще злее:

– Я не хочу, чтобы все выговаривали мне за то, что я не справляюсь. Я ничего не знаю о детях, и мне кажется, он это чувствует. Он даже спать здесь не хочет.

– Ты просто должна быть осторожна с ним. Ради бога, вот почему мы выключили телефон.

Это поразило Эдварда, он впервые осознал, что не слышал телефонного звонка в этом доме с момента своего приезда. Интересно, чьих звонков они избегали?

– Этот ужасный человек снова написал по электронной почте, что им нужны образцы ДНК для идентификации тел. Я должна позвонить дантисту Джейн и попросить образцы.

Джейн, подумал Эдвард. И только тогда он понял, что его тетя потеряла свою сестру точно так же, как он потерял своего брата. Джейн, Джордан. Джейн, Джордан.

– Перешли письмо мне. Я отвечу.

– Это моя обязанность. Она была моей сестрой.

Их голоса умолкли. Либо они вышли из комнаты, либо уши Эдварда перестали слышать.

Лето продолжалось. Мутное и, как казалось Эдварду, слишком солнечное. Эдвард посещал нервно покашливающего доктора, чтобы следить за ногой и весом, ходил к доктору Майку для работы над эмоциями и посещал физиотерапевта, чтобы выровнять походку.

Как-то Эдвард подумал о том, что никто из живых не знает и не помнит, как он ходил до катастрофы. Он и сам не помнил. Зато он помнил походку Джордана. Она всегда отличалась своеобразием: шаги длинные и прыгучие. Гравитация, казалось, оказывала на него меньшее влияние, чем на других людей; Эдвард помнил, как разговаривал с Джорданом, идя по тротуару, и на середине фразы брат оказывался в воздухе. Он отпрыгивает, как однажды сказала его мать.

Эдвард согнул колени и подпрыгнул.

– Эй, тигренок, – сказал физиотерапевт. – Что это было? Я бы хотел, чтобы ты сфокусировался на движении вперед. Не ввысь.

По вечерам он выполнял задание физиотерапевта: дойти до конца квартала и вернуться обратно. Первые несколько дней Лейси гуляла с ним, но потом стала ждать на крыльце, потому что терапевт сказал, что Эдварду нужно заново учиться балансировать. Небольшая толпа стояла на дальней стороне улицы. Пара подростков, монахиня и несколько пожилых мужчин и женщин. Они выглядели так, будто ждали парада.

Эдвард знал, что парад – это он. Если они что-то и говорили, он этого не слышал. Если бы помахали, он бы не увидел. Он никогда не смотрел в их сторону; он сосредотачивался на том, чтобы подтянуть один костыль вперед, один шаг, потом другой. В ухе щелкало, метроном считал, и он слышал, как в каждом доме, мимо которого он проходил, тикают часы.

Худший парад на свете, думал он.

Однажды вечером Эдвард случайно сел на планшет Джона, лежавший на диване и накрытый одеялом. Эдвард вытащил его и увидел свое отражение в черном экране. Дядя был на совещании, а тетя в постели. Его лицо выглядело старше и настоящим, как будто это темное зеркало видело серость внутри него, в отличие от обычного зеркала. Лицо, смотревшее на Эдварда, подошло бы кинозлодею.

Родители не разрешали ни ему, ни Джордану пользоваться мобильным телефоном, поэтому у мальчиков были пейджеры, чтобы Брюс и Джейн могли связаться с ними в случае крайней необходимости. Однако у самих родителей были планшеты, на которых они разрешали включать развивающие игры.

Эдвард нажал на кнопку.

Появился экран с четырехзначным паролем.

Хочу ли я это сделать? – подумал он с неподдельным любопытством. Да.

Он попытался оценить задачу с точки зрения отца. Отец говорил о цифрах с неподдельным энтузиазмом, как будто цифры были старыми приятелями, и поэтому, когда мозг Эдварда наполнился цифрами, он почувствовал, как на душе потеплело. Когда он ломал голову над цифрами, он чувствовал, что использует отцовскую ДНК.

Он ввел год рождения Лейси: 1974. Неверный пароль. Он попробовал год рождения Джона: 1972. Отказ. Оставалась только одна попытка, прежде чем планшет заблокируется окончательно и отправит Джону уведомление на почту, проверяя, он ли это борется со своим устройством.

Эдвард отложил планшет. Рассматривал его с минуту. «Числа никогда не бывают случайными, – говорил отец. – Они обладают структурой и смыслом».

Эдвард снова взял планшет и набрал номер рейса: 2977.

На экране открылась заставка.

Волна страха захлестнула Эдварда, и он встал с дивана. Он вышел из дома, продрался сквозь душный ночной воздух и поднялся по ступенькам к дому Шай.

Когда он с грохотом вошел в ее комнату, она уже сидела за столом. Он протянул ей планшет, как будто это граната, которая вот-вот должна была взорваться.

Шай приняла его с соответствующей серьезностью. Эдвард перегнулся через ее плечо и набрал пароль.

Перед ними открылся список ссылок:

• родственники жертв

• Эдвард Twitter

• Эдвард Facebook

• Эдвард Google уведомления

• записки

– Где ты это взял? – шепотом спросила Шай.

– Это планшет Джона.

Шай нахмурилась.

– Слушай, – сказала она. – Я могу посмотреть одну из этих вещей, прочитать ее и сказать тебе, что там написано. Не заглядывай туда сам. На твоем месте я бы не стала этого делать.

Эдвард пересек комнату и сел на кровать. За все время визитов в эту комнату он ни разу не сидел на матрасе. Кровать оказалась мягкой и поскрипывала под ним. Ему захотелось лечь, закрыть глаза и заснуть. Но заснуть, даже в этой комнате, было сложно. Каждую ночь Эдвард чувствовал, как тянется ко сну, как к камню, лежащему на дне реки, но тревога бурным потоком отбрасывала его назад. Иногда кончики его пальцев касались заветного камня, и ему удавалось вздремнуть. Со дня крушения он еще ни разу не проспал всю ночь напролет.

– Есть ли информация о Джордане? – шепотом спросил он.

Он видел только одну сторону лица Шай. Она стучала по экрану.

– Джон создал PDF-файлы со ссылками, – сказала она. – Есть страница на Facebook, посвященная Джордану. Ее создали после катастрофы. Судя по всему, пара девушек. Не думаю, что они его знали. Там есть фотография.

– Я хочу посмотреть.

Шай развернула планшет. Вот Джордан в своей ярко-оранжевой куртке. Он стоит возле гастронома, расположенного рядом с их домом.

– Это я снимал, – сказал Эдвард.

Шай опустила экран.

– Он упоминается и в списках людей, погибших при крушении, и как твой брат, – сказала она. – В интернете и в газетах появились статьи о катастрофе. Вот и все.

Внезапно Шай глубоко вдохнула.

– Что? – резко спросил Эдвард, и невероятная полоса надежды пересекла его грудь.

– Я только что открыла поиск в гугле по твоему имени, и там более ста двадцати тысяч результатов, Эдвард. Сто двадцать тысяч.

– Хорошо. – Он не знал, что еще сказать.

– По имени Джордана всего сорок три тысячи результатов.

– Выключи планшет. Пожалуйста.

Она выключила, и Эдвард почувствовал благодарность. Эдвард знал, что на улице за ним наблюдают, но он и представить себе не мог, что похожая слежка происходит и в интернете – в каждом телефоне, планшете и компьютере.

Они с Шай готовились ко сну, по очереди заходили в ванную. Зеленая зубная щетка Эдварда стояла в стакане рядом с голубой.

Когда он вышел, Шай уже расстелила на полу темно-синий спальный мешок. Эдвард лег на него.

– Мне нужно будет рано встать, – сказал он. – Чтобы вернуть айпад до того, как Джон заметит.

– А он рассердится, если узнает?

– Мне так не кажется, – после паузы ответил Эдвард.

– Как ты думаешь, они с Лейси не против того, что ты спишь здесь?

На этот вопрос он ответил не задумываясь:

– Лейси против.

Шай кивнула и сняла очки, без них ее лицо выглядело по-другому: бледным и уязвимым. Только один раз в день она не выглядела уверенной в себе, и Эдвард ждал этого момента каждый вечер. Прежде чем она успела выключить свет, он спросил:

– Где твой отец?

Шай потянулась за очками, но тут ее рука опустилась, и она посмотрела в сторону Эдварда. Ясно, что она не видела его.

– Мой отец, – сказала она, и эти два слова прозвучали неловко в ее устах. – Он ушел, когда мне было два года. Я никогда о нем не слышала. Моя мама думает, что у него новая семья, где-то на западе.

Колорадо, подумал Эдвард, потому что теперь для него это запад. Белые стены больницы, женщина на костылях, спутанное сознание. Может быть, отец Шай видел, как самолет упал с неба. «Он ушел», – сказала Шай. Ушла и семья Эдварда.

– Если он не хочет видеть нас, то и я не хочу видеть его, – сказала Шай.

– Он, должно быть, сумасшедший. Только сумасшедший решит оставить вас.

– Мама сказала, что он женился на ней только для того, чтобы позлить свою мать, которая не хотела, чтобы он женился на мексиканке.

Эдвард наблюдал за растерянным лицом Шай, надеясь на новые слова, объяснения, ответы – что-то, что заполнит постоянно возникающие пустоты. Но Шай выключила свет, и он остался один в темноте и тишине.

10:17

Воздух на борту тягучий, как время. Температура стабильная, звуки одни и те же, пассажирам негде разгуляться, их движения плавные, монотонные. Некоторым людям неплохо в ограниченном пространстве, они расслабляются в небе так, как редко могут расслабиться дома. С выключенными телефонами, спрятанными в багаж ноутбуками, они наслаждаются тем, что недоступны для внешнего мира. Читают романы или хихикают над ситкомами. Но есть и другой тип людей – одержимые, они не могут даже помыслить о перерыве, ненавидят быть оторванными от жизни на земле, их тревога усиливается с каждой минутой полета.

Джейн протискивается мимо Марка. В первом классе есть дополнительное пространство для ног, так что ему не нужно вставать, но он должен, из вежливости, так считает Джейн. Марк не встает, Джейн чуть не задевает его своей задницей. Выпрямившись в проходе, она оглядывается и видит, что его внимание приковано к экрану компьютера.

Этот человек, пожиравший стюардессу взглядом, даже не взглянул на нее.

Господи, думает Джейн. Я уже не сочная, я сухофрукт.

Она проходит сквозь красную занавеску, отделяющую первый класс от эконома. Все места заняты, видно, что пассажирам тут некомфортно сидеть. Джейн быстро надавливает на родимое пятно. Можно ли лететь первым классом и не чувствовать себя виноватой? Чувствует ли ее сосед себя виноватым? Она решает, что, скорее всего, нет.

– Мама! – кричит ей Эдди, и она ищет взглядом своих мальчиков. Голова одного покрыта сединой, головы двух остальных украшает копна непослушных вьющихся волос.

Джейн машет Эдди и вспоминает, как он плакал у нее на руках, как рыдал в своей кроватке, как его укачивал на плече Брюс (эти воспоминания приходят всякий раз, когда она видит сына после долгой разлуки). Первые три месяца после рождения Эдди почти не спал, и это было самое трудное время в жизни Джейн. Гормоны зашкаливали, из груди лилось молоко, и каждую минуту она сталкивалась с неудачами. Трехлетка Джордан смотрел на ее ночную рубашку и нечесаные волосы со страхом и печалью. Джейн осознавала, что подводит саму себя: она всегда верила в то, что может справиться с любой ситуацией, а эта ситуация никак не поддавалась контролю. Она оказалась не той женщиной, какой себя воображала.

До этого момента ее взрослая жизнь протекала гладко. Она сама решала, чего хочет, и добивалась своего: опубликованные рассказы в литературном журнале, Брюс, высокооплачиваемая работа сценариста для телешоу, первый сын. Но второй сын добавил ложку дегтя: она сидела на диване парализованная, в пятнах молока, не в силах ни спать, ни думать из-за непрекращающихся сдавленных криков младенца.

Но, когда Эдди перестал плакать, он превратился в милого, улыбчивого малыша, который ползал по квартире вслед за братом. Он любил обниматься больше, чем Джордан. Депрессия Джейн развеялась, когда однажды утром она проснулась от смеха Эдди, который навалился на нее и чмокал в щеку открытым слюнявым ртом. Чмок, чмок, чмок.

Джордан всегда привлекал к себе внимание. Он был старше и сильнее брата, но чаще всего Эдди и Джордан казались единым целым. Эдди успокаивал брата, когда тот злился на что-то мешающее его планам. Эдди любил играть на пианино, Джордан составлял для него композиции. Эдди выстраивал из лего целые города, тянувшиеся от кухни до холла, и иногда родители, идя в туалет посреди ночи, наступали на конструкции и громко ругались, потирая ушибленные места. Когда Эдди загорелся лего, Джордан притащил книги по архитектуре из библиотеки, чтобы помогать своему брату строить более сложные мегаполисы. Когда Джордан бросал Брюсу вызов, например тайком выбирался из квартиры, когда должен был делать домашку, или возвращался из музея на десять-пятнадцать минут позже, чем было условлено, Эдди становился его сообщником. Когда их ловил швейцар или сам Брюс, Эдди тут же говорил: «Прости, папа» своим самым нежным детским голоском, отчего Брюс мгновенно остывал. Джейн нравилось думать, что ярость и слезы Эдди в младенчестве опустошили его и он, улыбаясь, ступит на берег взрослой жизни вслед за своенравным и неспокойным Джорданом.

– Как ваши дела, мальчики? – спрашивает Джейн, дойдя до их ряда. Три головы развернулись, чтобы посмотреть на нее, и у всех одно и то же серьезное выражение лица.

– В первом классе кормят гораздо лучше, – замечает Джордан. – Оставишь нам десерт?

– Конечно, – улыбается она сыновьям, немного побаиваясь смотреть в сторону Брюса. Неясно, сколько еще он будет таить обиду на то, что она не подсуетилась, чтобы сесть вместе с ними.

– В твоем сценарии уже появились инопланетяне? – спрашивает Эдди.

– Нет.

– Подводные лодки?

– Нет.

– Мартышки-мутанты?

– Да. Несколько штук имеется.

– Возможно, твоя мама напишет историю любви, – вмешивается Брюс.

Громкоговоритель оживает над их головами:

– Говорит капитан. Следующие двадцать минут мы будем лететь сквозь небольшой ливневый шторм, что может привести к турбулентности. Мы просим пассажиров вернуться на свои места до выключения знака «Пристегните ремни».

Эдди скрещивает руки на груди и поворачивается к окну. Джейн знает, его глаза намокли от внезапных слез. Этот переезд был тяжелым для всех, и он предпочел бы сидеть с матерью во время полета.

– Прости, малыш, – говорит она, обращаясь к его узким плечам. – Я вернусь и навещу тебя через несколько минут.

– Десерт, – говорит Джордан. – Когда раздадут обед, не забудь оставить десерт.

Они с Джорданом обмениваются сложным рукопожатием, над которым поработали заранее: действие занимает пять секунд, и неотъемлемая его часть – сохранение серьезного лица. Улыбаться нельзя. Джордан удовлетворенно кивает матери и отпускает руку. Джейн с облегчением выдыхает. Этот ритуал кажется ей важным действием, позволяющим оставаться в ближнем кругу сына. Проблема заключается в том, что ее испытывают снова и снова, и она понимает, что один неверный шаг может оттолкнуть ее от Джордана навсегда.

Возвращаясь на свое место, она проходит мимо крупной женщины в юбке, расшитой колокольчиками. Им обоим приходится идти боком, чтобы разойтись в узком проходе, и они не могут не коснуться друг друга. На секунду они оказываются нос к носу, затем их плечи соприкасаются. Колокольчики слегка звенят ниже пояса.

– Мне нравится ваша юбка, – говорит Джейн. Она знает, что слово нравится неподходящее, но не может подобрать нужного. Джейн смущается, обнаружив, что краснеет.

Женщина оглядывает Джейн с головы до ног, изучает ее кардиган и джинсы, прическу.

– Спасибо, – говорит она. – Я видела вас и ваших мальчиков. Они очаровательны.

Джейн улыбается:

– Раньше они были очаровательны. Какими они стали сейчас, я не знаю.

– Ну, мне они кажутся очаровательными.

– Большое спасибо.

Разговор явно закончен, но Джейн не спешит уходить. В этот момент нерешительности она собирается сказать что-то еще, но не может подобрать нужные слова. Даже когда она пристегивается в кресле, ей кажется, что она все еще стоит, подыскивая слова. Мне платят за то, чтобы я писала диалоги, думает она. Я такая самозванка.

Бенджамин наблюдает за тем, как две женщины беседуют в проходе. Примерно в паре метров от него. Он не слышит их, но видит, как розовеют щеки матери. Он подслушал ее разговор с седовласым отцом и двумя мальчиками. Полноценные, нормальные семьи вроде них – белые, с отцом, матерью и двумя детьми – всегда кажутся ему музейными экспонатами. Когда они открывают рты, их разговоры кажутся ему заученными, будто они читают сценарий, который все счастливые семьи получают в момент своего рождения. Он видел, как младший мальчик разрыдался, когда его мама ушла, и Бенджамин не смог удержаться от мысли: Ты серьезно? Она просто возвращается на свое место.

Ему знакома статистика, он знает, что подобные семьи на самом деле существуют. Но там, откуда он родом, они редкость. А в армии никто не говорил о том, насколько счастливым был родительский дом. Да, Бенджамину повезло не очень сильно, но он знает, что могло быть гораздо хуже. Однажды он слышал, как сержант говорил своим подопечным: «Кто дал вам в руки пистолеты? Ваш папочка?»

Две женщины расходятся, и юбка филиппинки звенит, когда она идет мимо него. Отец семейства, сидящий через проход, кладет руку на плечо старшего сына, и мальчик смеется. Бенджамин пытается определить, что он наблюдает, и слово, которое он придумывает, – это легкость. Они чувствуют себя непринужденно друг с другом. Никто не стоит на страже, нет ни осторожности, ни сдержанности. Он может сказать, что отец никогда не бил этих мальчиков. Насилие – это камень, брошенный в тихий пруд, и Бенджамин научился замечать даже малейшую рябь, а здесь ее нет.

Гэвин вырос в такой же семье, как эта. Вот почему он так развязно вел себя и так шутил. Его отец был дантистом, вероятно с мягкими руками и нервной улыбкой. Бенджамин представляет себе милую мать, которая печет печенье и покупает самые дорогие шины для своего универсала. Я бы с удовольствием познакомился с ними, невольно думает он.

Флорида наблюдает за тем, как усталая мать уходит от нее. Ей хочется обнять ее или, на крайний случай, легонько похлопать по плечу. Эта женщина хочет, чтобы ее коснулись. Кажется, она из тех людей, кто слишком погружен в собственные мысли и слишком увлечен планами. Флорида видела ее мужа, мозговитого еврейского парня, и ей кажется, что у этих двоих есть полурегулярный приличный секс, но почти нет времени на объятия или поцелуи. Она верит в то, что им не помешало бы расслабиться, пусть даже при помощи некоторых веществ. Они понятия не имеют, как выйти за собственные границы, и им нужен кто-то, кто поможет сделать это. Если бы у Флориды были грибы, она бы положила их в сумочку женщины.

Когда она опускается на свое место, самолет немного вздрагивает.

– Что случилось, котенок? – спрашивает Флорида. Вот этой девушке, думает она, я бы точно не стала предлагать наркотики. Линда тоже напряжена, но в другом смысле. Ее нервы – провода, протянутые через организм, – переплетены и разорваны, а ее энергетический поток находится в полном беспорядке. Психоделики просто ослабят мертвый комок нервов, и через несколько секунд она будет кричать. Голая. На улице.

Линда отворачивается от окна и смотрит на Флориду.

– Не знаю, зачем я это вам рассказываю, – говорит она. – Но мне больше некому, а я должна сказать это вслух.

– Все хорошо.

– Я беременна.

Флорида смотрит на молодую девушку. Бобби хотел ребенка. Ей пришлось тайком принимать противозачаточные таблетки, чтобы его мечта не воплотилась в жизнь. К тому времени, когда эта тема стала обсуждаться всерьез, она уже знала, чего муж хотел на самом деле: не любить ребенка, а вылепить его по своему образу и подобию и подчинить себе. Она отдавала ему все, что могла, но ту малую часть, которую скрывала, – свои мысли, свои песни, ежедневные прогулки в лесу – он расценивал как недостаточную приверженность делу.

Бобби верил: чтобы пережить развал общества, падение доллара или какой-нибудь метеорологический апокалипсис, ему нужны последователи. Флорида верила в то, что, как только она родит ему пару детей, он вычеркнет ее из своих планов, своей семьи, своей жизни.

Когда рухнули башни-близнецы, Бобби работал в страховой компании в центре Манхэттена. Тогда-то все и изменилось. Он бросил работу, продал свои костюмы и устроился официантом в Бруклине, где его встретила Флорида. Она была секретарем в клинике, специализировавшейся на иглоукалывании, и пела в женской блюзовой группе. Ее тянуло к Бобби, потому что он говорил о важности правды; он был умен и начитан, имел сексуальную маленькую попку и мог точно объяснить, почему капитализм – зло. Он рассказал ей о том, что их девяностодвухлетнюю соседку выселяют из квартиры, в которой она прожила пятьдесят лет, только для того, чтобы построить новую высотку и заработать больше денег. По этой причине ни Флорида, ни кто-либо из ее друзей не обзаводились медицинской страховкой: индустрия здравоохранения не имела ничего общего с оказанием помощи, она была создана для того, чтобы выкачать максимальную сумму денег из отдельно взятого человека. Умение Бобби лаконично выражать свои мысли и его прекрасная задница решили все за нее, а ведь она знала огромное количество симпатичных наркоманов, которые вступали в спор со словами: «О боже, чувак, ты же понимаешь, о чем я, да?»

Они вместе появились в парке Зукотти в первую неделю протеста «Захвати Уолл-стрит» и оставались там до тех пор, пока Блумберг, этот мелкий фашист, не направил на протестующих мусоровозы четыре недели спустя. Бобби состоял в нескольких комитетах по планированию и часто пропадал на заседаниях. Флорида готовила еду для протестующих и раздавала одеяла, зубные щетки, презервативы и тампоны. Она также присоединилась к одной из групп, поддерживавших моральный дух протестующих. Она всегда верила в силу музыки, но теперь доказательство было прямо перед ее глазами. Приходя в этот парк и затягивая песни о лучшем мире, люди меняли, наполняли светом даже свои несчастные порабощенные жизни. Их песни определяли настоящее, создавая круг, подобный которому Флорида видела редко.

Самолет резко подпрыгивает, и костяшки пальцев Линды белеют там, где она сжимает подлокотник.

– Я не готова к этому, – говорит она.

– К этому… – отзывается Флорида. Она думает: Вот та вещь, которая определяет женщин. Рождение детей. Будут ли они у нее? Может ли она их иметь? Хочет ли она их иметь?

– С тобой все будет в порядке, – говорит Флорида, призывая свой опыт певицы, чтобы передать уверенность молодой девушке, но ее скептицизм, должно быть, просачивается сквозь нее и проступает на лице Линды.

5 СЕНТЯБРЯ 2013

Школа находилась всего в трех кварталах, но Беса подвезла их на машине.

– Чудаки и дураки будут ходить за тобой по пятам и говорить всякие гадости, – сказала она, смотря в зеркало заднего вида. – К Рождеству они все позабудут и оставят тебя в покое. Помни, что это все временно. У репортеров память и внимание как у золотой рыбки. Religiosos, фанатики, хуже всего. Просто вежливо улыбайся им, пока они рассказывают свои небылицы, а затем уходи.

Лейси сидела на пассажирском сиденье. Эдварду она показалось странной, совершенно неподвижной, словно окаменевшей. В то утро, когда Джон был в ванной, она наклонилась через кухонный стол и прошептала:

– Может, мне записать «Главную больницу», чтобы мы вместе посмотрели после школы?

Он кивнул, и она кивнула в ответ с серьезным выражением лица. Интересно, что она будет делать весь день, одна в доме, без него? Судя по ее опущенным плечам, она думала о том же.

Эдвард заметил, что Беса тоже смотрит на Лейси. Сегодняшний день очень важен для них, подумал Эдвард. Для Лейси, Бесы, Шай и Джона, которого они оставили на подъездной дорожке, он махал машине так, будто бы Эдвард отправлялся в опасное путешествие, из которого мог никогда не вернуться.

Эдвард пытался вспомнить, как ведут себя нормальные люди, чтобы отвлечься от странного напряжения, витающего в воздухе. Первый день в школе, хотя раньше он никогда не был в настоящей школе, представлялся таким же хаотичным и неопределенным, как и любой другой. Сердце ровно билось в груди, в голове снова щелкнуло, Эдвард старался дышать.

– Раньше ты ходила в церковь, Mamí, – сказала Шай.

– До того, как я образумилась. Мне промыли мозги в Мексике.

Шай ерзала на заднем сиденье. Они с матерью три дня спорили о том, как ей одеться, чтобы вернуться в школу, и в конце концов пришли к сомнительному компромиссу: Беса выбрала розовую юбку с оборками, а Шай – голубую бейсбольную футболку. Однако девочка позволила матери заплести ей волосы, и в то утро Эдвард наблюдал за процессом, стоя на крыльце. Руки Бесы глубоко зарылись в шевелюру дочери, а Шай запрокинула голову, закрыла глаза и наслаждалась. Обе молчали, и от этой сцены исходило какое-то особенное умиротворение.

– Ты заставляешь Эдварда нервничать, а он не должен нервничать, потому что дети в этой школе идиоты. Они не стоят внимания. Мне лучше знать – я общаюсь с ними с пяти лет, – выпалила Шай.

– Я не нервничаю, – возразил Эдвард, зная, что никто ему не поверит.

– Тебе больше подходит учеба на дому, – сказала она. – Сидеть целыми днями и читать книги.

Эдвард пожал плечами. Отец очень рано растолковал ему и Джордану свои претензии к школьной системе.

– Не то чтобы она ужасная, – сказал Брюс. – Но в каждый класс набирают по крайней мере двадцать пять детей, что делает обучение неэффективным. Школами управляют как заводами или, что точнее, тюрьмами. Тебя заставляют стоять в очередях, по звонку перемещают из помещения в помещение, раз в день разрешают бегать по огороженному двору. Ничто из этого не способствует развитию мышления и творчеству. Стоит вам начать углубляться в тему, как вас выдергивает звонок. – Отец потер голову – признак того, что был взволнован. – Думаете, это разумно?

Джордан, которому тогда было восемь лет, и пятилетний Эдвард пожали плечами. Но поздно вечером, после изматывающего дня, наполненного математическими задачами, игрой на фортепиано и разными мыслями, один из них произнес в темноту: «Держу пари, школа была бы лучше, чем это».

– Хочу учиться с Шай, – произнес Эдвард. Он был одет в серые брюки и белую рубашку на пуговицах, которую приготовила Лейси. Он не узнал эту одежду, и на то были свои причины. Тетя купила ему целый гардероб после несчастного случая, и она одевала его не так, как мама. Эдди носил яркие цвета, брюки-карго и поношенные футболки Джордана, а Эдвард носит отглаженные джинсы, белые футболки и, по-видимому, строгие брюки.

Когда они остановились у школы, Беса сочувственно посмотрела на него.

– Pobrecito[7], не волнуйся, вы с Шай будете учиться вместе. Мы об этом уже позаботились.

Огромное кирпичное здание принадлежало средним и старшим классам. Лейси, Беса, Шай и Эдвард остановились у входа для учащихся средней школы – старшие использовали другой вход и учились на двух верхних этажах, а нижние этажи оставались школьникам помладше. Эдвард, пытаясь сохранить равновесие, фокусировался на спине Шай. Он больше не нуждался в костылях, но его ноги все еще слабы. Раньше он видел школу только по телевизору, и, кажется, настоящая ничем не отличалась от экранной. Пара административных кабинетов у главного входа, кафельные стены, прямоугольные шкафчики и ряд дверей, ведущих в классы. Все это не было похоже на домашнее обучение: он читал книги, развалившись на диване в гостиной или на двухъярусной кровати, корпел над математикой, сидя за кухонным столом, пока отец готовил ужин.

Эдвард шел осторожно, дети смеялись и перекрикивались, пока расползались по длинному коридору. Иногда взрослые пытались угомонить их.

– Дети! – кричал какой-то учитель. – Успокойтесь!

Он говорит это не мне, думал Эдвард.

Щелк, щелк, щелк. Эдвард сел рядом с Шай и стал наблюдать за тем, как учитель выписывает на доске формулу для нахождения площади треугольника. Эдвард уже знал ее, отец научил его этому много лет назад. Через несколько минут он понял, что мог бы сам вести этот урок – математика для него вещь простая и обычная, как дыхание. Потом другой урок, учительница в лавандовом платье, которая смотрела куда угодно, но только не на Эдварда. После был шумный кафетерий: Шай помогла ему с подносом, и он грыз мясной рулет, цвет которого точь-в-точь совпадал с цветом его брюк.

Эдварду казалось, что его преследует облако жужжащих пчел. Шум беспокоил: он надвигался с потолка и пола одновременно.

– Представь себе, что мы сидим в Большом зале. Помнишь, все тоже шептались за спиной Гарри в его первый день в Хогвартсе? – говорила Шай, тыкая вилкой в картофельные шарики.

– Я не сделал ничего такого, о чем можно было бы шептаться.

– Ты сделал столько же, сколько и Гарри на тот момент.

Оу, подумал он. Точно.

Эдвард уже выходил из кафетерия, когда кто-то хлопнул его по плечу. Он оглянулся и увидел смуглого мужчину с усами.

– Директор Арунди, – сказала Шай.

– Добрый день, Шай, – ответил директор. – Эдвард, могу я поговорить с тобой в моем кабинете? – Он посмотрел на Шай и прибавил: – Я обещаю доставить его в целости и сохранности к следующему занятию. Не волнуйтесь, юная леди.

Эдвард последовал за мужчиной через переполненный зал, затем вверх на два этажа, затем по коридору. Здесь все школьники выглядели рослыми и несуразными, и Эдвард понял, что они оказались в старшей школе. Голоса мальчиков звучали громче и глубже, и, когда двое учеников обменялись колкостями, Эдвард вздрогнул. Заметив директора, они понизили голос и выпрямились. Несколько человек поздоровались, а потом пристально посмотрели на Эдварда. Директор Арунди вошел в кабинет, Эдвард последовал за ним. Когда пестрая стеклянная дверь за ними закрылась, шум в коридоре стал приглушенным.

Кабинет был заполнен растениями в горшках, которые стояли на полу, шкафах, подоконниках и свисали даже с потолка. Некоторые были с плотными листьями, другие с тонкими, какие-то цвели. Воздух пах влажной грязью. Стол в центре этой оранжереи выглядел так, будто его поставили сюда на время.

Директор Арунди улыбнулся:

– Мне нравится впускать природу. В душе я немного садовник. – Он сложил руки перед собой. – Так вот, Эдвард, обычно, когда к нам присоединяется ученик, я объявляю об этом по громкоговорителю в начале первого дня и прошу всех поприветствовать новичка. Я ничего не сказал про тебя, подумал, что ты не захочешь дополнительного внимания. Но я хотел спросить, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы ты чувствовал себя здесь более комфортно?

– Думаю, что нет, – ответил Эдвард. Мне везде некомфортно.

Директор посмотрел куда-то выше головы Эдварда, по-видимому, на куст с оранжевыми цветками на картотечном шкафу.

– Весной ты сдавал стандартизированный тест, – сказал он. – Насколько я знаю, это устроил твой отец. Ты прошел его с очень хорошими результатами. Настолько хорошими, что ты можешь перешагнуть через один класс.

Эдвард выпрямился в кресле.

– Я не хочу пропускать занятия. Если можно, я бы хотел остаться с Шай.

– Твои дядя и тетя думали, что ты ответишь именно так. Хорошо.

Директор выжидающе посмотрел на Эдварда, и тот спешно прибавил «спасибо».

– Позвольте задать вам вопрос, молодой человек, – продолжил директор.

Эдвард напрягся, ожидая, что речь пойдет о катастрофе.

– Как ты относишься к флоре?

Эдварду потребовалась секунда, чтобы понять, о чем его спрашивает этот человек.

– Вы имеете в виду растения?

Директор кивнул:

– Основа экосистемы.

По правде говоря, Эдвард никогда раньше не думал о растениях. У матери на кухне стоял хлорофитум, но ему всегда казалось, что это часть мебели.

– Каждый год я прошу нескольких студентов помочь мне в уходе за этими красавцами. – Директор жестом обвел комнату. – Может быть, станешь моим первым добровольцем?

– Хорошо, – ответил Эдвард, потому что этот ответ казался единственным возможным.

– Я дам тебе знать, когда мне понадобится помощь. Теперь ты можешь идти. Но, если у тебя возникнут какие-то проблемы во время учебы, Эдвард, пожалуйста, знай, что я всегда готов выслушать и помочь.

Лейси и Беса ждали у машины. Первые в очереди, припарковались прямо перед школьными дверями, что было удачно, потому что парковка оказалась забита. Беса оценивающе оглядела Эдварда.

– Они не трогали тебя сегодня, да?

Он кивнул, забираясь на заднее сиденье.

Беса помахала в сторону парковки.

– Сумасшедшим в этом городе настолько скучно, что любое необычное событие приравнивается к приземлению летающей тарелки.

Она была права. Кажется, что здесь собрался весь город, и все взгляды устремились на их машину. Наверное, школа сегодня побила все рекорды посещаемости. Матери и отцы, бабушки и дедушки, дяди и тети – все собрались на парковке. Некоторые, казалось, приехали из другого города, чтобы забрать своего правнучатого племянника в первый школьный день. Некоторые подростки обогнули здание или прошмыгнули через двери средней школы, чтобы встретить младших братьев и сестер, на которых у них обычно нет времени. Толпа делала вид, что не смотрит, но выходило плохо. Одна парочка нагло разинула рты. Мириады мобильных телефонов были направлены в сторону Эдварда. Какой-то молодой человек сидел на ветке, держа в руках старомодную камеру. Кругом слышались шепотки. «А вот и он. Это тот самый мальчик. Это он».

Эдвард заметил мобильные телефоны и камеры и вспомнил общее количество просмотров в Google. Сто двадцать тысяч и один. Сто двадцать тысяч и два. Три, четыре. Семь. Двадцать две тысячи. Он представил свои фотографии в этой жесткой одежде: на них он будет выглядеть исхудавшим и осунувшимся. В сознании родились новые вариации его образа. Фотографии загружаются на Facebook, в Tumblr, Twitter и Instagram.

– Неужели им больше нечем заняться? – спросила Лейси.

– Они просто дураки, – ответила Беса.

Из-за пробки автомобиль мог продвинуться только на несколько сантиметров вперед. Женщина, похожая на добрую бабушку, протянула мобильный телефон и щелкнула им рядом с окном Эдварда. И одарила его извиняющейся улыбкой.

Беса нажала на гудок, и дама вздрогнула.

– Там стоит мой дантист, – произнесла Лейси. – Я точно знаю, что у него нет детей.

Эдвард хотел что-то сказать, дать им понять, что с ним все в порядке, потому что понимал: они расстроены из-за него. Но этот день, кажется, отнял у него все силы, и его челюсть не двигалась.

– Эй, – выкрикнула Шай, когда они наконец вырвались за школьную территорию. – А как же я? Неужели никто не спросит о моем первом дне в седьмом классе?

Напряжение спало, и три женщины в машине рассмеялись. Лейси пришлось достать носовой платок, настолько она была расстроена. Они рассмеялись еще громче, когда проехали мимо шеренги монахинь в квартале от школы. Ряд черных балахонов кивнул в сторону машины.

– В следующую среду прибудет грузовик, – сказала Лейси за ужином.

Джон и Эдвард одновременно посмотрели на нее. На ужин были лазанья и салат. Эдвард набрал обратно несколько из потерянных килограммов и постепенно начал есть нормальную пищу. Иногда он даже испытывал настоящий голод и удивлялся ощущению въедливой боли в животе. Он знал, что тетя пытается уместить как можно больше калорий в каждую ложку, которую съедает племянник. Однажды утром за завтраком Джон пожаловался, что у молока странный вкус, и она призналась, что добавила туда немного молотых орехов кешью, чтобы увеличить калорийность. Джон посмотрел на нее так, словно она сошла с ума, и Эдвард захихикал, второй раз за все время.

– Мы… переезжаем? – Эдвард был не в силах сдержать нотку ужаса в голосе.

– О нет, мне очень жаль, – быстро сказала Лейси. – Мне следовало сформулировать иначе.

– Мы не переезжаем. – Джон положил руку на плечо Эдварда.

– Речь идет о коробках со склада, который мы арендовали в Омахе: грузчики хранили там вещи твоей семьи, пока мы решали, что с ними делать. Их доставят в среду. Мебель мы сразу продадим, но личные вещи доставят сюда.

– Где ты собираешься их хранить? – спросил Джон. – Думаю, можно разместить их в подвале. Мне просто нужно убрать оттуда хлам.

– Я думала сложить их наверху, в комнате Эдварда. – Лейси посмотрела на племянника. – Если ты не возражаешь. В подвале так темно, и я думаю, что нам потребуется некоторое время, чтобы все разобрать.

Эдвард на мгновение смутился, прежде чем понял смысл просьбы. Он никогда не спал в детской и не будет, но его тетя, кажется, верила, что комната принадлежит ему.

– Конечно, – сказал Эдвард. – Все нормально.

– Может быть, ты захочешь осмотреть коробки вместе со мной, – предложила Лейси. – Там есть и твои вещи.

– Может быть, – ответил Эдвард.

Он задумался о загруженных в грузовик коробках, которые прямо сейчас пересекали Средний Запад. Пересекали в обратном направлении. Вещи должны были проделать путь по прямой – от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, но вместо этого остановились на полпути, застыли на месте на три месяца, а теперь направлялись обратно. Эдвард представил себе картонные коробки. Он вспомнил, как они были сложены в гостиной их нью-йоркской квартиры, готовые к переезду. Мама неделями тщательно упаковывала вещи и срывалась на любого, кого заставала копающимся в коробке в поисках какой-нибудь рубашки или книги.

Эдвард заглушил воспоминания и поднялся из-за стола. В гостиной он заметил планшет Джона, лежавший на диване. В порыве чувств он захотел схватить его, сунуть под мышку и отнести к Шай. Однако вместо этого он с минуту стоял неподвижно. Дядя был один на кухне, заливал воду в кофейник на следующее утро. Он напевал под нос какую-то мелодию из шоу. Джон начал бегать по утрам, чтобы сжигать калории, поступающие из жирной пищи, которую готовила Лейси, и скачал несколько бродвейских шоу, чтобы слушать их во время пробежек. Теперь он наверняка споет строчку из «Призрака Оперы» или «Хеллоу, Долли!», подумал Эдвард.

– «Не плачь по мне, Аргентина», – пропел Джон, когда Эдвард появился на кухне.

– Вряд ли мне стоит сидеть в интернете. – Эдвард умолк, не зная, как продолжить.

– Согласен, – ответил Джон.

– Но может, вы иногда будете мне рассказывать о чем-нибудь таком? Если вам не сложно… – Эдвард снова замолчал, чтобы случайно не выпалить: Я знаю, что вы отслеживаете новости о крушении и все упоминания моего имени, ведь однажды я украл ваш планшет.

– Ты хочешь, чтобы я рассказывал тебе о том, что происходит в интернете, но без подробностей?

– Типа того.

Дядя изучал его с минуту, как будто пытался понять, с чем он действительно может справиться, а затем сказал:

– Думаю, ты и сам понимаешь, что с началом учебного года всеобщий интерес к тебе вновь пробудился. Будет куча фотографий, возможно, пара видео. Не думаю, что появится новая информация. Люди будут утверждать, что видели и знают тебя, как они делали с момента катастрофы, но это просто выдумки.

– Они говорят, где видели меня?

– Везде и всюду, – вздохнул Джон. – Один мужчина утверждал, что несколько недель шел за тобой и золотистым лабрадором по Аппалачской тропе. Говорят также, что ты плавал в озере Плэсид, гулял в одном из художественных музеев Нью-Йорка, осматривал достопримечательности в Эдинбурге.

– Мы с Шай пытались найти в интернете информацию о Джордане, – внезапно выпалил Эдвард.

– И о нем почти ничего не пишут, не так ли?

– Да.

– Хорошо, – ответил дядя. – Я буду сообщать тебе о происходящем. В пределах допустимого, конечно. Но я хочу, чтобы ты запомнил: в этом мире нет правдивой информации о тебе, которую бы ты уже не знал сам. Твоя жизнь – это ты сам. Интернет полон авантюристов и людей, от безделья выдумывающих небылицы. Раньше он мне нравился, но это не то место, в котором следует искать правду.

А где следует искать ее? – чуть не слетело с губ Эдварда, но он сдержался, пожелал дяде спокойной ночи и вышел из комнаты.

За окном кабинета доктора Майка бодро зеленело дерево с гладким коричневым стволом. Отчего-то оно было больше похоже на дерево, чем все остальные деревья вокруг, и поэтому казалось, будто это и не дерево вовсе, а декорация к фильму. Мысль о том, что дерево может быть искусственным, немного обрадовала Эдварда. Он и сам чувствовал себя искусственным, полупластиковым, собранным из множества кусков только для того, чтобы выполнять роль маленького мальчика, оправляющегося от трагедии. Когда он сидел в кресле, всегда украдкой поглядывал на дерево.

– Когда ты что-нибудь вспоминаешь, это воспоминания до или после?

– До.

– Перечисли, что ты помнишь. Что угодно. Фрагменты, отрывки – неважно.

Эдвард на секунду закрыл глаза и увидел раскрытую книгу на крышке пианино.

– Я собирался разучить новую композицию. «Скарбо» Равеля.

– Не знал, что ты умеешь играть. Расскажи мне о композиции.

Эдвард нахмурился:

– Я еще не начал ее разучивать. Учитель сказал, что не знает, готов ли я к этому. «Скарбо» состоит из быстрых тремоло, множества октавных скачков и гаммообразных пассажей с параллельными секундами.

Эдвард посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев, стянутые кожей, казались почти белыми. Эти руки совсем не походили на руки Эдди, который часами играл на пианино. Он был уверен, что уже не сможет сыграть ни одну из выученных композиций. Пальцы чувствовали себя иначе; музыка перестала звучать в голове после крушения. Прежде Эдвард не задумывался об этом, но теперь понимал, что он ждал возвращения музыки, как ждут пса, сорвавшегося с поводка. Но музыка не возвращалась. И не вернется. Она покинула его. Эдди обладал музыкальным талантом, у Эдварда его нет.

– То есть ты занимался всем этим серьезно.

– Я не хочу об этом говорить. – В конце предложения голос Эдварда внезапно взмыл вверх. – Не говорите об этом дяде и тете, – прибавил он.

– Они не знают, что ты играешь?

– Играл. Если и знали, то забыли.

Кажется, доктор Майк хотел что-то сказать, но передумал.

– Мне все это не нравится.

– Что все?

– До было лучше. Но его больше не будет. Зачем мы продолжаем говорить о прошлом?

– Мы можем не продолжать прямо сейчас, – ответил врач. – Я просто не хочу, чтобы ты блокировал воспоминания. Они хорошие, а это значит сильные. Мы с тобой выстраиваем новый фундамент, и если ты впустишь в себя эти воспоминания, если они когда-либо принесут тебе удовольствие, то эти воспоминания станут кирпичиками нашего фундамента. Хорошими, прочными кирпичиками.

Эдвард облокотился о спинку кресла и закрыл глаза. Теперь он слышал доктора, но не видел его.

– Мы закончили?

– Да, – ответил Эдвард. – Мы закончили.

Они увидели большой белый грузовик, припаркованный у дома, когда возвращались из школы в среду. Двое здоровенных мужчин с трудом пересекали лужайку, держа в руках объемную коробку. Эдвард отвернулся.

– Я хочу помочь распаковать вещи! – хлопнув в ладоши, сказала Шай.

– И я помогу, – с напряжением в голосе добавила Беса. – Мы, скорее всего, разберем большую часть уже сегодня.

– Ох, ну что ж… – взволнованно ответила Лейси. – Я и не думала, что мы так скоро начнем.

Эдвард кивнул. Вечерами, после школы, они смотрели записанную серию «Главной больницы». Сейчас, например, бесследно исчез Лаки, сын Люка и Лауры.

– Мы должны провести тщательную инвентаризацию, – сказала Шай матери. – Записать содержимое каждой коробки.

– Perfecto. Потом вы сможете решить, что делать с вещами, – ответила Беса.

Лейси и Эдвард обменялись взглядами.

– Хорошо? – уточнила Лейси у Эдварда.

Лейси и Эдвард послушно последовали в дом за соседями. Коробок оказалось гораздо больше, чем ожидала Лейси, они тянулись от детской до лестничного пролета. Беса сбегала домой и вернулась с горстью чего-то похожего на хирургические скальпели.

– Тебе не обязательно смотреть, – сказала Шай Эдварду. – Не нужно, если не хочешь.

Он кивнул, но не сдвинулся с места. Эдвард наблюдал за тем, как Шай разрезает коробку с цифрой 1, выведенной маркером.

– Кухонная утварь, – объявила Шай, выуживая из коробки листок бумаги. – О-о-о-о, таблицы! Все очень хорошо организовано. Давайте посмотрим. Кофейные чашки, стаканы, столовые приборы, десертные тарелки…

Эдвард знал, что в этой коробке лежит любимая кружка мамы – с нарисованным красным шариком из ее любимого французского фильма. Там же лежал его высокий треснувший стакан. Маленькие чашки, которые они с Джорданом наполняли водой и перед сном ставили у кровати.

Эдвард сделал шаг назад. Он спрятался за тетю, которая пряталась за Бесой и Шай. Лейси выглядела бледной, веснушки на ее лице загорелись, будто бы прося о помощи. Она коснулась руки Эдварда и посмотрела на него, как ему показалось, извиняющимся взглядом. Я не все продумала как следует, услышал он ее мысли.

Простыня укрыла все внутри. Она начиналась где-то внизу, поднималась к животу и достигала груди. Эдвард смотрел на выглаженные серые брюки. Разглядывал пуговицы на белой рубашке от «Брукс Бразерс».

– Лейси, – сказал он, и тетя вздрогнула, услышав такое обращение.

В этот момент Эдвард осознал, что редко обращается к ней по имени. Они каждый день сидели рядом, смотрели новую серию сериала, но почти не разговаривали. Тетя нравилась Эдварду, но она была более непредсказуема, чем дядя, и сильно напоминала ему маму. Вернее, напоминала ему о ней с определенного ракурса, когда на восемьдесят процентов становилась похожей на сестру. Оставшееся время она лишь служила напоминанием о том, что Эдвард потерял. И, если ему что-то было нужно, он обычно обращался к дяде.

– Да? – спросила Лейси.

– Я хотел бы забрать одежду. Свою и Джордана, чтобы носить ее, если вы не возражаете.

Лейси оглядела его с головы до ног, и выражение ее лица изменилось.

– Тебе не… Я понимаю. Конечно.

– Я займусь этим, – крикнула Шай, выглядывая из-за картонной башни. – Уже ищу одежду.

В ту ночь Эдвард по привычке забрался в спальник, но на этот раз он был одет в свои клетчатые пижамные штаны и красную футболку брата. Одежда, которую купила Лейси, уже была сложена в сумку. Он будет носить ее редко и только для того, чтобы не расстраивать тетю. Во всех остальных случаях Эдвард решил надевать уже поношенную одежду, которая подходит ему. Одежду, которая пахнет Джорданом.

Он слышал, как Шай читает. Он был вымотан настолько, что не мог понять, где заканчивается реальность и начинается вымысел. Каждый вечер Шай читала вслух главу из «Гарри Поттера», и они потихоньку продвигались вперед.

– Слушай, – обратилась к нему Шай, дочитав абзац.

– Да? – сонно отозвался Эдвард.

– Тебе было больно, когда ты увидел коробки?

– Нет.

– Хм-м-м. – Шай не выглядела расстроенной. – Когда ты столкнешься с чем-то действительно важным, ты это почувствуешь. Я уверена.

Эдвард закрыл глаза. Он вслушивался в голос Шай: она отлично читала, меняя интонацию в нужных местах. Джордан тоже читал Эдди. Нечасто, но читал, когда натыкался на смешной или страшный отрывок из романа. Пижама мягко касалась кожи Эдварда, и когда он лежал совершенно неподвижно, то представлял себе, что он – тот самый маленький мальчик, спящий на двухъярусной кровати.

– В коробках есть теплая куртка? – как-то спросила тетя.

Так Эдвард понял, что скоро наступит зима. Он подошел к шкафу и достал оранжевую куртку Джордана. Она была слишком велика для него, но в длинные рукава можно было спрятать ладони, а капюшон закрывал большую часть лица, и Эдварду это нравилось. Он старался не думать о смене времен года. Первая осень уже прошла в одиночестве. Первая одинокая зима только грядет. Стремительно приближались Рождество, Ханука и день рождения – праздники, которые они всегда отмечали вместе с семьей. Доктор Майк говорил, что состояние, при котором люди не замечают течения времени, называется диссоциативной фугой.

– Она часто встречается у людей, перенесших тяжелую травму, – объяснял доктор. – Они теряют счет часам, иногда – дням. Они живут своей жизнью, но мозг не осознает течение времени. Он будто бы ничего не видит и не замечает.

– Мне бы хотелось каждый день находиться в этом состоянии.

– Если бы оно могло помочь тебе пережить новогодние праздники, я бы сделал все, чтобы его вызвать, – пожав плечами, сказал доктор Майк.

От такой доброты Эдварду захотелось плакать, но слезы давались ему нелегко. Он редко плакал с тех пор, как попал в больницу; слезы, казалось, застряли у него в горле, не зная, через какую трубу выходить. Вместо них появлялась боль в пазухе. Эдвард потер переносицу.

– Можно закончить?

– Нет.

– Нет?

– На прошлой неделе ты сказал мне, что Джордан должен был выжить вместо тебя. Почему ты так думаешь?

Все тело Эдварда застонало, хотя изо рта не вырвалось ни звука. Листья на дереве за окном, которые были ярко-красными во время его последнего визита, поблекли и сжались. Некоторые уже упали на землю.

Эдвард чувствовал, что доктор Майк смотрит на него.

– Потому что, – ответил он.

– Потому что?

Зачем вы давите на меня? – злился Эдвард.

Доктор Майк дотронулся до козырька своей кепки. И Эдвард понял, что это не сигнал, а просто привычка. Он делал это не задумываясь.

– Мне очень жаль, Эдвард, – сказал доктор. – Но я больше не могу позволить тебе замыкаться в себе. Только не в этом кабинете.

Я мог бы уйти, подумал Эдвард. И ответил раздраженным тоном:

– Джордан был настоящим человеком… Он знал, кто он такой. Люди любили его. Он уже кое-что сделал. Важные вещи. Как в аэропорту, когда он отказался проходить через сканирующее устройство. Он перестал есть мясо… – Эдвард замолчал.

– Тебе было двенадцать, когда самолет разбился, – сказал доктор Майк. – Джордану было пятнадцать. Это принципиальная разница в возрасте. Твой брат отказывался проходить через сканирующие устройства, когда ему было двенадцать?

Эдвард на секунду задумался.

– Нет.

– Когда исполняется пятнадцать, приходится многое выбирать, Эдвард. Тебе пока только двенадцать. Из-за того, что ты пережил, ты уже интереснее своего брата. Люди хотят общаться с тобой, правда?

Конечно. Эдвард посещал кабинет директора каждую среду, и, пока он перебрасывал старую синюю лейку из одного горшка в другой, директор Арунди знакомил его с растениями и рассказывал историю каждого. Маленький мальчик в своей научной лаборатории поделился, пока они препарировали лягушек, что хочет стать оперным певцом, когда вырастет. Школьная секретарша, когда он подавал документы в офис, сказала ему, что она родилась в Джорджии и что они с сестрой каждый день после школы кормили двух диких аллигаторов.

– Больше всего они любили нарезанный хлеб, – уточнила она.

Соседка по шкафчику сказала ему, что у нее есть шестилетняя сестра, которая не разговаривает.

– Они хотят поделиться чем-то незаурядным, потому что ты испытал нечто из ряда вон выходящее, – сказал доктор Майк.

Эдвард молчал, он не знал, что ответить. Доктор был прав, и Эдвард решил не тратить время на споры с ним.

Однажды после уроков Шай вернулась в школу за забытой книгой, и Эдварду пришлось ждать ее снаружи. Школьные автобусы уехали, на стоянке остались лишь хаотично припаркованные автомобили. Приближались рождественские каникулы. Эдвард дрожал в оранжевой куртке брата: она была настолько велика, что ветер пробирал до костей. Он наклонился, чтобы почесать голень. Шрам заживал, и это беспокоило Эдварда. Когда он проснулся сегодня утром, то понял, что шрам теперь напоминает сжатый рот. Он осторожного почесал его, чтобы не потревожить нежную кожу.

Внезапно кто-то окликнул его:

– Привет, Эдвард! Мы не знакомы, но меня зовут Гэри.

Эдвард стал терять равновесие. Он удержался, поднял глаза и увидел в нескольких шагах мужчину средних лет, одетого в джинсы и толстый свитер.

– Тем рейсом летела моя девушка. – Мужчина моргнул за стеклами очков. – Извини за беспокойство. Мне пришлось проделать огромный путь из самой Калифорнии. Я с огромным уважением отношусь ко всему, через что тебе пришлось пройти.

Эдвард огляделся. Больше никого поблизости не было.

– Скажи, а ты видел мою девушку в самолете? Кажется, вы сидели рядом – я изучил схему рассадки. Все говорят о том, что ты выжил благодаря месту, а Линда сидела неподалеку. Может быть, в паре рядов от тебя. По другую сторону прохода.

Эдвард сглотнул.

– Как она выглядела? – тихо спросил он.

– Двадцать пять лет, белая… Зря я так сказал. Один мой учитель, профессор, говорил, что не называть белых людей белыми – это расизм, ведь мы всегда называем черных черными. У Линды были светлые волосы… – Он моргнул еще раз. – Погоди, я идиот.

Он полез в карман и достал телефон. Пролистал экран и протянул Эдварду с такой скоростью, что он на секунду вздрогнул, прежде чем его взгляд сфокусировался на фотографии молодой блондинки. Она улыбалась в камеру. Сидела на скамейке в парке, одетая в свитер, который выглядел так, будто сделан из кружева.

Эдвард почувствовал, как что-то начало скручиваться у него внутри. В голове возник вопрос доктора Майкла: «Когда ты что-нибудь вспоминаешь, это воспоминания до или после?»

Он много работал над тем, чтобы вспоминать вещи, произошедшие до, но фотография этой женщины свела все усилия на нет. Эдвард действительно помнил ее. Она сидела на несколько рядов впереди них. Стояла в очереди с Джорданом в туалет. Она улыбнулась Эдварду, проходя к своему месту, той же самой улыбкой, с которой теперь смотрела с фотографии.

Гэри выглядел спокойнее.

– В тот день я собирался сделать предложение, – сказал он. – Хотел взять обручальное кольцо с собой в аэропорт.

– Я видел ее, – ответил Эдвард. Он пытался представить, что хотел бы услышать незнакомец. – Она хорошо выглядела. Была немного взволнованной, но счастливой.

По выражению его лица он понял, что угадал.

– Спасибо, – ответил Гэри.

Эдвард дрожал, спрятав руки в карманы куртки.

– Вы проделали такой путь, чтобы спросить меня об этом?

Гэри кивнул:

– Меня отправили в отпуск. Поэтому я просто сидел в своей квартире, пил спрайт и составлял список вопросов, на которые хотел получить ответы. Я сходил с ума, и мне пришло в голову, что ты можешь ответить на один из них. Поэтому я сел в машину.

Эдварду начало казаться, что поступок мужчины имеет смысл.

– Не знаю, уместно ли это… – Гэри снова быстро моргнул. – Но мне интересно, в порядке ли ты?

Люди спрашивали Эдварда, в порядке ли он, с тех пор, как он очнулся в больнице, и этот вопрос всегда тревожил его. Лейси, медсестры, врачи, учителя – каждый из них задавал заветный вопрос, ожидая услышать от него «да». Вопрос будто бы отпечатывался в их зрачках, застывал в них.

Теперь Эдвард сам удивился своей готовности ответить незнакомцу. Потому что почувствовал, что Гэри не ждал конкретного ответа, он ждал правды – именно это и придало Эдварду сил.

– Не совсем. – Он выдержал небольшую паузу, а затем прибавил: – А вы?

Гэри окинул его оценивающим взглядом и ответил:

– Нет.

На мгновение оба замолкли. И в морозном воздухе повисла тишина.

– Дело в том, что я никогда не думал, что на суше у меня будет нормальная жизнь. Не думал о женитьбе, пока не встретил Линду. Не хотел ничего, пока не встретил ее.

Он на секунду закрыл глаза, и Эдвард увидел, что на лице мужчины залегли глубокие морщины. Знакомые морщины боли, утраты, отпечатанные в душе Эдварда.

– Впрочем, я рад, что поговорил с тобой. Я впервые почувствовал себя лучше за последние месяцы. – Гэри кивнул, словно соглашаясь с самим собой. – Я ценю твое время, Эдвард. – Он повернулся, собираясь уйти.

– Погодите, – окликнул его Эдвард.

Мужчина обернулся.

– Вы прямо сейчас возвращаетесь в Калифорнию?

– Да, – ответил Гэри. – Я изучаю китов, они ждут меня.

Киты ждут его, подумал Эдвард, и только спустя несколько недель эта фраза покажется ему странной. Он смотрел, как мужчина нырнул в машину и уехал. Когда Шай вышла на улицу, они вместе пошли домой.

Я расскажу ей об этом позже, подумал Эдвард. И он действительно расскажет. Пока они шли домой, шрам болезненно пульсировал, и морозный воздух прилипал к горлу. Эдвард думал о белокурых дамах и китах, он не мог объяснить свои чувства, и его беспокоило, что если он попытается найти слова для того, чтобы их описать, то может раствориться в слогах, в частицах воздуха, в самом холоде вокруг.

11:16

Серое небо тяжелеет и начинает выплевывать дождь. Бесцветные капли стучат по корпусу самолета. Пилоты включают стеклоочистители, и те смахивают воду с небольших овальных окон, расположенных в кабине. Дождь несущественен для пассажирского самолета, но тот факт, что осадки бьют в окна на полной высоте, означает, что сегодняшние дождевые облака необычайно высокие и плотные. Облака обычно плывут на высоте от 2 до 8 километров. Самолеты летают на высоте от 9 до 12 километров. Космическое пространство начинается со 122 километров.

Пассажиры наблюдают за погодой. Капли дождя и хмурое небо, некоторых из-за этого клонит в сон, и они закрывают недочитанные книги. Они ощупывают сиденья, словно надеются обнаружить волшебную кнопку, которая могла бы превратить узкое недружелюбное кресло в нечто напоминающее кровать.

Бенджамин закрывает глаза и поддается натиску воспоминаний. Ему кажется, что он сдался, а Бенджамин ненавидит сдаваться, но он устал и вынужденно бодрствует после шести чашек кофе. Разуму попросту некуда податься. Семья по ту сторону прохода притихла; отец заснул.

Весь месяц перед стычкой было тихо, а это означало, что все в лагере устали до смерти. Оружие было вычищено и почищено заново; в видеоигры играли круглыми сутками; ребята даже с нетерпением ждали полуночного патруля, просто чтобы чем-то заняться. Ходили слухи о нападении афганцев, но этого никогда не случалось, и Бенджамин обнаружил, что стоит на краю лагеря, вглядываясь в лес, принимая деревья за людей. Когда подул ветер, ветви качнулись, как руки, и он схватился за свое оружие.

Он, Гэвин и еще один белый мальчик, которого все звали Джерси, входили в состав вечернего патруля. Слухов в тот день было еще больше: на этот раз все говорили о трех группах, объединившихся для засады. В столовой закончились фрукты и овощи, а доставка должна была прибыть только на следующее утро, и поэтому Бенджамину казалось, что он состоит из клейких кукурузных хлопьев, овсянки и гамбургеров. Во рту стоял странный привкус.

– Перестань вздыхать, – сказал Гэвин. – Ты заставляешь меня нервничать.

– Я не вздыхаю. – Бенджамин был удивлен этим замечанием, как будто Гэвин сказал ему, что он ковырял в носу.

– Хорош уже, – сказал Джерси. Он был из тех людей, которые часто не знают, что сказать, а поэтому предпочитают «хорош» как самый безопасный вариант. Он повторял это слово по-разному в зависимости от случая: искренне, иронично, сердито. На этот раз в его голосе звучала скука.

– Ты вздыхал, – сказал Гэвин. – Весь день вздыхаешь. Когда мы чистили зубы сегодня утром, ты вздыхал, глядя в зеркало.

Бенджамин остановился. Он смерил Гэвина взглядом, который, как подсказывал ему опыт, пугал всех до смерти. Он научился этому у Лолли – Бенджамин видел, что она смотрела таким же взглядом на Сумасшедшего Лютера, отиравшегося на углу их дома. Он никогда не видел этого выражения на своем лице, но знал, что оно было злобным и полным угрозы. Такой взгляд обычно прерывал любые разговоры.

– Я не вздыхал.

Джерси присвистнул: второй из трех шаблонных ответов. Его полный репертуар состоял из «хорош», присвистывания и «ублюдка».

Гэвин не выглядел испуганным.

– Ты вздохнул, – повторил он.

Бенджамин и Гэвин уставились друг на друга, и слово «вздохнул» зависло между ними, как фраза из комикса. Бенджамин не вздыхал – он был уверен в этом. А если бы и вздыхал, то подальше от чужих глаз.

– Что? – спросил он.

– Эй, ублюдки, – сказал Джерси успокаивающим тоном.

– Я говорю, ты вздохнул. Может, тебе стало грустно. – Гэвин пнул ногой землю. Дождя не было уже несколько недель. Их осаждал сухой мир. – А что такого, здесь и правда чертовски грустно.

Бенджамин почувствовал, как его нутро, словно неисправный двигатель, наполняется горячим красным паром. Он бросился на Гэвина, схватил его за рубашку и отшвырнул. Солдат отлетел. Очки упали с его лица. Гэвин медленно поднялся, принял позу спринтера и бросился на Бенджамина. Он двигался упрямо, как маленький локомотив. Он ударил Бенджамина в живот и выбил из него дух.

Бенджамин недоверчиво втянул воздух. Он собрался. Какой-то отдаленной частью своего мозга он подумал, что, возможно, видит сон. Во сне он наклонился к Гэвину, поднял его и толкнул на землю. Когда голова Гэвина ударилась о землю, раздался характерный звук.

Теперь уже вдалеке Джерси кричал:

– Ублюдки! Тащите сюда свои задницы! Стиллман убьет Гэвина!

Бенджамин рванул вперед, как бейсболист, бегущий к домашней базе. Он прижал Гэвина к сухой земле. Смотрел на него сверху вниз и пытался подобрать слова. Слова, которые могли бы запугать противника, заставить извиниться. Заставить его признать, что Бенджамин никогда не вздыхал, никогда, никогда не вздохнет.

Он уставился на голубые глаза Гэвина и его свежевыбритый подбородок, и красный жар внутри него обрел новую форму. Что-то могущественное, что-то, над чем он не властен. Казалось, будто дамба внутри него прорвалась. И разлетелась на камушки. Каждый камень – желание, а желания – целый пляж зудящих, ужасных потребностей. Бенджамину хотелось свежих салатов, красивых легких кроссовок; ему хотелось положить конец этому постоянному страху смерти и хотелось прикоснуться к щеке Гэвина, чтобы ощутить ее мягкость. Он мог бы это сделать. Он слышал топот сапог, сотрясающих землю, когда солдаты приближались. Бенджамин наклонился вперед, от лица Гэвина его отделяло всего несколько дюймов.

Если бы ребята не оттащили Бенджамина от Гэвина в тот момент, он бы сделал что-то несвойственное ему. Он знал это, и, судя по выражению его лица, Гэвин знал тоже. Бенджамин быстро встал, придал своему лицу угрожающее выражение и ушел. Он несколько часов прятался в лесу, дрожа всем телом. Когда после полуночи он забрался в свою койку, то услышал, как кто-то прошептал в темноте палатки: «Пидор». Две недели спустя, измотанный бессонницей, он шел в нескольких шагах позади своего патруля и был ранен в бок.

Какой-то незнакомец, сидящий по другую сторону прохода, решает заговорить с Криспином. Тот расценивает это как крайне нежелательное развитие событий.

– Я читал вашу книгу, – говорит незнакомец. – Даже видел ваше выступление в пресс-туре, вы приезжали в мой колледж. Сэр, вы были как рок-звезда!

Криспин кивает. То, что он когда-то, в этом самом теле, ездил по стране и страстно кричал со сцены о найме нужных людей, сокращении мертвого груза и поддержании растущего бизнеса на ногах, теперь кажется ему чем-то невероятным. Было время, когда ему приходилось пересекать пикеты, чтобы попасть на собственные выступления. Мужчины и женщины размахивали плакатами с выведенными на них «Люди превыше прибыли», «Лучший мир – это реальность» и «Жадность компаний не стоит страданий». Полная чушь, очевидно. Они были идиотами, неспособными мыслить глобально. Луиза любила посылать ему по почте клеветнические вырезки из газет. Каждое ее письмо начиналось с «Дорогой подонок…».

Любопытствующий парнишка смотрит на Криспина до боли знакомым взглядом. Черт возьми, да ведь это он изобрел этот взгляд! Взгляд, говорящий: Я изголодался, я в отчаянии, и я умнее тебя, так что убирайся с моего пути! Теперь этот взгляд изматывает его, пробивает еще одну дыру в этой дряхлой шине – его организме.

– Сколько у тебя бывших жен? – спрашивает Криспин.

Глаза парня темнеют.

– Одна. Я знаю, что у вас их четыре.

– Постарайся сделать так, чтобы эта цифра не увеличилась. Одна – это хорошо. Четыре – слишком дорого. И разберись со своими гребаными проблемами как можно скорее. – Он кашляет, потом понижает голос: – Я лечу в этом самолете один с чертовой сиделкой.

Парень выглядит смущенным, а затем немного сочувствующим. Ему кажется, что Криспин, возможно, впал в маразм.

– Вы выглядите так, будто все в порядке, – говорит незнакомец, даже не пытаясь прикрыть чертову ложь.

Криспин отвечает на нее, хотя ему хочется закрыть глаза и отдохнуть. Он все еще конкурентоспособен и не хочет, чтобы этот паршивец думал, будто повидал на свете все.

– Похоже, у вас с этой стюардессой что-то намечается.

Глаза парнишки загораются, как огни рождественской елки: Криспин попал в яблочко.

– Думаете?

Криспин кивает:

– Разыграешь свои карты правильно, и она может стать твоей бывшей женой номер два.

Джордан наблюдает за братом. Эдди прижимает руку к забрызганному дождем окну, задерживает ее там на некоторое время, потом отдергивает. Он повторяет это движение снова и снова. Джордан смотрит на часы. Отец подарил ему их на тринадцатый день рождения: в циферблат вписано несколько маленьких квадратов с разными показателями. Есть там и квадрат, регистрирующий сотые доли секунды. Джордан наблюдает за братом в течение трех минут.

– Какого хрена? – внезапно произносит он.

Отец уже уснул. Если бы тот не спал, то явно был бы недоволен тем, как выразился Джордан. Брюс говорил сыновьям, что не против, если те ругаются, однако они должны делать это к месту. Однажды Джейн даже застала его за лекцией. «Если вы в ярости и исчерпали все аргументы, но все еще хотите донести до собеседника свои эмоции, то можно сказать: “Ты охренел”. Я против использования нецензурной лексики в качестве слов-паразитов или слов-наполнителей. Например, когда люди говорят: “Какого хрена ты делаешь?” – это примитивно. Как “хрен” помогает этому предложению?» В тот момент Джейн, стоявшая в дверях, кашлянула и спросила:

– Извини, можно я скажу: «Ты охренел»?

Эдди выглядит испуганным. Он опускает руки на колени.

– Что? – говорит он.

– Как ты это сделал?

– Сделал что?

– Ты держал руку на стекле ровно двадцать секунд, а потом отдернул ее на десять. А потом ты повторял это снова и снова, точно, ни на секунду не сбиваясь. Ты ни разу не держал ее двадцать одну секунду и не отдергивал на одиннадцатую.

– Хм, – говорит Эдди. – Понятия не имею. Я не думал об этом, просто делал.

Джордан смотрит на брата, тот выглядит уставшим. Братья не спали спокойно вот уже несколько недель. Они никогда раньше не были в Калифорнии и, за исключением нескольких тематических каникул на полях сражений Гражданской войны и в других исторических местах, никогда не спали нигде, кроме своей двухъярусной кровати в своей спальне в Нью-Йорке.

– Должно быть, это как-то связано с игрой на пианино.

Эдди слегка улыбается. Пианино – это оправдание или пример, к которому Джордан часто прибегает. Вероятно, его беспокоит собственная немузыкальность. Он знает, что его младший брат слышит музыку в голове все время. Вся музыка, которую сочиняет Джордан, слишком пафосная и раздражающая – так он корит себя за отсутствие способностей. Джордан разозлился еще больше, когда понял: отец догадывается, зачем он это делает. «Все сгодится, что тебя мотивирует, сынок. И разочарование может быть мощным мотиватором», – однажды сказал ему Брюс, наблюдавший за тем, как сын пытается составить музыкальную композицию.

Теперь он впервые осознает, что ни одна из его композиций не вышла удачной. У Эдди есть талант. У него – гнев.

– Твои глаза выглядят странно и блестят, – говорит Эдди.

– Да пошел ты, – огрызается Джордан.

– Эй, – говорит Брюс, вскакивая со своего места, словно испуганный морж. – Эй, что здесь происходит?

Братья все еще смотрят друг на друга. Джордан успокаивается – резкая, но желанная для него перемена. Он вдруг испытывает порыв наклониться и нашептать Эдди на ухо все подробности их с Махирой отношений. Ему уже давно хотелось сделать это, ведь он никогда ничего не скрывал от брата, а теперь хранил секрет, изменивший его. Почему-то с первого поцелуя эта тайна превратилась в завесу, отделявшую братьев друг от друга. Завесу, которой прежде никогда не существовало.

Джордану хочется схватить Эдди за ухо и рассказать, но он не открывает рта. Братья отстраняются, и каждый откидывается на спинку своего сиденья. Разделение, каким бы незначительным оно ни было, ранит их обоих. Джордан и Эдди – двое малышей, еще недавно клубком катавшиеся по ковру, – превратились в юношей и вот-вот превратятся в мужчин. Каменная глыба расколется на два валуна.

– О, папа, – говорит Эдди, и в его голосе звучит сочувствие, как будто он успокаивает ребенка, который никогда не сможет понять взрослого. – У нас все хорошо.

ЯНВАРЬ 2014

1 января Эдвард надел столько слоев одежды Джордана, сколько смог: нижнее белье, кальсоны, носки, футболку с длинным рукавом, футболку с коротким рукавом, толстовку на молнии, шерстяную шляпу и слишком большие красные кроссовки Converse. Когда он появился на кухне, Лейси и Джон стояли к нему спиной у окна и тихо разговаривали. Тихо, но не спокойно. Перепираясь голосами, решил мозг Эдварда. Тон Лейси будто бы толкал Джона, затем Джон, более слабо, давал отпор.

– Ты даже не спросил, хочу ли я прийти на слушание.

– Мне это и в голову не приходило, – сказал Джон. – А ты хочешь?

Она покачала головой.

– Я даже не знаю, хочет ли он поехать. А тебе туда зачем? Зачем ты туда собираешься?

Джон прислонился к кухонному столу, словно нуждался в опоре.

– Я обязан собрать всю информацию, чтобы защитить его. Мне нужно знать, что его ждет. Если я не узнаю всего…

– Помнишь, ты говорил, что защищаешь меня? В прошлом году. – Лейси прерывисто вздохнула. – А на деле играл со мной в молчанку, пока я не сдалась.

– Это совсем другое дело. Врачи не знали, что с тобой. И почему твое тело отторгает ребенка. Пытаться снова было опасно. А в случае с Эдвардом все иначе. Национальный совет по транспортной безопасности знает, что произошло с самолетом. Поэтому и проводит слушание. – Джон сделал паузу, а затем продолжил: – Доктор тогда сказал, что ты можешь умереть, если продолжим попытки. Поэтому я и хотел, чтобы ты перестала.

– Я перестала.

– Только из-за катастрофы.

– Да, и твоя защита не тут ни при чем. – Лейси выплюнула последнее слово, затем быстро обернулась и увидела в дверях Эдварда. Мрачное удивление на ее лице сменилось неискренней улыбкой.

– Эдвард! – воскликнула она. – Ты хорошо спал?

Фальшивый блеск на лице тети заставил Эдварда чувствовать себя ужасно. Несмотря на то что спалось ему плохо, он кивнул. Тетя знала, что это не так, но ей хотелось, чтобы это было правдой, и Эдвард старался помочь ей.

– Джон, – сказала Лейси, – ты видишь, как он одет?

Джон вздрогнул, словно игрушечный робот, выходящий из спящего режима. Он начал подыгрывать, но не в полную силу:

– Может быть, Эдвард отправляется в экспедицию.

Сегодня первый день нового года, и мои родители и брат никогда его не увидят. Разве вы этого не знаете? – думал Эдвард. Он перевел взгляд с тети на дядю и увидел, что они не поняли. Это даже не приходило им в голову. А это значит, что он один – скользит по чернеющей ледяной бездне, раскинувшейся под ногами.

– Вообще-то мы хотели поговорить с тобой, – произнес Джон. – Сообщить кое-какие новости от юристов.

Лейси стояла у окна, держа в руках сваренное вкрутую яйцо; Джон – у календаря, висящего на дальней стене. Геометрически я нахожусь в центре их спора, подумал Эдвард. Он почувствовал, что сгибается под тяжестью собственного тела, как стебель тростника.

– Хочешь кусочек тоста? – поинтересовалась Лейси.

– Нет, спасибо.

– Итак, юристы, – сказал Джон. – Они разрешили большую часть организационных проблем, связанных со страховыми компаниями. – Дядя поморщился. – Большинство семей жертв получат около миллиона долларов в качестве компенсации морального ущерба. Ты получишь пять миллионов, потому что… тебе решили заплатить больше. Деньги будут находиться в трастовом фонде до тех пор, пока тебе не исполнится двадцать один год.

Лейси дважды стукнула яйцом об стол. Эдвард наблюдал, как по скорлупе расползаются крошечные трещины.

– Такие разговоры напоминают мне о больнице, – сказала она. – Тогда все тоже звучало абсурдно.

– Это большие деньги, – возразил Джон.

Эдвард отодвинулся от стола, как будто деньги уже лежали перед ним. Он тоже помнил больницу: яркие нелепые носки, голос президента Соединенных Штатов, который с какой-то стати посчитал хорошей идеей поговорить с мальчиком, недавно упавшим с неба.

– Я советую тебе, – сказал Джон, – выбросить это из головы. Тебе только что исполнилось тринадцать.

Они отметили это событие несколькими неделями раньше, съев торт. Праздник был тихим, никто не пел «С днем рожденья тебя», потому что Эдвард взглядом умолял их не делать этого. Если день рождения и требовалось отметить, то быстро и незаметно.

– До двадцати одного тебе еще восемь лет, а деньги пока существуют только на бумаге. И чтобы их получить, надо будет пройти через бумажную волокиту. Мы хотели, чтобы ты был в курсе – просто на случай, если кто-то упомянет об этом на слушании. – Джон намазал масло на кусок тоста. – Не то чтобы я ожидал, что кто-то сделает это, но мы не хотели, чтобы тебя застали врасплох.

– И я этого не хочу, – сказал Эдвард.

Шай составила ему компанию, пока он собирал вещи, и он уже пожалел, что позвал ее. Она горела желанием обсудить предстоящее слушание, а он – нет. Несколько месяцев назад он решил, что хочет поехать, но не хочет об этом думать. Езжай, не думай, повторял какой-то грубый голос в его голове всякий раз, когда Шай начинала говорить на эту тему.

– Это будет похоже на сцену в зале суда в фильме, – сказала она. – Где раскрывается личность убийцы.

– Не совсем. – Эдвард разложил на диване футболки брата, выбрал две подходящие и положил их в сумку.

– Они собираются объяснить, почему самолет разбился, верно? У них есть черный ящик, поэтому они знают все, что произошло.

Я был в самолете, подумал он. Впервые с момента крушения Эдвард позволил себе вернуться в кресло, к Джордану. Вспышка мысли, длящаяся долю секунды, разложила вокруг него знакомые объекты: корпус самолета, небо, крыло, других пассажиров.

– Господи, как бы я хотела поехать, – продолжала Шай. – Ты же знаешь, что все эти родственники будут там. Гэри, возможно, тоже. Твой шрам сойдет с ума от боли. – Она вскинула руки. – Не удивлюсь, если ты увидишь какие-то признаки своей силы. Ты будешь рядом с обломками самолета и узнаешь правду.

Доктор Майк на их сеансе на той неделе сказал:

– Ты выглядишь измотанным, Эдвард. Ты ведь знаешь, что тебе не обязательно ехать в Вашингтон, верно?

Эдвард ответил на языке, который, как он знал, доктор Майк поймет:

– Я хочу поехать.

Хочу – не совсем подходящее слово. Эдвард знал наверняка только одно: он сказал, что поедет, и поэтому должен был поехать.

– Будь внимателен, – предостерегала Шай. – Делай заметки, если можешь. Мне нужно знать все, чтобы помочь тебе.

Эдвард кивнул.

– Никто не сделает тебе больно, – продолжила она. – Никто больше не сможет причинить тебе боль. Ты ведь уже все потерял, правда?

Эта фраза всколыхнула что-то внутри него. Он начал перебирать в уме слова, словно пробуя их на вкус.

– Никто больше не сможет причинить мне боль?

– Именно, – заверила его Шай.

Перед тем как они с Джоном ушли, Шай хлопнула Эдварда по плечу. Совсем как полковник, посылающий солдата в бой. Лейси проводила их до машины и, когда Джон сел на водительское сиденье, крепко обняла Эдварда.

– Пожелай мне удачи. У меня сегодня собеседование. – Тетя улыбнулась, но в остальном ее лицо выражало тревогу. – Рано или поздно приходится что-то делать со свободным временем, правда?

– Удачи, – ответил Эдвард.

– Мне нужно быть храброй, поэтому я надела блузку твоей мамы. Я хочу стать сильнее, Эдвард. Для нас обоих.

Эдвард не заметил этого раньше, но теперь видел, что Лейси одета в рубашку с крошечными розочками, в которой мама по крайней мере раз в неделю ходила на работу. На мгновение ему стало трудно дышать и его охватила вспышка гнева. Это мамино! Не твое! Но гнев почти сразу же рассеялся. Он и сам носит одежду брата, так почему же Лейси не может носить одежду сестры? Кроме того, ему казалось интересным, что эта блузка придавала тете храбрости. А что давала ему одежда Джордана? Эдвард не думал об этом: красные кроссовки, куртка, пижама – все помогало держать брата рядом. Сейчас он был одет в голубой свитер Джордана, а Лейси – в мамину блузку. Когда Лейси притянула его к себе, чтобы обнять на прощание, он задумался: Кто мы? Он отстранился от объятий и узла «Джейн-Джордан-Джейн-Джордан» и буквально бросился в машину.

Поездка длилась четыре часа и не представляла собой ничего, кроме серого шоссе, сменяющегося серым шоссе.

Когда они проехали Принстон, Джон посмотрел на часы.

– Твоя тетя сейчас на собеседовании. Мы должны думать о хорошем.

Эдвард заерзал под ремнем безопасности, ища более удобное положение.

– Вы хотите, чтобы она получила работу?

– Я хочу, чтобы она была счастлива. И у тебя дела получше, не так ли? Значит, у нее больше нет причин все время быть дома.

Разве мои дела стали лучше? Кажется, у этого вопроса не было ответа, но Эдвард вспомнил, как отец оценивал одно из его письменных заданий со словами: «Ты должен уточнить понятия. Что значит “лучше”? Лучше, чем что?»

Листья с деревьев давно облетели, небо обесцветилось. Пара дорожных знаков указывала на то, что они покидают Нью-Джерси и въезжают на территорию Делавэра. Джон предложил Эдварду выбрать саундтреки из очередного бродвейского мюзикла. Эдвард просмотрел списки, пытаясь понять, какой из них менее ужасен.

– Может, «Богему»?

– Отличное решение, – сказал Джон, и они до самого конца поездки слушали, как бедные молодые художники и музыканты изливают свои чувства.

В ту ночь они остановились в отеле. Эдвард лежал в темноте и слушал, как храпит дядя. Во время поездки его тело болело так, будто гравитация была больше, чем обычно. Он надеялся, что это прекратится, когда машина остановится, и на какое-то время оно действительно прекратилось, но вот теперь, в темноте, вернулось опять. Эдвард извивался под хлопковыми простынями. Их касание напоминало ему о выписке из больницы: тогда его тело заболело по-новому, оказалось, что больница была экзоскелетом, она защищала его, а без нее он стал уязвим. Эдвард прижал руки ко лбу, пытаясь справиться с давлением. Он лежал в гостиничной кровати, окруженный странной темнотой, и слушал тарахтение вентилятора, смешивающееся с храпом дяди. Эдвард чувствовал себя оторванным от реальности: как будто он мог находиться где угодно в пространстве, где угодно во времени, и кругом его настигал лишь ужас. Когда ему удалось заснуть, его тело вытолкнуло его обратно и началась паника: где я?

– Думаю, нам нужен условный сигнал на случай, если ты захочешь уйти посреди слушания, – сказал Джон за завтраком.

– Условный сигнал? – Эдвард подумал о докторе Майке и его бейсболке.

– Можно сказать: «Мне жарко». Если ты так скажешь, мы уйдем.

– А что, если там действительно будет жарко?

– Тогда не говори об этом.

– О, ладно. Хорошая идея.

Слушание проходило в конференц-центре Национального совета по транспортной безопасности, расположенном в Вашингтоне. Улицы перекрыли, и из-за этого пришлось припарковаться в нескольких кварталах от отеля.

– Наверное, что-то строят, – сказал Джон, пока они шли. Как только они миновали квартал и завернули за угол, людей стало больше. Им пришлось продираться сквозь толпу. – Как думаешь? – Кажется, Джон обращался к самому себе.

Внезапно руки Эдварда покрылись мурашками. Прежде, чем он успел понять почему, мужчина, пахнущий острым лосьоном после бритья, повернулся к нему и вежливо изрек:

– Моя жена была в самолете.

Сперва Эдварду показалось, что этот человек лжет – это просто какой-то незнакомец, решивший над ним подшутить. Но вот кто-то другой тоже обратился к нему, будто бы ободренный словами мужчины, заговорившего первым.

– Привет… Эдвард? Извини за беспокойство, но я хотел спросить, не видел ли ты мою сестру? – Женщина протянула ему телефон с фотографией кудрявой улыбающейся брюнетки.

Эдвард хотел ответить, но его голос задрожал.

– Ее зовут Ролина, – продолжила женщина.

Перед ним появился еще один телефон, теперь уже с другой стороны. На его экране был изображен азиат средних лет. Голубоглазый неряшливый парень протянул распечатанную фотографию старухи с седыми кудрями и натужной улыбкой.

– Узнаешь мою маму?

Экраны, лица. Взгляд Эдварда заметался. Он думал, что должен ответить, но не мог; ему показалось, что он разучился говорить.

Он слышал, как слова накладываются друг на друга: девушка, мать, двоюродный брат, приятель, бойфренд.

– Я хочу снять документальный фильм о единственных выживших. Могу я взять у тебя интервью? – спросил кто-то.

Джон схватил Эдварда за руку и потянул его вправо, с тротуара в химчистку. Как только они вошли, дядя повернул замок на двери.

– У меня есть кикстартер! – кричал парень сквозь стекло.

– Эй! – окликнул их человек за стойкой, но замолк, когда увидел камеры и лица, застывшие в окне. – Звезды что ли? – спросил он. – Вы оба? Снимаетесь в фильмах?

Эдвард отвернулся от окна.

– Можно ваш автограф для моей стены?

– Не думаю, – ответил Эдвард.

Джон позвонил представителю Совета по безопасности, и вскоре тот появился в химчистке, он вывел их через черный ход и заслонил Эдварда от толпы. Руки тянулись к мальчику, касались его ладоней, плеч. Он видел еще больше телефонов, еще больше фотографий мужчин и женщин. Его бомбардировали именами.

– Каково это – выжить в крушении? – спрашивал кто-то.

Дама с сильным южным акцентом читала «Аве Мария» – единственную молитву, которую Эдвард знал наизусть. Бездомная женщина, обитавшая на их местной нью-йоркской детской площадке, имела обыкновение сидеть на скамейке и целый день выкрикивать молитву. Иногда Джордан подкрадывался к Эдди, когда тот решал уравнение или читал, и напевал ему на ухо: «Славься, Мария, преисполненная благодати, Господь с тобой». Эдвард помнил, когда это случилось в последний раз, как его брат пел, и как он снял кроссовку и швырнул ее в удаляющуюся спину Джордана, и как оба они рассмеялись.

– Никому не было бы дела до этого парня, если бы он был черным. Вы, люди, понимаете это? Они сравнивают его ситуацию со вторым пришествием только потому, что он белый! – кричал голос позади Эдварда.

Сотрудник службы безопасности открыл дверь. Джон шел впереди и поэтому оказался в здании первым. Как раз перед тем, как Эдвард собирался войти, офицер наклонился ближе и сказал:

– Дай пять, приятель. Это было круто, пережить ту катастрофу. Нереально круто.

Эдвард подал ему руку, потому что не видел альтернативы, и нырнул внутрь здания. Бежевая металлическая дверь захлопнулась за ним. Он последовал за дядей и охранником по пустым коридорам. Офицер указал на ряд складных стульев у стены зала, велел им подождать и исчез. Джон и Эдвард заняли места. Шагов больше не было слышно, и Эдвард стал слушать дыхание дяди. Джон, кажется, вдыхал и выдыхал с намеренной медлительностью, как будто для того, чтобы успокоить их обоих. Шай ошиблась, подумал Эдвард. Мне все еще можно сделать больно. Уже сделали.

– Здесь мы в безопасности, – сказал Джон. – Мы на цокольном этаже. Слушание пройдет на третьем. В углу находится нужный нам лифт. – Он сказал это с таким облегчением, что Эдвард понял: информация – любимая вещь его дяди. Данные, статистика и системы держали Джона в тонусе, а его мир – в рамках. – Слушание, если оно состоится вовремя, начнется через десять минут, – продолжал он. – Мы не опоздали. Мне сказали, что оно обычно длится около часа. Максимум мы пробудем там девяносто минут.

– Я не пойду на слушание, – сказал Эдвард.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не хочу. Я думал, что хочу, но на самом деле нет.

– Эдвард?..

Он хотел объясниться, но не знал как: если бы он сказал, что внутри него что-то изменилось, это встревожило бы дядю. Но это было правдой. Простыня, под которой пряталась его душа, начала сползать еще вчера, в машине. Пройдя через толпу, Эдвард избавился от простыни окончательно. Славься, Мария, преисполненная благодати. Эдвард понял, что ни разу не представлял себя на самом слушании. Может, где-то в глубине души он знал, что не придет на него? Если это так, то что он делает здесь?

Эдвард почувствовал, что достиг какого-то нового уровня осознания, что пробудился ото сна. Он ощутил себя мигающей точкой на карте, в этом здании, на этом этаже, на этом металлическом стуле, где он сидел, положив руки на колени. Я в Вашингтоне, а это не настоящий штат[8]. И после этой мысли Эдвард понял – и осознание показалось каким-то смутным, но правдивым – истинную причину, по которой он не мог спать в доме тети и дяди. Лейси – не настоящая мама, Джон – не настоящий отец. Он потерял все настоящее. К тому же сложно было притворяться ребенком Джона и Лейси, ведь их собственные дети так и не родились, а Эдвард уже не был ребенком.

Эдвард уронил лоб на ладони.

Извините, мысленно обратился он к дяде.

Джон прочистил горло.

– Сегодняшнее слушание – публичное. Я хотел поприсутствовать на нем и сделать пару записей, чтобы потом ответить на твои вопросы, если они возникнут. Но если ты хочешь уйти, все в порядке. Я пойму.

– Вы должны пойти на слушание, – сказал Эдвард. – У меня действительно могут возникнуть вопросы. Шай попросила меня привезти заметки, так что вы можете сделать их за меня. А я подожду здесь. У дверей стоит охранник. Со мной все будет хорошо.

Джон смотрел на него широко раскрытыми глазами.

– Послушай, – сказал он, – твоя тетя считает, что мы напрасно приехали сюда, хотя ты сам настоял на приезде. Мне следовало бы прислушаться к ней. Я слишком упрям.

Эдвард расстроился из-за того, что расстроился дядя, и из-за того, что он, скорее всего, злился на самого себя.

– Слушание вот-вот начнется. Вам определенно стоит пойти.

– Уверен?

– Да.

Когда Джон ушел, Эдвард остался неподвижно сидеть на жестком стуле. И на миг ему показалось, будто его обхватил ремень безопасности. И руки похолодели, в точности как в тот день, когда он прижимал ладонь к окну самолета. Он вспомнил, как давил на иллюминатор, а потом отдергивал руку. Эдвард мог поклясться, что прямо сейчас чувствовал брата рядом, тепло его плеча. Это не было похоже на воспоминание. Он сидел на складном стуле, но ему казалось, будто ремень безопасности самолета туго стягивает его пояс.

Эдвард слышал сердцебиение матерей, отцов, братьев и сестер, супругов, кузенов, друзей и детей, собравшихся наверху. Его грусть сливалась с их грустью. Он был рад, что остался здесь, на цокольном этаже. Потому что в зале ему не место. Его место рядом с мертвыми, рядом с теми, кто не пришел на слушание, с теми, кто знает все и одновременно не знает ничего.

Через час он услышал шаги, это был дядя.

– Слушание только что закончилось. – Джон оглянулся. – Мы должны уехать прямо сейчас. Охранник встретит нас у черного хода. Пришли сотни людей, слишком много, чтобы поместиться в одном зале.

Эдвард понимающе кивнул: он слышал биение десятков сердец, и новость не удивила его.

– Большинство из них пришли, чтобы увидеть тебя. Это возмутительно. – Джон махнул рукой, как будто это должно было помочь смахнуть людей в сторону. – Одна женщина припарковалась на заднем дворе. Она согласилась довезти нас до нашей машины, чтобы мы могли избежать толпы. – Он повел Эдварда к дверям. – Я сделал много записей, – сказал дядя. – И сфотографировал слайды, которые представили члены комиссии. Я покажу их тебе, когда мы доберемся до машины.

Эдвард помотал головой еще до того, как дядя закончил говорить.

– Все в порядке. Мне не нужно их видеть. Я не хочу знать о том, почему разбился самолет.

Дядя бросил на него быстрый взгляд. А Эдвард почувствовал облегчение: после долгих месяцев, в течение которых он не знал ничего, такое положение дел показалось ему правильным. Он не хотел знать никаких подробностей о самом худшем дне своей жизни.

Может, он именно за этим и приехал в Вашингтон, чтобы выяснить, чего же он хочет. Может, он желал стать частью общественной драмы, разыгравшейся вокруг катастрофы? Неужели он хотел, чтобы его окружали на улицах? Чтобы ему говорили, что он особенный, избранный? Может, ему нужны были ответы, которые давало слушание? Он вымучил что-то похожее на улыбку. Нет – вот ответ на все эти вопросы, и этот ответ принес облегчение. Эдварду казалось, что он прячется от событий того дня.

Они пересекли улицу и вошли в дверь очень длинной машины. Уже усевшись, Эдвард понял, что они попали в мини-лимузин. На водительском сиденье расположился человек в костюме. Напротив Эдварда – худая пожилая женщина в бархатном платье. Ее волосы были собраны в пучок, руки сложены на груди, подбородок поднят. В том, как она сидела, чувствовалось достоинство.

– Привет, Эдвард, – сказала она. – Меня зовут Луиза Кокс.

– Здравствуйте.

– Я рада, что мы приехали на «бентли», Бо, – обратилась дама к водителю. – Он вместительный.

– Да, мэм. Машина джентльмена стоит неподалеку.

Он уже почти выехал на дорогу, и по мере того, как они удалялись от здания и людей, Эдвард расслаблялся, но ему нестерпимо хотелось расплакаться. Он предпочел бы не плакать перед этой причудливой леди, которая улыбалась ему, пока осторожно снимала перчатки.

– У меня трое сыновей, – сказала Луиза. – Я помню каждого из них в твоем возрасте так четко, будто они сейчас сидят рядом с тобой. Пестрая была команда эти дети. Я одевала их в пиджаки и галстуки, хотя они всегда хотели ходить в джинсах, как ты. Нужно было позволить им это. Они выглядели как маленькие сердитые гендиректора, точь-в-точь их отец.

– Большое спасибо за помощь, – прервал ее Джон. – Я и понятия не имел…

Она махнула рукой, и кольца сверкнули на пальцах.

– С превеликим удовольствием. Как только мы доставим вас к машине, вы сможете спокойно улизнуть. – Она смотрела на Эдварда так, будто он замок, который она собирается вскрыть. Это был очень невежливый взгляд. – Вы поступили мудро, пропустив слушание, молодой человек. Оно было похоже на цирк, а вы бы стали его главным аттракционом.

Эдвард накинул ремень безопасности, попытался несколько раз его защелкнуть, но не вышло.

– Мэм, – произнес он. – Этот ремень безопасности сломан?

– Он тебе не нужен, – сказал Джон. – Мы проедем всего несколько кварталов.

– Нужен.

Луиза дотянулась до Эдварда и щелкнула ремнем. Эдвард благодарно кивнул ей. Машина свернула налево, потом направо: улицы были с односторонним движением.

– Кажется, я вовсе не того ожидал от слушания, – сказал Джон. – Подумать только, как много членов семей пришли.

Луиза слегка улыбнулась:

– Мой бывший муж был среди пассажиров. Криспин Кокс. Возможно, вы слышали о нем? Мы были разведены в течение… дайте-ка подумать… почти сорока лет.

Эдвард положил руку на свой ремень, чтобы убедиться, что тот на месте. И напрягся: мир для него теперь выглядел очень опасным.

– Ваш бывший муж выступал с речью в моем колледже, – сказал Джон. – Много лет назад.

– Криспин был подонком, – ответила Луиза. – Он болел раком, но победил бы его и остался бы подонком еще на много лет.

– Он вам не нравился? – спросил Эдвард.

– Ну, – задумалась она, – это несколько сложнее, чем любить или не любить. Но я действительно ненавидела его почти каждый день.

– Я вижу машину. – Джон наклонился, рассматривая авто, к которому они приближались. Улица выглядела безобидно: по тротуарам спешили люди, и они совершенно ничего не знали об Эдварде Адлере и не интересовались им.

– Я свою семью не ненавидел, – сказал Эдвард.

Луиза оценивающе посмотрела на него ярко-голубыми глазами.

– Мне жаль, – ответила она. – Ненавидеть было бы гораздо проще.

Джон перегнулся через Эдварда, чтобы открыть дверцу машины, и вот они уже стоят на свежем воздухе, глядя через открытое окно на женщину.

– Было очень приятно познакомиться с тобой, Эдвард Адлер. Если ты не возражаешь, мы будем на связи.

– Я не возражаю, – ответил он.

Она помахала унизанной кольцами рукой и закрыла окно. «Бентли» медленно отъехал.

Когда они вернулись в Нью-Джерси, казалось, все переменилось. Было ощущение, что за время отсутствия Эдварда даже воздух стал другим, гуще и приобрел какую-то кислинку. Лейси каждое утро наливала ему молоко – безвкусное и неприятно холодное. Эдвард ловил себя на мысли, что только сейчас, пережевывая еду, он начал чувствовать ее вкус – различать прогорклую, пригоревшую или испорченную пищу. Он с облегчением вернулся в комнату Шай, но спальный мешок, к которому он уже привык, как будто съежился, и ярлычок внутри царапал шрам. Одежда Джордана больше не пахла им и картонными коробками, в которых она лежала месяцами. Она пахла цветочным стиральным порошком тети Лейси.

Когда Эдвард заметил, что и щелчки в голове пропали, он стал часами привыкать к новой тишине, пытаясь распробовать ее, испытать. Он медленно наклонял голову из стороны в сторону, прыгал вверх-вниз, даже думал о маме, но щелчки не возвращались. А что, если исчезновение нескольких симптомов диссоциативной фуги – щелчков, ощущения плоскости внутри – само по себе симптом?

Казалось, даже лицо Шай изменилось за те несколько дней, что он отсутствовал: она приобрела непроницаемый взгляд. Иногда ни с того ни с сего, во время обеда или пока они складывали вещи в шкафчики, она одаривала его таким взглядом, и он спешил извиниться.

– Прекрати, – всякий раз говорила она. – Ты не сделал ничего плохого, не извиняйся.

Но Эдвард знал, что она все еще разочарована тем, что он не пошел на слушание. Когда он рассказал ей об этом в первый же вечер после возвращения, ее щеки вспыхнули, и она возмутилась:

– Но это должно было быть так интересно!

Он шел за ней по школьным коридорам и несколько раз в день вздрагивал от неожиданности, когда хлопала дверь или начинал жужжать громкоговоритель. Школа будто стала громче. Однажды какой-то парень крикнул «Да пошел ты!» чуть ли не ему в ухо, а потом окинул его взглядом: чувак, спокойно, я не тебе. Эдвард начал спотыкаться от этого шума, ему пришлось найти пустой класс, чтобы передохнуть.

В конце весны пришло письмо о мемориальной службе. Несколько семей жертв катастрофы рейса 2977 сформировали мемориальный комитет, и авиакомпания предложила покрыть расходы. Спустя год в Колорадо в день крушения на том самом месте должны будут установить памятник. Участок земли выделило государство, и мемориал навсегда останется на ней. К письму прилагался эскиз будущего памятника. Самолет, сделанный из птиц. 191 одна металлическая птица взмывала в небо.

– Как ужасно! И красиво, – сказала Лейси, глядя на изображение.

Когда Джон и Эдвард вернулись из Вашингтона, Лейси сказала им, что согласилась работать на полставки координатором добровольцев в местной детской больнице. Теперь она организовывала работу волонтеров и следила за тем, чтобы в больнице всегда присутствовали люди, готовые читать больным детям и ухаживать за новорожденными.

– Теперь я буду работать в настоящей главной больнице, – с гордостью сказала она Эдварду.

Эдвард не хотел, чтобы она бралась за эту работу, ведь это очередная неприятная перемена в его жизни, но он благоразумно промолчал. Он также не сказал ей, что заметил, как из дома исчезли журналы для беременных, обитавшие под кофейным столиком, и как изменилось поведение тети. Ее походка стала другой, более активной и решительной. Лейси больше не смотрела с ним телевизор. Когда Эдвард закрывал глаза и прислушивался к быстрым шагам по кухонному полу, они казались ему чужими.

– Ты хочешь поехать на церемонию открытия? – спросил Джон.

– Нет.

– Что ж, рад слышать. Там будут присутствовать семьи погибших. – Джон говорил это с едва скрываемым ужасом, который почти заставил Эдварда улыбнуться.

– Это слишком тяжело, – прибавила Лейси.

Несмотря на то что вопрос был решен, все трое наблюдали за тем, как угасающий закат оттеняет изображение стаи птиц, устремленных в небо.

То лето Шай снова проводила в лагере, а Эдвард днями напролет смотрел телевизор. Врач сказал, что он может поехать с ней, однако в его голосе прозвучала неуверенность, к которой он прислушался: Эдварду было сложно представить себя бегающим по тренировочным площадкам, склеивающим бусины или играющим в вышибалы. Ему нравилось быть дома одному, и он с удовольствием общался с персонажами «Главной больницы»: советовал Джейсону не работать на гангстера Сонни и просил Алана быть добрее к дочери.

Эдвард стал реже посещать врачей, поэтому у него появилось больше свободного времени, которое он тратил на просмотр телепередач и лежание на диване. Несколько раз, по-видимому чтобы заставить его покинуть дом, Джон брал Эдварда на работу. Они входили в почти пустой, похожий на пещеру офис и переходили от одного компьютера к другому, создавая резервные копии данных на дисках.

– Они обанкротились, – как-то сказал Джон, жестом указывая на кучку мужчин с небрежной щетиной в дальнем углу, одетых в мятые рубашки. – Я настраивал их компьютеры девять месяцев назад, и тогда все были так взволнованы. Позор-позор.

Шай, кажется, тоже хотела заставить его выходить из дома. Пару дней в неделю после лагеря она настаивала на том, чтобы они шли на детскую площадку.

– Тебе нужен свежий воздух, – говорила она. – В жизни есть не только «Главная больница».

Он скептически пожимал плечами. Эдвард совсем не прочь был сидеть рядом с Шай на качелях и слушать, как она рассказывает ему о каких-то раздражающих замечаниях матери или выпадах одноклассников, с которыми виделась в лагере. Ему нравилось прикрывать глаза ладонью, прячась от солнца, и наблюдать за тем, как малыши копаются в песочнице с предельно серьезным выражением лица.

Когда начался восьмой класс, они продолжили навещать детскую площадку пару раз в неделю после школы. Эдварда не беспокоило начало учебного года; он не был против рутинных переходов из одного класса в другой. Он восхищался двумя новыми папоротниками, которые директор Арунди приобрел за лето, и каждую среду после обеда приходил к нему в кабинет для полива. Он каждый день оставлял телевизор в режиме записи, чтобы следить за «Главной больницей», и смотрел очередную серию, когда возвращался домой.

В середине октября актер, играющий Лаки, покинул шоу, и его тут же заменили новым. Позже в этот же день Эдвард сидел на качелях и возмущался несправедливостью этого события:

– Никто не заметил этого! Было только небольшое объявление в нижней части экрана. Все остальные актеры просто делали вид, что это тот же Лаки, хотя актеры совершенно разные! Новый парень весит примерно на двадцать килограммов больше настоящего Лаки, они совсем непохожи. Из-за этого все выглядит так фальшиво!

– Это же мыльная опера. – Шай отталкнулась от земли и начала раскачиваться. Она всегда раскачивалась выше Эдварда. Она старательно работала ногами и никогда не делала перерывов, как будто ее вот-вот должны были осудить за неправильное использование качелей. – Каждый женский персонаж сериала уже побывал под ножом пластического хирурга. Моника едва шевелит лицом.

Неужели это правда? – думал Эдвард, хмуро смотря на Шай.

– Мне плевать на нового Лаки, – продолжил он. – Я собираюсь бросить этот сериал.

– Настоящий Лаки может вернуться. Если его карьера обернется провалом.

Эдвард почти зарычал на нее:

– Нет, он не вернется.

Шай обернулась. Она пронеслась мимо, словно мягкое расплывчатое пятно.

– Я все хотела спросить. Ты решил не посещать мемориал, потому что пришлось бы туда лететь?

Эдвард ковырял землю носком. Он раскачивался, не отрывая ног от земли.

– Отчасти.

Шай застала его врасплох, его грудь начала болеть, будто ее сдавливали, при мысли о мемориальной службе. После разговора с дядей и тетей Эдвард старался забыть о ней. К тому же после слушания он пытался больше не думать ни о чем связанном с катастрофой. Но Шай задала ему вопрос, и он понял, что попросту не может представить себя входящим в аэропорт, проходящим досмотр, сидящим в кресле. Все это казалось ему нежизнеспособной, противоречащей природе идеей. Вероятность сесть в самолет для него теперь равна вероятности того, что он сможет взмахнуть руками и улететь с площадки. Его место здесь, на земле. Он привязался к ней.

– Скорее всего, ничего подобного с тобой больше не случится, – сказала Шай. – Садясь в самолет, ты скорее гарантируешь его безопасность одним своим появлением.

– Это так не работает. – Он продолжил раскачиваться на скрипучих качелях. – Ты слышала об «ошибке игрока»?

– Что это такое?

– Иногда азартные игроки убеждают себя в том, что чем чаще они проигрывают, тем больше возрастает шанс на выигрыш. Но они ошибаются. Вероятность того, что тебе выпадет орел, всегда составляет пятьдесят процентов, даже если тебе выпало десять решек подряд.

– Очень интересно. – Шай откинула голову назад и взмыла вверх. – Потому что рядом с тобой я всегда чувствую себя в безопасности, как если бы меня защищала какая-нибудь тайная организация.

Эдвард едва ее расслышал – его поглотили воспоминания о брате. Такое иногда случалось, и потому он знал, что попросту должен пережить этот момент. Пройти через него. Он вспоминал Джордана, лежащего на верхней койке, головой в подушках. Он вспоминал лицо брата, когда тот писал музыку, и как его лоб сосредоточенно хмурился. Он вспоминал Джордана, сидящего в самолете. Эдвард знал, что истинная причина, по которой он никогда больше не полетит, заключалась в том, что в свой последний полет он должен сидеть рядом с братом.

II

Для чего же мы живем, если не для того, чтобы облегчать друг другу жизнь?[9]

Джордж Эллиот. Миддлмарч

11:42

Перед тем как подавать обед, Вероника делает небольшой перерыв в углу рядом с кухней. В такие моменты она всегда мечтает о сигарете. Такое желание кажется ей странным, ведь она бросила курить четыре года назад и не скучает по дыму, наполняющему легкие; но всякий раз, когда девушка прислоняет бедра к холодной металлической стойке и смотрит в крошечный иллюминатор, ей до смерти хочется затянуться сигаретой.

Интересно, как долго она пробудет в Лос-Анджелесе – два дня, три? Вероника провела в воздухе четыре дня, и, несмотря на то что бортпроводникам еще не выдали расписание, она догадывается, что ей назначат несколько выходных. Ей хочется надеть новое бикини и лечь у бассейна. Или сесть за руль кабриолета брата и наслаждаться ветром, развевающим волосы.

Больше всего в небе ей не хватает именно его, ветра. Воздух в самолете не так плох, как говорят пассажиры; и ей не нравится, когда люди высказывают свое мнение, не потрудившись сначала проверить факты. Кондиционеры вытягивают воздух из салона и смешивают его со свежим. Затем воздух проходит через фильтры для стерилизации и только потом подается пассажирам. И он кристально чист, хоть Вероника и чувствует в нем какую-то неприятную примесь.

Она ценит, что за пределами самолета каждый вдох непредсказуем. Можно ощутить мягкий порыв ветра, или запах попкорна, или тяжесть, предшествующую ливню. Она замечает нюансы, к которым невосприимчивы остальные, за исключением разве что подводников и астронавтов – людей, которым одной Земли недостаточно и которые обретают свободу вне ее. Вероника наслаждается необузданной природой земного мира, но ее дом совсем не здесь. Собой она становится лишь в небе.

Рядом с Брюсом появляется стюардесса эконом-класса.

– Сначала мы подаем спецпитание.

– Спецпитание? – Брюс непонимающе моргает.

– Это для меня. – Джордан берет поднос и ставит его на колени.

– Почему ты заказал спецпитание? – интересуется Эдди.

– Это веганский обед, – поясняет Джордан. – Когда мама заказывала билеты, я попросил ее указать мои предпочтения в еде.

На подносе, протянутом стюардессой, красуются банка яблочного пюре, бутерброд с хумусом и куча нарезанной моркови.

– Ты теперь веган? – спрашивает Брюс.

– Уже несколько недель. Ты просто не заметил, что я не ем блюда, содержащие молочные продукты. – Джордан стягивает с сэндвича прозрачную обертку.

Это такой сложный период, убеждает себя Брюс. Он просто самовыражается. Так делают все подростки. Нужно сохранять спокойствие.

В их семье всегда готовил Брюс. Когда Джордан еще не ходил в школу, мальчик часто появлялся на кухне и вызывался помочь приготовить ужин. С тех пор они работали на кухне сообща. Джордан раскладывал еду по тарелкам. Пробовал пасту на готовность и соусы, проверяя на соль. К десяти годам он помогал Брюсу выбирать рецепты. Он получил собственную подписку на журнал Bon Appétit в качестве подарка к Хануке и внимательно изучал каждый выпуск, подгибая страницы, на которых находил интересные варианты. Эдди стал их дегустатором: он приходил на кухню, когда отвлекался от пианино или книги, чтобы одобрить блюдо. Если Брюс думал о счастье, то оно таилось на кухне рядом с Джорданом. Он слушал, как в соседней комнате Эдди играет на пианино, и сердце его трепетало от радости. Я не буду принимать это как должное, раз за разом напоминал себе Брюс.

Год назад Джордан объявил, что становится вегетарианцем из этических соображений. Он отказался от грудинки, воскресных гамбургеров, пасты болоньезе, мидий на пару. Брюс ненавидел мысль о том, что отныне ему придется готовить для Джордана отдельно, и поэтому он подписался на Vegetarian Times и каждый вечер подавал еду без мяса. Иногда он готовил гамбургеры для себя, Джейн и Эдди и вегетарианский бургер для Джордана, а иногда включал в гарнир чоризо и панчетту, когда-то горячо любимые Джорданом. Теперь старший сын их избегал. Брюсу было сложно, он не одобрял выбор сына, но в конце концов смирился с ним.

Веганство, однако, было чем-то совершенно иным.

– Теперь ты не ешь яйца? Молочные продукты? Сыр? – спрашивает он.

– Мне следовало сразу же стать веганом, – говорит Джордан. – Я проявил слабость. Коровы на молочных фермах подвергаются ужасному насилию. Их оплодотворяют искусственным путем, а телят при рождении отлучают от матерей. ДНК этих коров корректируют, чтобы те давали в десять раз больше молока, и поэтому они всю жизнь мучаются и страдают от вздутия живота. Они умирают раньше срока. Это ужасно.

– Фу, – говорит Эдди.

– Лучше тебе не знать, что делают с цыплятами.

– Это точно. Нам знать незачем, – говорит Брюс.

Джордан прищуривается, словно оценивая мужчину, сидящего рядом.

– Ты бы назвал себя трусом?

Брюс колеблется, застигнутый врасплох. Он буквально слышит над ухом шепот жены: это твоих рук дело. Ты сам хотел, чтобы мальчики научились мыслить критически.

Эдди задевает брата плечом.

– Не обижай папу.

– Я не обижаю его.

– Джордан прав, – говорит Брюс. – Факты на его стороне. Как общество мы относимся к животным ужасно.

– И, – продолжает Джордан, – заметьте, люди – единственный биологический вид, пьющий грудное молоко другого млекопитающего. Вы когда-нибудь видели котенка, пьющего козье молоко? Если подумать, тот факт, что мы пьем грудное молоко коров, отвратителен.

Брюс трет глаза руками. Что я буду готовить? Почти все его вегетарианские рецепты основаны на сыре или сливках. Он чувствует, как в груди тяжелеет: на фотографиях их калифорнийского дома изображена огромная новенькая кухня, вдвое больше нью-йоркской, сверкающая нержавеющей сталью. Он уже предвкушал, как будет там готовить. Думал, что неделя их любимых рецептов, наполняющих новое жилище знакомыми запахами, поможет им почувствовать себя как дома.

– Я не говорю, что ты должен быть веганом, – говорит Джордан, возможно чувствуя меланхолию отца. – Если ты хочешь и дальше заставлять животных страдать без нужды, пожалуйста, я не препятствую.

Линда сожалеет, что заказала поднос с обедом, когда он опускается перед ней. Сэндвич воняет курицей, приходится затыкать нос. Морковные палочки выглядят удручающе оранжевыми, будто бы пластмассовыми. Единственное, что ее радует, – это холодная банка колы.

Флорида ест сэндвич, который достала из своей вместительной сумки. Ее еда пахнет очень вкусно. Она напевает, ест и листает модный журнал.

– Милая, – говорит Флорида, – ты похожа на машину, у которой лопнуло колесо. Успокойся. Ты можешь что-нибудь съесть?

– Нет, – отвечает Линда. – Я не могу.

– В такой ситуации это только начало. – Флорида указывает на ее живот. – Всякое случается, и я бы пока не беспокоилась о том, как оплачивать ребенку колледж.

Грудь Линды сжимается. Она собиралась искать работу в Калифорнии, но разве это возможно в ее положении? Внезапно она вспоминает кое-что еще.

– Я не должна находиться рядом с таким количеством радиации.

– О чем ты?

– Я специалист по рентгену.

Лицо Флориды меняется, и она похлопывает девушку по руке.

– А-а-а, – протягивает она. – Мария была моей близкой подругой. Та еще бунтарка! Я жила через два дома от нее.

Линда моргает:

– Мария?

– Кюри. Это ведь они с мужем открыли радиацию? Конечно, ты слышала о ней.

– Боже, – говорит Линда. Она пробует рассмеяться, но вспышку веселья поглощает тревога. Она бедная и безработная, она поклялась не брать денег у отца, и за время работы радиация проникла в каждую клеточку ее организма. Ее ребенок, вероятно, родится светящимся, как фонарик.

– Конечно, Мария умерла от этой дряни. Но она носила ее с собой в карманах и держала на прикроватном столике. Не очень хорошая идея, как оказалось.

За окном идет дождь. Линде хотелось бы оказаться на улице, посреди бушующей стихии, подальше от этой женщины с ее витиеватыми личными историями. Ей хотелось умчаться прочь, в сырость и влагу, под которыми она может смыть радиацию последних пяти лет жизни.

Бенджамин стоит в очереди в уборную. Он надеялся избежать этого, пил как можно меньше и планировал дотерпеть до Калифорнии. Хотя, признаться, после операции он делал так каждый день, постоянно находясь на грани обезвоживания. Он ненавидит состояние, в котором оказался. Ненавидит калоприемник, прикрепленный к боку. Ненавидит отвинчивать крышку этого мешочка, чтобы вылить его содержимое в унитаз. Раньше он был самым сильным человеком, а теперь носит снаружи то, что должно быть внутри, а его оболочка из кожи больше не в состоянии удерживать в себе органы. Все вываливается наружу.

Бенджамин чувствует, как кто-то встает в очередь позади него.

– Привет, – произносит мужской голос.

Бенджамин оглядывается через плечо и видит богатого белого парня в рубашке.

– Привет, – говорит он тоном, не позволяющим продолжать разговор.

Но парень, очевидно, не хочет понимать намек: он разминает шею и закатывает глаза.

– Ненавижу сидеть без дела.

– Понимаю.

– Я мог бы сходить в туалет первого класса, но мне захотелось прогуляться.

Бенджамин не отвечает незнакомцу, но ему интересно, в курсе ли тот, что говорит как придурок.

– Прошу прощения, джентльмены, – говорит Вероника и поворачивается боком, чтобы пройти мимо них. Она останавливается на полушаге; ее левое бедро взведено, как курок. – Если вам понадобится моя помощь, просто дайте знать, – обращается она к Бенджамину.

– Я в порядке, – заверяет ее он.

Она кивает и идет дальше по проходу.

– Ты ее знаешь? – говорит белый парень, и его голос обрывается на полуслове. Когда тот смотрит вслед стюардессе, выражение его лица напоминает Бенджамину волка из воскресных утренних мультфильмов, которые он смотрел в детстве. Его глаза вылезают из орбит, и он смотрит на нее взглядом голодающего, который увидел ветчину.

Черт возьми, думает Бенджамин, как бы я хотел хотеть ее. И он знает, что в этот момент, когда самолет мягко качается под ним и дождь льется в окна, если бы ему пришлось выбирать между стюардессой и этим парнем рядом с ним, он выбрал бы парня. Он говорит себе, что дело только в Гэвине – он отклонение от нормы или, возможно, психическое расстройство, – но истина минует Гэвина, отсылая его к военной школе-интернату, где он радовался тому, что ему не приходится иметь дело с девочками. Сколько Бенджамин помнил себя, девушки всегда вызывали в нем смутную грусть, а эта стюардесса с ее упругой задницей особенно.

– Нет, – говорит он. – Я ее не знаю.

– Твоя очередь, – говорит парень и указывает на зеленую табличку.

– Можешь идти первым.

– Уверен? Мне дважды говорить не нужно.

Флорида прожевывает последний кусок сэндвича и скатывает полиэтиленовую пленку в крошечный шарик.

– Фокус в том, чтобы добавить в мясо немного куркумы, – говорит она, заметив, что Линда смотрит на нее.

– Что это, специя?

Полиэтиленовую пленку, как и индейку с томатами, она взяла со своей кухни в Вермонте. Флорида стояла перед кухонной раковиной, любимым местом в доме, где свет струился в окно и можно было видеть горы, и нарезала помидор. Бобби дважды проходил через комнату, пока она делала сэндвич. Он знал, что жена уезжает, но не знал, надолго ли. Она сказала ему, что собирается на свадебную вечеринку к подруге в Ист-Виллидж. Вечеринка не была вымышленной, и Флориду действительно туда пригласили. Но в ее походных ботинках лежал припрятанный билет на самолет до Лос-Анджелеса.

– Да, пряность. – Флорида кладет маленький шарик в сумочку. – Я еду в Калифорнию за солнцем, – говорит она, махнув рукой в сторону окна. – Мне нравится думать, что этот дождь расчищает путь для голубого неба.

– Зачем вы туда едете? В отпуск?

Флорида пожимает плечами.

– Вы там кого-нибудь знаете?

– У меня есть пара старых друзей, которых я могу найти. Я никогда не была в Калифорнии, это правда. В мире не так много мест, которые я пока не посетила. Мне хочется кататься на роликовых коньках по извилистому тротуару, идущему вдоль пляжа, знаешь, тому самому, который всегда показывают в кино?

Линда кивает.

– Для этого я и еду в Лос-Анджелес.

– Но вы ведь замужем?

Линда смотрит на руку Флориды, на безымянном пальце которой виднеется простое серебряное кольцо. Филиппинка подумывала над тем, чтобы снять его, но кольцо ей нравится, да и к тому же она сомневается, что сможет стащить его с пальца. Когда они с Бобби только поженились, она была худее.

– Я ушла, – говорит она. – До того, как все стало еще хуже. Я прожила достаточно жизней, чтобы довериться интуиции. И поэтому сбежала, когда он все еще чувствовал привязанность ко мне. Просто у нас разные пути.

Флорида на мгновение замолкает.

– То есть он не хотел кататься на роликах по извилистому тротуару, идущему вдоль пляжа?

Флорида удивляется смеху, вырвавшемуся изо рта. Люди, сидящие вокруг них, вероятно, тоже поражены – сдерживать веселье ей никогда не удавалось. Несколько голов впереди и через проход поворачиваются в их сторону. Каким-то образом женщина рядом с Линдой продолжает спать. Флорида теперь гогочет, согнувшись в кресле. Она представляет себе Бобби, который сосредоточился перед разложенными чертежами. На каждом из них изображен план выживания в случае катастроф: краха доллара, недостатка питьевой воды из-за последствий глобального потепления, климатического коллапса, популистского восстания, которое свергнет правительство, и даже режима фашистского полицейского государства. Муж продумал тринадцать детальных планов, отмеченных сложными сценариями по схеме «если… то».

– Ты права, – хрипло произносит Флорида. – Он не хочет кататься на роликах, а я хочу.

И этот аргумент кажется таким же правдивым, как и любая другая причина, по которой она ушла. Флорида с уважением смотрит на Линду. Возможно, в этой девушке все-таки есть какая-то мудрость.

Другая истина заключается в том, что эти чертежи изменились за время брака. Поначалу планы строились так, чтобы спасти всех или, по крайней мере, друзей и единомышленников, но время шло, и чертежи менялись, обосабливались: сначала немного, потом – кардинально, а затем все свелось к тому, чтобы спасти только их двоих. Или, как подозревала Флорида, только себя.

– Мне жаль, что все так вышло, – говорит Линда.

Флорида улыбается девушке.

– Все когда-нибудь заканчивается, – отвечает она. – В этом нет ничего печального. Важно то, что начинается после.

– После?

– Именно так.

Выйдя из туалета, Марк несколько раз прогуливается по проходу. Его соседка, которая, сморщив лоб, что-то медленно печатает на ноутбуке, заставляет его нервничать. Когда он сталкивается с солдатом, то парню хочется ткнуть того кулаком в плечо, но он боится, что жест может показаться расистским. Вместо этого он просто кивает ему. Не думает ли этот солдат, что Марк смотрит на него свысока? Ведь он военный и, наверное, менее образован. Впрочем, парень, судя по всему, умеет вести себя как профессионал, и Марк следует его примеру. Черт возьми, да Криспин Кокс тоже был профессионалом в расцвете сил! Эти люди – его братья. Раса и статус тут ни при чем. Вы знаете свои слабые стороны? Вы компетентны? Умеете надирать задницы? Тогда вперед, со мной, братья!

Он возвращается в первый класс и уже почти садится, но решает сделать еще один круг. Эта дама с детьми и седым мужем не умеет надирать задницы. Она предпочитает беспокоиться, а не биться насмерть. Она мать, и это утомляет его. Марк останавливается на середине прохода и закрывает глаза, пытаясь определить местонахождение Вероники.

– Все в порядке? – слышит он ее голос совсем рядом.

– Да, конечно. – Так и есть. Он принял таблетку кофеина прямо перед тем, как покинуть свое место, и поэтому чувствует себя хорошо. Даже отлично.

Она смотрит на него мудрым взглядом: я могу прочитать твои мысли, которым обладают некоторые женщины. К черту, я скажу!

– Я больше всего на свете хочу поцеловать тебя, – тихо говорит Марк.

Пауза. Кондиционер гудит, и кто-то громко открывает пакет чипсов, а кто-то оглушительно чихает, и в этой паузе Марк понимает, что сейчас все пойдет очень, очень плохо. Она может посмотреть на него с отвращением, настоять, чтобы он немедленно вернулся на свое место, заявить на него за сексуальные домогательства, даже подать в суд.

– Мы не на земле, сэр, – таким же тихим голосом отвечает она.

Внутри него разгорается пожар.

– Еще лучше, – говорит Марк.

ИЮНЬ 2015

Через два года после аварии физиотерапевт и покашливающий доктор ясно дали Эдварду понять, что теперь он должен посещать летний лагерь вместе с Шай. Оказалось, вожатые были всего на пару лет старше его, и их не заботило, пробегает ли он нормативы, а поэтому Эдвард быстро перебрался на трибуны, в тень, чтобы вести счет. Ему нравились занятия по декоративно-прикладному искусству: он находил что-то успокаивающее в том, что мог часами сидеть рядом с Шай, окруженный тюбиками с клеем, каркасной проволокой, маркерами и пластиковыми детальками, и создавать нечто уродливое.

Эдвард, однако, был удивлен тем, что рекомендация докторов влиться в коллектив ослабила напряжение. К концу восьмого класса учителя стали требовать домашнюю работу и просили принимать участие в групповых дискуссиях. Лейси впервые поручила ему дела: вымыть посуду и включить стиральную машину, – а в те ночи, когда она допоздна оставалась в больнице, он разогревал в духовке замороженную пиццу для себя и Джона. Беса просила Эдварда таскать сумки с продуктами из ее машины, и иногда она бросала на него скептический взгляд, который, кажется, спрашивал: Почему ты до сих пор проводишь все время с моей дочерью? Взрослые дружно подталкивали Эдварда и смотрели на него исподлобья. Язык их тел говорил: кризис миновал. Тебе нужно двигаться дальше, чтобы мы тоже могли.

Но разве кризис кончился, если Эдвард все еще боролся с бессонницей и носил одежду брата, чтобы чувствовать себя цельным? Если он навсегда потерял семью? Всякий раз, когда Лейси с нетерпением спрашивала его про лагерь, Эдварду приходилось скрывать раздражение. Нет, мне не нравится лагерь, думал он. Легче становилось только от мысли о том, что этот новый опыт не был невыносимым. Эдвард избегал общества тети и все больше времени проводил у Шай. Он понимал, почему взрослые хотели, чтобы он исцелился, – им никогда не понять, через что он прошел. Разве что Лейси понимала.

Когда лето закончилось, тетя находилась в страшном возбуждении оттого, что Эдвард будет учиться в старшей школе. Эдварду же ее поведение казалось странным – он не видел никакой разницы со средней школой. Они с Шай продолжали учиться в том же здании, учебным процессом руководил тот же директор. Просто занятия переместились на два этажа выше. Единственное изменение, которое показалось Эдварду значительным, – это то, что он больше не был освобожден от физкультуры. И больше не мог проводить свободные часы за чтением и рисованием.

Огромный школьный спортзал располагался в дальнем углу четвертого этажа. Эдвард застал учительницу в кабинете перед первым уроком и сказал:

– Я не могу бегать быстро и иногда теряю равновесие. Думаю, будет лучше, если я посижу на трибунах и посмотрю. Я могу вести счет. Или управляться с секундомером. Считать время или что-нибудь в этом духе.

Учительница физкультуры, приземистая женщина по имени миссис Тухейн, с короткими каштановыми волосами и свистком на шее, даже не оторвала глаз от планшета.

– Это физкультурный класс, мальчик, здесь каждый сам за себя. Сложно будет не только тебе. Даю пять минут, неженка, на то, чтобы одеться, и лучше тебе стоять у желтой линии, когда я войду в зал.

– Но…

– Никаких «но».

Эдвард переоделся и нашел Шай, ожидающую его за дверью раздевалки.

– Думаю, мы начнем с секции баскетбола, – сказала она. – Ты когда-нибудь играл в баскетбол?

Ни Эдвард, ни его брат никогда не бросали мячи в корзину на детской площадке. Он покачал головой:

– Мой отец был невысокого мнения о командных видах спорта.

– А вдруг тебе понравится? Я люблю выбивать мяч из рук всяких засранцев, в баскетболе это не запрещено, а даже прописано в правилах. – Она кинула на него косой взгляд. – Вдруг ты хорош в спорте.

– Это маловероятно.

Шай пожала плечами.

Эдварду было холодно в спортивных штанах. Он рос так быстро, что у него все время болели руки и ноги. Ему не хотелось здесь находиться.

– Перестань искать во мне суперспособности, хорошо? Я не гребаный волшебник!

– Я и не ищу больше.

Он посмотрел на нее и понял, что это правда. Гарри Поттер остался в далеком прошлом, и все их ожидания, все ребячество остались там же. Они взрослели. Эдвард в своем растянутом теле разочаровывал и Шай, и себя. Он предчувствовал волну печали, но с удивлением осознал, что злится. Злость отразилась в голосе:

– Я не могу обещать тебе, что преуспею в баскетболе.

– Господи-и-и-и, – протянула Шай. – Все в порядке.

С пылающим лицом он последовал за ней на площадку. И встал рядом с другими учениками. Когда началось занятие, Эдвард понял, что акустика спортивного зала просто невыносима: визг свистка, грохот баскетбольного мяча об пол, шарканье ног и глухие удары тел друг о друга. Шум зала и настойчивость звуков пробуждали воспоминания, от которых он пытался убежать. Эдвард пересек площадку, слыша в ушах оглушительное биение собственного сердца. Он отвел глаза, чтобы никто не передал ему мяч. Один раз, когда мяч все же сам прыгнул к нему в руки, все его тело сжалось. Он отшвырнул его, словно гранату, готовую взорваться.

Дважды учительница физкультуры крикнула:

– Адлер, ты бежишь не в ту сторону! Развернись!

Эдварду казалось, будто часы на стене остановились или что время поглотило его, как зыбучий песок, и он будет потеть и паниковать в этом зале вечно. Когда кто-то врезался в него, Эдвард не задумываясь повернулся, толкнул в грудь и повалил с ног. Этим кем-то оказалась азиатка по имени Маргарет, которая однажды помогла Эдварду найти его шкафчик.

– Адлер, немедленно убирайся с площадки! – крикнула миссис Тухейн.

В тот же вечер он попросил Джона и Лейси помочь ему:

– Вам нужно написать записку, чтобы освободить меня от физкультуры. Всего на несколько месяцев, пока я не окрепну. Это слишком опасно.

– Опасно? – Джон посмотрел на жену. – Они что, изменили программу с тех пор, как мы были детьми?

– Я буду изображать боль в животе каждый раз, если вы не напишете мне записку, – выпалил Эдвард. – Я больше не пойду туда.

Когда он шел к Шай той ночью, взгляд его был опущен. В его голове все еще раздавался стук баскетбольных мячей.

– Прости, что вел себя как придурок, – сказал Эдвард. Он заметил, что его голос прозвучал сердито, хотя на самом деле он не сердился; он просто пытался говорить достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь грохот мячей в голове.

– Что ты имеешь против Маргарет?

Он попытался объяснить, каково ему было на баскетбольной площадке, как его нервы, будто фитиль, горели огнем. После урока физкультуры он извинился перед Маргарет. Она ничего не сказала в ответ, только неодобрительно посмотрела на него и ушла.

– По крайней мере, ты знаешь, что можешь толкнуть ее без последствий, – сказала Шай. – Потому что ты – это ты.

– Да никого бы не наказали за один жалкий толчок..

– Думаешь? Меня отстранили за то, что я ударила мальчика.

Эдвард пристально посмотрел на нее:

– Тебя отстраняли от учебы? Когда?

– Прямо перед твоим появлением. Семья того парня потом переехала, так что он больше не учится в нашей школе. – Шай закрыла книгу, которую держала в руках. – На уроках он все время напевал себе под нос, что очень раздражало. Я не могла этого вынести.

– И ты ударила его?

– Ну, до того как мы с тобой познакомились, я часто скучала, а я ненавижу скучать. Мне хотелось развлечься. С тех пор как мне исполнилось шесть, я каждый год хотела убежать из дома. Всегда составляла разные планы. В какой-то момент я поняла, что никогда не сделаю этого, потому что побег убьет маму. Но мне все равно нужно было составить план, отвлечься.

Эдвард вспомнил, как они с Бесой стояли на крыльце в одну из первых недель его пребывания здесь, в этом городе.

– Твоя мама рассказывала мне, что ты иногда била девочек, когда была маленькой. Еще она меня поблагодарила за то, что я с тобой дружу. Я решил, это она специально, чтобы меня утешить.

– Не специально.

– От чего ты пыталась отвлечься?

Шай раздраженно вздохнула:

– Я не знаю. Мама покупала мне кучу кукол на каждое Рождество, надеясь, что я буду играть с ними. Подавала ужин каждый день в пять пятнадцать. Знаешь, у нас даже есть «куриное расписание». Мы едим жареную курицу по понедельникам, запеченную курицу по средам и курицу-грилль по пятницам. Оно никогда не меняется.

Эдварду показалось, что он попал в другую спальню, не в ту, в которой спит каждую ночь. Он вспомнил, как последовал за Шай по школьному коридору в первый день седьмого класса, наблюдая, как она отпихивает локтем мальчишек. Вспомнил, как она хмуро смотрела на людей, которые пялились на него как на диковинку. Эдвард увидел черты новой Шай в старой версии своей подруги.

Она встряхнула руками, как это делают спортсмены между соревнованиями.

– Слушай, – сказала она. – Я больше не хочу молчать.

– О’кей, – сказал он и занервничал. Воздух в комнате стал странным, предвещающим бурю.

– Авиакатастрофа и то, что ты переехал сюда, было, очевидно, захватывающим событием, – сказала она. – Но сейчас…

Он кивнул. Он почувствовал: что-то переменилось. Некомфортное ожидание. Эдвард подтянул штаны, наклонился и положил руки на колени, сегодняшний день измотал его, и он должен сосредоточиться, потому что кроме своего раздражения на весь мир он чувствовал еще и раздражение Шай. Это казалось невозможным, и все же он не мог не признать: в последнее время она будто сама не своя. Иногда Шай выключала ночник пораньше, даже когда не особенно уставала. В лагере она выбрала для себя другой факультатив: Эдвард записался на дополнительный курс декоративно-прикладного искусства, а она занялась деревообработкой. Раз или два она садилась за обедом за другой стол. Эдвард почувствовал, как его охватила паника. Он терял ее.

– Извини, что я тебе надоел, – сказал он и тут же возненавидел свой плаксивый голос.

Она пожала плечами:

– Дело не в тебе, Эдвард. На этот раз.

В выражении ее лица проступила угроза. Она смотрела в окно, как будто хотела прыгнуть вниз и убежать прочь. Он знал, что, так или иначе, его сердитый тон в спортзале спровоцировал это. Она хотела позаботиться о нем, а он отмахнулся.

О боже, подумал Эдвард. Что я наделал?

Когда Шай снова повернулась к нему, выражение ее лица стало почти что свирепым.

– Я должна тебе кое-что сказать.

– Не сейчас, – остановил ее Эдвард. – Расскажешь мне завтра.

Он понятия не имел, что собирается сказать Шай, но чувствовал, что не вынесет ее слов. Он вспомнил, как мама прижимала большой палец к родимому пятну на ключице. Когда Джейн заметила, что ее сын наблюдает за ней, она улыбнулась и сказала: «Я так делаю, когда хочу повернуть время вспять». Восьмилетний Эдвард тогда поверил ей и пожалел, что тоже не родился с волшебным родимым пятном. И сейчас снова пожалел. Переполненный ужасом, он хотел избежать этого момента.

– Я пообещала маме, что скажу, иначе она сделала бы это сама, стыдно-то как.

Машина на улице громко посигналила, и Эдварду показалось, что сигнал раздается из его тела.

– Ты больше не можешь спать в моей комнате. Но все в порядке, остальное останется прежним.

Температура его тела резко упала, кожа внезапно похолодела.

– Почему?

– Мама заставила меня пообещать, когда ты появился здесь, когда ты впервые начал спать в моей комнате, что это прекратится, когда мы перестанем быть детьми. Когда я стану женщиной. Тьфу. – Она закрыла лицо руками и продолжила говорить сквозь растопыренные пальцы: – Так она это называет.

Эдвард посмотрел на часы на прикроватном столике. Было 20:17. Почему этот день до сих пор не кончился?

– О чем ты говоришь? – спросил он. – Ты же знаешь, я ничего не понимаю.

– У меня начались месячные.

С тех пор как Эдвард встретил Шай, он каждый вечер прокрадывался в темноте к ее дому. Исключением была разве что поездка в Вашингтон.

– Ну и что? – спросил он, хоть и догадывался, что теперь Беса будет следить за ними. Это точка отсчета, территория, на которой начинают действовать ее правила.

– Я знаю, что ты не хочешь спать в детской. В вашем подвале есть раскладной диван. Если хочешь, спи там. Я помогу его разложить. Ты можешь поспать в моей комнате еще несколько дней, пока не приберемся в подвале.

Эдвард моргнул. Он не знал, что ответить, поэтому сказал:

– О’кей.

– Мы оба знали, что так не может продолжаться вечно.

Я не знал, подумал он.

На следующий день, в среду, после уроков Эдвард пришел в кабинет директора Арунди. Они кружили по периметру комнаты: Эдвард – с голубой лейкой, директор Арунди – с крошечными тканевыми мешочками, наполненными различными удобрениями. На мешочках не было надписей, но директор прекрасно знал, какое удобрение хранится в каждом из них. Некоторые удобрения он втирал в листья, а затем регулировал тепловые лампы, расположенные над ними, или осторожно делал углубления в почве, потом высыпал содержимое мешочка в отверстия.

Эдвард научился медленно лить воду и следить за цветом почвы, чтобы понять, насыщена ли она. Темно-коричневая почва – хороший знак, но вот если она становилась черной и появлялся налет – это значило, что он перестарался. Эдвард пытался сосредоточиться, но его руки дрожали, ведь он почти не спал. Он лежал без сна на полу комнаты Шай, пытаясь запомнить трещину в потолке и едва уловимые звуки, которые издает подруга, когда переворачивается во сне.

– Узнаешь их? Можешь назвать? – спросил директор, указывая на три горшка.

Теперь Эдвард знал, что комната заполнена не множеством различных видов растений, как он предположил в свой первый визит, а различными видами папоротников. Директор Арунди был не просто заядлым садоводом, а птеридологом. Он даже опубликовал книгу под названием «Папоротники северо-востока, включая плауновидные и хвощи», которая стояла лицом на подоконнике между двумя большими цветочными горшками.

Эдвард поставил лейку и взял со стола опрыскиватель. Пышное растение перед ним лучше всего чувствовало себя во влажной среде.

– Это крокодиловый папоротник.

– Хорошо.

Эдвард продолжил разглядывать горшки.

– Бостонский папоротник. Платицериум или олений рог. Венерин волос, адиантум. Циртомиум. – Он косился на высокое растение с кожистыми листьями. – Этот и тот, что за ним, – асплениумы.

Директор Арунди ласково кивнул:

– Держу этих красавцев со времен выпуска из университета.

– Там – пеллея круглолистная, а те, что на полке, – птерис критский и микросорум разнолистный.

– Отлично. И что у них общего, что отличает их от других растений?

– Это сосудистые растения, и они размножаются спорами.

Директор кивнул, кончики его усов поднялись вместе с уголками губ.

– Превосходная работа. Учить тебя – одно удовольствие.

Когда Эдвард закончил полив, он закинул на плечи рюкзак, собираясь уходить. Шай ждала его дома, чтобы начать обустраивать подвал. Эдвард поправлял лямки рюкзака и медленно дышал, желая, чтобы время замедлилось.

Директор Арунди отвернулся от самого старого папоротника.

– Уже четыре часа? Прежде чем ты уйдешь, Эдвард, я бы хотел поговорить с тобой еще кое о чем. Миссис Тухейн сказала мне, что ты отказался от занятий по физкультуре.

– У меня болит нога.

– Хм, да. Она рассказала мне о занятиях и о записке. Подержи-ка секунду этот горшок.

Он знает, что я толкнул девушку. Директор вручил ему горшок с сердцевидным нефролеписом и повернулся, чтобы поправить поддон. Эдвард рассматривал ярко-зеленые листья папоротника и заглядывал в его центр, в самое сердце. Если бы у растений было лицо, оно бы таилось именно там. Эдвард не мог отделаться от мысли, что растение скептично смотрит на него в ответ. Я тебя понимаю, подумал он.

– Что ты думаешь об этом? Эдвард?

Как только он услышал свое имя, то осознал, что директор говорил по крайней мере минуту. Эдвард быстро поднял голову и протянул ему папоротник.

– Прошу прощения?

– Тяжелая атлетика, – с легким раздражением повторил директор Арунди. – Ты можешь заменить занятия в спортзале на тяжелую атлетику. Это позволит тебе задействовать поврежденную ногу и дать организму немного физической нагрузки. Мне и самому там нравится больше. Нам всем иногда хочется стать чуточку сильнее, правда?

– Тяжелая атлетика? – переспросил Эдвард.

Поначалу ему трудно было подобрать верную ассоциацию: он подумал об огромных, вымазанных маслом мужчинах в бикини. Отец, как и Джон, никогда бы не стал поднимать тяжести. Эдвард посмотрел на директора, на его мягкие щеки и мягкий живот. Поднимает ли он тяжести?

Потом он вспомнил солдата, летевшего в самолете. Эдвард и Бенджамин познакомились на выходе из туалета, и солдат выглядел очень мускулистым. Он определенно поднимал тяжести, и наверняка мало кто рискнул бы с ним связаться. Должно быть, сильный коренастый Бенджамин везде чувствовал себя в безопасности. Везде, кроме того рейса. Эдвард посмотрел на свои тощие руки и костлявые запястья. Он почувствовал шрам на голени и его форму. Он попытался представить себе, каково это – быть шире, сильнее, быть в безопасности.

– У тебя есть любимый фильм? – спросила его за ужином Лейси.

– У меня? – Эдвард смотрел в свою тарелку, пытаясь придумать способ съесть ровно столько свиной отбивной, чтобы Лейси не разочаровалась. Его аппетит пропал после разговора с Шай, внутри него будто что-то тускнело, будто кто-то выключил свет.

– Ты в порядке? – спросила его Шай сегодня за обедом. – Не нужно вести себя странно из-за этого. Все хорошо. Между нами ничего не изменилось.

– Я знаю, – ответил он ей, но это было неправдой. Эдвард чувствовал себя так, будто его заставляют идти по трамплину над бассейном с акулами. С каждой минутой он становился все ближе к падению. Сегодня его последняя ночь в комнате Шай. Завтра он прыгнет к акулам.

– Конечно, у тебя, глупенький, – сказала тетя.

– А у тебя? – переспросил Эдвард, пытаясь выиграть время. У него не было любимого фильма. Эдди любил «Книгу джунглей». Видел ли Эдвард хоть один фильм после авиакатастрофы? Кажется, только «Главную больницу».

– «Стальные магнолии», – ответила Лейси.

– А у тебя какой? – обратился он к Джону.

Эдварду было комфортно вести разговор именно в таком стиле, увиливая и петляя; он проворачивал подобное с доктором Майком каждую неделю. Если кто-то задавал ему неловкий вопрос, он переадресовывал его. На этой неделе, стараясь избежать любого упоминания о Шай или о том, что он переезжает в подвал, Эдвард рассказал Майку о книге по инвестированию, которую водитель Луизы Кокс завез к ним недавно. «Этому тебя никогда не научат в школе. Прочитай книгу, а затем напиши мне конспект», – говорилось в записке. Это была уже вторая книга, которую шофер принес после слушания. Первой стала биография Тедди Рузвельта, которую Шай и Эдвард читали вместе, останавливаясь через страницу-другую, чтобы посмеяться над влюбленностью автора в бесцеремонного президента. Но теперь, когда Шай спрашивала, не пора ли им сесть за домашнюю работу, Эдвард чувствовал прилив вины, ведь он должен был работать над конспектом книги, которая оказалась настолько скучной, что он не смог продвинуться дальше первой страницы.

Доктору Майку такая затея не показалась занимательной, и Эдвард победил. Однако этот номер не всегда удавался с терапевтом: он мог подыгрывать ему, а затем задать вопрос, от которого не увернуться. Но Эдвард уверенно применял свою технику при общении с дядей и тетей. У них не было практики, а значит и шансов.

– «Бегущий по лезвию». – Джон пережевывал кусочек отбивной и слегка улыбался, как будто фильм был теплым воспоминанием. – Я пересматривал его двадцать три раза.

– Боже мой, – воскликнула Лейси. – Разве этим можно гордиться?

– Ах да. – Дядя потыкал вилкой в сторону жены. – Сколько раз ты смотрела «Стальные магнолии», Лейс?

– Это классика кинематографа, – надменным тоном ответила Лейси и снова повернулась к Эдварду. – Я подумала, что, если тебе нравятся «Звездные войны» или другой фильм, мы бы могли достать тебе постельное белье с его символикой.

Эдвард прокрутил эту фразу в голове, пытаясь найти в ней смысл.

– Постельное белье?

– Беса сказала мне, что ты будешь спать на раскладном диване в подвале. Мы могли бы обустроить это место по-особенному.

Это место. Эдвард представил себе подвал. Он уже почти добрался до края доски, акулы были совсем рядом, ветер завывал, и он возненавидел себя за страх. Он знал, что расстроен больше, чем следовало бы. Раньше он спал в одной комнате, теперь будет спать в другой. Расстояние между этими двумя помещениями не составляло и тридцати метров. Он по-прежнему будет ходить в школу с Шай. Будет слушать, как она читает книги вслух. Перемены на первый взгляд были терпимыми. Но то, что скрывалось за ними, глубоко под бурлящей водой, огорчало его.

Лейси одарила его сияющей улыбкой.

Он поднимал металлические предметы, которые миссис Тухейн велела ему поднимать, выпрямлял спину, когда она просила, и пытался расшифровать странный физкультурный язык, на котором она изъяснялась. Зал для занятий тяжелой атлетикой находился рядом со спортзалом, и Эдвард слышал, как одноклассники шаркают по блестящему полу. Мячи стучат. Раздается свист, требующий внимания.

– Будешь приседать, выполнять становую тягу и жим лежа, – сказала учительница. – Это сложные упражнения, которые задействуют сразу несколько групп мышц. Научишься жиму лежа – сможешь отталкивать противника в разы тяжелее себя. Осознай, прими свой потенциал.

– Правда? – спросил Эдвард. Он попытался представить себя поднимающим машину: лицо красное, руки дрожат от напряжения. Этот образ просто смешон.

– Правда.

– А зачем мне приседания?

– Приседания очень полезны, ты задействуешь весь организм. Хочешь, чтобы у тебя были сильные ноги? Приседай. Мечтаешь о мускулистых руках? Приседай.

Миссис Тухейн всегда вела себя напористо, но сейчас она выглядела так, будто доносила до него какую-то прописную истину. Бенджамин Стиллман, должно быть, тоже приседал. И он наверняка знал, что делать с каждым металлическим предметом в этой комнате.

Эдвард сидел на корточках с деревянной палкой за спиной, потому что миссис Тухейн считала, что он ужасно слаб и не готов к штанге, не говоря уже о настоящих тяжестях. Опускаясь на пол, он вспоминал, как Шай смотрела в окно с яростным выражением лица.

– Адлер, – сказала миссис Тухейн. – Приседания не окончены. То, что ты сейчас делаешь, называется «сидеть». Поднимайся и думай о хорошей форме!

Думай о хорошей форме, повторял про себя Эдвард и послушно выполнял упражнение.

Шай читала вслух главу из «Золотого компаса». Когда стрелки часов указали на девять вечера, Эдвард встал. Он пытался отсрочить неизбежное, сказать что-нибудь, чтобы оно не случилось вовсе, но, если Шай захочет, чтобы он ушел, он уйдет. Вот и вся правда. Он почти не слышал текста книги, и ему придется пролистать страницы позже, чтобы наверстать упущенное. Мышцы Эдварда дергались и тряслись, как сотни резинок, и он знал, что завтра тело будет болеть.

Он не смотрел на нее.

– Ладно, – произнес Эдвард. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи. Увидимся утром.

Они оба говорили слишком громко, Эдвард поднял свой рюкзак и, спотыкаясь, вышел из комнаты. Он был рад, что Бесы нигде не видно. Он прошел через парадную дверь, а затем, на полпути к дому дяди и тети, в тенистом месте, которое Шай не видела из своего окна, опустился на землю. Не он так решил, его тело просто сдалось.

Теперь у меня нет дома.

Нью-йоркская квартира, где он жил с родителями и братом, была его домом. После аварии тело привело его к дому Шай. Он спрятался там, и это место сделало его сильнее. Сон рядом с Джорданом сменился сном рядом с Шай. Так он обрел утешение. У Джона и Лейси он не чувствововал себя дома, и ему даже казалось, в доме он больше не нуждается. До этого момента. Теперь Эдвард ощущал, будто спрыгнул с доски и оказался в темной воде, окруженный голодными акулами.

Он свернулся калачиком на земле. Сентябрьская ночь была на удивление холодна. Он закрыл глаза, чтобы слиться с темной водой и темным небом. Он не помнил, чтобы раньше ему приходилось так горько плакать. Слезы превращались в океан. Волны поднимались, а потом взбивались в белую пену, и Эдвард гадал, встретится ли он с Гэри и его китами.

Только когда кто-то начал трясти его за руку, Эдвард понял, что заснул.

– О боже, Эдвард! Что с тобой? – Над ним нависло бледное, испуганное лицо тети. Затем она отвернулась и крикнула: – Джон! Джон, иди сюда! Джон!

Испугалась, подумал Эдвард.

Лейси схватила его за плечи.

– Ты можешь говорить, Эдвард? Знаешь, где находишься?

Он кивнул, хотя это движение потребовало огромных усилий. Тело словно впаяли в нечто твердое и неподвижное. Наконец он нашел в себе силы сказать:

– Да.

Вскоре появился дядя. Он тут же склонился над Эдвардом. Джон был одет в старую клетчатую пижаму.

– Что случилось?

– Понятия не имею. Посмотри на него. Может, в больницу?

– Давай сначала отнесем его в дом.

Джон приподнял Эдварда на ноги, затем обнял его одной рукой за плечи. Лейси сделала то же самое с другой стороны. Стоя на ногах, Эдвард почувствовал, что стал выше. Не разваливался ли он на части? Не уплывала ли голова прочь? Единственное, на что он надеялся, когда они втроем начали медленно идти вперед, – это то, что Шай крепко спала и не приближалась к окну своей спальни. Что она не видела, как тетя и дядя тащили то, что от него осталось, в дом.

12:22

Всем известно, что ежегодно самолеты падают, однако люди все равно продолжают летать. Они находят способы смягчить это знание: например, убеждают себя в том, что, согласно статистике, поездки на автомобиле более опасны. На пять миллионов автокатастроф приходится всего двадцать авиакрушений, а следовательно, летать безопаснее. Нормы поведения в обществе также играют немаловажную роль: авиаперелеты – вещь публичная, и в игру вступает элемент групповой сплоченности. Людям спокойнее перемещаться в компании других людей. Сидя бок о бок, плечом к плечу, они верят, что остальные ни за что в жизни не согласились бы лететь, если бы это было опасно.

Пол дрожит под ногами Криспина, когда тот медленно возвращается на свое место. Поездка в туалет и обратно заняла, наверное, минут двадцать. Ему пришлось долго сидеть на унитазе, прежде чем собраться с силами и заставить себя вернуться назад. Месяц назад я чувствовал себя прекрасно. Был самим собой. Я понятия не имею, кто этот парень, черт возьми, думает он.

Прямо перед полетом ровесник Криспина, его адвокат по имени Сэмюэлс, решивший в свои семьдесят заняться пауэрлифтингом, сообщил, что мистер Кокс оказался в ежегодном списке Forbes «Сто самых богатых людей Америки».

– Хм, – сказал Криспен в трубку.

– Поздравляю, упрямец.

– Хм, – повторил он. В действительности он осознавал одно – что ничего не чувствует. Forbes включал его в список на протяжении последних двадцати лет, и после продажи своей компании Криспин возглавлял его на протяжении десятилетия. Он каждый год с нетерпением ждал этого рейтинга. Отмечал дату в календаре и ждал заветного звонка, а получив его, улюлюкал и колотил кулаком по столу.

– Кокс, ты хорошо себя чувствуешь? Я уверен, доктора в Лос-Анджелесе быстро поставят тебя на ноги.

– Позвони Эрни и скажи, что я хочу переделать завещание, когда приеду.

– Сделаю.

– Почему я все оставляю детям? Они ненавидят меня.

– Очевидно, в Метрополитен надеются, что ты вспомнишь и о них.

– Да пошли они. – Криспин входил в совет директоров музея. Ему нравились собрания, на которые стекались все нью-йоркские шишки и прочие птицы его полета, но он почти никогда не утруждал себя тем, чтобы посмотреть на экспозиции. Метрополитен был для них с Луизой площадкой для спарринга: бывшая жена изучала в колледже историю искусств и слыла заядлой коллекционеркой. В середине девяностых она даже стала председателем совета директоров и запретила ему посещать заседания.

– У тебя есть план?

Не уверен, едва не сказал Криспин. Не уверен – фраза, которую он никогда не произносит. Неопределенность – это слабость, и он уже давно выработал четкую политику по отношению к ней.

– Я мог бы просто вывалить все на Луизу, – говорит он. – Она бы тронулась от счастья. Проклятая баба всю жизнь гоняется за моими деньгами, а я бы мог просто преподнести их ей на блюдечке.

На другом конце провода повисла пауза. Сэмюэлс был и адвокатом Луизы, и поэтому ему нужно соблюдать профессиональную осторожность.

– Как скажешь, Кокс. Я предупрежу Эрни.

Теперь, когда Криспин с благодарностью опускается на свое место и видит капли дождя, стекающие по иллюминатору, он отчего-то соотносит их со своим состоянием, утекающим в никуда. Скорбно то, что деньги не имеют смысла без привязки к нему. Это просто бело-зеленые бумажные прямоугольники, на которые Криспин разменял свою жизнь, в которые вложил всего себя. Он бы с удовольствием позлил Луизу еще, но она не нуждается в деньгах, а подачка ничуть не изменит ее повседневную жизнь. «Нельзя питаться лучше, чем ты питаешься сейчас», – как-то раз сказал один из его друзей. Что ж, они с Луизой питаются просто отменно.

Его всегда волновали собственные деньги, и Криспин прилагал все усилия к тому, чтобы зарабатывать еще больше. Цифры имели для него огромное значение вплоть до утреннего звонка адвоката. Если эта часть его ушла, то что осталось? Парнишка по другую сторону прохода стучит по клавиатуре так, будто каждый удар будет иметь значение. А может, и будет, может, и имеет.

Может.

Боль – это тяжелые мраморные шарики, перекатывающиеся внизу живота. Надо было взять детей в поход, когда они просили, засыпая, думает он.

Брюс потирает голову – нервный тик, который он отрицает, потому что в точности знает, когда тот должен начаться, а сейчас не время, – и встает.

– Хочу повидаться с вашей мамой, – говорит он сыновьям. – Ведите себя хорошо.

– Пап, нам не пять лет, – возражает Эдди.

– Передай ей спасибо за десерт, – присоединяется Джордан. – Но в нем было молоко, и я отдал его Эдди.

Брюс вздыхает, потому что во сне, который он только что видел, Эдди было пять лет. Мальчик сидел у него на коленях, на диване, а Брюс читал ему «Винни-Пуха». Эдди прислонился к груди отца, и Брюса наполнило ощущение силы – полное доверие, и отсутствие границ, и тяжесть тела его сонного сына, – вот что делало родительство действительно важным опытом.

Брюс прочел Эдди эту книгу двенадцать или тринадцать раз, от начала до конца. Знал, что все дети любят повторения, но Эдди любил их больше всех. Научившись читать, он почти каждый вечер читал про себя «Винни-Пуха» и бесчисленное количество раз пересматривал «Книгу джунглей».

– По крайней мере, у него хороший вкус, – говорила Джейн, когда Брюс беспокоился, что сын не читает других книг. – И он любит классику.

Двенадцатилетний Эдди превратился в худощавого ребенка с тонкими конечностями. Он больше не пухляк. Он не очень-то любит обниматься, а в объятиях отца чувствует себя как молодое деревце, сломленное стихией. Бить пальцами по клавишам – вот повторение, которое теперь нравится Эдди, и он больше не хочет, чтобы отец читал ему.

Брюс отодвигает занавеску первого класса и видит, что место рядом с Джейн пустует.

– Садись, – говорит она. – Я не знаю, куда он пошел.

Брюс опускается рядом с ней.

– Этот парень выглядит не слишком хорошо, – говорит он, указывая на старика, спящего через проход.

– Очевидно, он какой-то известный магнат.

– Магнат, – говорит Брюс и улыбается. – А зачем ему летать пассажирским рейсом? Будь я магнатом, у меня был бы свой самолет.

– На самом деле он обманщик и мошенник. И я уверена, эти же слова подойдут под описание моего соседа.

– Как продвигается сценарий? – как бы невзначай спрашивает Брюс. Он хочет поговорить, а не ругаться. Сидя в глубине экономкласса, он скучает по жене.

Похоже, она, как обычно, чувствует, о чем он думает.

– Прости, – снова говорит она.

Кладет руку поверх его и сжимает. Брюс ощущает ее мягкую кожу: он злится, но в то же время понимает, что любит ее. Ему потребовались годы, чтобы смириться с отсутствием логики в их отношениях. Потерянность, плюс плохое настроение, плюс ее особенная улыбка равно уколу радости в его животе. Он надеется, что мальчики тоже найдут эту несбалансированную логику в своем будущем. Брюс вспоминает выражение лица Джордана в китайском ресторане и на мгновение задается вопросом, возможно ли, что его старший сын уже нашел ее. Но затем он отгоняет эту мысль как абсурдную.

– Что? – спрашивает Джейн. – Прошу тебя, думай вслух.

– Мы должны записать Эдди в школу искусств Колберн в Лос-Анджелесе.

Джейн вскидывает брови:

– Неужели?

– Разве ты не согласна?

– Да, конечно. Я думаю, что он талантлив, и он любит пианино. Но это меняет его учебный план.

– Не совсем. Я все равно смогу следить за его успеваемостью по математике и истории.

– Джордану будет одиноко.

– Я знаю. Надо что-то придумать. Может быть, ему понравится проводить время один на один со своим отцом.

Это шутка, но они оба понимают ее и не утруждают себя улыбкой.

Джейн кладет голову ему на плечо.

– Где этот парень? – спрашивает Брюс.

– Он, наверное, выслеживает стюардессу. Кажется, он влюбился.

– Она хорошенькая? – Мужчина пытается представить себе эту женщину и вспоминает тугой пучок волос, но больше ничего.

Джейн прищуривается:

– Ты правда не заметил?

Он кивает на ее компьютер:

– Ты уже закончила?

Он слышит разочарование в собственном голосе и знает почему – ему хочется стать лучше. Стать лучшим мужем, лучшим мужчиной.

Джейн выпрямляется и смотрит на экран. Страница слов выглядит вполне похожей на сценарий.

За всю свою карьеру Вероника делала это дважды. У нее не было подобной привычки, но был удачный опыт. Она говорит Марку, чтобы тот через десять минут зашел в левую кабинку туалета, расположенную в хвосте, – самую дальнюю и скрытую от чужих глаз. Когда она видит, что он выполнил ее инструкции, Вероника зажигает знак «пристегнуть ремни», чтобы удержать как можно больше людей на своих местах. Затем она включает верхние динамики на максимальную громкость, наполняя воздух статичным жужжанием. Пассажиры смотрят на потолок, где находятся динамики. Она убирает шум и ныряет за Марком.

Пространство настолько тесное, что она и Марк сразу же прижимаются друг к другу. Дверной замок активирует освещение и вентиляцию, и они оба оказываются залиты флуоресцентным светом. Тыльная сторона коленей Марка прижата к краю унитаза. Пахнет на удивление хорошо – вентиляция делает свою работу.

– Никаких разговоров, – шепчет Вероника.

Марк обхватывает ладонями ее затылок, а его пальцы впиваются в пучок. Вероника слегка задыхается от собственного голода. Она хочет вытащить заколки из волос, но ей нужно вернуться на работу в течение шести минут, иначе ее точно хватятся, и она должна выглядеть точно так же, как когда вошла сюда.

Она поднимает юбку и опускает колготки.

Марк расстегивает ремень.

Раздается стук, но не в дверь, а снаружи, и где-то в глубине души Вероники мелькает страх: что это?

Пип-пип-пи-ип, и снова стук – или кондиционер, или свободный воздуховод, а между тем Марк прижимается к ее губам – целуется он на удивление умело, и она обхватывает его сзади, чтобы он поскорее вошел.

А потом в ее голове раздается гул, и она краснеет, как ее губная помада, и в ней растекается все, что составляет жизнь.

– Ты нужна мне, – шепчет ей Марк Лассио, и она вдыхает его слова, как воздушные поцелуи.

Джордан толкает брата локтем, затем наклоняется ближе. Отца все еще нет.

– Что? – спрашивает Эдди.

– Стюардесса первого класса и какой-то парень только что вместе зашли в туалет.

Эдди крутится на своем сиденье и смотрит в заднюю часть самолета.

– И зачем же?

Джордан чуть ли не кудахчет от смеха.

– Наверное, чтобы заняться сексом.

Эдди выглядит испуганным.

– В туалете самолета?

– Не думаю, что остальные обратили на это внимание. Она отвлекла всех этим шумом сверху, чтобы никто не смотрел.

– А почему ты смотрел?

– Я подсчитывал количество рядов в самолете и потому смотрел в ту сторону.

Эдди обдумывает это, его лицо серьезно.

– Может быть, он болен, и она пошла туда, чтобы помочь ему.

– Возможно. Хотя выглядел он вполне здоровым.

Эдди вздрагивает:

– Это отвратительно.

– Ну, я сто пудов не пойду в эту кабинку. – Джордан думает о Махире и чувствует, как в штанах становится тесно. Он опускает поднос, чтобы брат не заметил.

Джордан видит приближающегося к ним отца и представляет, как родители занимаются сексом. Эрекция мгновенно проходит.

– И все же, – говорит Эдди в своей осторожной, обдуманной манере. – Круто считать, что секс – это настолько здорово, что им хочется заниматься даже в туалете.

Криспин открывает глаза и не понимает, где находится. Вернее, он знает, что находится в самолете. Это же очевидно. Но куда он летит? Который час? За свою жизнь он совершил сотни полетов, и в иные годы он проводил в воздухе, летая на встречи, конференции или в роскошные отпуска, больше времени, чем на земле. Криспин мог бы позволить себе купить целый флот таких самолетов, если бы захотел, но он всегда отказывался летать частными рейсами. Пассажирские рейсы были одним из немногих мест, где он мог сидеть среди своих потенциальных клиентов, чтобы наблюдать, как они думают и ведут себя. Он всегда считал свое пребывание в аэропортах и самолетах бесценным исследованием рынка.

– Какой сейчас год? – спрашивает он женщину, сидящую рядом.

Она одета в белый кардиган, застегнутый до самого верха.

– Дайте мне запястье, – говорит она. – Я хочу проверить ваш пульс.

– Ни в коем случае. Ответьте на мой вопрос.

– Сейчас 2013 год.

– Я родился в 1936-м. Это значит, что мне… – Он закрывает глаза, но его мозг отказывается производить вычисления. Он подозревает, что эта женщина, возможно, его сиделка.

Она берет его за руку, как будто имеет на это право, и кладет два пальца на внутреннюю сторону его запястья. Он позволяет ей, потому что вместе со способностью к вычитанию исчезла и его физическая сила.

– Нитевидный пульс, – бормочет она себе под нос.

Он кивает или, может быть, на самом деле не кивает, но кивает мысленно, соглашается. Нитевидный. И он тоже вьется нитью. Может заползти куда угодно и выкрутиться из любой ситуации.

– Вам холодно, мистер Кокс?

Когда сосед Джейн возвращается, она изумлена: насколько разная энергетика у него и ее мужа. Кожа на лице Марка выглядит потрескавшейся и румяной, как будто он вышел на прогулку в прохладную погоду. Он ерзает и щелкает кончиком ручки то туда, то сюда. Брюс же минуту назад сидел рядом с ней спокойно. Ей пришлось заглянуть мужу в глаза, чтобы угадать его мысли, которые он никак не выражал вербально.

– Кажется, начался град, – говорит она, указывая на окно.

– Это безумие.

Она кивает и смотрит на серые облака. Не пытается ли погода предупредить ее? Поверни назад, возможно, говорит она. Напиши свою историю любви. Умерь свои амбиции, довольствуйся малым. Ты могла бы жить рядом с Лейси, она всегда мечтала об этом. Вы бы вместе растили детей.

Но оказалось, что Лейси не может иметь детей. Джейн каждый раз удивлялась тому, как она сама расстраивалась, когда у сестры случался выкидыш. Конечно, она скрывала это от Лейси, но, когда сестра беременела снова, Джейн чувствовала, как ее тело переполняет возбуждение. В их семье появится совершенно новый человек, ребенок, которого ее мальчики будут обожать. От такой перспективы у нее кружилась голова. Новый ребенок, которого можно будет любить. Но вместе с надеждой она ощущала и страх, что сестра вновь не выносит плод.

– Есть и другие способы создать семью, – однажды сказала Джейн по телефону. – Хочешь, я исследую агентства по усыновлению? А что ты думаешь о суррогатном материнстве?

Но Лейси отказывалась прекратить попытки, и Джейн, конечно же, не собиралась переезжать к сестре, чтобы посмотреть, как та покончит с собой. Кроме того, она возненавидит пригороды, вечеринки по случаю Суперкубка, странные взгляды, которые люди бросают на ее семью за их домашнее обучение и свободомыслие. Брюс отталкивал людей, появляясь без приглашения на местных собраниях, чтобы обсудить достоинства домашнего образования детей.

– Черт возьми, – говорит Марк. – Я не могу сосредоточиться.

– Это потому, что сейчас середина полета, – отвечает Джейн. – Я всегда теряю надежду именно в этот момент. Когда часть времени позади, но есть еще запас. Ты будто застреваешь.

Марк поворачивается и смотрит на нее.

– В этом есть смысл. – Он щелкает ручкой и спрашивает: – Как давно вы замужем?

Она удивленно улыбается:

– Давайте посчитаем… шестнадцать лет.

– Ничего себе! Это очень долго. И вы никогда не изменяли мужу?

Какой странный разговор, думает Джейн. Но, возможно, люди первого класса всегда более открыты друг с другом, потому что они предполагают, что у них много общего?

– Нет.

Он пораженно качает головой:

– Обалдеть.

– Вы женаты?

– Был один раз, минут на десять.

– Неудачная авантюра?

– Ха. – Он смеется странным, лающим смехом. – Да, вроде того. Слишком много порошка.

– Оу.

Джейн никогда не пробовала порошок, никогда не выходила замуж не за того человека, никогда не влюблялась в стюардессу. Она чувствует укол сожаления. Ей не хотелось бы быть этим человеком с его колючей энергией, но она хотела бы, возможно, сделать крюк-другой на своем жизненном пути, ведь она всегда действовала обдуманно.

Теперь, когда Джордан, кажется, ополчился на весь мир, она хотела бы сказать сыну что-то вроде: «Понимаю. Как-то раз я весь ноябрь провела в Сиэтле, протестуя против ВТО». Но она не может. Ее протест выражается в том, что она читает статьи из The Nation и решительно кивает в процессе. Ей кажется, что в порядке есть свои достоинства. Она и Брюс живут слаженно, размеренно. Ее самая большая амбиция – написать маленький, личный, интимный фильм.

Марк трет глаза и оглядывается, без сомнения, в поисках стюардессы.

Джейн тоже поднимает голову, пытаясь помочь ему в поисках.

ДЕКАБРЬ 2015

Эдвард рассматривал дерево, растущее перед кабинетом доктора Майка. Его серая кора была испещрена неровностями, похожими на маленькие ручейки, а ветви выглядели так, будто на них никогда не вырастут листья. Птица только присела на ветку того дерева и сразу же улетела.

– Можешь рассказать мне, что происходит? – спросил доктор Майк. – Если я узнаю, в чем проблема, то, возможно, смогу помочь.

Эдвард перестал пытаться контролировать мысли, и теперь каждая из них была маленьким сюрпризом. Он слышал, как богато украшенные часы на столе тикают, отмеряя время.

Я скучаю по Джордану больше, чем когда-либо.

– Эдвард?

– Я знаю, что они хотят, чтобы я приходил сюда два раза в неделю, – ответил он. – Но я думаю, что это пустая трата вашего времени.

– Ты упал в обморок во дворе.

– Три месяца назад. Это действительно не так уж и важно.

– Если бы на улице было холоднее, ты бы замерз насмерть. Разве это не важно?

– Я бы не умер.

– Откуда ты знаешь?

Эдвард посмотрел на ветку в надежде, что птица вернется, но воздух и дерево оставались неподвижными. Впрочем, эта пустота подходила дереву. Подходила она и Эдварду, ведь теперь он спал один, в такой же пустоте. Шай была рядом, но он проводил в одиночестве целые дни. Эдвард подумывал сказать психотерапевту, что, хотя Шай все еще его подруга, их глубокая связь, которая, как он всегда знал, подпитывала его, медленно умирала с момента потасовки в спортзале. Шай сильная, и, когда настанет время, она вырвется на свободу и обретет счастье в другом месте, а вот ему сил не хватит – он уже использовал свой второй шанс. Эдвард понимал: когда эта связь между ним и Шай оборвется, погибнет последнее, что было живо в нем.

Эдвард теперь спал в подвале дома дяди и тети, и Джон каждую ночь не смыкал глаз ровно до тех пор, пока мальчик не ложился. Он просовывал голову в дверь, чтобы убедиться, что племянник лежит под одеялом.

– Все в порядке? – интересовался Джон. Эдвард кивал и переворачивался.

Через час, убедившись, что все в доме спят, Эдвард вставал, натягивал спортивный костюм, конверсы и оранжевую куртку, если было холодно, и выходил на улицу. Он несколько раз обходил квартал, стараясь не попадаться на глаза Шай. Он пересчитывал дома, окна, звезды над головой. Ему хотелось двигаться, он обожал черноту ночного неба и плотный воздух, просачивающийся сквозь деревья. Иногда, когда цифры начинали путаться у него в голове, он шел с закрытыми глазами. Однако он никогда не позволял себе сесть или лечь, боялся, что заснет и замерзнет, тем самым соглашаясь со страхами взрослых.

В какой-то момент, когда что-то внутри него ослабевало, Эдвард возвращался в подвал, к своему раскладному дивану. В подвале не было тихо, но шумы отличались от звуков, которые он обычно слышал в комнате Шай. Вероятно, из-за того что он теперь находился в нижней части, ему казалось, что дом сдвигается и хрипит, нависая над кроватью. Сквозь закрытые окна доносился шорох сухих листьев. По крайней мере дважды за ночь раздавался громкий треск, который заставлял его подскакивать на постели и вглядываться в темноту.

Эдвард боролся с темнотой. Отчасти она была освещена уличным фонарем, свет которого проникал через высокие подвальные окна, а отчасти – лампами прилегающей к помещению ванной. Единственным плюсом обладания собственной спальней оказалось то, что ему теперь не нужно было вести себя тихо и бояться побеспокоить Шай. Не нужно было притворяться спящим.

Он мог кашлять, бить кулаком по матрасу, разговаривать сам с собой. Мог перекатываться с одной стороны кровати на другую. Мог съесть батончик мюсли в два часа ночи, потому что у него урчало в животе.

Миссис Тухейн была одержима тем, что она называла «формой», и поэтому заставляла Эдварда отодвигать правую ногу на сантиметр, чуть-чуть убирать назад бедра и вытягивать руки, пока они не выпрямлялись на сто процентов. Коренастый рыжеволосый парень, капитан футбольной команды, вошел в тренажерный зал во время сеанса. Он усмехнулся при виде Эдварда, сидевшего на корточках.

– Отлично выглядишь, Адлер, – сказал он и сделал снимок на телефон.

Миссис Тухейн отчитала парня и прогнала из зала, но Эдвард знал, что уже слишком поздно. Изображение было разослано друзьям. К концу дня игроки футбольной команды падали на корточки, когда видели Эдварда, и насмешливо пародировали его сосредоточенный вид.

Позже, когда Эдвард и Шай свернули за угол, застенчивый мальчик с волосами цвета пшеницы, завидев их, тоже опустился на корточки.

– Зачем ты это делаешь? Ты же не придурок. Ты выше этого, – сказала Шай.

Мальчик побледнел, поднялся на ноги и убежал.

Эдвард сидел на трех уроках с открытым блокнотом и ручкой, но ничего не записывал. Голоса учителей доносились будто бы издалека. Потом они с Шай шли домой из школы, и он делал вид, что между ними все нормально. Он знал, что Шай раздражена, она тоже чувствовала изменения, не только Эдварда не хватало в ее спальне, чего-то еще важного, но она не могла описать это.

Связь становится тоньше, думал он. Скоро мы не будем друзьями.

– Арунди и тебя вызывал?

– Нет. А что?

– Хм. Мои оценки стали хуже. Видимо, он собирается читать мне нотации о том, как важно напрячься, чтобы попасть в колледж.

– Нет, еще слишком рано. Это не колледж. – Эдвард слишком устал, чтобы говорить полными предложениями. – Что-то другое. Мои оценки тоже ухудшились.

– Ну, с тобой он не стал бы говорить об этом, потому что ты можешь поступить в любой колледж, даже если у тебя будут самые плохие оценки. Все, что тебе нужно сделать, – это написать о катастрофе в мотивационном письме.

Эдвард покачал головой. Ему внезапно захотелось, чтобы резко наступила ночь и чтобы он гулял, закрыв глаза, под звездами. Ему был противен дневной свет, противен этот зуд под кожей, противно было слушать, как Шай говорит о вещах, о которых ничего не знает.

Эдвард закрыл глаза на несколько шагов, а потом ему пришла в голову мысль, которая заставила его открыть их.

– Почему в школе никто не любит меня?

– О чем ты? – Шай сделала паузу. – Кое-кому ты нравишься.

– Я почти ни с кем не общаюсь.

Как это ему раньше не приходило в голову? Он прожил в этом городе два с половиной года и испытывал облегчение оттого, что большинство учеников оставили его в покое, но Эдвард никогда не задумывался почему. Он вспомнил футбольного капитана, его ужасных друзей, Маргарет, девушек с ароматным бальзамом для губ, чьи шкафчики стояли рядом с его. Кроме того, были те, кто никогда не смотрел на него, как будто из принципа, и отворачивался всякий раз, когда он приближался.

– О. – Шай скривила лицо. – Они полные идиоты, игнорируй их. Они думают, что тебе повезло. Некоторые даже завидуют.

Ему показалось, что он ослышался.

– Повезло?

Шай бросила на него косой взгляд, когда они вышли на свою улицу.

– У некоторых наших одноклассников родители сидят в тюрьме. Многие получают талоны на еду. И, знаешь, у каждого за плечами какая-то грустная история. Но прославился только ты.

Эдвард вдохнул холодный воздух.

– Кроме того, – продолжила она извиняющимся тоном, – они видят в тебе привилегированного белого мальчика, который станет богачом, получив страховые деньги.

Повезло. Эдвард прокручивал слово в голове, словно прикидывая его вес.

– Я же говорю, игнорируй их.

Он почувствовал, как внутри у него все потемнело, словно стеклышко перегоревшей лампочки. Все сказанное Шай было правдой.

Может, это я придурок.

Вечером, когда Эдвард закончил прогулку по окрестностям, он не торопился в подвал, а наворачивал круги вокруг дома. Он вспомнил насмешку на лице капитана футбольной команды и подумал: А вдруг я действительно придурок? Эти мысли требовали движения. Была, впрочем, еще одна мысль, которая преследовала Эдварда уже несколько недель и теперь дышала ему в затылок. Завтра ему исполняется пятнадцать лет. Завтра ему исполнится столько же, сколько было его брату, когда он умер. Эдвард снова и снова кружил вокруг дома. На одном из кругов он заметил гараж и направился туда, чтобы обогнуть и его.

Задний двор был вытянутым, а гараж, отделенный от дома, располагался далеко позади. Он примыкал к изгороди, за которой виднелся лес. Эдвард никогда не приближался к гаражу, не обращал на него внимания – Джон и Лейси парковались на подъездной дорожке. Эдвард не знал, для чего он использовался и что находилось внутри. Он только сейчас понял, что с тех пор, как приехал сюда, посещал одни и те же места. Кухня, гостиная, комната Шай, детская площадка, школа.

Теперь, в темноте, когда запах травы пропитал его кроссовки, он почувствовал небольшое удовлетворение оттого, что открыл для себя новое место, даже если это всего лишь гараж. Он обошел здание, потом остановился и заглянул в окна, в которых увидел только свое отражение, призрачное и серьезное. Что же дядя и тетя держали внутри, если не использовали это пространство для автомобилей?

Сбоку виднелась дверь, и он дернул за ручку, ожидая, что она заперта. Однако дверь тихо распахнулась. Когда он вошел, первые секунды темная комната казалась продолжением заднего двора. Густые живые изгороди, пласты газона, спутанные пучки нестриженой травы угольного цвета. Эдвард остановился у входа. Глаза привыкали к темноте, и он заметил фонарик. Это было дело рук Джона – в каждой комнате он хранил фонарики на случай чрезвычайной ситуации. Эдвард взял и зажег его.

В центре комнаты стоял верстак, с крючков по бокам свисали инструменты. Все выглядело слишком аккуратно, будто никто этим не пользовался. Что же тогда строит дядя? Он попытался представить себе, как Джон шлифует старый стол, но это было бессмысленно. Подойдя ближе, он увидел стопку ноутбуков и улыбнулся. Конечно, верстак стоит здесь не просто так, на нем собирают и разбирают компьютеры. Он никогда не видел своего дядю рядом с гаражом, но Джон рано вставал и, должно быть, приходил сюда до того, как Эдвард и Лейси просыпались.

В углу стояло бледно-зеленое кресло – такие обычно предпочитают покупать пожилые дамы. Рядом с ним виднелся книжный шкаф. Эдвард направил фонарик на полки и увидел, что они заставлены полным собранием сочинений только двух авторов: Зейна Грея и Луиса Ламура. Эдвард дважды проверил, есть ли среди них другие авторы. Джон приходит сюда читать вестерны? По какой-то причине Эдвард был уверен, что гараж принадлежит Джону, а не Лейси. А Лейси принадлежал дом, Эдвард чувствовал это нутром. Должно быть, именно здесь Джон хранил все, что не вписывалось в интерьер Лейси.

Эдвард опустился в зеленое кресло, чтобы посмотреть на мир с точки зрения Джона. Он был рад, что зашел сюда, рад, что нашел хоть какое-то развлечение, чтобы оттянуть возвращение в подвал. Он хотел бы отложить сегодняшний сон, а значит, и пробуждение в пятнадцатилетнем теле. Рядом с креслом стоял круглый стол, на нем высилась стопка разноцветных папок. У его ног лежали две большие армейские сумки. Эдвард сдвинул одну ногой, и она легко переместилась. Он посветил фонариком и увидел, что оба рюкзака заперты на замочки.

Он положил верхнюю папку на колени и открыл ее. Там лежал лист бумаги, исписанный аккуратным почерком Джона, который Эдвард узнал, потому что каждый день видел список покупок на кухонном столе: хорошие яблоки, грудки индейки, соевое молоко, миндаль в шоколаде. Но перед Эдвардом был не список покупок, это список имен, и рядом с каждым именем стояли цифра и буква: 34B, 12A, 27C. Только пять имен не имели сопроводительных номеров.

Подушечки пальцев Эдварда начало покалывать.

Он знал без счета – там ровно 191 имя. Список пассажиров. У пяти имен номеров не было – это два пилота и три бортпроводника. Эдвард просмотрел список в поисках своего имени. Его там не было, но имена его брата, отца и матери были выведены аккуратным почерком Джона. Номер ряда его матери отличался от остальных членов семьи Адлеров. Тебе следовало бы сесть с нами, подумал Эдвард.

Под списком виднелись и другие документы, и некоторые из них выглядели иначе. Он не поднимал верхнюю страницу, не смотрел дальше. Он сидел с открытой папкой на коленях, сжимая в руке фонарик. Эдвард вспомнил, как перед слушанием сидел рядом с дядей. Значит, ты все еще собираешь информацию.

Эдвард положил папку на стол. Его тело, как и мозг, знало, что он не сможет сделать это в одиночку. Он положил фонарик на место и побежал через задний двор в направлении знакомого дома.

Эдвард бросал в окно Шай камешки – самые мелкие, какие только попадались, чтобы не разбудить Бесу и не разбить стекло, – пока та не появилась в окне с растрепанными волосами.

– Что такое? – спросила она, открыв окно. Ее голос был едва слышен, она тоже не хотела будить Бесу. – Ты в порядке?

– Я хочу тебе кое-что показать, – ответил он и почувствовал облегчение, когда ее лицо загорелось интересом.

– Кстати, – сказала она. – С днем рождения!

– Оу. – Он посмотрел вверх, разглядывая звезды, выбитые на черном полотне небосвода. – Уже за полночь?

Она кивнула, и он догадался: Шай понимает, что этот день рождения другой, более сложный. Через две минуты она уже спустилась вниз, одетая в спортивный костюм, и Эдвард повел ее в гараж. Он чувствовал себя нелепым, измученным и окрыленным одновременно, когда Шай, засыпала его вопросами:

– Что заставило тебя заглянуть в гараж? Почему ты не спал? Если ты собирался на прогулку, то почему не позвал меня? Я бы точно пошла…

В гараже он направил фонарик на стул, затем на книжный шкаф, стопки папок и запертые сумки. Он сел в кресло, а Шай устроилась на маленькой подставке для ног.

Эдвард указал на верхнюю папку, и Шай положила ее на колени. Она посмотрела вниз, а потом – снова на Эдварда.

– Что? – спросил он. – Давай, открывай ее.

– Нет. – Она произнесла это слово медленно, будто бы удивленно.

– Нет?

– Я не открою ее, пока ты мне кое-что не пообещаешь. – Она выпрямилась. – Ты должен пообещать, что перестанешь вести себя странно. С этого момента ты снова должен стать нормальным. Перестать быть таким холодным и отдаленным. – Она замолчала и тихо прибавила: – Я больше не могу этого выносить.

Эдвард удивленно посмотрел ей в глаза. И они показались незнакомыми, ведь он давно не смотрел на нее так. Он отвел взгляд, внутри началась борьба. В этот момент Эдвард понял, что все это время дело было в нем, а не в ней. Когда Шай сказала, что между ними все нормально, она не шутила. Он убедил себя, что между ними что-то испортилось, хотя на самом деле испортился он сам. Щеки Эдварда пылали. Он собственноручно едва не разрушил самую важную часть своей жизни.

– Прости, – сказал он. – Я обещаю.

– Хорошо, – кивнула она. – Я скучала по тебе, чудак. – Шай открыла папку и просмотрела список пассажиров. – Это то, о чем я думаю?

Он прижал руки к горячим щекам.

– Тебя здесь нет. Какое у тебя было место?

– 31А.

Закончив читать, она отодвинула верхнюю страницу и показала фотографию блондинки. Женщина слегка наклонялась вперед, улыбаясь в камеру, словно пыталась угодить тому, кто за ней стоит. Это не та фотография, которую Эдвард видел на школьной парковке, но он все равно ее узнал.

– Это девушка Гэри.

– О, – выдохнула Шай. – Бедная Линда.

Далее шла фотография неулыбчивого Бенджамина Стиллмана, одетого в военную форму, но Эдвард молчал. Он никогда не упоминал о солдате при Шай и понятия не имел, как объяснить ей, кто такой Бенджамин. Разве он мог сказать кому-то, что видел его всего пару минут, но с тех пор мечтает стать таким же сильным? Это же звучит глупо, даже безумно.

На следующих фотографиях была изображена его семья. Мать. Отец. Джордан в той же куртке, что сейчас на Эдварде. Далее шла фотография крупной женщины с колокольчиками на юбке. Она выглядела так, будто танцевала, – ее руки были приподняты. Фотографии казались настолько непосредственными, особенно фотографии семьи, что Эдвард почувствовал легкое головокружение. Стало легче, когда появились другие пассажиры. Многие люди показались ему смутно знакомыми, но он не мог их вспомнить. Может быть, он проходил мимо них в самолете. Может быть, они вместе стояли в очереди в туалет. Его взгляд упал на богатого парня с прилизанными волосами, которого он узнал. Мужчина широко улыбался, но выглядел немного сердитым или злым, как будто собирался рассказать фотографу, что с ним или с ней не так.

Шай перевернула фотографию. Оказывается, на заднике были заметки. Этого мужчину звали Марк Лассио. Там также был указан возраст. Список имен живых родственников – в его случае всего один, брат по имени Джакс Лассио, живущий во Флориде.

В папке было больше сотни фотографий, включая два официальных снимка пилотов: один улыбался под черными с проседью усами; другой, более молодой, выглядел мрачным, но привлекательным. Эдвард почувствовал, как самолет, живущий внутри него, заполняется людьми и занимает все пространство. Его руки – это крылья. Его торс – тело самолета. Пассажиры входили в салон один за другим.

Когда все фотографии были просмотрены, Шай закрыла папку. Они сидели в тишине и полумраке, а потом она сказала:

– Держу пари, Джон начал собирать это после того, как вы вернулись из Вашингтона.

– Что? – Рука Эдварда лежала на папке. В ней было так много всего, и он так погрузился в информацию, что не понял Шай.

– Именно тогда они с Лейси перестали спать вместе, так что все сходится.

Эдвард посмотрел на нее:

– О чем ты говоришь?

– Разве ты не заметил, что Джон спит на кровати в детской?

Эдвард представил себе детскую комнату, заставленную коробками.

– Нет… Я никогда не поднимаюсь на второй этаж. Откуда ты знаешь, где он спит?

Шай подняла волосы и собрала их в пучок с поразительной быстротой и точностью. Эдвард уже не в первый раз замечал, что у нее появилась грудь, очертания которой были видны сквозь толстовку. Он покраснел и опустил глаза.

– Лейси рассказала маме. Сначала она сказала, что это из-за ссоры, но потом, что это из-за того, что Джон храпит. Но, кажется, дело не в этом, потому что моя мама говорит, что со снотворными таблетками, которые принимает Лейси, она попросту не может его слышать.

Эдвард обвел глазами темную комнату. Он думал, что обнаружил место, в котором его дядя читает романы и изучает материнские платы, но, кажется, теперь нужно провести более тщательное расследование. Тени тянулись к нему, раздутые тайнами.

– Лейси принимает снотворное?

– В лошадиных дозах. Доктор дал их ей после катастрофы. Мама беспокоится, что они слишком сильные. – Шай заметила выражение его лица и успокаивающе улыбнулась. – Не волнуйся. Я знаю, что ты ничего не замечаешь. С этого момента я буду больше помогать тебе.

Неделей ранее один из одноклассников принес кексы на урок французского языка, чтобы отпраздновать предстоящий декретный отпуск учительницы, и Эдвард был сбит с толку, потому что не заметил гигантского живота преподавательницы и не услышал никаких разговоров о ее предстоящем отъезде. Когда новость дошла до него, он, сидя с куском кекса в руке, дивился, как мог пропустить что-то настолько очевидное.

– Лейси всегда рано ложится спать, – сказал он, пытаясь наверстать упущенное.

Шай кивнула:

– Она принимает таблетку сразу после ужина.

Эдвард прижал ладонь к папке, в которой томились имена, лица и номера телефонов, собранные дядей. Люди, которых любили. И тут Эдвард представил лица тех, кто не любил его в школе. Сколько всего он потерял? Он внезапно испытал симпатию к исследовательской жилке дяди и его страсти делать заметки.

– Если тебе от этого легче, – сказала Шай, – ты замечаешь то, чего не замечаю я. Думаю, тебя как-то сюда потянуло. Ты чувствовал, что происходит что-то важное.

Эдвард покачал головой, отрицая эту мысль, но в то же время радуясь тому, что Шай все еще способна найти в нем что-то волшебное.

– Лейси, должно быть, расстроена тем, что Джон всем этим занимается. – Шай ткнула в ближайшую к ней сумку. – Как ты думаешь, что в них? Должно быть, это связано с рейсом.

Эдварду это и в голову не приходило. Он с подозрением посмотрел на огромные сумки.

– Мы должны их открыть. Есть и другие папки. Но давай подождем до завтра. Ты выглядишь уставшей. Спешить некуда.

На следующий день, придя на кухню, Эдвард обнаружил воздушный шар, который Лейси привязала к его стулу, и постарался придать себе как можно более праздничный вид.

– Эй, здоровяк, – добродушно сказал дядя. – Уже пятнадцать, ничего себе! Вы, дети, растете с невероятной скоростью!

Эдвард натянул на лицо улыбку. Собирались ли дядя и тетя упомянуть, что Джордану тоже было пятнадцать? Скорее всего, нет, тогда интересно, они забыли или попросту не знают, что сказать.

– Я понимаю, ты ненавидишь свой день рождения, но постарайся смириться с этим ради Джона и Лейси, – проинструктировала его Шай ночью.

Эдвард кивнул. Несмотря на беспокойство, которое доставлял этот конкретный день рождения, его моральный дух поддерживался возобновившейся с Шай связью. Он был благодарен судьбе за то, что папка в гараже заставила его обратиться к подруге и, следовательно, не дала разрушить собственную жизнь. Сегодня утром Шай посмотрела на него и сказала с явным облегчением:

– Ты снова ведешь себя нормально.

Эдвард накручивал спагетти на вилку и пытался незаметно наблюдать за тетей и дядей. Рядом сидела Шай и, кажется, делала то же самое. Утром Эдвард проверил односпальную кровать в детской и понял, что Джон действительно там спал. Его пижама была сложена на стуле, а простыни смяты. Однако Лейси, похоже, не испытывала неприязни к мужу. Она передала Джону миску со спагетти и улыбнулась, когда он отпустил глупую шутку о том, что пятнадцать – это скорость, с которой его первый компьютер обрабатывал данные.

Эдвард давно не чувствовал, как между дядей и тетей наэлектризовывается воздух и как Лейси цепляется за мужа, нуждаясь в нем. Она стала более уравновешенной и более отстраненной. Версия Шай о разладе между супругами обвиняла во всем Джона и его жуткое хобби – сбор информации о полете, – но Эдварду внезапно стало интересно, не кроется ли причина в Лейси. Быть может, перемены, произошедшие с тетей, нарушили баланс между ними?

– Как вы познакомились? – спросила Шай.

– Мы? – Лейси выглядела удивленной. – О боже. Мы встретились в итальянском ресторане в Верхнем Ист-Сайде. У нас был общий друг, и он нас познакомил. Потом мы устроили общий ужин и сели рядом друг с другом.

– Шел снег, – прибавил Джон.

– Шел снег. После этого мы очень быстро поженились. – Лейси улыбалась. – Твоя мама сказала мне, что я сумасшедшая, но мы с Джоном были готовы на этот шаг.

Шай прищурилась, глядя на Эдварда, и он услышал ее мысли: шел снег. Лейси улыбнулась. Я думаю, они все еще любят друг друга. Но Эдвард не был убежден. Он вспомнил, как его родители иногда начинали ссориться посреди того, что считается нормальным разговором. Жилка на отцовском лбу пульсировала, а мамин голос поднимался выше. Эдвард и его брат смотрели друг на друга с удивлением, как бы спрашивая: ты это предвидел? Если он не мог понять закономерности брака своих родителей, то какие шансы с тетей и дядей? Но он теперь ровесник Джордана, а брат бы точно все выспросил.

– Почему ты спишь в детской? – спросил он у Джона.

Этот вопрос заставил всех замереть. Лейси прижала салфетку ко рту. Эдвард отметил паузу с проблеском удовлетворения.

Щеки Джона побагровели.

– Я сплю там, когда мой храп беспокоит Лейси.

Лейси зажала салфетку в кулаке.

– А почему ты спрашиваешь? – Она попыталась спрятать тревожные нотки в голосе.

– Наверное, хотел узнать, все ли в порядке.

Это замечание снова выпустило из комнаты весь воздух, и в тишине Эдвард понял, что все не в порядке. Лейси и Джон переглянулись.

Шай прочистила горло и сказала:

– Я читала о носовых повязках, которые, по-видимому, помогают при храпе. Я думаю, их можно купить в аптеке.

– Спасибо, Шай, – сказал Джон. – Я позабочусь об этом.

– Какая разница, где спать. – Лейси бросила взгляд на Эдварда, и он вспомнил, что говорил нечто подобное в первые месяцы своего пребывания здесь, когда она была недовольна тем, что племянник ночевал в доме Шай.

– А теперь торт, – вмешался Джон, словно отдавая приказ.

Они пели «С Днем рожденья», пока дядя нес многослойный торт и аккуратно ставил его перед Эдвардом.

– Загадай желание, – сказал Джон.

Желания опасны, бессмысленны, и отчасти поэтому Эдвард ненавидел свой день рождения. Он хотел бы спросить дядю, помогает ли ему то, что он собирает в гараже, но чувствовал, что сам должен найти ответ. Он делает это, чтобы защитить меня? Это работает?

Когда Шай хвалила торт, Лейси сказала:

– Рецепт моей бабушки, этот торт Эдвард любит с детства.

– Да, – кивнул Эдвард, но правда в том, что она перепутала его с Джорданом. Это был любимый торт Джордана, и мама делала его для Джордана на его дни рождения. Любимым десертом Эдварда – тем, что он ел на дни рождения, пока были живы его родители, – был торт-мороженое. Но Лейси так радовалась своей хорошей памяти, что он не решился сказать ей правду. Эдвард положил в рот кусочек любимого лакомства брата. Он ел его и в свой тринадцатый и четырнадцатый день рождения. И в шестнадцатый тоже будет, по-видимому.

Джон зевнул и встал.

– Что ты делаешь? – с неодобрением спросила Лейси.

Джон удивленно огляделся вокруг.

– Извините, – сказал он и снова сел. – Это было невежливо. Я не хотел вас торопить.

– Ты устал, – заметил Эдвард.

Эдвард и Шай вернулись в гараж в полночь, в безопасное время: все взрослые уже больше часа лежали в постели.

Шай постучала кроссовкой по одной из сумок.

– По моим прикидкам, каждая из них весит около пяти килограммов. Они не такие тяжелые, как кажутся. И все, что в них находится, упаковано в какую-то бумагу. Они сминаются.

– Это может быть просто летняя одежда или вещи для благотворительности.

– Тогда они не стали бы запирать сумки. Никто так не делает. В них должно быть что-то важное.

Они заняли свои места: теперь Эдвард уселся на скамейке для ног, Шай – в кресле. Их план состоял в том, чтобы закончить просмотр папок сегодня вечером – Шай хотела сделать заметки – а завтра заняться сумками. Одна папка содержала страницы с информацией о самолете Airbus A321. Были схемы самолета, технические данные о размерах крыла, объеме двигателей и запасе топлива. Статистика по самолетам этой модели. Имелись и фотографии подбрюшья аэробуса, фотографии судна сверху, фотография судна в воздухе. И фотографии с места крушения. Эдвард не мог заставить себя сфокусироваться на них. Он протянул их Шай, и она положила их обратно в папку.

В другой папке хранились распечатки упоминаний в социальных сетях об Эдварде или полете. Первая половина – выборки из группы Facebook под названием Miracle Boy, аватар которой – единственная фотография Эдварда в больнице. У него повязка на голове, и он смотрит в сторону. Эдвард с трудом узнал себя в этом образе. Большинство постов представляли собой ссылки на новостные статьи о полете, но были и посты, написанные в Twitter под его именем. Мне страшно. Мне одиноко. Я скучаю по маме. Я не знаю, почему я здесь. Может быть, Бог и спас меня, но я всего лишь ребенок.

– Кто мог это написать? – прошептал Эдвард. – С чего они взяли, что это нормально?

– Я видела их в самом начале, – сказала Шай. – В интернете. Я еще не знала тебя и подумала, что ты пишешь эти посты из больницы.

– Я едва мог дышать, – сказал он. – Как я мог создать учетную запись в Twitter?

А может, так оно и было? – подумала какая-то часть его. Его мозг стал ненадежен, и ни один факт не укоренился в нем достаточно прочно. Эдвард представил себя лежащим на больничной койке, с ногой в гипсе, изливающим свои чувства на айпаде.

Шай будто приготовилась к молитве, держа фонарик в сложенных ладонях. Она помотала головой и прошептала:

– Мы уже все обсудили. Нам пора идти.

Прежде чем выйти из гаража, они перечитали список пассажиров – оба старались запомнить имена – и проверили, нет ли новых фотографий в первой папке. Со вчерашнего дня Джон добавил еще одну: на ней была изображена рыжеволосая женщина в белом халате со стетоскопом на шее. Судя по взгляду, ее сфотографировали в неудобное время. На обороте было написано имя: доктор Нэнси Луис. Контактные данные: родители, живущие в Коннектикуте.

Эдвард узнал ее. Воспоминание, связанное со многим другим, сжало его горло.

– Ты знал ее? – спросила Шай.

На следующее утро после урока математики к нему подошла Маргарет.

– Я все переживаю, – сказала она. – Хотела спросить… У тебя ведь не было неприятностей из-за того, что ты меня толкнул?

Эдвард посмотрел на нее сверху вниз. Он вырос на три дюйма за последние шесть месяцев и постоянно удивлялся, когда видел макушки своих одноклассников, идя по коридорам.

– Нет, – ответил он. – Мне очень жаль. Я случайно. Я немного испугался, поэтому я больше не хожу с вами на физру.

Затем он вздохнул, завидев капитана футбольной команды. Тот тоже заметил Эдварда и показал ему все свои зубы – видимо, это была улыбка – а затем поднял руку для обязательного «дай пять». Эдвард поднял руку и хлопнул капитана по ладони. Когда он снова повернулся к Маргарет, она смотрела на него с отвращением.

– Он мне не друг, – попытался оправдаться Эдвард.

– Сколько углубленных занятий ты планируешь взять в выпускных классах?

– Понятия не имею. – Он удивленно посмотрел на нее. – Ты уже определилась?

– Семь.

– Вау! – Эдвард не знал, что у них был такой широкий выбор. Он жалел о том, что толкнул ее на уроке физкультуры, и жалел, что сейчас вел этот запутанный разговор. Он почувствовал пот на затылке.

– Твоим рейсом летело одиннадцать азиатов. – Маргарет сказала это более тихим голосом. – Один из них жил в том же городе, что и моя тетя.

Ее слова проникли прямо внутрь Эдварда, туда, где теперь был отпечатан список пассажиров, имена одиннадцати из которых, как он предположил по их написанию, были азиатскими. Маргарет только что дала ему подтверждение, которое казалось кусочком головоломки, вставшим на место, и он был благодарен. Он понял, что она обратилась к нему, потому что это ее волнует.

– Я знаю их имена, – так же тихо сказал он.

На секунду ему показалось, что Маргарет потребует, чтобы он назвал их, но она кивнула и, явно удовлетворенная, ушла.

12:44

Рейс 2977 летит по небу, оставляя за собой белый реактивный след, как и другие рейсы. Когда-то люди привязывали к рукам металлические крылья, создавая орнитоптеры, затем появились планеры, воздушные шары, деревянные высокопланы, дирижабли и многое другое. Но все пассажиры этого рейса родились в эпоху пассажирских авиаперевозок, и поэтому каждый из них воспринимает способность самолета парить в воздухе как нечто должное.

Вернувшись из уборной, Бенджамин не спешит садиться на место. Мысль о том, что ему придется провести несколько часов скрючившись в кресле, кажется невыносимой, поэтому он стоит в задней части самолета, в стороне от прохода, и смотрит в иллюминатор, разглядывая струйки воды, стекающие по стеклу. Постепенно струйки становятся тоньше – дождь прекращается прямо у него на глазах. Небо, словно сделав вдох, светлеет.

Он чувствует, как что-то внутри него меняется вслед за изменением неба, и Бенджамин впервые задумывается о том, какая жизнь ждет его там, на земле. Лолли встретит его в аэропорту. Может быть, этого достаточно.

Бенджамин не жил с бабушкой с двенадцати лет. Возможно, теперь он сможет сосредоточиться на том, чтобы отблагодарить ее. Даже если он не заслуживал спасения – Лолли спасла его, когда ему было четыре года. Она кормила, одевала и купала его. Читала сказки. Кричала на него, когда он огрызался или отказывался говорить.

Когда ему было одиннадцать, он узнал, что Лолли выхлопотала для него стипендию для поступления в военную школу. Маленький Бенджамин замолчал, чтобы наказать бабушку и не расплакаться. Кажется, тогда его молчание оскорбило ее сильнее всего. Она кричала на него днем и ночью: «Открой рот, дитя! Не смей увиливать! Если ты хочешь чего-то добиться в этой жизни, ты должен говорить! Я делаю тебе одолжение! Я вытащу тебя отсюда!»

Может быть, он сможет посвятить себя служению этой старой леди. Он будет часами сидеть за письменным столом, набирая в армию новых ворчунов и заполняя бумаги, а потом тратить деньги и свободное время на Лолли. Они будут ходить в кино. Бабушке нравится собирать пазлы – она всегда раскладывает их на кухонном столе; он будет покупать ей новую коробку каждую неделю, чтобы ей не приходилось собирать заново неполные наборы, которые она купила на распродаже. Они поедут к океану – он находится совсем недалеко, в нескольких милях от ее дома, но никто из их квартала никогда не ездит к нему, будто бы его не существует вовсе.

Один из мальчиков, сидевших по другую сторону прохода, подходит к нему и останавливается.

– Вы стоите в очереди? – спрашивает он.

Бенджамин качает головой.

– О, – говорит мальчик и засовывает руки в карманы джинсов. – Можно спросить: вы служите в армии?

Этому тощему парнишке с беспокойным выражением лица и копной темных волос, наверное, столько же лет, сколько было Бенджамину, когда его отправили в военный интернат. В этом возрасте он ни черта не понимал. Мальчики постарше насмехались над ним, но Бенджамин, хоть и осознавал всю подлость их поведения, не видел смысла в таких оскорблениях. Они издевались над ним, но почему? К счастью, за время рождественских каникул он здорово вымахал и окреп, так что его оставили в покое.

Бенджамин никогда не понимал тонкостей человеческого общения. Академические тесты давались ему хорошо, но он оставался глупым в социальном плане. Будь он смышленее, выбрал бы карьеру офицера и нашел способ попасть в Вест-Пойнт, военную академию. Туда в основном поступали белые, хотя армия всегда высматривала цветных кандидатов, чтобы разбавить контингент. Но Бенджамин никогда не протягивал руку для рукопожатия и даже не знал, какую именно руку нужно протянуть. Всю среднюю школу он держал рот на замке, а потом его попросту отправили на базовую военную подготовку. Неудивительно, что он так запутался в мыслях, что понятия не имел, кто он и чего хочет.

Он представляет себе Гэвина и чувствует глубокую боль.

– Я ухожу из армии, – отвечает он, и печаль внутри него превращается в недоверие. Бенджамин повторяет это снова, но уже громче. Он хочет услышать, как эти слова звучат в воздухе. – Я ухожу из армии. Еду домой.

Мальчик кивает, как будто это имеет смысл. Есть ли в этом смысл? Как это может иметь смысл? Вне армии у него нет ничего: ни опыта, ни работы. Он умеет виртуозно справляться с крупнокалиберной винтовкой – лучше, чем кто-либо другой, безупречно марширует в строю и может пересечь лес с рюкзаком в тридцать пять килограммов за спиной, не издав ни звука. Применимы ли эти навыки в гражданской жизни?

– Наверное, очень тяжело знать, что ты в любой момент можешь умереть, – говорит мальчик.

– Это и правда тяжело, – кивает Бенджамин, понимая, что и об этом он тоже еще не думал.

Солдат рассматривает мальчика. Когда-то он и сам был таким.

– Ты учишься в школе?

– Вроде того. Отец учит нас с братом на дому.

Бенджамин улыбается так слабо, что никто другой не опознал бы на его лице улыбку.

– Как тебя зовут?

– Эдди.

– А я Бенджамин.

– Мне нужно… – Мальчик показывает на дверь туалета. – Было приятно познакомиться. Сэр. – Он добавляет последнее слово как запоздалую мысль.

Линда высматривает невзрачную стюардессу, идущую по проходу с мусорным мешком. Поторопись, думает она. Пожалуйста, поторопись. Вонючая нетронутая еда на подносе ее мучает, и ей хочется, чтобы она поскорее исчезла. Хочется, чтобы исчезло и серое небо, а его место заняло голубое. Хочется, чтобы исчезла массивная туша Флориды. Хочется покинуть этот самолет.

Она представляет, как выйдет навстречу Гэри и как увидит его среди незнакомцев с букетом в руках – момент, достойный романтического фильма. Линда выйдет из самолета красивой, сияющей и отдохнувшей, и глаза ее бойфренда загорятся, когда он увидит ее.

Линда смотрит вниз. Ее одежда, такая свежая, когда она надевала ее, теперь выглядит грязной и сероватой. Руки потрескались от сухого воздуха. Ее волосы – она поднимает руку, чтобы прикоснуться к ним, – явно не в лучшем виде. Она представляет, как глаза Гэри расширяются от ужаса. Цветы увядают.

– Как ты думаешь, чем она зарабатывает на жизнь? – обращается к ней Флорида.

– Кто?

Флорида указывает на спящую женщину справа от Линды, которая все еще закутана в синий шарф.

– Я завидую людям, которые могут так спать, – говорит Флорида. – Сколько себя помню, у меня всегда была бессонница.

– Она, должно быть, очень устала, – замечает Линда. – Может, она работает на двух работах и почти не отдыхает.

Флорида прищуривается, будто проводя какие-то вычисления.

– Нет. У нее дорогие туфли. Думаю, она просто переутомилась, пытаясь удовлетворить нескольких парней. Вести скрытную жизнь очень трудно, не говоря уже о том, чтобы столько заниматься сексом.

Линда смеется, ее смех похож на икоту.

– Милая, – говорит Флорида.

– Что?

– Тебе надо больше смеяться. Какой чудесный звук.

– Ш-ш-ш, вы ее разбудите.

Марк ненавидит отходосы: от наркотиков, от спартанской гонки, от шестнадцати часов непрерывного отслеживания механизмов рынка. Именно из-за этого он в прошлом году окончательно бросил порошок. Головная боль, ощущение, что под кожей что-то царапает, сухость в глазах, вялость мозга – симптомы, нагонявшие его после каждого трипа, стали невыносимыми. Он любил кайфовать и не имел проблем с доступом к наркотикам: дилером был один из помощников в его офисе, популярный парень с блестящим будущим. Под действием порошка Марк работал просто великолепно; и он каждый день видел коллег, которые, нюхнув порошка, превращались в неадекватных торчков. Они потирали носы, прятали от света расширенные зрачки и говорили так быстро, что им приходилось повторять свои фразы по нескольку раз, чтобы их поняли. Марк же гордился тем, что никто не мог угадать, когда он был под кайфом. Ну, разве что брат, но Джакс – исключение, к тому же они редко виделись. Марк старался не думать о нем: мысли о Джаксе иногда настигали его, однако посткокаиновую жизнь Марк строил так, чтобы избегать этих мыслей любой ценой.

Марк, пристегнутый к креслу, чувствует, что проклятые мысли уже близко. Очень вовремя. Он окрылен, тело все еще возбуждено. Черт возьми, неужели все это случилось? Он должен либо поддерживать себя в этом состоянии, либо вырубиться, чтобы успокоить сознание. Однако у Марка с собой нет наркотиков, способных вызвать такое затмение, и поэтому единственное, что остается, – держаться изо всех сил.

Он оглядывается по сторонам.

– С вами все в порядке? – Соседка смотрит на него с материнской заботой.

Господи, думает он. Нет. Просто нет. Даже не начинай.

Марк встает. Он хотел бы снова поболтать с Криспином, но глаза старика закрыты, а кожа выглядит прозрачной. Вены просвечивают сквозь кожу, похожую на бумагу. Марк вздрагивает. Болезнь, старость, упадок сил – это недопустимо.

Он находит Веронику на кухне, рядом с кабиной пилотов. Он замечает из-за обострившегося восприятия, что окружен дверями: массивный вход в самолет находится в шести шагах позади него, дверь кабины – слева, а туалет первого класса – прямо за спиной.

– Привет, – произносит Марк, как он надеется, очаровательным голосом. Он пытается изобразить столь же очаровательную улыбку, но все усилия кажутся ему только попытками попасть в мишень. А попасть в нее трудно. Есть восьмидесятипроцентная вероятность, что он промахнулся в обоих случаях.

Вероника сидит на корточках в углу, складывая в контейнер что-то напоминающее полиэтиленовые квадратики. Когда она слышит голос Марка, встает и поворачивается одним движением, и от ее грации у него перехватывает дыхание.

Его мать часто таскала его и Джакса на балет, когда они были мальчиками, и, хотя Марк жаловался на скуку, ему втайне нравилось наблюдать за разворачивающейся перед ним красотой. Балерина делает пируэт. Прыжок, который закончится в объятиях другого танцора. Именно это очарование, это волшебство Вероника привнесла в маленькую кухню самолета, летящего на высоте 9 километров.

– Я благодарен тебе, – говорит он, а потом в ужасе думает: Я благодарен тебе? Господи, ну ты и идиот.

– Что ты сказал? – Она выглядит искренне смущенной.

Своим замедленным, сверхдетализированным зрением Марк замечает холод на ее лице, когда она поворачивается к нему, – ей явно хочется уверенно отмахнуться от него – но холод уступает место замешательству и уязвимости.

Марк замечает еще одну возможность. Возможности окружают его, и он умеет их видеть.

– Тебе надо работать, – говорит он. – Понимаю. И обещаю, что больше не побеспокою тебя. Я просто хочу пригласить тебя на ужин завтра вечером. В Лос-Анджелесе.

Она смотрит на него – ее красная помада идеальна, ее глаза божественны.

– Пожалуйста, скажи «да», – просит он. – Только одно свидание.

Она отвечает не сразу. Вероника – мастер пауз, а Марк ждет ее ответа с непривычным для него терпением.

– Да, – наконец говорит она. – Только одно свидание.

Джордан смотрит в раскрытую книгу, пытаясь сосредоточиться. Отец и брат ломают головы над судоку и то и дело машут бумагой перед его носом. Он не хочет участвовать в этих глупостях и знает, что отец не будет мешать ему читать. За это Джордан не переживает, тем более он выбрал хорошую книгу, «Молитву об Оуэне Мини», только вот никак не может на ней сосредоточиться. Мысли так и норовят умчаться в Лос-Анджелес.

Джордан, в отличие от Эдди, был не против переезда. Его младший брат плакал и умолял родителей остаться в Нью-Йорке.

– Здесь наш дом, – говорил он. – Мы не можем там жить. В Лос-Анджелесе землетрясения. Все ездят на машинах. Нам придется пользоваться солнцезащитным кремом.

Родители обещали подарить Эдди пианино и заставить новый дом книгами, но мальчик перестал спорить только тогда, когда большая часть его вещей оказалась в коробках.

Мысль о солнце, пляже и девушках в бикини кажется Джордану прекрасной, хотя ему трудно осознать правила нового места: неужели подростки его возраста действительно каждые выходные, захватив полотенца и ланчбоксы, отправляются на берег океана? Там все живут в домах с газонами. На углу не будет гастронома. Не будет Махиры. Джордан осознает: когда он целовал ее в последний раз, он надеялся, что новая Махира волшебным образом появится в Лос-Анджелесе и это будет повторяться на каждом шагу в его будущем.

Он в четвертый раз перечитывает одну и ту же фразу. Но новые губы будут не ее губами. Как это раньше не приходило ему в голову? Он не хочет целоваться со случайной девушкой. Ему нужна правильная девушка, та самая. В конце концов, он никогда не целовал никого, кроме Махиры. Джордан выпрямляется в кресле, чтобы быть выше своего брата и отца. Лос-анджелесское солнце вдруг становится блеклым и холодным. Девушки в бикини кажутся белыми и скучными. Махира выбрала его, и ему повезло. Что, если его удача на этом иссякла или он на самом деле привязан к Нью-Йорку и к ней?

– Папа, – говорит Эдди, – помнишь, ты говорил нам, что каждое целое число можно записать как произведение простых чисел?

Брюс кивает.

– Почему так? В смысле, странно же, нет? Прямо любое число?

Отец смотрит на Эдди:

– Ты спрашиваешь меня, почему это правда?

Я хочу, чтобы самолет развернулся, думает Джордан. Он чувствует себя раненым, глупым, беспомощным. Чувствует, что все его действия фальшивые. Он привлек к себе внимание, сделав выбор в пользу досмотра. Он привлек к себе внимание, заказав вегетарианскую еду. Он привлекал к себе внимание каждый раз, когда нарушал комендантский час и правила, установленные отцом. Он не поцеловал Махиру, она поцеловала его. Это была ее идея, а не его, и это единственная тайная, но подлинная часть его мира. Во всем остальном он обычный хвастун, позер, играющий в настоящую жизнь. Джордан скучает по Махире по-новому, гораздо сильнее. Ощущение жжется, как раскаленный металл. Она – его стержень. Или была им? До сих пор он этого не понимал.

– Отличный вопрос, – говорит Брюс. – Но я не знаю ответа на него. То есть почему любая правда – это правда?

Джордан закрывает книгу.

– Ты устал, приятель? – тихо спрашивает отец.

Я напишу Махире, когда приземлюсь. Скажу ей о своих чувствах.

– Смотрите, – говорит Эдди с волнением в голосе. – Дождь прекратился.

ЯНВАРЬ 2016

Эдварду и Шай пришлось потерпеть со вскрытием сумок до конца праздников. Шай рассказывала, что ее мама без ума от Рождества и Нового года и практически не спит, готовясь к торжествам. В два часа ночи Беса, скорее всего, будет печь мексиканское печенье с корицей или варить глинтвейн. Рано или поздно она переберется в гостиную, чтобы недолго поспать на диване, а затем продолжить упаковывать подарки или заново украсить елку. На Новый год приезжали ее кузины: она драпировала стены столовой приносящими удачу красными, желтыми, зелеными и белыми лентами и пекла особый сладкий хлеб. В полночь накануне Нового года она всегда распахивала входную дверь и выметала из дома прошлогоднее невезение.

– Она что, каждый год такая? – спросил тогда Эдвард, не припоминавший за Бесой безумия.

Шай устало кивнула, набирая печенья, которое собиралась унести в свою комнату, чтобы прятаться там как можно дольше.

За время каникул Эдвард стал хуже спать; он решил, что во всем виноваты сладости и разочарование из-за невозможности посетить гараж. Под глазами у него появились темные круги, и Лейси пригрозила отвести его к врачу, если племянник не пойдет на поправку. Пытаясь измотать свое тело, Эдвард заставлял себя есть капусту, пить чай перед сном и поднимать гантели, которые держал в подвале. Каждый день он подумывал о том, чтобы стащить у Лейси снотворное, но таблетки пугали его. Он боялся, что если проглотит одну, то уже никогда не проснется.

В первый же понедельник после возвращения в школу Эдвард засыпал на каждом занятии. Он был рад тому, что жизнь вернулась в нормальное русло и что этой ночью они с Шай заберутся в гараж, однако ничего не мог с собой поделать. Когда прозвенел последний звонок, он потащился в кабинет директора Арунди, чтобы проверить, как папоротники справились с каникулами. Эдвард взял свою лейку.

– С Новым годом, Эдвард, – сказал директор.

– С Новым годом. – Слова с трудом вырывались изо рта: они перекатывались у него в горле, как мраморные шарики. Он понял, как мало говорил в тот день.

– Что ты думаешь о вступлении в математический клуб? – спросил директор, изучая стебель даваллии.

Эдвард удивился:

– Я? Я никогда не задумывался об этом.

– Ты математик от природы. Возможно, пора задуматься.

– Нет, спасибо.

– А что насчет дебатов, или, может, тебе нравится какой-нибудь вид спорта? В молодости я увлекался фехтованием, но мне никогда не удавалось собрать фехтовальный клуб здесь. – Усы директора на мгновение опустились, будто бы вспомнив об этой неудаче.

Эдвард сосредоточенно поливал папоротник по периферии, медленно сужая круг к стеблю.

– Я думаю, Эдвард, что тебе было бы полезно присоединиться к какой-нибудь группе. Чтобы расширить круг общения. Общение важно для нашего эмоционального здоровья. Нам нужна связь, чувство принадлежности. Мы плохо справляемся по одиночке.

– Я не одинок, – возразил Эдвард. – У меня есть тетя и дядя. И Шай.

– Я сам состою в Ботаническом клубе, который собирается два раза в месяц. Мы помогаем друг другу в наших исследованиях, делимся информацией и едим очень вкусные печенья.

– Шай считает, что я могу поступить в любой колледж, если напишу о катастрофе в своем эссе. Как думаете, это правда?

Директор повернулся к нему.

– Она так и сказала, да?

Эдвард кивнул.

– Тебе не нравится эта идея?

– Конечно. Это нечестно: поступить в колледж не благодаря хорошим оценкам и усердию, а благодаря тому, что со мной случилось что-то плохое.

– Кто-то скажет: нет худа без добра. – Директор улыбнулся. – Если это оскорбляет тебя, Эдвард, то предлагаю тебе учиться усерднее и улучшить свои оценки. Я слышал, у тебя проблемы с домашним заданием.

– Я не хочу вступать в клуб.

Директор Арунди посмотрел на него:

– Тогда не вступай. Пожалуйста, не думай, что меня волнуют твоя характеристика или твое поступление в колледж. В конце концов, для меня нет ничего важнее моих папоротников.

Эдвард подумал, что ослышался, что был рассеян из-за недосыпа.

– Ваших папоротников?

– Ну, любого живого существа. Папоротник либо растет, либо умирает. Я хотел бы… – Директор замолчал на мгновение, размышляя. – Я хотел бы сделать все, что в моих силах, чтобы ты продолжал расти.

Эдвард почувствовал доброту этого человека и в то же время подумал, что его собственный клуб, его сообщество, находится в папке в гараже. Это 191 человек, погибший во время полета. Это мужчины и женщины, чьи лица смотрят с фотографий, задают ему вопросы, на которые он не может ответить. Почему выжил ты, а не я?

– Сэр, я могу идти?

Директор с грустью изучал его. Эдвард распознал в этом взгляде глубокую печаль и почувствовал, как на поверхность поднимается осколок его собственной.

– Когда сомневаешься, читай книги, – сказал директор Арунди. Он говорил быстро, как будто беспокоился, что не успеет поделиться мыслями. – Учись. Образование всегда спасало меня, Эдвард. Раскрывай тайны.

Эдвард смотрел на директора и верил ему. Верил, что образование спасло его, верил, что когда-то он был человеком, которого нужно было спасти.

По пути домой Эдвард замечал каждую травинку. Слоистые облака покрывали небо, и он мог определить, где заканчивается одно облако и начинается другое. Усталость помогала ему видеть их очертания. Корявое дерево на углу улицы состояло из множества частей: корни, ветви, веточки, трещины в коре. Эдвард думал о фасаде – коре – школы, включающей в себя множество элементов, собранных в единый механизм. Стулья, шкафчики, ученики, учителя, дворники, весь этот шум, движущийся рой людей. Эдвард подумал об одноклассниках, которые обходили его стороной. Он не злился на их ненависть. Может быть, когда отец в тюрьме, это хуже его ситуации; хуже жить в городе, населенном в основном белыми, будучи цветным; хуже понимать, что домашнее задание тебе не по зубам, хотя ты стараешься изо всех сил. Откуда Эдварду знать об этих проблемах?

На подъездной дорожке машин не было. Лейси в больнице, Джон на работе. Шай в своей спальне, читает или делает уроки. Поэтому, несмотря на то что до ночи еще было далеко, Эдвард решил пойти в гараж. Он не станет рыться в сумках – эту тайну они разгадают вместе с Шай. Я могу лечь на пол, подумал он. Никто меня не увидит. Ему хотелось быть рядом с фотографиями. Но Эдвард проголодался, и поэтому он сначала вошел в дом перекусить.

Когда он с грохотом ввалился на кухню, они с Лейси оба потеряли дар речи.

– Боже мой! – воскликнула тетя.

– Твоей машины не было у дома. – произнес Эдвард обвиняющим тоном, разглядывая тетю, сидевшую за столом в рабочей одежде – красивых брюках и одном из кардиганов его мамы – она держала одну из бутылок пива Джона. Эдвард никогда не видел, чтобы Лейси пила. До этого момента.

– Меня подбросил коллега. У кого-то на работе была вечеринка по случаю выхода на пенсию, и я выпила несколько бокалов шампанского.

– Оу. – Эдвард стоял неподвижно, не зная, что делать.

– Присоединяйся, – предложила Лейси.

Он взял яблоко из вазы с фруктами на стойке и сел на привычное место напротив нее. Какое-то время они молчали, и Эдварду пришло в голову, что раньше именно в это время он, бывало, приходил домой и обнаруживал тетю, поджидавшую его на диване. Они усаживались поудобнее и долго смотрели «Главную больницу». Это напоминало совместную спячку; они часами наблюдали за одной из самых предсказуемых телевизионных драм. Иногда Эдвард задумывался, а скучает ли он по тому времени.

– Ты хорошо спал прошлой ночью?

– Да, – солгал он.

– Чудесно, чудесно. – Голос Лейси звучал медленнее, чем обычно, а ее поза была не такой уверенной. – Я говорила, что, когда держу на руках младенцев, иногда думаю о тебе? Ты много плакал, когда был малышом, тебя часто мучили колики. Твои родители рассказывали об этом?

Эдвард поднес яблоко ко рту и кивнул.

– Однажды, я помню, твоя мама оставила Джордана с твоим отцом и приехала сюда. Она надеялась, что поездка на машине или смена обстановки успокоят вас. Но этого не произошло. – Лейси слегка улыбнулась. – Джейн лежала на диване и спала, а я присматривала за тобой, пока ты ползал по дому. Ты все время кричал. Впрочем, я не возражала. Ты выглядел нормально, хоть и плакал. Как будто ты был настроен на какой-то режим гнева и тебе нужно было выкричать из себя все. Твоя мама и раньше нуждалась в помощи, а я не могла ей помочь. Наоборот, она всегда пыталась помочь мне.

Эдвард пытался представить себе это. Более молодая, измученная версия мамы, спящая на том самом диване, на котором он провел так много несчастных часов. Лейси, прижимающая его к себе. Мама много раз рассказывала ему о коликах, но никогда не упоминала о поездке в Нью-Джерси. Казалось, она всегда вспоминала о его плаче только для того, чтобы напомнить о счастливом моменте – как он будил ее, осыпая поцелуями.

– Я не знал, что она привозила меня сюда.

– Забавно, – сказала Лейси как бы про себя. – Думать, что мы с Джейн в конце концов разделили одного ребенка на двоих.

Разделили. От этого слова у Эдварда внутри все сжалось.

Лейси потерла глаза, как младенец, который хочет спать.

– Дама, которая сегодня вышла на пенсию, проработала в больнице тридцать лет, занималась административной работой. Она и ее муж собираются в кругосветное путешествие. Разве это не здорово?

Эдвард кивнул, потому что она ждала ответа.

– Я подумала, что уход на пенсию – это все равно что смерть любимого человека. Это заставляет нас сосредоточиться на том, как мы хотим прожить жизнь. Заставляет начать все сначала. Или чувствовать, что ты должен что-то изменить. – Она посмотрела на Эдварда и, кажется, на этот раз действительно заметила его. – Твоя мать всегда хотела написать сценарий для фильма. Вот о чем она говорила, когда была навеселе. Ты знал об этом?

– Она писала сценарий в самолете.

– Нет, это не то. Тот сценарий – тупая бессмысленная работа, компоновка чужих идей. Джейн вынашивала драгоценную идею, годами писала заметки. Я завидовала этому ее рвению. Иногда мне кажется, что я должна написать сценарий для Джейн, но потом я вспоминаю, что у меня нет писательского таланта.

Эдвард попытался изобразить сочувствие. Он не знал, что сказать. Этот разговор был для него как стакан холодной воды, утоляющий жажду, о существовании которой он и не подозревал.

Расскажи еще о моей матери, подумал он. Он боялся сказать это вслух, боялся, что момент прервется и тайны так и останутся тайнами.

Лейси ковырнула этикетку на пивной бутылке.

– Если бы ты увидел леди, только что вышедшую на пенсию, ты бы никогда не заподозрил, что она собирается путешествовать по миру. Казалось, она никогда не покинет этот город. – Она зевнула. – Ты не знаешь, где твой дядя?

– На работе?

Лейси пожала плечами и отодвинула бутылку.

– В последнее время я ничего не знаю о нем. Пойду вздремну. Разбудишь меня к ужину?

Эдвард кивнул и удивился, что, выходя из кухни, она наклонилась, взъерошила ему волосы и поцеловала в щеку. Она так редко проявляла чувства, это было странно, но в то же время естественно, как облака на небе или трава под ногами. Эдвард видел и ощущал две разные реальности.

В полночь они с Шай сидели на холодном полу гаража и смотрели на сумки. В помещении было немногим теплее, чем на улице, им пришлось надеть зимние куртки и шапки. Впрочем, Эдвард дрожал не от холода, а от предвкушения. Они с Шай обменялись взглядами, которые означали только одно: наконец-то мы здесь.

Шай изучила замки и поискала в интернете, как их можно взломать. Данные – ее стихия. У Эдварда тоже был ноутбук, но он пользовался им только для учебы. Был у него и телефон, и иногда миссис Кокс присылала ему эсэмэс – один из сыновей научил ее этому. Однажды его телефон прозвенел во время математики: Тебе нужно посетить Европу до двадцати, пока твой ум еще впечатлителен. Затем – в субботу: Рекомендую вести список прочитанных книг и делать заметки к ним. Я забываю все, что не записываю, поэтому заметки важны. На день рождения она подарила ему несколько сберегательных облигаций.

Эдвард гуглил информацию для учебы, но он никогда не искал подробности о рейсе, о себе или о своей семье. Шай насмешливо говорила ему, что он пользуется техникой как старик, но она, конечно же, понимает причину такого поведения. Когда было необходимо, она искала информацию за него. И, согласно интернету, замки на сумках одновременно старые и дешевые, что означало одно: проще всего их было вырезать.

– Мы не можем вырезать замок так, чтобы Джон не заметил, – сказала Шай. – Сегодня утром я вспомнила, что у меня есть книга для взлома замков. Я нашла ее в комоде. – Она потянула к себе сумку. – Но я не думаю, что она поможет с таким замком. Зачем Джону понадобилось использовать их?

– А почему у тебя есть книга о взломе замков?

– Ну, когда я собиралась сбежать, то планировала врываться в чужие дома и спать в шкафах, пока буду пробираться через всю страну. Чтобы у меня был кров, когда я буду нуждаться в отдыхе.

Эдварду нравился образ маленькой решительной Шай с книгой по взлому под мышкой.

– Через всю страну куда?

Она пожала плечами:

– Кто знает? Я же говорила тебе, я знала, что никогда этого не сделаю.

Эдвард понял, что она не врет. Маленькая версия Шай планировала найти своего отца. Там, на Западе. Интересно, для примирения или выговора? Наверное, и для того и для другого.

Он указал фонариком на ближайшую к ним сумку. Замок представлял собой горизонтальный ряд из четырех цифр. Правильное число должно было открыть его.

Шай листала книгу, лежавшую у нее на коленях.

– Я думаю, что мы должны просто попробовать все возможные комбинации.

Эдвард посмотрел на нее:

– Их десять тысяч.

– Тогда это должен сделать ты. Я запутаюсь.

Эдвард наклонился и стал крутить один из дисков. Ему потребовалось несколько оборотов для того, чтобы почувствовать тягу. Он искал потертость или какое-то отличие, указывающее на правильную цифру.

– Жаль, что Джон не подумал о ковре, – сказала Шай. – Это может занять целую вечность, а я скоро отморожу задницу.

И тут до Эдварда дошло.

– Подожди минутку, – сказал он.

Он посмотрел на замок. Эти четыре цифры были запрограммированы дядей, они не случайны.

– У меня есть идея.

Он прокрутил каждый из четырех дисков, пока замок не замер на цифре 2977.

Раздался громкий щелчок, механизм тихо открылся, и замок упал в ладонь Эдварда.

– Ты сделал это, – прошептала Шай.

Она расстегнула молнию на сумке. Эдварду казалось, что это тянется вечность. Он наблюдал за движениями Шай и чувствовал, что часть его не хотела открывать сумки. Ему хотелось, чтобы тайна, соблазняющая Шай, осталась неразгаданной.

– Там полно бумаги, – сказала Шай.

Сумка была набита конвертами. Шай взяла один из них, и Эдвард прочитал выведенное над адресом имя.

Эдвард Адлер

Письмо не было распечатано. Адрес незнакомый: это почтовый ящик в городе. Сердцебиение Эдварда участилось. Кто мог ему писать? Шай достала из сумки еще одно письмо. Оно тоже было адресовано ему, тот же адрес.

Эдвард погрузил руку в сумку, перемешал конверты, вытащил несколько, чтобы прочитать адреса. Почерки разнились. Как цвет конвертов и цвет чернил. Он наугад взял один из них и увидел штемпель двухгодичной давности.

– Они все адресованы тебе, – тихо сказала Шай.

На всех конвертах стояло одно и то же имя. Так много конвертов.

Адреналин ударил в мозг Эдварда, и он почувствовал, как его мысли устремились вперед, вырываясь из-под контроля. Эдвард что-то бубнил.

– Почту не доставляют на дом. Я никогда не видел конвертов или посылок. Наверное, я думал, что Лейси получает их, пока я в школе. Но вся почта, оказывается, шла на этот почтовый ящик. Знаешь, почему? – Он перехватил вопрос, который собиралась задать Шай. – Джон и Лейси сильно поругались из-за первой посылки – той самой, с описью вещей, – сказал Эдвард, указывая на письма. – Наверное, другая сумка тоже заполнена конвертами?

– Хочешь, чтобы я открыла одно из писем?

– Погоди.

Она разглядывала его лицо в тусклом свете.

Я знаю, что невозможное возможно. Я был там, почти что видел его.

– Что? – прошептала она.

Эдвард стих, а потом очень серьезно предположил:

– А что, если это письма от моих родителей, брата и всех тех, кто погиб в самолете?

Шай выглядела напуганной.

– Ты имеешь в виду призраков?

– Не все подчиняется здравому смыслу. Правда? Может быть, если перестать искать смысл, можно увидеть больше?

Эдвард понимал, что чувствует Шай. Всегда понимал. Она выглядела грустной, встревоженной. Ей тоже хотелось, чтобы эти письма были написаны его родителями, его братом. Но ей не приходилось сталкиваться с невозможным. Ее не было в самолете, когда он упал с неба. Она видела последствия только по телевизору, сидя рядом с матерью на диване.

– Я не думаю, что все подчиняется здравому смыслу, – сказала она таким тихим голосом, что слова слились с пылью на полках вокруг них.

Он кивнул:

– Открой какое-нибудь письмо.

13:40

В самолете не бывает по-настоящему тихо. Двигатели гудят; из вентиляционных отверстий над головами пассажиров вырывается воздух. Слышатся покашливание, приглушенные разговоры, скрип колес тележки с напитками, щелканье захлопнувшейся двери туалетной комнаты, протестующие вопли детей. Сидите тихо, словно шепчут ремни безопасности. Слушайте, говорит воздух. Сейчас, на этом этапе полета, большинство пассажиров уже уснули. Некоторые прикрываются курткой или одеялом – прячутся в них, как прячутся в панцирь черепахи. Иные будто выставляют свою уязвимость напоказ: они спят, запрокинув голову и слегка приоткрыв рот. Оставляют руку болтаться в проходе, как будто надеясь, что незнакомец пожмет ее.

Вероника покачивается, идя по проходу первого класса.

– Напитки? – томным шепотом спрашивает она. Бортпроводница устанавливает зрительный контакт со всеми, кто не спит, чтобы пассажиры первого класса чувствовали себя особенными. Чтобы думали, что не зря отдают свои деньги.

Она бросает на Марка быстрый взгляд, но не более того. Женщина, сидящая рядом с ним, просит бутылку воды.

– Конечно.

Вероника поворачивается, чтобы проверить старика и его сиделку. Не слишком приятный мужчина. Этот человек явно обладает баснословным богатством и поэтому привык к тому, что его прихоти всегда исполняются. Чуть ранее Вероника застала его сиделку в слезах и сунула ей в руки еще один пакетик жареных орехов, пока старик был в туалете.

С Вероникой тоже много раз обращались как с человеком второго сорта, и она понимает, насколько это горько. Орехи не сотрут эту горечь, но могут ободрить женщину. Она не одна. Слишком много раз Веронику щипали и шлепали по заднице. Слишком много раз мужчины просили ее улыбаться, будто ее лицо или ее настроение – их чертово дело. Иногда, когда она шла по проходу, парни вставали с мест и пытались невзначай прижаться к ней. Ее регулярно называют «милой», «дорогой» и «малышкой». Она получает ту же зарплату, что и Луи, хотя она – старшая бортпроводница, а он работает в этой отрасли всего полгода. Мужчины, утопающие в море водки с тоником, бросают на нее косые взгляды, а ее работу, в которой она преуспевает, критикуют другие мужчины, которые, похоже, просто ищут развлечения, чтобы скоротать время.

Вероника, конечно, знает, как справляться с подобными ситуациями. Не позволять мужчинам унижать ее и гордо давать отпор – пожалуй, это ее величайший дар. Она сочувствует женщинам, которые кажутся неумелыми в этом конкретном искусстве. Сиделка явно относится ко второму типу.

Криспина переполняет чувство, которого он не испытывал десятилетиями и уже даже не знает как его назвать. Не испытывал, наверное, с детства. Чувство подсвечивает его изнутри, словно пламя свечи. Свет движется по извилистым темным коридорам внутри него.

Криспин вырос в маленьком доме в штате Мэн. Средний из тринадцати детей. В отчем доме не было коридоров. Два шага – и ты на кухне; еще два – в ванной; еще два – в зале. Криспин и его пятеро братьев ютились в маленькой комнате. Старший был задирой, помешанным на религии, он частенько швырял Криспина на пол, садился сверху и зачитывал вслух Библию. Криспин прижимался щекой к шершавому полу и шептал в ответ ругательства. Он говорил достаточно тихо, чтобы не услышала мать, но достаточно громко, чтобы у брата покраснели уши. К этому воспоминанию он возвращался в те редкие минуты, когда думал о юности. Прижатый к деревянному полу, он изрыгал проклятия, пока брат яростно проповедовал.

Что это за коридоры? Они грубо обставленные, пыльные, не похожи на коридоры его дома. Он всегда нанимал декораторов и женился на стильных женщинах. Криспин никогда не мог создать ничего красивого сам, но он узнавал красоту, когда видел. Коридоры его домов были оклеены дорогими обоями и деревянными панелями. С потолков свисали причудливые люстры.

Свет свечей и простой интерьер постоянно возвращали его в Мэн, в те времена, когда у его семьи еще не было телевизора, все они вечерами собирались вокруг радио, слушая Джека Бенни и новости. Криспин всегда старался держаться поближе к радио; ровный голос, вибрирующий в динамике, был единственным намеком на жизнь за пределами его города, его района, его снежного штата. Он хотел сбежать. Хотел сбежать с того момента, как узнал это слово. Большинство его братьев и сестер вступали в браки со школьными возлюбленными и шли работать на местную фабрику. Набожный брат занялся ландшафтным бизнесом. Но Криспин сразу понял, что это ловушка. Он подал заявление в школу-интернат и выиграл стипендию. Он уехал из дома в четырнадцать лет и больше никогда туда не возвращался.

Флорида оглядывает ряды вокруг. Люди успокаиваются, отсчитывают время. Самолет гудит на более высокой частоте, как будто он тоже погрузился в быструю фазу сна. Флорида чувствует, как она расплывается в тишине. Ее внимание рассеивается, и она позволяет себе – своим мыслям, своим чувствам – развернуться. Понял ли Бобби, что она не поехала на вечеринку в Нью-Йорке, а пошла дальше? Она не боится мужа, но он обладает внушительным упорством, и ей бы не хотелось оставлять следов при побеге. Она вышла замуж за человека, обладающего большим потенциалом, за человека, заставлявшего ее стонать от радости в постели, но в итоге оказалась наедине с незнакомцем – человеком, которого она не могла разгадать. И больше всего ее беспокоит то, что она не раскусила его с самого начала.

Это она облажалась, а не он. Ей было грустно оттого, что ее огромный опыт не сделал ее ни на йоту мудрее. Слишком долго верила она в то, что каждое воплощение совершенствует ее. Она оставалась человеком с недостатками, но развивалась. Знала, что к чему. Знала, что имеет значение. Она понимала, и каждый раз все глубже, что самое важное в жизни – это любовь. Вот только в этот раз она ошиблась и пустила к себе в душу что-то другое. Флорида бросает взгляд на спящих рядом женщин. Пассажирка в синем шарфе и дорогих туфлях. Линда – ее светлые волосы разметались по лицу, рот приоткрыт. Она похожа на маленькую девочку. Маленькая девочка, у которой скоро будет свой ребенок.

Флорида представляет себя на роликах. У нее нет плана на новую жизнь, но есть возможности. Она может присоединиться к какой-нибудь группе. Создание музыки всегда насыщает ее, она нуждается в подпитке. Она умеет читать Таро – не очень хорошо, но клиенты всегда довольны. Она уделяет все внимание человеку напротив, а это многого стоит. Флорида вглядывается в его глаза и находит в них неизбежную доброту. Иногда эта доброта – маленькая искра, иногда – целый фейерверк.

Единственное, что входит в ее калифорнийские планы, – это любовь. Не какого-то конкретного мужчины. Она больше не выйдет замуж. Она отказывается спорить, или молчать, или есть брокколи, потому что ему нравится брокколи и он хочет, чтобы и ей нравилась. Она будет просто любить каждого, кого встретит на пути, начиная с девушки рядом с ней. Она станет матерью для Линды, которая очень в ней нуждается, и бабушкой для ее ребенка.

Когда Линда сказала ей, что ее бойфренд изучает китов, Флорида сумела заглянуть в собственное будущее. Она почти всегда видит прошлое, но иногда ее посещают видения, тянущиеся вперед, как стальные тросы подвесного моста. Она представляет себя, Линду и Гэри на лодке посреди неспокойного океана. Впереди горизонт и белые гребни волн. Они трое одеты в ярко-желтые дождевики и шляпы. Стоят рядом, прижавшись к перилам, и смотрят в одну сторону. В пятидесяти метрах от лодки проплывает кит. Он пробивает поверхность океана, орошает водой небо и снова ныряет. Трое людей смотрят на то место, где он исчез, в изумлении. Они ждут и не против подождать еще. Мгновение спустя, словно в награду за это, в воздух взмывает животное невероятных размеров и красоты.

ЯНВАРЬ 2016

Резкий звук рвущейся бумаги показался грубым в звенящей тишине гаража. Они увидели плотный белый лист, и Шай аккуратно развернула его.

Милый Эдвард.

Я надеюсь, что ты здоров и постепенно оправляешься от своих травм. Несомненно, это Господь подарил тебе жизнь.

Моя дочь, Нэнси, летела с тобой одним рейсом. Она была нашим единственным ребенком, ее смерть глубоко потрясла и ранила нас. Какое значение имеет возраст? Она всегда оставалась моим ребенком, моей маленькой рыжеволосой девочкой.

Нэнси была блестящим врачом, но еще увлекалась фотографией. Я хочу попросить тебя кое о чем. Пожалуйста, фотографируй для нее. Она фотографировала все и всех: медперсонал, своего кота Бизуса (который теперь живет с нами; этот кот так же опустошен, как и мы), здания, природу. Камера была ее страстью.

Когда я узнаю, что камера снова в деле, что ее страсть жива и поныне, это исцелит мое сердце. Надеюсь, я прошу не слишком многого, но ведь все время от времени фотографируют, верно? Я просто прошу тебя делать это более обдуманно.

Я желаю тебе всего хорошего, Эдвард. Спасибо.

Искренне,

Жанетт Луи

Шай оторвала взгляд от письма, широко раскрыла глаза.

– Это ее мы видели в папке, – прошептала она. – Еще одно?

Следующее письмо, написанное на серой бумаге, пришло от мужа одной из пассажирок. После смерти жены он остался один с тремя детьми. Мужчина просил Эдварда написать каждому из детей: сказать им, что он встретил их мать во время полета. «Я знаю, что ты, вероятно, не встречался с ней. Кто знакомится в самолете? Но мои дети этого не узнают. Они поверят тебе. Пожалуйста, скажи им, что она просила тебя передать им, как сильно она их любит и знает, что с ними все будет в порядке. В письме к Чарли добавь, что она хотела бы, чтобы он продолжил читать. Напиши малышке, чтобы она оставалась такой же милой и сладкой. И передай Коннору, что она не хотела бы, чтобы он выбыл из научного конкурса».

Из конверта выпала фотография. Шай подняла ее. На снимке стояли по росту три чернокожих ребенка. Два старших мальчика были одеты в полосатые свитеры, а младшая, девочка, – в полосатое платье в тон. Все улыбались на камеру.

– Mierda[10], – прошептала Шай.

Эдвард, растопырив пальцы, обхватил голову руками так, будто это была не голова вовсе, а баскетбольный мяч.

– Давай еще немножко, – предложила ему Шай.

Эдвард понял: она хочет продолжить чтение в надежде, что они закончат на лучшей ноте. Что бы это ни значило.

Следующее письмо было написано матерью, потерявшей в крушении дочь. Девушка мечтала почтить свое китайское наследие, пройдя по Великой Китайской стене.

«Пожалуйста, Эдвард, найди в своем сердце возможность исполнить эту мечту для моей дочери».

Оказывается, почти во всех письмах Эдварда о чем-то просили. Написать роман. Переехать в Лондон, предпочтительней в квартиру с видом на Сент-Джеймс-парк. Мать, чей сын мечтал стать стендап-комиком, хотела, чтобы Эдвард открыл комедийный клуб в их маленьком висконсинском городке и назвал его в честь погибшего молодого человека.

Лицо Шай выглядело так, как Эдвард представлял себе свое собственное: пораженным и потрясенным. Сможем ли мы это вынести?

– Как ты думаешь, сколько там писем? – Ему приходилось буквально выдавливать свой голос из горла.

– Если другая сумка тоже наполнена только письмами, то сотни. – Шай все еще держала в руках фотографию трех детей. – Почему они не написали тебе по электронной почте? Почему посылали настоящие письма?

– Потому что Джон дал мне этот непонятный адрес электронной почты с цифрами и дефисами. Ни один незнакомец не смог бы найти меня таким образом.

– Ты скажешь ему или Лейси, что мы нашли сумки?

Эдвард сильнее сжал пальцы.

– Как думаешь, они все такие?

Купи фотоаппарат. Напиши письма детям, потерявшим мать. Поезжай в Китай, Англию, Висконсин.

– Надеюсь, что нет, – сказала Шай в темноту.

Когда Эдвард наконец добрался до подвала, было уже три часа ночи. Он машинально почистил зубы, выключил свет, забрался под одеяло. Он закрыл глаза – скорее по привычке, нежели от желания спать. Надежда на сон покинула его несколькими днями ранее. Но, как только его глаза закрылись, что-то изменилось. Темнота внутри него заиграла новыми оттенками, теперь в ней было богатство. Она стала гладкой, как бархат. Эдвард едва удерживался: он скользил ко сну, как ребенок, летящий на санках. Он не испытывал этого чувства с тех пор, как погибла его семья, – взрыв облегчения. Письма. Должно быть, это письма – больше в его жизни ничего не изменилось. Это не имеет смысла, но он слишком устал, чтобы беспокоиться. Слишком обрадовался, чтобы волноваться. Он спал и чувствовал, как исчезает под радостное гудение клеток собственного тела.

На следующий день Эдвард бродил из класса в класс, не обращая ни на кого внимания. Несколько раз Шай приходилось брать его за локоть и менять направление движения. Он позволял ей вести себя, но думал: Какая разница, буду я заниматься английским или обществознанием?

Той ночью они выждали только пятнадцать минут после того, как погасли огни в их домах.

Когда они наконец пересекли задний двор и оказались в гараже, Эдвард открыл сумку.

– Думаю, у нас должны быть правила, – заметила Шай.

– Правила?

– Может быть, нам стоит читать по десять писем за ночь, или читать час, или что-то в этом роде. Они очень… напряженные. И я думаю, что мы должны забирать прочитанные письма. Сумки останутся здесь, это очевидно, но я могу набить их чем-нибудь, чтобы они выглядели полными. Я хочу скопировать письма, и тогда мы сможем ответить на них, если решим сделать это.

– Думаешь, Джон не заметит?

– Он никогда не открывал конверты. Я предполагаю, что он собирался оставить их в мешках навсегда. Или, может быть, отдать их тебе, когда ты станешь старше?

Эдвард ее не слушал. Он запустил руку в мешок и, сжав пальцами один из конвертов, вызволил его.

Милый Эдвард.

Солнце сегодня взошло в 4:55, и я не видел Линду целую неделю. Уже больше года нигде в мире не было обнаружено ни одного детеныша голубого кита. Возможно, мы с коллегой следим за последними живыми китами, и эта мысль отрезвляет меня. Возможно, именно из-за этого я и не сошел с корабля после нашего очередного плавания. Мне нужно было сделать перерыв – есть гамбургеры и смотреть фильмы – и передать свои записи другому ученому. Но я не захотел этого делать. И если честно, я боюсь, что если я не буду смотреть на китов, то они могут исчезнуть навсегда. Знаю, это глупо. Однако с тех пор, как погибла моя Линда, я позволил своей жизни на суше угаснуть, так что единственное место, где я могу быть полезен, – это океан.

В любом случае, Эдвард, я надеюсь, что ты здоров. Я ценю, что мне есть кому писать письма.

С наилучшими пожеланиями,

Гэри

– О, это здорово, – сказала Шай, явно испытывая облегчение. – Привет, Гэри.

– Привет, Гэри, – повторил Эдвард.

В следующем письме Эдварда просили поехать в Алабаму, чтобы обнять прикованную к постели мать одного из погибших. Он задумался над тем, каково это – склониться над постелью хрупкой умирающей незнакомки и обнять ее. Закончив чтение, он протянул письмо Шай. Она принесла с собой блокнот и собралась делать заметки, чтобы потом внести все данные в электронную таблицу.

Другие два письма предлагали Эдварду выбрать профессии, которыми занимались покойные: стать медбратом, стать скрипачом. Одна женщина просила его каждый день перед сном молиться за ее мужа: она приложила к письму рукописные псалмы, которые, как полагал Эдвард, он и должен читать.

– Ты не сможешь сделать столько вещей сразу, – сказала Шай.

– А может, смогу?

В процессе чтения каждого письма Эдвард думал: я должен это сделать. Должен играть на скрипке. Должен больше улыбаться. Должен научиться ловить рыбу. И в конце каждого письма он чувствовал, что уже потерпел неудачу.

Милый Эдвард.

Моя мать недавно познакомилась с тобой в Вашингтоне. По всей видимости, она подвезла тебя и твоего дядю до машины. Она хотела, чтобы я или мои братья пришли на слушание, но мы все сказали ей, что слишком заняты. Думаю, мы просто запрограммированы отказывать ей в любой просьбе в качестве наказания за наше детство.

Мой младший брат находится в реабилитационном центре, так что у него была уважительная причина. Что я делал в тот день? Читал Уильяма Блейка. Я мучаю мать, заставляя ее платить за мою вторую докторскую степень по поэзии. Я говорю ей, что это ее вина, потому что она все время твердит нам о важности искусства, имея в виду хобби для богатых людей, а не призвание для собственных детей.

Когда я читаю стихи, я забываю о своих родителях, и это то, что я пытался сделать в день слушания. Я пытаюсь забыть о катастрофе, пытаюсь забыть, что я происхожу от двух разрушительных человеческих существ. Но меня беспокоит мысль, что я должен был быть в этой машине, когда ты сел в нее, потому что я должен сопровождать пожилую мать на подобные мероприятия. Кроме того, я знаю, что ты – последний человек, видевший моего отца живым, если предположить, что ты проходил мимо его места или видел его в инвалидном кресле в аэропорту. В том, чтобы просто быть рядом, есть поэзия.

Ты, наверное, удивляешься, почему я послал тебе это письмо. С тех пор как умер мой отец, я каждый день заставляю себя что-то писать. Я хочу создавать вещи, а не просто изучать их. В хороший день я пишу стихотворение, но в трудный просто веду переписку. И сегодня я написал тебе, чтобы соединить живые точки между мной, моей матерью, моим отцом и тобой.

С уважением,

Харрисон Кокс

– Ты скажешь миссис Кокс, что ее сын написал тебе? – спросила Шай, прочитав письмо.

Эдвард покачал головой. Это письмо относилось к другой категории: к ней также относилось признание школьного секретаря, рассказавшего ему о том, как она в детстве кормила аллигаторов, или откровение партнера Эдварда по лабораторной работе, поведавшего, что он хочет стать оперным певцом. Тайны, исповеди – они священны. Он будет хранить их, не отрывая от груди.

Эдвард посмотрел в сумку затуманенным взглядом, когда Шай сказала:

– Надо прерваться. Мы прочитали больше десяти писем.

– Не думала, что ты продержишься так долго, – сказала миссис Тухейн отражению Эдварда в зеркале.

Эдвард только что сел на атлетическую скамью. Слова учительницы поразили его, ведь раньше, обращаясь к нему, она всегда выдавала только приказы, инструкции. Ему хотелось, чтобы Шай оказалась рядом и помогла верно интерпретировать слова миссис Тухейн, чтобы ответить на комментарий должным образом.

– Продержусь?..

– Я думала, что ты бросишь тяжелую атлетику и побежишь плакаться директору. Я была готова поспорить на деньги, что через две недели ты уйдешь отсюда.

Эдвард покачал головой, все еще смущенный.

– Но разве это не обязательные занятия?

Миссис Тухейн поставила маленькие металлические пластинки на оба конца штанги, которую Эдвард собирался поднять.

– Я делаю тебе комплимент, малыш. Ты занимаешься этим уже несколько месяцев. Ты крепче, чем я думала. И ты становишься сильнее.

Эдвард разглядывал свое худое тело в зеркале.

Она словно прочитала его мысли и нахмурилась:

– Неважно, видны ли тебе мышцы. Мне плевать, что ты там видишь. Ты перестроил свой мозг. Ты способен поднять сорок пять килограммов. Ты объективно стал сильнее. А теперь перестань терять время.

Эдвард откинулся на спинку скамейки и обхватил руками штангу. Перед школой он прочитал несколько писем, которые тайком пронес в подвал. Одно из них пришло от пожилой женщины из Детройта, написавшей, что в крушении погиб один из ее двадцати семи внуков – самый любимый. Ее заботило, все ли пассажиры того рейса были так или иначе слишком хороши для этого мира. Интересно, что Эдвард думает об этой теории?

– Жми, – скомандовала миссис Тухейн, и он поднял штангу.

Женщина из другого письма утверждала, что поцеловала Эдварда в щеку перед слушанием в Вашингтоне, хотя он не помнил этого. Следующая адресантка оказалась матерью, потерявшей в авиакатастрофе дочь. Она сожалела о том, что критично относилась к девушке. «Я говорила ей, что она должна прекратить есть углеводы или что ее волосы выглядят ужасно. Теперь я думаю, почему меня так волновало, как она выглядит?»

Затем последовала череда писем с неуместными требованиями.

«Пожалуйста, не растрачивай впустую этот дар, который тебе довелось получить».

«Убедись, что ты живешь осознанной жизнью».

«Проживай каждый свой день в память о погибших».

Меньше всего Эдварду нравились письма, которые учили его, как обращаться с собственной жизнью.

– Кроме того, – сказала миссис Тухейн, – в твоем возрасте обмен веществ работает как горячая печь. Думаю, если ты продолжишь заниматься с такой же регулярностью, то к выпускному году наберешь килограммов десять мышц. Опусти ее сейчас же, медленно.

Во время ужина Эдвард заметил, что дядя и тетя выглядят осунувшимися. Он не знал, где Лейси хранила снотворное, но ему захотелось найти злополучные таблетки и спустить их в унитаз. Сон нужно заслужить, хотел сказать он тете. Впрочем, он и сам не заслужил его – ему сон подарили письма.

Он смотрел на Джона, который выглядел рассеянным и дважды за вечер проверил телефон. Лейси ненавидела эту его привычку, а Эдвард испытывал к дяде чувство негласной солидарности. Тетя щурилась и фокусировалась на племяннике, рассказывая ему о своем длинном рабочем дне: ей пришлось провести дополнительный час, укачивая младенцев.

– Ты когда-нибудь вдыхал аромат младенца?

– Кажется, нет.

– Однажды тебе придется поехать со мной в больницу. Это неописуемо прекрасно.

Мне нужно прочитать столько писем, подумал он и незаметно перевел внимание на дядю.

– Это правда, – напряженно и с опозданием произнес Джон. – Она права насчет запаха новорожденного.

Когда Эдвард вышел из дома после ужина, он натолкнулся на Бесу, ожидавшую его на подъездной дорожке.

– О, добрый вечер.

– Я бы хотела знать, что вы с моей дочерью задумали.

На улице стоял холод, но ни на ком из них не было зимнего пальто.

– В последнее время нам задавали много домашки, – вздрогнув, ответил он.

– Не нужно недооценивать мой интеллект, mi amor.

Беса всегда называла его так, хоть Эдвард и чувствовал, что за последний год ее теплые чувства к нему немного поостыли. Он подрос и стал выше ее. Однажды Шай сказала ему, что ее мать любит всех детей, но не доверяет мужчинам. Эдвард сейчас выглядел как молодой мужчина.

Он старался смягчить выражение лица.

– Вам лучше спросить Шай.

Она рассматривала его из-под бровей.

– Ты же знаешь, что я уже это сделала. Разве я бы спросила тебя первым?

Эдвард вздохнул. Лгать Бесе было немыслимо. Она требовала правды каждым изгибом своего лица. Он попытался придумать что-то, что хотя бы будет казаться правдой.

– Мы работаем над проектом. Пытаемся помочь людям.

Она посмотрела на него с выражением, делающим ее очень похожей на свою дочь, и Эдвард, заметив это сходство, едва сдержался, чтобы не улыбнуться.

– Посреди ночи? Ты думаешь, я не слышу, как вы тут суетитесь?

– Ну, проект…

– Вы с Шай занимаетесь сексом?

Выражение его лица, кажется, само ответило, и Беса с облегчением выдохнула. Женщина наклонилась вперед и прижала ладонь к его щеке.

– Прости, pobrecito. Я не хотела доводить тебя до сердечного приступа. У меня есть свои страхи, но я, конечно, ошиблась.

Эдвард не мог говорить, лицо его словно горело. Беса рассмеялась, взяла его под руку и повела к своему дому.

– Я рада, что вы работаете над проектом. Это для школы, я полагаю? Шай нужно поддерживать свои оценки на должном уровне, чтобы получить стипендию и дополнительные баллы. Мы ведь не станем говорить ей об этом?

– Нет, – прохрипел Эдвард, когда они поднялись на порог.

Ему пришлось постоять несколько минут у подножия лестницы, пытаясь справиться с сердцебиением и жаром, прежде чем он смог войти в комнату Шай. Он с облегчением увидел, что та сидит за столом, спиной к нему.

– Как раз заканчиваю… – сказала она, не оборачиваясь.

Он сел на ее кровать и принялся ждать. Повернувшись, Шай протянула ему большой конверт.

– Ты в порядке? – спросила она. – Что-то покраснел.

– Все хорошо. Сколько здесь ответов?

– Сегодня только один.

– Мы не можем игнорировать письма от маленьких детей или о них, – сказала она на следующее утро после того, как они открыли сумку.

Они договорились, что она составит и напечатает ответы, которые Эдвард затем подпишет. Шай начала с первого письма, которое они прочитали, от отца, просившего Эдварда написать конкретные послания его троим детям. Она писала и переписывала эти три письма в течение нескольких дней.

– Я не могу ошибиться, – заметила Шай. – Это очень важно. Мне нужно написать идеальные письма.

Эдвард достал из конверта письмо и просмотрел страницу. Она написала монахине из Южной Каролины, сказавшей, что красота спасения Эдварда удержала ее от ухода из церкви.

– Я знаю, что это не ребенок, но монахиня кажется милой, – произнесла Шай. – И она очень старая. Это тебя устраивает?

– Ты решаешь, кто получит ответ.

– Монахиня утверждает, что тебя действительно спас Бог: она поняла это по твоей фотографии из больницы.

– По моей фотографии?

– Очевидно, волосы Иисуса были темными и блестящими и выглядели влажными, словно его только что помазали. Твои волосы на той фотографии выглядели так же.

– Мои волосы выглядели мокрыми? Это отвратительно.

– Она считает, это доказывает, что Бог помазал тебя и тем самым спас от смерти.

Эдварду захотелось рассмеяться, но он не смог выдавить из себя ни звука.

– Завтра я не пойду в школу, – сказал он. – Лейси весь день будет в больнице, а мне нужно просмотреть остальные письма. Непрочитанные письма не дают мне дышать.

– Хорошо, я тоже останусь дома.

Он ожидал этого и был готов.

– Если мы оба пропустим занятия, нас могут поймать. У меня почти не бывает прогулов, так что я определенно могу выйти сухим из воды, если останусь один. Кроме того, тебе нужно думать об оценках. – Он вспомнил подозрения Бесы и покраснел.

Ямочка на щеке Шай углубилась – плохой знак. Тот факт, что Эдвард сам спланировал прогул, пусть даже крошечный, разозлил ее.

Эдвард встретился с ней взглядом. У него не оставалось выбора. Школа, конечно, важна, но на данный момент она казалась пустой тратой времени. Времени, которое он должен был потратить на чтение: каждая буква каждого письма ощущалась как целая страница книги, которую он не сможет понять, пока не дочитает до конца. Он чувствовал себя обязанным прочитать все. Внимание, которое он уделял письмам, казалось, меняло его: внутри него словно собирались нити, придавая ему форму, в которой он сможет лицом к лицу встретиться с людьми на фотографиях.

14:04

Две трети пути до Лос-Анджелеса. Сознание пассажиров ищет утешения в оставшемся отрезке пути. Плечи расслаблены, а головные боли постепенно исчезают, ведь большая часть полета позади. Утешение дарят мысли о будущем: о трансфере, аренде авто и о тех, кому нужно будет в первую очередь написать, когда самолет коснется земли.

Джейн отрывает взгляд от экрана.

Она только что переписала сцену боя между двумя роботами, Джейн позволила себе изменить их пол с мужского на женский и удовлетворенно выдохнула. Женщины, вперед! – с отвращением думает она и ставит себя с сестрой на место этих роботов. Джейн и Лейси – сестры, а это значит, что они безусловно любят друг друга, но в то же время всю жизнь кружат вокруг да около, испытывая отношения на прочность. Джейн – седьмой по счету сценарист, работающий над этим текстом, и, только персонализируя его, она может хоть как-то выносить скуку от работы.

Дверь открывается, и Джейн ясно видит темное пространство кабины пилота. Вспышка лобового стекла и панель мигающих огней, перемежающихся рычагами, плечо второго пилота. Пилот, седовласый мужчина с усами, улыбается Веронике, произносит несколько слов, которые Джейн не слышит, и уходит в туалет, захлопнув за собой дверь.

Джейн возвращается к экрану, пишет три строки диалога, стирает их и пытается снова. Кажется, у нее что-то получается.

Внезапно в салоне раздается резкий крик. Джейн оборачивается. Ребенок? – думает она. Мой? Не выдумывай, они уже не дети. Я им не настолько нужна.

– В самолете есть врач? – спрашивает все тот же пронзительный голос.

Несмотря на то что пассажиры уже стоят, а Вероника суетится в проходе, Джейн видит, что всех подняла на ноги сиделка, одетая в белое и склонившаяся над стариком. Старик выглядит ужасно. Вернее, не ужасно, скорее неестественно: его кожа кажется резиновой, глаза закрыты, а лицо белее, чем обшивка самолета.

Джейн отрывает руки от ноутбука и надавливает на родимое пятно. Сильно надеясь на то, что время повернется вспять. Хотя бы на несколько минут.

– Черт, – говорит Марк.

Он слегка приподнимается, загораживая обзор Джейн. Теперь они оба сидят вполоборота, глядя сквозь толпу людей на взволнованную сиделку, держащую старика за запястье так, как будто это музыкальный инструмент, игру на котором она не освоила.

– Он выглядит ужасно, правда? – спрашивает Марк.

Из громкоговорителя доносится ровный спокойный голос Вероники:

– Леди и джентльмены, прошу принять во внимание знак «Пристегнуть ремни». Он включен, так как наш самолет входит в зону турбулентности. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах. А также, если на борту есть доктор, прошу его или ее пройти в салон первого класса.

Я хочу пойти к мальчикам, думает Джейн. Она представляет себе, как мчится в хвост самолета, мимо больного.

Рядом с ними появляется коренастая рыжеволосая женщина с рюкзаком. Она перехватывает запястье старика одной рукой и прикладывает другую руку к его шее.

– Доктор? – бормочет Вероника.

Весь первый класс наблюдает за ними. Сиделка, которой больше не за что держаться, выглядит опустошенной.

Наконец рыжеволосая женщина касается груди старика и спустя мгновение поднимается. Они тихо переговариваются с Вероникой, но их диалог слышен другим пассажирам.

– Он мертв.

– Мертв? Вы уверены?

– Абсолютно.

Джейн, теряя равновесие, тянется к спинке переднего сиденья. Через проход от нее лежит мертвец. Она не видела мертвых людей, только родителей, но это случилось два десятилетия назад, и она была готова из-за диагнозов. Бездыханные тела матери и отца лежали в гробах. Губы мамы были подведены ее любимой розовой помадой, ее руки покоились на животе.

Джейн не сразу понимает, что Марк падает в чужое кресло, а Вероника сильно раскачивается, пытаясь удержаться на ногах. Раздается еще один пронзительный крик. Старика резко отбрасывает на спинку сиденья.

– Турбулентность! – кричит кто-то, и Джейн на секунду рада тому, что страх овладел не только ею. Если бы эта тряска, качка и помутнение были только внутри ее тела, это означало бы, что случилось что-то непоправимое.

ЯНВАРЬ 2016

Утром Эдвард сделал вид, что собирается в школу. Он позавтракал с дядей и тетей. Воспользовался ванной на втором этаже, чтобы проверить, спал ли Джон в детской. Простыни были смяты, а на прикроватной тумбочке лежал толстый роман Луиса Ламура «Последний из рода». Эдвард вздохнул, глядя на эту сцену, и на мгновение кровать, письма и озеро за прозрачным окном показались ему одинаковыми, как ряд книг на полке. Почему что-то из этого должно было делать его счастливым или, наоборот, несчастным? Кровати застилают для сна. Письма предназначены для чтения. Я либо познаю дзен, либо схожу с ума.

Эдвард, как обычно, ждал Шай на тротуаре. Он помахал ее матери, а затем они с подругой вместе пошли по улице. Шай почти не говорила с ним, выдерживая строгую мину, но он знал, что она прикроет его.

– Спасибо, – сказал он, когда они дошли до угла.

– Ясное дело, ты покажешь мне все, что прочитаешь.

– Ясное дело.

Он дождался, пока Шай пересечет два перекрестка, а затем нырнул в лес, граничащий с задним двором их дома. Эдвард знал, что дядя и тетя в этот момент как раз уходят, и поэтому планировал вернуться незамеченным.

«Когда тебя еще совсем ребенком привозили к нам, – однажды сказала Лейси, – вы с Джорданом играли в лесу. Тебе очень нравилось, потому что раньше ты никогда не бывал в таком месте».

Пробираясь через корни деревьев, Эдвард пытался представить себя и Джордана мальчишками, бегающими кругами вокруг стволов. Джордан бежал впереди; Эдди, смеясь, следовал за ним. Мальчики разглядывали жука, который возился в грязи, а потом находили две большие палки и представляли, что это мечи.

Эдвард остановился, когда дошел до живой изгороди, упирающейся в гараж. Он увидел перед собой этих мальчиков. И почувствовал, что его воображение, возможно подпитываемое содержанием писем, в последнее время столкнулось с реальностью. В своих мечтах он часто видел Гэри, его светлую бороду с проседью, как он делает заметки на палубе своего исследовательского катера. Несколько дней назад в спортзале Эдварду показалось, что он видит в зеркале, как Бенджамин Стиллман поднимает тяжести. Солдат был одет в ту же форму, что и в самолете. Он мертвой хваткой цеплялся за штангу и выглядел таким настоящим, что Эдвард чуть не выронил гантель, которую держал в руках. Он резко обернулся, а миссис Тухейн рявкнула:

– Адлер, будь внимателен!

Но, конечно, там никого не было.

Эдвард наблюдал за Джорданом, которому на вид около девяти лет. Это был мальчик, спрыгнувший с крыши машины, чтобы произвести впечатление на Шай. Его черные волосы, всегда неукротимые, торчали в разные стороны. Эдвард без труда вспоминал черты лица брата, даже когда образы родителей мерцали, исчезая из фокуса. Он не знал, почему образ Джордана оставался совершенно отчетливым, в то время как образы родителей размылись, но, возможно, это потому, что он всегда считал своего брата частью себя. Они были неразрывны даже сейчас. Эдвард улыбался, потому что его брат улыбался.

Что я могу для тебя сделать?

Странно, что Эдвард не подумал об этом раньше, что ему для осознания этой возможности потребовалась целая лавина писем от незнакомцев. Лейси поцеловала его в щеку от имени своей сестры, а это значит, Эдвард мог сделать что-нибудь от имени своего брата. Он мог оглянуться – и сделать это, например, сегодня – и спросить себя: как бы повел себя Джордан, будь он здесь?

Эдвард не знал, с чего начать, но он снова был голоден и поэтому решил начать с еды. Он протиснулся через изгородь и проверил машины Джона и Лейси – их не было, дядя и тетя разъехались по работам. Он может есть то, что съел бы его брат. Эдвард перенес из кухни в гараж морковные палочки, маленькую баночку яблочного пюре и сэндвич с хумусом – то, что Джордан ел в самолете.

Когда он открыл дверь в гараж, на него обрушился грозный девичий голос:

– Ты что, не принес мне еды? Так грубо.

Шай сидела, скрестив ноги, на цементном полу, рядом с сумками.

– Не сердись, – успокоила она. – У нас не будет неприятностей, обещаю. Если понадобится, я совру.

Эдвард нахмурился, но лишь для того, чтобы выразить свой скептицизм.

– Кроме того, – продолжила Шай, – вместе мы прочитаем вдвое больше.

Он сел рядом с ней.

– Дай мне какое-нибудь письмо.

Она расстегнул вторую сумку, две трети писем из которой были уже прочитаны. Рядом с ними лежал планшет Шай, в котором та вела учет.

– Не говори мне, что ты не обрадовался, когда увидел меня, – сказала Шай спустя пару минут чтения.

– Я всегда рад тебя видеть, – искренне ответил Эдвард.

Он открыл папку, как будто хотел сравнить только что прочитанное письмо с фотографией погибшего. На самом деле он просто хотел взглянуть на фотографию Джордана. Эдварду казалось, что он принял решение остаться сегодня дома, побыть здесь только из-за Джордана. Его брат, конечно же, прогуливал школу. С мотивацией все ясно, но что с поведением? Что бы сделал Джордан? Что я могу сделать для Джордана? Ему столько же лет, сколько было его брату, когда тот погиб, и Эдвард теперь должен был понять его по-новому.

Он прочитал много писем с инструкциями о том, как он должен жить.

«Неудачи пугали моего сына, и поэтому он так и не начал играть в группе. Не бойся рисковать».

«Моя дочь была ленива и откладывала мечты на потом, потому что думала, у нее впереди полно времени. Потом она села в самолет, чтобы навестить сестру в Лос-Анджелесе. Она сказала мне, что по возвращении начнет работать усерднее. Подумай о том, как сильно твоя мама скучает по тебе, и заставь ее гордиться тобой».

«Моя девушка была любовью всей моей жизни. Она училась на кондитера и прекрасно готовила. Жаль, что ты не пробовал ее булочки. Они всегда получались отменными. Выясни, в чем заключается твой дар, Эдвард Адлер, и используй его на полную катушку. Ты обязан сделать это ради нее, ради моей девушки».

Обычно подобные письма тяжелым грузом давили на грудь. Однако сегодня, когда Эдвард ел сэндвич брата, а рядом с ним сидела Шай, он чувствовал толчки колкой, бурной энергии Джордана. Джордан всегда искал возможность сказать «черт возьми, нет». Бросить вызов ожиданиям папы и его комендантскому часу, отказаться, когда все остальные соглашались. У Эдварда никогда не было такой склонности, но он чувствовал, что проглатывает ее вместе с хумусом. Черт возьми, нет! – подумал он, впервые рассматривая такую возможность. К черту тех, кто говорит ему, как жить.

Он достал из кармана телефон и написал сообщение миссис Кокс: Мне очень жаль, но я не прочел книгу по инвестированию. Я пытался, но тема мне неинтересна, и я не смог ее осилить. Хотя нам с Шай очень понравились присланные вами биографии. Надеюсь, вы не разочарованы.

Когда Эдвард отправил сообщение, ему сразу стало легче. Молчание терзало его чувством вины. Он достал из сумки еще одно письмо.

Привет, Эдвард.

Моя мать давным-давно умерла от депрессии, и мой брат Марк, даже если бы он не разбился в вашем проклятом самолете, в конце концов тоже умер бы от депрессии. Все, что я когда-либо знал, это то, что я не собираюсь идти этим путем, и именно поэтому я занимаюсь серфингом и курю и не владею ничем, что не помещается в моем фургоне. Если я не люблю что-то, я избавляюсь от этого.

Несмотря на то что мы не разговаривали уже три года, Марк оставил все свои деньги мне. Думаю, так он хотел послать к черту все, что я делаю со своей жизнью. Он хотел купить меня миллионами – после того, как я выплачу его нелепые долги, – чтобы мне пришлось обзавестись домом, крутой машиной и парой модных ваз, которыми можно было бы заставить пустые полки. Он хотел, чтобы я стал таким же, как он, – богатым, несчастным, задолжавшим по кредитке, но я отказываюсь играть в его игры. Я раздам эту чертову кучу денег. И страховые выплаты тоже. Ну, после того как починю заднюю левую шину на своем фургоне и куплю новую доску для серфа.

Моя девушка – буддистка, она всегда благодарит пляж, волны и закат. Раньше я считал это чушью, но мне нравится ее слушать. Кажется, я пару раз даже поблагодарил дерево. Может быть, это все просто милые глупости.

Так или иначе, она велела мне поблагодарить Марка, потому что его смерть снова освободила меня. Заставила меня осознать, насколько важна жизнь, которую выбрал я. Но я решил, что поблагодарю тебя, малыш. Спасибо за то, что читаешь это письмо. Спасибо тебе за твою жизнь и за то, что ты был спасен.

Я приложил чек на сумму, которую получил по завещанию и страховому договору. Прими его. Ты можешь оставить его себе или отдать кому-то – распорядись им как угодно. Мне все равно. После того, что ты пережил, ты заслужил его, чувак. А мне он совсем не нужен.

Так что спасибо.

Мир тебе, брат.

Джакс Лассио

Почтовый штемпель на конверте гласил, что письмо было отправлено почти два года назад, и к нему прилагался чек, выписанный на имя Эдварда Адлера, на сумму 7 300 000 долларов.

Эдвард неопределенно промычал.

– Что? – Шай забрала у него письмо. Она быстро прочитала его, и у нее отвисла челюсть.

Он изучил прямоугольный чек и написанные на нем цифры.

– Поднеси его к свету, – сказала Шай. – В кино так всегда делают. Я не знаю зачем.

Эдвард поднял руку. Обрамленный оконным светом, это был все тот же чек, с тем же невозможным числом нулей.

– Блин, – продолжила Шай. – Вот блин. Ты думаешь, это шутка?

– Нет.

Эдвард открыл папку и нашел фотографию Марка Лассио. Дерзкая ухмылка мужчины делала его похожим на человека, планирующего оказаться на обложке журнала. Эдвард вспомнил, как Марк вышел из туалета раньше стюардессы. Он не улыбался, но выглядел довольным, как будто жизнь подкинула ему еще одно приключение. Омерзительно, сказал Эдди Джордану.

Когда на следующий день Эдварда вызвали в кабинет директора, он догадался, что его собираются наказать за прогул. Идя по коридорам, он искал взглядом Шай, ведь и она прогуляла. Они ввязались в это вместе, и их отсутствие заметили.

Директор Арунди встретил его в дверях своего кабинета. Лейка болталась в его руке под странным углом, а костюм был мятым, будто в нем спали.

– Что случилось? – спросил Эдвард. Наверное, дело не в его прогуле. Директор выглядел крайне неважно, растрепанно и смахивал на разорванный шов.

– Кажется, это вирус. За последние три дня погибло шесть папоротников. Шесть. Я удалил пораженные растения. – Директор указал на пустой участок на подоконнике. Один из подвесных горшков тоже исчез. – Я надеялся, что это положит конец заражению, остальные растения выглядят здоровыми. Все, что я могу сделать, это позаботиться о тех, кто остался.

– Я могу помочь?

– Определенно.

Директор не собирался говорить больше, как будто ждал не конкретики, а помощи.

– Как?

– Пожалуйста, возьми микросорум к себе. Я не знаю, что послужило источником вируса. Мой дом, как и офис, могут быть заражены. Подержи его у себя, пока я не наведу порядок.

Эдвард посмотрел на старый папоротник, уютно устроившийся в ярко-желтом горшке. Это самое старое и самое любимое растение директора Арунди.

– Но что, если я убью его?

Вернувшись домой, Эдвард как следует обустроил новое место жительства папоротника. Он поставил желтый горшок на карточный столик прямо под окном – там было больше света, положил рядом мешочек с удобрением и опрыскиватель, наполненный водой комнатной температуры. Эдвард проверил почву и увлажнил листья растения.

У дальней стены подвала на месте прыгала Шай.

– Я все еще в шоке, – сказала она, когда Эдвард обратил на нее внимание. – Семь миллионов долларов, прикинь!

– Знаю, – кивнул он.

– Я погуглила, и похоже, что ты все еще можешь обналичить этот чек. Пожалуйста, отвлекись от этого куста!

– Это папоротник, а не какой-то там куст. И нет, я не буду ничего обналичивать.

– На эти деньги в нашем городе можно купить около двенадцати домов, – сказала Шай. – А может, и целый остров где-нибудь! Что ты собираешься делать?

Эдвард положил чек в задний карман: ему казалось, что безопаснее всего держать бумагу при себе. Он представил, как катается на серфе рядом с Джаксом, почему-то похожим на длинноволосую кинозвезду. Они передают друг другу чек, а между ними вздымаются волны.

– Я пока не могу об этом думать.

– Понимаю. Ты ничего не сможешь сделать, пока не закончишь читать письма. – Шай казалась раздраженной и запыхавшейся от прыжков.

– Совершенно верно. – Эдвард придавил землю папоротника пальцем. Догадывается ли это растение о том, что его перенесли на новое место? Скучает ли оно по директору Арунди?

Тем вечером Шай осталась на ужин и, когда они садились на свои места перед тарелками со свиными отбивными, брокколи и картофельным пюре, Эдвард сказал:

– Кажется, я должен был предупредить вас о том, что стал веганом.

Лейси поморщилась, как будто он сказал слово, которое она никогда раньше не слышала.

– Веганом?

– Я съем его свиную отбивную и картофельное пюре. Не волнуйтесь, ничего не пропадет даром, – сказала Шай.

– К чему такие перемены?

Эдвард решил сказать правду.

– Это ради брата. – Он сделал паузу, и ему пришло в голову, что его тетя и дядя, вероятно, не были в курсе пищевых привычек Джордана. – Он стал веганом за несколько недель до смерти.

Лейси и Джон вздрогнули, услышав слово «смерть». К тому же, когда Эдвард говорил о семье, он всегда говорил о крушении. Крушение так или иначе связывало всех за столом. Жизнь, разделенная на до и после.

– Тебе не нужно больше ничего готовить, – сказал он. – Я съем все овощи и сделаю себе сэндвич.

– Я уверен, нам бы не помешало больше овощей, – ответил Джон.

– Я не хочу, чтобы вы меняли свои привычки. – Эдвард услышал резкость в своем голосе, но ничего не мог с собой поделать. Он был раздражен тем, что вообще им рассказал, а они поддержали. Этот выбор, эта идея принадлежала ему и Джордану, и никому другому.

– Хорошо, что ты делаешь это для своего брата, – сказала Лейси, но ее голос прозвучал неуверенно.

Перестань волноваться, перестань принимать снотворное и обрати внимание на свой брак, хотел выпалить Эдвард, но не сделал этого.

В полночь в гараже Шай разделила небольшую кучу непрочитанных писем. Эдвард открыл верхний конверт.

Милый Эдди.

Меня зовут Махира. Мой дядя владеет гастрономом, который ты часто посещал с семьей. Не знаю, говорил ли Джордан обо мне. Он не хотел никому об этом рассказывать, но, может, ты был исключением… В любом случае мне нужно признаться тебе, что мы были вместе, что он был моим первым парнем. Я не могу говорить за чувства твоего брата, конечно, только за свои собственные. Я любила Джордана.

Как только он сказал мне, что ваша семья переезжает на Западное побережье, я решила, что поступлю в колледж в Лос-Анджелесе. Я не сказала ему об этом – на случай, если этого не случится, но я знала, что на самом деле мы не прощаемся. Мне хотелось изучать физику, и в Калифорнии есть несколько отличных программ. Я представляла себе наше будущее. Представляла себе, как встречусь с тобой, его братом. Представляла, как мы становимся друзьями, гуляем по пляжу.

Мне уже восемнадцать, и я сказала дяде, что планирую взять годичный отпуск перед колледжем. Теперь, пока дядя навещает семью в Пакистане, я работаю в гастрономе. Зачем я тебе все это рассказываю? Полагаю, потому что хочу рассказать об этом Джордану. Жаль, что я не рассказала ему о своем – нашем – будущем до того, как он сел в самолет. Я думала, что у меня есть время. Странно быть молодым и терять время, не так ли? Я также хотела написать тебе, чтобы сказать, что твое имя всегда заставляло Джордана улыбаться. На твоем месте я бы хотела, чтобы мне это сказали.

Я желаю тебе всего хорошего, Эдди.

Махира

Эдвард перечитывал письмо снова и снова, по кругу. Он бы перечитывал его до тех пор, пока не пришло время покинуть гараж, но Шай заметила странность в его поведении и спросила:

– Там все хорошо?

Он протянул письмо ей.

– Ты знал, что у Джордана есть девушка? – спросила она, подняв голову.

– Нет. – Это слово отдалось эхом внутри него и будто упало в пустой колодец.

– Ты вообще был с ней знаком?

Он покачал головой:

– Я, наверное, видел ее в гастрономе, но забыл.

– Семь миллионов долларов и девушка, – приглушенным голосом сказала Шай.

Эдвард представил себе Джордана, тот бегает вокруг деревьев. Спрыгивает с крыши машины и отказывается пройти досмотр в аэропорту. Он почувствовал боль, которая медленно зарождалась где-то в груди и разбегалась по всему телу, как линия разлома перед землетрясением.

Что я могу для тебя сделать, Джордан? Что это значит? Чем я могу помочь?

Теперь у Эдварда был ответ: нужно ехать к ней.

III

Мы храним в себе других, безнадежно и вечно.

Джеймс Болдуин

14:07

Ледяной дождь, бьющий самолет, вызывает сбой в работе системы. Трубки Пито (названные в честь французского инженера и изобретателя начала восемнадцатого века Анри Пито), которые помогают определить скорость и высоту полета, обмерзают. Этого не должно происходить даже при критически низких температурах, и именно этот факт всплывет на слушании семь месяцев спустя. Когда трубки Пито выходят из строя, отключается автопилот – так работает система безопасности самолета – и тогда пилоты должны проверять показания датчиков и определять скорость и баланс самолета вручную.

Дождь прекращается, но погода, этот капризный клубок воздуха и влаги, все еще не нормализовалась. Тучи кружатся вокруг самолета, как стаи перелетных птиц. Когда командир судна возвращается в кабину, он опускается на левое сиденье и изучает показания радаров. Второй пилот продолжает следить за приборами.

– Роторная турбулентность. Сильнее, чем показывает радар. – Командир смотрит на экран. – Отклонись влево.

Второй пилот, человек лет на двенадцать младше командира, выглядит обеспокоенным.

– Что?

– Немного отклонись влево. Мы ведь теперь на ручном управлении?

Второй пилот кивает и разворачивает самолет влево. Странный запах, запах гари, наполняет кабину. Температура повышается.

– Что-то не так с кондиционером?

– Нет, – отвечает командир. – Это погода. Все в порядке. Просто кристаллы льда скопились на внешней стороне фюзеляжа. Мы в порядке. Давай уменьшим скорость.

Джордан уже давно осознал, что он больше не нуждается в родителях. Он живет с ними, потому что обычно дети живут с родителями до совершеннолетия, но в то же время прекрасно знает, что может легко найти работу, продолжать учиться, проводить время с Махирой и жить самостоятельно. Он представляет себе собственную квартиру: светлая студия с высоким потолком и собственной кроватью. Живущий там Джордан носит очки, несмотря на прекрасное зрение, а в его руках чашка кофе.

Теперь, видя, как доктор исчезает в глубинах первого класса, он думает о том же, о чем думают Брюс и Эдди: Что-то не так с мамой?

– Там летит больной старик, – говорит Брюс. – Наверное…

Воздух, кажется, выскальзывает из его приоткрывшегося рта, и остальная часть фразы теряется, когда самолет резко подает вправо, как камень, скачущий по поверхности пруда.

Толчок сдвигает что-то внутри Джордана, и он постигает новую истину: Я нуждаюсь в них. Мне нужны все трое. И, пока самолет колеблется, словно раздумывая над следующим шагом, в квартире его мечты появляется двухъярусная кровать, которую он делит с братом, и еще одна спальня, где сладко спят родители.

МАРТ 2016

Большую часть дороги до Нью-Йорка Эдвард держал глаза закрытыми. Они с Шай прочитали и проанализировали все письма. В школе начались весенние каникулы, и поэтому они смогли улизнуть из дома незамеченными – Лейси уехала на работу, а Беса отправилась в гости к кузине. И все же Эдварда переполняло раздражение. Он должен был совершить эту поездку, потому что она очень важна. Но в то же время он сердился на брата, ему казалось, что у них не было секретов. А Джордан взял и поцеловал девушку. Влюбился в нее, в эту незнакомку. Брат либо не хотел говорить Эдварду правду, либо не доверял ему.

На середине пути Эдвард внезапно распахнул глаза, как будто резко испытал нехватку света.

– Я пропущу пробный экзамен на следующей неделе.

– Хорошо, – ответила Шай.

– А ты пойдешь на него?

Этот экзамен определял уровень знаний, и Эдвард чувствовал некое отторжение.

Автобус свернул к тоннелю Линкольна.

– Я не знаю, чем хочу заниматься.

– Я тоже этого не знаю.

Шай пожала плечами:

– Ну, тебе-то не обязательно сдавать дурацкие тесты, Эдвард. А я обычный человек.

Он нервничал, так как выпил слишком много кофе, хорошо, что не стал пить еще и газировку. Эдвард не сказал тете и дяде, куда едет. Им и в голову не пришло бы, что он где-то дальше дома Шай. В конце концов, он раньше никогда не сбегал.

Это была его первая поездка в Нью-Йорк.

Он не хотел произносить это вслух.

– В первое лето ты сказала мне, что я необычный и что ты тоже необычная.

– Послушай, – Шай остановила Эдварда. – Если я хочу иметь шанс сделать что-то великое, мне нужен диплом колледжа.

Шай сидела у окна, и он видел ее профиль в отражении, это был профиль не девочки, а молодой женщины.

Доехав до автовокзала, они взяли такси до гастронома. Такси везло их по четко очерченной сетке Манхэттена, и вокруг Эдварда разворачивались виды Верхнего Ист-Сайда. Жизнь его семьи протекала на этих улицах. Они проехали мимо химчистки, библиотеки с кирпичным фасадом, мимо захудалого продуктового магазина, где Адлеры покупали большую часть продуктов, и модного супермаркета, в котором отец брал мясо и сыр.

Эдвард заметил антикварный магазин, где мама однажды купила часы. Она держала их на комоде и говорила, что эти часы напоминают ей о бабушке. Заметил и почтовый ящик, к которому прислонялся, пока отец сдавал ежегодные налоговые чеки. Он вспоминал, как папа хлопал маленькой синей дверью, жалуясь на необходимость платить за войны, в которые он не верил.

– Если бы я мог решать, куда уходят мои деньги, – говорил отец, – я бы платил налоги с большим энтузиазмом.

Эдвард затянул ремень безопасности, словно защищался от воспоминаний.

– У тебя есть план? – поинтересовалась Шай. – Мы просто встретимся с ней, и все?

Эдвард пожал плечами. Все, что он знал, – это то, что должен был увидеть Махиру по двум причинам. Во-первых, потому что этого хотел бы Джордан. Во-вторых, потому что она – единственный живой человек, кроме него, который глубоко любил его брата. Он потерял Джордана, и она тоже.

– Мы не задержимся надолго.

Такси остановилось у светофора. Эдварду показалось, что он вот-вот встретится с истиной, с человеком, которого не знал прежде. Письмо Махиры распахнуло дверь в прошлое. Словно он нашел в знакомом доме новую комнату, в которой теперь жила девушка Джордана. Есть ли другие двери? Другие комнаты, которых он не видел? Эта идея одновременно и манила, и тревожила его. Эдвард не может вернуть утраченное, свою семью, но вдруг у него получится вернуть людей, о существовании которых он даже не подозревал?

Такси остановилось на углу 72-й улицы и Лексингтон-авеню. Пока Шай расплачивалась с водителем, Эдвард ждал ее на тротуаре. Его лицо, должно быть, выглядело встревоженным, потому что ее глаза округлились, когда она присоединилась к нему.

– Все будет хорошо, – сказала Шай. – Я помогу.

Спасибо, мысленно ответил он. Эдвард подошел к двери гастронома. Его новая жизнь вот-вот должна была столкнуться со старой.

Помещение гастронома было узким и прямоугольным, по центру длинным рядом шли полки. Всегда чисто и светло. Обычно, когда у Эдварда появлялись карманные деньги, он покупал здесь шоколадные пирожные. Отец приходил сюда за предметами первой необходимости: туалетной бумагой, дезодорантом, молоком. Именно в этом гастрономе они с Джорданом покупали Запрещенные Сладости: брат брал «Твикс», а Эдди любил лакомиться мармеладными мишками. Гастроном был первым местом, где им разрешалось гулять без присмотра. Брюс отправлял сыновей в магазин за каким-нибудь конкретным товаром и ставил таймер на пятнадцать минут. Их задачей было добраться домой до того, как сработает звонок.

Эдвард стоял в дверях. Его охватила удушающая тоска по брату. Что он здесь делает?

За прилавком никого не было. В углу у стеллажа с журналами стоял парень в футболке. Эдвард задался вопросом, знал ли этого парня Джордан. Все возможно. Судя по его росту, когда они жили в Нью-Йорке, тот учился в начальной школе. Возможно, брат присматривал за ним и никогда не рассказывал Эдварду о своей работе.

– Я проверила, – раздался из глубины магазина женский голос. – Этот журнал еще не пришел. Может быть, завтра.

– Ладно, – сказал парень. – Спасибо.

Он проскользнул мимо Эдварда и Шай и толкнул входную дверь.

Эдвард оценивающе посмотрел на Шай. В одной руке она держала две банки супа, под мышкой – буханку хлеба, в другой руке – пакет с крендельками.

– Что? – прошептала она. – Я подумала, что мы должны что-нибудь купить, чтобы не выглядеть странно.

– Поверь мне, – ответил он. – Мы уже выглядим странно.

Но он снова мысленно поблагодарил ее за то, что она поехала с ним, и за то, что нервничает, как и он сам, хотя не может разобраться во всех его специфических тревогах.

Эдвард почувствовал движение в воздухе и увидел девушку, выходившую из подсобки. Она заметила его в тот же миг и остановилась.

Она дрожала так, будто только что выбралась из ледяного озера.

– Эдди Адлер?

Он кивнул.

– Ты похож на него.

– Мне очень жаль.

Уже давно никто не сравнивал его с Джорданом, но Эдварду было приятно, когда ему говорили об этом. Он изучал Махиру, смотрел на ее черные волосы, на лицо в форме сердца, на кожу, которая была на несколько оттенков темнее кожи Шай. Джордан любил тебя, думал он.

– Мне пришло твое письмо, – сказал он. – Я не знал. О тебе и брате.

Махира кивнула, успокаиваясь; взяла себя в руки.

– Я так и думала. – Она посмотрела на Шай. – Меня зовут Махира, – представилась она. – Давай я возьму эти продукты? Тебе, кажется, неудобно.

Шай прошла вперед и неловко поставила еду на стойку.

– Я подруга Эдварда, – представилась она. – Шай.

Махира поморщилась.

– Эдвард? – переспросила она. – Я думала, тебя зовут…

– Можешь называть меня Эдди. Если хочешь.

Дверь за ними с грохотом распахнулась, и все резко обернулись на звук. Человек в форме UPS поставил на пол три большие коробки.

– До завтра, – сказал он Махире.

– Увидимся, – ответила она ему.

Незнакомец ушел, но почти сразу же дверь распахнулась снова, и в гастроном вошла женщина с коляской. Она тихо разговаривала со своим ребенком и направлялась к полке с подгузниками.

– Ты живешь здесь? – спросила Шай.

– В квартире наверху. – Махира показала на потолок и обратилась к Эдварду: – Ты сейчас в Нью-Джерси? А тетя и дядя, с которыми ты живешь, они хорошие? Все в порядке?

– Да, – сказал Эдвард. – Они очень милые.

Женщина с коляской подошла к прилавку, и Шай с Эдвардом, шаркая ногами, подвинулись. Она бросила на них быстрый взгляд, доставая бумажник из сумки. Взгляд, кажется, говорил: Господи боже, что эти подростки, затеяли?

Эдвард смотрел на ребенка в коляске и видел, что тот тоже смотрит на него. У него были огромные голубые глаза, толстые щеки и лысина. Все еще глядя на Эдварда, малыш засунул кулачок в рот и, видимо, пытался посвистеть, только вместо свиста вылетала слюна.

– Ты очень милый, – вежливо заметила Шай.

Женщина расплатилась, засунула пакет с подгузниками под коляску, толкнула ее и вышла через дребезжащую дверь.

– Может быть, я закроюсь на несколько минут, чтобы мы могли поговорить по-настоящему, без посторонних, – сказала Махира. – Есть одна назойливая девица, которая приходит каждый день в одно и то же время и покупает пачку жвачки; я думаю, она докладывает обо мне дяде. Было бы хорошо с ней не встретиться.

Она развернула табличку на двери с «Открыто» на «Закрыто» и повернула два тяжелых замка.

– Тебе уже пятнадцать? – спросила она.

Эдвард изучал замки. Ему бы хотелось, чтобы дверь оставалась открытой. Он хотел бы, чтобы побег был легкой возможностью, а не неудобным вызовом. Эдвард кивнул.

– Тебе было пятнадцать, когда ты встречалась с моим братом.

Встречалась с моим братом. Эти слова повисли в воздухе как нечто невозможное.

Махира подошла к стойке и прислонилась к ней.

– Ты действительно похож на него, – сказала она. – Но у тебя другой голос. И другие глаза.

Эдвард почувствовал вновь обострившуюся боль, но это не его боль, а боль Джордана. Брат должен был быть сейчас здесь, в этом гастрономе. Если бы он был Джорданом, то подошел бы к Махире и обнял ее. Должен ли он сделать это для своего брата сейчас?

Он посмотрел на Шай. Шай – крепкий орешек. Шай настоящая. Она стояла у стойки с картофельными чипсами и наблюдала за ними с тем же выражением лица, что у нее было во время подготовки к тесту.

– Ты носишь… Это куртка твоего брата? – спросила Махира.

Эдвард посмотрел на оранжевую парку. Несмотря на то что теперь куртка сидела на нем идеально, она уже давно истрепалась и трещала по швам. Лейси угрожала купить ему новую.

– Да. Я сохранил всю его одежду.

– Конечно. Я понимаю. – Голос у нее был ровный, но в глазах появился влажный блеск.

Эдвард хотел, чтобы они вели нормальный разговор, как нормальные люди. Однако это было невозможно.

– Ты писала, что хочешь выждать год, прежде чем поступать в университет.

Махира кивнула.

– Я человек науки, – сказала она. – Всегда была им, для моего дяди очень важно, чтобы я стала инженером.

Эдвард понятия не имел, что он за человек. Он захлебывался болью и каким-то образом знал, что Махира чувствует то же самое. Джордан стоял между ними, хранилище тоски, созданное их близостью. Не призрак, а тоска. Я плюс Махира равняемся отсутствующему Джордану, подумал Эдвард. Но слово отсутствующий было недостаточно емким.

Неуловимый Джордан, который словно собрал все страдания, сказал Эдварду: «Прекрати нести ерунду».

– Как ты узнала о катастрофе? Где была, когда получила новости?

Джон осторожно собирал эту информацию на протяжении нескольких лет: наносил факты, как точки на карту, фиксируя местоположение каждого человека на момент катастрофы. Джон увидел новости о катастрофе в твиттере почти сразу. Он работал в одной из розничных компаний и, прочитав заголовок, собрал сумку и сразу же позвонил Лейси. Он не был уверен, что это тот самый рейс, и продолжал говорить по телефону с женой, пока та проверяла последнее письмо сестры, в котором содержалась информация об их перелете. Шай читала третью книгу из серии «Энн из Зеленых Мезонинов», лежа на кровати, когда услышала телефонный звонок и крик матери. Они с Бесой смотрели новости по телевизору в гостиной, повысив громкость, чтобы слышать репортера сквозь рыдания Бесы. Миссис Кокс была на 92-й улице и слушала разговор о наследии Элеоноры Рузвельт, когда шофер похлопал ее по руке. Она последовала за ним в вестибюль, и он показал ей новости на смартфоне. Доктор Майк был на сеансе, когда самолет разбился, и узнал об этом позже, когда включил радио в своей машине.

Махира повернула голову и посмотрела в сторону кладовки.

– Я возвращалась домой из школы и шла мимо большого спортивного бара на углу 83-й улицы. Там есть огромные телевизоры на всю стену, и обычно они транслируют две или три разные игры. Футбол, американский футбол, хоккей на льду. Но… – Она колебалась. – В тот день все телевизоры показывали обломки самолета. Я остановилась, потому что никогда не видела подобного раньше, и решила зайти в бар. Бармен позже рассказал мне, что случилось. – Махира замолкла, а потом вытянула руки вперед, словно собиралась что-то получить: монеты, подарок, причастие? Когда она снова опустила руки и положила их на бедра, продолжила: – По новостям передали, что один мальчик выжил.

Эдвард прикинул.

– Ты могла подумать, что это Джордан.

Махира не ответила. Новая реальность расцвела в голове Эдварда. Выжил Джордан, а не он, и вместо того, чтобы после выписки из больницы отправиться к Джону и Лейси, он едет выздоравливать вместе с Махирой, в ее квартире над гастрономом. Эдвард представил его лежащим на односпальной кровати, с ногой, закованной в гипс. Его лицо искажено болью, но он смотрит на Махиру. Он переживает потерю вместе с ней и находит в этом утешение. Когда самолет разбился, он потерял не все.

– Прости, – произнес Эдвард.

– Мы с тобой должны были встретиться на пляже в Калифорнии. – Махира улыбнулась, но за этой улыбкой скрывалась боль. – Хотите, я скажу вам кое-что странное?

Шай, которая уже некоторое время молчала, ответила:

– Да, пожалуйста.

– Я попросила женщину, которая работает в нескольких кварталах отсюда, погадать мне на Таро. В ее окне горит фиолетовая лампа, а на дверях висит колокольчик. Это абсурд, и я не верю ни во что из этого, но сложно оставаться в стороне.

– Что она тебе сказала?

Щеки Махиры слегка порозовели.

– Отчасти это сказки. Она сказала о Джордане и нашей любви. Наверное, поэтому я продолжаю жить. Мне больше не с кем было поговорить об этом. Мой дядя не хочет, чтобы в доме упоминалось его имя.

– Джордан, – машинально произнес Эдвард.

– Джордан. – Махира произнесла это имя тем же тоном, каким говорила с парнем из UPS, – обдуманно, властно. Она произнесла его имя так же, как произнесла слово «увидимся».

Раздался стук в дверь, и они все подпрыгнули. Силуэт виднелся сквозь матовое стекло. Кулак поднялся, затем опустился. Человек ушел прочь.

Эдвард задумался, о чем бы женщина с Таро говорила с ним. Ему нравилось, когда кто-то говорил с ним о Джордане.

– Ты можешь мне объяснить, почему вы с Джорданом держали все в тайне? Почему он мне не сказал?

Она покачала головой:

– Честно говоря, мы почти не разговаривали. Я боялась, что долгие беседы все испортят, что я сморожу глупость. Я все думала, что скоро заговорю, скоро задам вопросы, скоро все ему расскажу.

– Ты думала, что у тебя есть время, – сказала Шай.

– Именно.

Эдвард подумал о письмах, обо всех тех людях, задававших ему вопросы, желая дать выход своему горю. Одинокая девушка перед ним и боль от этих писем заставили сгорбиться.

– Мне нужно снова открыть магазин, – сказала Махира.

– Без проблем, – ответил Эдвард.

– Почему ты не можешь поговорить с Джоном дома, за завтраком, как цивилизованный человек? – спросила его Шай, когда они пришли в гараж той ночью. – Мы даже не знаем, как рано он приходит сюда утром. Возможно, нам придется ждать еще много часов.

– Мне нужно поговорить с ним здесь. Подальше от Лейси. – Эдвард сел на табурет, который считал уже своим. Кресло теперь принадлежало Шай.

– В последнее время ты стал властным. Я не уверена, что мне это нравится.

Эдвард улыбнулся:

– Ты можешь поспать, пока он не придет.

– О, я так и сделаю. – Шай ерзала в кресле, пытаясь найти самое удобное положение. – Ты сегодня чуть не поцеловал Махиру, да?

Эдвард замер на секунду, и его щеки вспыхнули.

– Я думал об этом. Для Джордана. – Он нервно вдохнул. – Я не знаю, что я могу или должен сделать для него.

– Я видела, как ты это обдумывал.

– Как ты поняла? Как я выглядел?

Она улыбнулась и пожала плечами:

– Не могу описать это словами.

Он встретил ее взгляд. Эдвард раньше думал, что катастрофа случилась только с ним, но он знал, что изменилась и Шай и что авторы писем тоже изменились, и все это доходило до него, как бесконечный волновой эффект. Теперь он искал эту бесконечность в ямочке на щеке Шай.

Возникла пауза, и Шай выключила фонарик.

– Спокойной ночи, – сказала она в темноту.

Шай отвернулась от Эдварда и свернулась калачиком в кресле. Он остался сидеть на табурете. Воздух между ними был заряжен, атомы наполнены новыми возможностями. Он знал каким-то образом, что они оба представляли себе, как целуются. Он представил, как наклоняет голову набок и тянется вперед. Их губы соприкасаются. Он думает о себе и Махире, о мерцающем присутствии брата и о потерях.

Учитель естествознания недавно рассказал им о Большом адронном коллайдере в Швейцарии, самой большой машине, когда-либо построенной человеком. «Там исследуют различные теории физики элементарных частиц, сказал учитель. Ученые думают, что они на грани понимания того, что происходит между двумя людьми, когда они встречаются. Почему одни люди отталкивают нас, а другие притягивают. Между нами – не пустое пространство».

Эдвард ощущал присутствие тела Шай всего в нескольких метрах. Он не пытался найти удобное положение; он был намерен бодрствовать, пока дядя не придет в гараж.

Он вглядывался в темноту и ловил себя на том, что прокручивает в памяти визит в гастроном. К концу дня горе по брату стало еще сильнее. Обычно Эдвард скучал по Джордану только для себя. Это его ужасная потеря. Теперь он также скорбел о том, что потерял его брат. Джордан никогда больше не будет сидеть так близко к девушке и не будет ощущать этого приятного покалывания в теле.

Когда Джон открыл дверь гаража, небо уже окрашивалось в пурпурный цвет. Он остановился в дверях и осмотрел сцену. Мальчик-подросток с усталыми глазами и спящая девочка.

– Доброе утро, – осторожно сказал Джон.

– Привет. – Эдвард встал с табурета. – Не волнуйся. Все в порядке. Я просто хотел сказать, что заглянул в твои папки. Я нашел их случайно. А потом мы открыли сумки и прочитали письма.

На лице Джона отразилось удивление и что-то еще. Может быть, страх?

– Вы вскрыли замки?.. Я собирался подарить их тебе, когда ты подрастешь. Я знаю, что они твои. Просто я прочитал несколько, когда они только начали приходить, и я подумал, что это возмутительно, когда люди пишут такие письма маленькому ребенку.

– Именно это мы и предполагали.

Джон вздохнул: это был звук маленького валуна, скатывающегося с холма.

– Это даже не все.

Потребовалась секунда, чтобы осознать слова дяди.

– Есть еще письма?

– Немного. Несколько последних спрятаны в задней части шкафа в прихожей. Они все еще приходят, но не часто. Я каждую пятницу забираю их на почте.

Шай поерзала в кресле. И, когда она снова заснула, Эдвард сказал:

– Почему ты воспользовался почтовым ящиком?

– Мы арендовали его после того, как получили по почте папку с описью личных вещей. Решили, что так безопаснее. Нам не хотелось, чтобы ты наткнулся на что-то, что мы не успеем проверить.

Эдвард смотрел на дядю. Ему казалось, что перед ним стоит обычный человек, просто старше него. Он знает не больше Эдварда. Джон и Лейси играют отведенные им роли – роли мужа и жены, тети и дяди. Когда Шай заставила его рассказать Джону и Лейси о письмах, он сопротивлялся, потому что хотел понять свое отношение. Он предполагал, что у Джона и Лейси найдется надежный ответ, решение проблемы. Но теперь он видел и понимал, что это не так.

– С тобой и Лейси все будет в порядке?

Джон болезненно улыбнулся:

– Она была расстроена из-за меня. По понятным причинам. – Он пожал плечами. – Когда ты долго находишься рядом с кем-то… Этот путь не будет простым и прямым, как тебе кажется. Мы с Лейси никогда одновременно не расстраивались, когда случалось что-то плохое. Сначала я держусь, а она разваливается на части. Как только она берет себя в руки, я обычно расслабляюсь, но на этот раз… Это своего рода семейная неполадка.

– Это сложно, – ответил Эдвард, он хотел помочь.

Джон снова махнул рукой, на этот раз, кажется, имея в виду все: фотографии, письма, средний возраст, брак.

– С возрастом все становится только сложнее.

Эдвард подумал об истории, которая уже вьется, нелинейная и запутанная, между ним и Шай. И истории, которая продолжает пульсировать между Махирой и его братом, даже несмотря на то что Джордан мертв. Он прислушался к легкому шелесту дыхания Шай и сказал:

– Я думаю, было бы лучше, если бы ты рассказал мне обо всем с самого начала. Я думаю, это важно… увидеть всех, кто погиб. Они имеют такое же значение, как ты или я, и я хочу запомнить их.

Эдвард наблюдал, как его дядя обдумывает это.

– Это интересно, – сказал Джон. – Может быть, мне следовало показать тебе все, но я не чувствовал, что смогу. – Дядя выглядел старым, все лицо в морщинах. – Ты должен понять, что мой самый большой страх, наш самый большой страх… – Он замялся.

– Что?

Джон слегка повернул голову, так чтобы видеть восход солнца, а не племянника.

– Что ты решишь, ну… Не жить. Доктор Майк впервые высказал такое предположение, когда ты морил себя голодом, а затем снова – после твоего обморока на улице. Ты находился в глубокой депрессии.

Эдвард пытался понять.

– Вы боялись, что я покончу с собой?

– Мы прилагали все усилия к тому, чтобы предотвратить это. Я не хотел, чтобы ты столкнулся с чем-то, что могло бы расстроить тебя еще больше. Лейси считает, что я был слишком жесток в этом вопросе и что, защищая тебя от катастрофы, я стал одержим этим. – Он потер лицо руками. – Женщины умнее нас, ты же знаешь.

Доктор Майк как-то сказал Эдварду во время одного из сеансов, что самоубийство можно исключить из списка возможных вариантов. Эдвард не ответил, сбитый с толку этим замечанием. Но теперь, когда перед ним возникла эта идея, Эдвард увидел страх в заботливом внимании директора Арунди, в рецепте Лейси на снотворное, в новых морщинах на лице Джона. Он покачал головой:

– Я бы никогда так не поступил.

Джон пожал плечами, как бы говоря: может быть, но я не уверен.

Усталость в глазах дяди заставила Эдварда впервые осознать, почему Джон должен был спасти его любой ценой. Его дядя, со всей своей волей, вниманием и заботой, не смог спасти никого другого. Детей, которых носила Лейси. Джейн, Брюса и своего старшего племянника. И поэтому он был готов разрушить свою собственную жизнь, даже свой брак, чтобы не потерять приемного сына, поселившегося в его доме.

– Я бы не поступил так с вами. – Эдвард посмотрел на дядю, потом на Шай – это относилось и к ней тоже. – Потому что я знаю, каково это – быть покинутым.

Он задохнулся от этой фразы, как будто правда отняла у него что-то. Он почувствовал вспышку страха, но затем увидел выражение лица дяди. Джон раскрыл объятия, и Эдвард сделал шаг ему навстречу.

14:08

Второй пилот, напуганный сигналом тревоги, или турбулентностью, или опытом пилотирования самолета вручную – большинство пилотов тренируются для ручного взлета и посадки, а не для полета в воздухе, – принимает иррациональное решение. Он тянет за боковую ручку, чтобы направить самолет в крутой подъем. Командир не видит, куда направлена рука коллеги, и даже не может себе представить, что тот мог принять такое неразумное решение.

– Спокойно, – говорит он.

– Вас понял.

Система автоматизации самолета реагирует на маневр второго пилота практически мгновенно. Раздается сигнал, оповещающий о том, что они покидают запрограммированную высоту, а следом за ним включается предупреждение о сваливании – громкое «Stall» повторяет робот. Сваливание – потенциально опасная ситуация, возникающая на недостаточной скорости полета. Крылья самолета становятся менее эффективными при создании подъемной силы, из-за чего он может резко упасть. Но командир считает, что они все делают правильно, и поэтому не слишком обеспокоен предупреждением. Второй пилот все еще тянет за ручку, теперь он покрыт холодным потом и неглубоко дышит, пытаясь скрыть панику.

Пол кренится под Вероникой, а затем выпрямляется снова.

– Вернитесь на свое место, – говорит она рыжеволосому доктору. Вероника бросает быстрый взгляд на мертвого старика и более дружелюбный – на сиделку. – Я приду через несколько минут, – сообщает она.

Вероника идет к своему месту, падает на кресло и натягивает ремень на грудь. Она вспоминает бледность Криспина Кокса. Он уже не дышит, и сердце не гоняет кровь по телу. Прежде ей не приходилось попадать в такую ситуацию, никто из пассажиров не умирал во время полета. Что там по протоколу? Первый шаг – предупредить командира. И она сделает это, как только сможет добраться до интеркома. Затем, если это возможно, труп следует перенести в пустой ряд, подальше от других пассажиров. Это невозможно, потому что свободных мест нет, но она читала, что иногда труп до конца полета помещают в шкаф. В задней части самолета есть шкаф: он подойдет, если убрать оттуда несколько контейнеров.

Она представляет, как они с Эллен несут тело через весь самолет, чтобы добраться до шкафа. Она засунет руки старику под мышки, Эллен придержит его за ноги. Луи будет ждать у шкафа, чтобы помочь.

Самолет тяжело кашляет, и нос его вздрагивает. Вероника переключает свое внимание на ворчание и лязг этой колоссальной машины, которую она знает так же хорошо, как свое собственное тело. Она думает: Что ты пытаешься мне сказать?

АПРЕЛЬ 2016

Теперь Эдварда волновали только две вещи: письма и папоротник директора Арунди. Только они казались ему реальными. Папоротник чувствовал себя великолепно, зеленея и процветая на подвальном окне. Растение оставалось у Эдварда вот уже четыре месяца, и он иногда показывал директору его фотографии. Кабинет директора теперь больше стал походить на кабинет, чем на оранжерею. Вирус оказался вредоносным, он распространялся в три этапа. В конце концов он был побежден, однако от эпидемии погибло тринадцать папоротников. Осталось совсем немного растений на подоконнике и журнальном столе.

– Мне нужно все организовать заново, – сказал директор. – Думаю, можно приобрести несколько орхидей. Чудесные растения. Что скажешь?

Он вздохнул, и Эдвард увидел, что на самом деле директор не был к этому готов. Он просто произносил слова. Директор Арунди попросил Эдварда подержать микосорум еще несколько недель, просто на всякий случай.

Пятница – единственный день недели, за течением которого Эдвард действительно следил, ведь именно в пятницу Джон приносил домой новые письма. Шай теперь переписывалась с монахиней из Южной Каролины. Эдвард писал Гэри и спрашивал о китах. И он, и Шай общались с Махирой. Они ответили всем детям погибшей чернокожей женщины, но остаются и другие просьбы, сотни просьб, которые казались Эдварду полосой зыбучих песков. Он еще не решил, что с ними делать, но знал, что если исполнит одну из них, то должен исполнить все. И это, как показано в таблице Шай, технически невозможно. Он должен был жить во многих частях земного шара, работать врачом, библиотекарем, шеф-поваром, быть активистом, писателем, фотографом, профессором, дизайнером одежды, военным репортером, сомелье, социальным работником и многими, многими другими.

Письмо, которое Эдвард прочел сегодня утром, представляло собой короткую неразборчивую записку от жены второго пилота. Она рассказала историю своего знакомства с мужем и сожалела об ошибке, которую тот допустил во время полета. Мой муж убил 191 человека. Представляешь себе, каково это – быть мной? – писала она в конце своего послания.

Эдвард полагал, что это письмо – единственное, которое не следовало ему присылать. Ее муж убил его семью. Как она могла подумать, что это нормально – просить его о… признании его невиновным? Сочувствии? Наверное, он должен злиться на нее, но он совсем не был зол. Она не имела отношения к случившемуся, и ее тоже все покинули. К тому же, нравилось это Эдварду или нет, но он мог представить себе, каково ей. Мог представить груз вины и разваливающийся на части металлический самолет, давящие на женщину всякий раз, когда она пыталась уснуть.

Он стоял посреди главного школьного коридора и оглядывал толпу подростков. История должна была начаться через три минуты; они изучали Французскую революцию. Эдвард знал, что сверстники надеялись получить высокие оценки, чтобы попасть в класс по углубленному изучению в следующем году, не из-за интереса к истории, а из-за того, что лучшие колледжи требовали, чтобы школьники брали как минимум три таких класса. В конце коридора была дверь, и Эдвард проскользнул в нее.

Он шел к главной улице, чувствуя, как школа облаком плывет за ним. Ему было неприятно, что Шай будет беспокоиться, когда не увидит его на истории. Но он все равно продолжил идти. Когда он сел в автобус, идущий в город, он спросил у Махиры адрес гадалки.

«Разве ты не должен быть в школе?» – ответила она на сообщение.

«Должен».

«Ха. – Она выслала адрес, а потом добавила: – Помни, все это – чушь собачья».

Он взял такси до Верхнего Ист-Сайда. Эдвард вылез из машины на углу и подумал о том, что за последние полгода он проехал больше миль, чем за предыдущие три года, вместе взятые. Как будто дело было в возрасте, как будто это Джордан толкнул его навстречу движению, как только Эдварду исполнилось пятнадцать. Теперь он двигался к тому, чего точно не знает.

Сначала Эдвард заметил фиолетовую лампу, расположенную на окне цокольного этажа жилого дома, а только затем – номер улицы. В правом нижнем углу окна висела маленькая белая табличка с черными буквами. Вывеска гласила: МАДАМ ВИКТОРИ – ПРЕДСКАЗЫВАЮ БУДУЩЕЕ.

Все это – чушь собачья, подумал он и снова почувствовал жгучую безнадежность. Он встал на противоположной стороне улицы и решил по возвращении написать жене второго пилота. Сказать ей, что понимает. Это решение позволило Эдварду двинуться с места, перейти улицу, подняться по ступенькам и нажать на звонок.

Он услышал щелчок, толкнул входную дверь и оказался в вестибюле с зеленым ковром и обоями с узорами листьев. Дверь слева от него была приоткрыта. Эдвард вошел.

– Здравствуйте?.. – сказал он.

Он находился в помещении, похожем на грязную столовую. Вокруг круглого деревянного стола стояли четыре стула. Еще один стол, письменный, расположился у стены, а на другой висел гобелен в стиле Ренессанса – на нем был изображен единорог, вставший на дыбы. Эдвард вспомнил, как в детстве смотрел мультфильм о единороге и на какое-то время стал одержим этим мифическим животным. Отчасти его одержимость была вызвана родителями, гордившимися тем, что умеют отделять правду от вымысла, и учившими мальчиков тому же. Поэтому Брюс и Джейн чувствовали себя неловко, когда Эдвард спрашивал, существуют ли единороги на самом деле. «Может быть, – сказала его мать. – Может быть, они были настоящими давным-давно?»

– Секунду, милый, – произнес женский голос.

Эдвард услышал колокольчики и посмотрел в окно, в котором дрожал металлический перезвон ветра. Может быть, его спровоцировал женский голос? Он почувствовал, как руки покрылись мурашками, а затем перед ним появилась незнакомка: высокая женщина с пестрым платком, обмотанным вокруг головы. Загорелая кожа, карие глаза и щедрая улыбка. Она была одета в ярко-желтую юбку и толстовку на молнии с капюшоном.

– Садись, красавчик. – Она указала на один из стульев. – Пятнадцать минут с мадам Виктори стоят тридцать долларов наличными. Просто чтобы ты знал.

– Хорошо, – кивнул Эдвард, но поколебался, прежде чем сесть. С улицы доносился звон колокольчиков. Он не понимал, чего хотело его тело, и поэтому переживал происходящее как всплеск адреналина. Будь осторожен, здесь опасно, уходи! – говорили ему инстинкты. Однако он все равно опустился в кресло.

Мадам Виктори села напротив.

– Ты предпочитаешь Таро или хиромантию?

– Понятия не имею.

Она впервые посмотрела ему в лицо. Ему трудно было смотреть на нее в ответ, но он не мог отвести взгляд. Адреналин зашкаливал. Колокольчики гремели так, словно с ними играл двухлетний ребенок. Эдвард ерзал на стуле, пытаясь найти удобное положение. Мадам Виктори что-то с ним делает, но что? Я вас знаю? Конечно же, нет.

– Я бы хотела взглянуть на твою ладонь, – подумав, сказала она. – Дай мне свою руку, пожалуйста, дорогой.

Он протянул ей свою худую руку, так и не ставшую сильно крепче, несмотря на штанги, которые он поднимал. Эдвард слегка дрожал. Ему показалось очень личным протягивать руку другому человеку. Когда мадам Виктори взяла его за руку, он ощутил ее кожу – теплую и сухую.

– Я тебя знаю, – сказала она.

– Моя подруга тоже бывала у вас. – Он, конечно, знал, что Махира ему не подруга, но кем бы она ни была, иначе он ее назвать не может. Кто она? Девушка его покойного брата, о которой он никогда не знал? Еще один человек, любивший Джордана?

Мадам Виктори кивнула, как будто уже знала об этом. Она изучала его руку и дотронулась указательным пальцем до середины его ладони.

– Эдди, – прошептала она.

Может быть, он неправильно расслышал ее?

– Прошу прощения? Махира сказала вам, что я приду?

– Махира? – Она покачала головой. Она тронула холмик под каждым из его пальцев. – Обычно я не спрашиваю об этом своих клиентов, но, милый, что бы ты хотел узнать?

– Что вы имеете в виду? Я думал, вы расскажете мне о моем будущем… Разве есть другие варианты?

Она не ответила. Склонившись над его рукой, она смотрела не на него, а куда-то мимо.

– Я хочу знать, что делать, – услышал он свой голос, и, как и решение написать жене второго пилота, это заявление принесло облегчение. Он хотел знать, что делать.

Она похлопала его по ладони.

– Это очень просто. То, что должны делать все. Проанализируй, кто ты и что у тебя есть, а затем используй это во благо.

Эдвард прокрутил это в голове. Он выслушал мадам Виктори до конца, а потом сказал:

– Но вы можете сказать так кому угодно.

Она улыбнулась:

– Конечно, могу. Я бы хотела сказать это всем. К сожалению, не все приходят ко мне. Но ты сделал это, и ты уже в том возрасте и за твоими плечами такое прошлое, что мой совет особенно уместен.

Эдвард почувствовал, как у него в кармане жужжит телефон, и понял, что занятия в школе закончились. «Где ты? Ты в порядке?» – писала ему Шай.

– Если человек хочет что-то сделать, то ему нужно предпринять несколько шагов: например, выяснить, что он хочет изучать, поступить в хороший колледж, получить докторскую степень. И только потом устроиться на работу мечты.

Лицо мадам Виктори посветлело, и Эдвард увидел, что свет исходит от ее кожи, и она начала смеяться: мощный теплый булькающий звук, который заполнил комнату. Она откинула голову назад, положив свободную руку на живот. В углу слышались колокольчики. Эдвард, не удержавшись, тоже начал смеяться. И это новый смех, которого он раньше не слышал.

Когда ее смех стих, свет немного потускнел, и она продолжила:

– Ты очень умен, Эдди, не так ли?

– Эдвард. Не могли бы вы сказать мне, откуда вы знаете мое имя?

– Ты должен понять, милый мальчик, что чаща, через которую ты пытаешься продраться, не имеет естественной природы. Это не математическая головоломка, которую можно решить. Здесь нужна другая мудрость.

– Что вы имеете в виду?

– Прошло пятнадцать минут, – сказала она изменившимся тоном.

– Я заплачу еще за пятнадцать.

– Боюсь, сегодня это невозможно. У меня постоянный поток клиентов. Можешь прийти еще, если хочешь.

Она все еще держала его за руку, а потом накрыла его руку своей, и ощущение тепла проникло в его кожу и поднялось вверх, к горлу.

– Меня так и подмывает, – пробормотала она, словно разговаривая сама с собой, – угостить тебя грибами.

– Грибами? – Эдвард представил себе шампиньоны, растущие на заднем дворе дома Джона и Лейси.

– Psilocybe semilanceata, – сказала она. – Они откроют тебе доступ к различным видам мудрости, о которых я говорила. Но нет, я не собираюсь этого делать. Ты способен открыться сам, Эдди. Я верю, что ты найдешь себя.

– Я не понимаю, – ответил Эдвард.

Она улыбнулась:

– Понимание переоценивают.

Мадам Виктори поднялась с места, и Эдвард последовал за ней. В углу раздался бой часов. Он достал из кармана бумажник.

Она покачала головой и подошла ближе. Он почувствовал тепло, исходящее от ее руки, исходящее от всего ее тела. От нее пахло корицей.

– Я не буду брать плату за первый сеанс. Это подарок.

Мадам Виктори взяла его под руку и повела к двери. Перед тем как открыть ее, она наклонилась и прошептала:

– Не было никакой причины в том, что случилось с тобой, Эдди. Ты мог бы погибнуть, но не погиб. Удача слепа. Ты не избран. А это значит, что ты можешь делать все что угодно.

Дверь открылась, он прошел через нее и оказался в вестибюле. Который – Эдвард только сейчас это понял – был похож на лес.

14:09

Командир впервые повышает голос:

– Проверь скорость!

Самолет взмывает вверх. Набирая высоту, судно теряет скорость, пока та наконец не падает до 170 километров в час – более типичной для небольшого частного самолета, нежели для крупного авиалайнера.

– Следи за скоростью, – повторяет капитан. – Следи за скоростью.

– Хорошо, хорошо, спускаюсь, – отвечает второй пилот.

– Стабилизируйся.

Благодаря противообледенительной системе одна из трубок Пито снова начинает работать. Дисплеи кабины пилотов вновь корректно отражают данные по скорости полета.

– Ну вот, мы спускаемся.

– Аккуратней.

– Вас понял.

Марк не видит Веронику. Он сидит на своем месте, играет с пряжкой ремня безопасности. Джейн рядом странно дышит.

– Это просто турбулентность, – прерывисто говорит он ей. Слова дробятся от рывков самолета. – Самолеты никогда не падают из-за турбулентности. Я где-то читал об этом.

– Знаю, – отзывается она. – Я просто хочу вернуться к семье.

Марк помнит, как летел в самолете с Джаксом и мамой: ему было девять лет, он делил шоколадные батончики с братом, борясь с желанием пнуть сиденье. Вечная борьба за сохранение спокойствия.

– Я писатель, – говорит Джейн. – Наверное, это привычка, но я вижу все варианты исхода той или иной ситуации. Несмотря ни на что, всегда найдется хотя бы один, который внушает ужас.

– Не делайте этого, – убеждает ее Марк. – Сосредоточьтесь на хорошем.

Сам он разрывается между желанием увидеть лицо Вероники и мыслями о сделке, из-за которой он летел в Лос-Анджелес: Марк придумал способ закрыть ее – сложный и отчасти осторожный, что совсем на него не похоже. Он чувствует, как его инстинкты обостряются, а способности растут с каждым ударом сердца. Этой сделкой он докажет, что его коллеги ошибаются, думая, что он не может работать без порошка. Он докажет, что пресса ошибалась, думая, что он был калифом на час. Если такие люди, как Кокс, покидают мировую арену, то он готов взять верх. И тогда Вероника захочет его, каждая живая женщина на планете захочет его.

Эта… турбулентность, этот мертвый кумир, чье бездыханное тело лежит совсем рядом, – они не остановят его.

Ничто не остановит его.

МАЙ 2016

Шай внезапно склонилась к Эдварду и прошептала ему на ухо:

– Семь миллионов долларов!

Она повторяла эту фразу всякий раз, когда они ходили по продуктовому или примеряли кроссовки в торговом центре. И всякий раз он, гримасничая, отвечал:

– Пока нет.

Чек по-прежнему лежал в конверте, вместе с письмом Джакса, и был надежно спрятан под кроватью Эдварда вместе с другими письмами. Каждый день после школы он либо занимался тяжелой атлетикой, либо бегал вокруг озера в компании Шай. В хорошую погоду они заканчивали пробежку на детской площадке и сидели на качелях, пока их дыхание не приходило в норму. Эдвард каждый день делал домашнюю работу по математике: нового учителя наняли в середине года, и задачи наконец-то стали сложными и интересными. Иногда, сидя над особо трудным примером, Эдвард чувствовал, как отец склоняется над ним, предлагая верную стратегию.

Эдвард не знал, чего он ждет, пока ожидаемое не пришло почтой. Он брал новые письма у дяди и читал их. Обычно Эдвард открывал их с Шай, но что-то в наклонном почерке на конверте, пришедшем сегодня, заставило его вскрыть письмо мгновенно, несмотря на то что на часах был только полдень, а рядом стоял Джон.

Милый Эдвард.

Джакс часто говорил о тебе, это делало его счастливым. Когда он прислал тебе деньги, то наконец-то обрел свободу. Ему было важно, чтобы ты получил их. У меня сохранилось твое письмо, в котором ты спрашиваешь его, уверен ли он, не хочет ли получить чек обратно. Нет, он никогда не хотел этих денег.

Он увлекся серфингом на больших волнах, и в прошлом году мы переехали в Калифорнию и поселились недалеко от знаменитого пляжа. Спустя три месяца он умер. Упал с доски и исчез. Джакса нашли через пару часов – он застрял под какими-то камнями.

Юрист сказал мне, что из-за смерти Джакса у тебя могут возникнуть проблемы с депонированием чека, поэтому я приложила новый, на ту же сумму. Пожалуйста, не пиши в ответ и не извиняйся, потому что тебе не за что извиняться. Это не трагедия. Умереть на диване, смотря в одиночестве телевизор, – это трагедия. Умереть, делая то, что ты любишь, – это волшебство.

Я желаю тебе волшебства, Эдвард.

Таити

Эдвард оторвал взгляд от письма.

– Ты что, плачешь? – спросил Джон, и в тот же миг в дверях появилась Шай.

– Джакс мертв, – сказал ей Эдвард.

Шай прикрыла рот руками:

– Что случилось?

– Что случилось? – вмешался Джон.

– Погодите. – Эдвард спустился вниз, нашел первое письмо от Джакса и протянул его дяде. Затем протянул и второе, с посланием Таити и новым чеком.

Когда Джон закончил читать, он пошел на кухню, и подростки последовали за ним. Лейси готовила, надев наушники, но, как только они втроем вошли в помещение, тетя сразу заметила их.

С тех пор как Эдвард столкнулся с дядей в гараже, атмосфера дома изменилась: теперь они стали внимательнее друг к другу, они – герои одной истории, пусть ее развязка еще не была определена. Отношения Джона и Лейси улучшились. Несколькими днями раньше Эдвард подслушал, как тетя называла дядю Медвежонком, и увидел покрасневшие от счастья щеки Джона.

– Ты не поверишь, – сказал ей Джон. И поведал о произошедшем, а Лейси, изучая письма, бормотала: «Боже мой!»

Они собрались вокруг кухонного стола. Два письма и чек теперь лежали перед ними, и из-за их формы и расположения они казались похожими на две сервировочные подложки и салфетку.

– Ты как-то рассказывал мне подробности, – сказал Эдвард, обращаясь к дяде. – Семья каждой жертвы получила по миллиону долларов от страховой компании, а я получу пять миллионов, когда мне исполнится двадцать один год?

– Совершенно верно, – сказал Джон.

– То есть, например, бабушка Бенджамина Стиллмана получила миллион долларов?

Лейси поморщилась при упоминании имени: она не запомнила список пассажиров, как остальные трое, но ничего не сказала.

Эдвард поработал со своим дядей, чтобы дополнить собранную им информацию. Сотрудничество было идеей Джона. Однажды днем он подошел к Эдварду:

– Я думал о том, что ты сказал в гараже. Мне кажется, мы должны зафиксировать информацию обо всех пассажирах, проверить ее, чтобы убедиться, что все верно. Ты поможешь мне?

Эдвард рассказал Джону все, что знал о пассажирах рейса. О рыжеволосом докторе, идущей в первый класс, чтобы помочь кому-то. О своем разговоре с Бенджамином. О женщине с колокольчиками на юбке и о подружке Гэри. Даже о том, что Марк и Вероника заперлись в одной кабинке. Пока Эдвард говорил, Джон делал заметки и добавлял информацию на обратной стороне соответствующих фотографий.

Когда Джон добавил описание Флориды, он сказал:

– Знаешь, когда я связывался с ее мужем, он сказал мне, что Флорида верила в реинкарнацию. Верила в то, что прожила сотню жизней. Муж – кажется, его звали Бобби – продал свой дом и купил трейлер, а теперь разъезжает по стране, разыскивая жену в ее новом воплощении.

Первой мыслью Эдварда было, что если они найдут фотографию Флориды в ее новом теле, то смогут добавить и эту фотографию в папку. Потом он покачал головой и, взглянув на дядю, увидел, что Джон думает о том же самом. Они обменялись своей новой улыбкой – той, которая появилась, когда они начали работать вместе, и которая подтвердила, что теперь они сообщники.

– Лолли Стиллман получила миллион долларов, да. А почему ты спрашиваешь? – поинтересовался дядя.

Перед сном Эдвард опрыскал папоротник и проверил почву, добавляя столовую ложку нового удобрения из мешка под столом. Директор Арунди сказал ему, что он хочет, чтобы Эдвард оставил микросорум себе.

– Папоротники не любят перемен, – добавил он, печально дергая себя за усы. – Ты заботился о нем достаточно долго и подарил ему новый дом.

Эдвард почистил зубы, надел тренировочные штаны, которые носил как пижаму. Он в последний раз осмотрел папоротник, прежде чем забраться в постель. Во время этого неторопливого ритуала в голове родилась четко оформленная идея. Он мог бы использовать деньги Джакса, чтобы подарить директору Арунди несколько действительно редких и дорогих папоротников, чтобы тот мог пополнить свою коллекцию. Эта мысль заставила Эдварда улыбнуться в подушку.

Письмо Таити опечалило его, но в то же время принесло облегчение. Оно напоминало паузу, точку в череде быстро бегущих предложений. Теперь Эдвард мог идти вперед. Ему всегда было не по себе от денег Джакса, в основном из-за того, что они не имели смысла, ведь Джакс наверняка знал, что были и страховочные деньги и что Эдвард не нуждался в финансах. Пожалуй, деньги были последним, в чем Эдвард вообще нуждался после катастрофы. Но Джакс все равно выписал чек. Может, стоит взять с него пример? Поступить с деньгами так, как он считает правильным?

Папоротники для директора Арунди показались ему правильной идеей. Возможно, Эдвард даже сумеет выстроить для него оранжерею, которую наполнит растениями. Он собрался улыбнуться, когда понял, что уже улыбается. Миссис Кокс наверняка сочла бы это безумием. Она считала, что деньги – это строительный блок для создания большего количества денег, инструмент, который можно использовать в построении лучшей жизни. Она верила в филантропию – пожертвования конкретным престижным организациям, таким как музеи, – но никогда не простила бы подобного легкомыслия. И, хотя он никогда не стал бы критиковать ее прямо, Эдвард знал по бурлящему в нем восторгу, что он и это легкомыслие находятся на правильном пути.

Кому же еще он мог отдать эти деньги? Где еще таилась эта правильность? Эдвард мог поделиться состоянием с людьми, пострадавшими от авиакатастрофы, но не получившими компенсаций от авиакомпании или страховщиков. Он мог бы оплатить обучение Шай в колледже, которое Беса не могла себе позволить. Помочь Махире с ее мечтой. Мог бы дать Гэри денег на исследования китов: Гэри не был супругом Линды и не получил чек. Мог бы перевести деньги бабушке Бенджамина, даже несмотря на страховую выплату. Пусть она поступит с ними как посчитает нужным.

Не забудь про мою монахиню и троих детей из первого письма, услышал он голос Шай в голове.

Кто же еще? Что еще?

Его тело стало тяжелеть на матрасе, глаза закрылись. Эдвард заснул. Его последняя мысль заключалась в том, что он должен найти способ, чтобы подарки были анонимными и не привели к нему. В противном случае он останется придурком.

14:10

Самолет поднимается на 760 метров: несмотря на быстрый подъем, высота остается в пределах нормы. Но второй пилот вновь тянет на себя ручку управления, поднимая нос самолета и сбрасывая скорость. Эксперты, которые позже будут изучать информацию с бортовых самописцев рейса 2977, с трудом поверят в то, что обученный пилот способен несколько раз повторить одну и ту же ошибку.

В кабине раздается сигнал тревоги.

– Будь внимателен, – говорит командир.

– О’кей.

Возможно, пилоты игнорируют оповещения системы безопасности из-за того, что не верят в возможность сваливания самолета при ручном управлении. Идея вполне логична и не совсем безрассудна. Летательный аппарат оснащен электродистанционным управлением: входные сигналы регистрируются непосредственно компьютером, который, в свою очередь, контролирует приводы руля направления, руля высоты, элеронов и закрылков. В подавляющем большинстве случаев компьютер работает так, что система не будет выполнять никаких управляющих движений, которые заставят самолет покинуть диапазон режимов полета. И именно поэтому при нормальном стечении обстоятельств самолет будет защищен от сваливания.

– Что происходит? – спрашивает пожилая дама, сидящая рядом с Бенджамином. – Что, черт возьми, происходит?

Она смотрит на него широко раскрытыми глазами. Ее левая рука сжимает его руку, и он думает, что она этого не замечает.

– Это турбулентность, мэм. Такое случается.

Самолет дважды подпрыгивает, и раздается звук, похожий на звук падения тяжелых чемоданов. Бенджамин тихонько присвистывает себе под нос. Я не хочу умирать с этой старой белой леди, вцепившейся мне в руку. Боже, прошу тебя.

– У меня четырнадцать детей, – говорит она.

– Четырнадцать?

Она рада, что удивила его.

– Ну, в живых осталось только девять.

– Мне очень жаль.

– У тебя есть мать? – спрашивает она.

Бам! Самолет снова подпрыгивает.

– Нет, мэм. Нет.

Пожилая леди разочарована.

Он бросает взгляд на знакомую семью. Маленький Эдди выглядит испуганным, сжимает руку брата. Бенджамин чувствует, как внутри него что-то размягчается, и думает: Бедный мальчик. Эта мысль почти заставляет его разрыдаться, и он понимает, что его симпатия простирается дальше этого ребенка и идет назад к самому себе, когда он был мальчишкой. Бедный ребенок.

– В такой большой семье, должно быть, много хлопот.

– Так и есть. Ты же мужчина, ты никогда не узнаешь, что такое тяжелая работа. Она уготована исключительно женщинам.

Самолет сдает в сторону. Мы сбились с курса, думает Бенджамин.

– Моя старшая дочь встретит меня в аэропорту. Я собираюсь жить у нее. У меня есть план.

– Хорошо, когда план есть.

– Это будет мой выход на пенсию. Я собираюсь закинуть куда-нибудь ноги, читать журналы и пить джин с тоником. – Она поджимает губы. – От выпивки я бы не отказалась и сейчас.

Бенджамин снова смотрит на ту самую семью. Он думает о Гэвине и о его улыбающихся за стеклами очков глазах. Он подумывает о том, чтобы уволиться из армии, сложить форму в чемодан и запереть его. Подумывает о том, чтобы собирать пазлы вместе с Лолли. О том, чтобы целоваться с кем-нибудь у супермаркета.

В школе и в лагере он просыпался от громогласного «Сапоги на землю, солдаты!». Один из его командиров любил пугать их по утрам, врываясь в казарму и крича «Где враг?»

На протяжении всей жизни его призывали к действию. «Где враг?» – удивляется он. Бенджамин ощущает прилив великой печали. Он будет оставаться начеку. Будет держать свои сапоги на земле.

ИЮЛЬ 2016

Летом перед десятым классом Эдвард и Шай работали вожатыми в городском дневном лагере. Эдварда назначили ответственным за старшую группу отдыхающих, и в первое же утро он стоял перед двенадцатилетними мальчиками. Он уже собрался представиться, когда что-то внутри него дрогнуло.

Он смотрел на одного мальчика, потом на другого. Он встречался с ними взглядом – с парой карих глаз под густой челкой и парой голубых. Мальчики пригладили волосы, чтобы скрыть лица, но Эдвард смотрел сквозь выстроенные преграды.

– Мама сказала, что ты попал в авиакатастрофу, – сказал один мальчик.

– Да, это правда.

– Тебе было больно?

– Очень.

Мальчики рассмеялись. Эдвард понял, что они того же возраста, что был он, когда упал с неба. Он был сломлен в двенадцать лет, но в глазах этих мальчиков тоже что-то сломлено.

– Что-то случилось? – спросил один.

– Нет. Постройтесь по росту.

Дети бросились выполнять, толкая друг друга рюкзаками. Эдварду не было важно, как они построятся, он хотел выиграть время и понаблюдать за тем, как они, шаркая, встают по местам.

Может, дело в возрасте?

Может, дело в моменте между детством и взрослением?

В тот день он плавал с ними. Если бы он мог держать детей подальше от озера, то так бы и сделал, однако плавание – неотъемлемая часть программы. Прежде чем мальчики вошли в воду, он прочитал им лекцию по безопасности.

– Никакой толкотни. Фокусируйтесь на своих движениях. Все знают своих напарников? Приглядывайте за ними, только за ними. Мы доплывем до желтого буя и обратно. Никаких отклонений в сторону. Все ясно?

После небольшого заплыва он убедился в том, что подопечные – способные пловцы, и это принесло облегчение, хоть и не исключало возможности несчастного случая или ошибки. Он проплыл мимо мальчиков, вглядываясь в их лица и убеждаясь, что все в порядке. Те улыбнулись ему в ответ.

В тот вечер он поделился с Шай планами на будущее:

– Думаю, я хочу быть учителем. Наверное, учителем седьмых классов по математике.

Она рассмеялась, но затем заметила выражение его лица.

– Ты серьезно?

– Кажется, да.

– В седьмых классах полно детей с брекетами и прыщами, – сказала она. – В этом возрасте в голове сплошной беспорядок, да и не только в голове. Ты помнишь мою дурацкую челку?

– Вроде бы.

– Почему ты хочешь посвятить жизнь двенадцатилетним детям?

– Может быть, я смогу им помочь. За мной двенадцатилетним присматривала ты. У тебя был блокнот, в который ты записывала то, что замечала, помнишь? Может быть, в этом возрасте каждому нужно такое внимание. Я тоже могу завести блокнот.

Шай задумчиво посмотрела на него, на ее щеке появилась глубокая ямочка.

Эдвард провел следующие выходные, помогая Джону превратить детскую в домашний рабочий кабинет. Они отдали односпальную кровать и кресло-качалку нуждающимся и покрасили стены в специфический грязно-белый, выбранный Лейси. Джон и Эдвард бормотали ругательства, пытаясь собрать рабочий стол из «Икеи» с помощью шестигранных ключей, винтов и болтов. Позади них суетилась Лейси – она толкала зеленое кресло из одного угла комнаты в другой согласно фэн-шуй. Когда подходящий угол наконец был выбран, книжный шкаф, набитый вестернами, аккуратно установили рядом с ним.

Гараж вычистили за несколько недель до этого. Все письма теперь были разобраны, и те из них, что Эдвард хотел сохранить, покоились под его кроватью. Джон отказался от абонентского ящика, и вся корреспонденция доставлялась на дом. Уборка в детской была последним шагом к порядку.

Ближе к концу лета, в одну из пятниц, Шай и Эдвард спустились к озеру после ужина. Они уселись, скрестив ноги, на мягкую траву. Отсюда было видно место, где Эдвард каждый день плавал со своими подопечными, и в этот особенно красивый летний вечер озеро блестело в лучах заходящего солнца, как медная монета.

– До школы две недели, – заметила Шай.

Эдвард смотрел на мерцающее озеро, за которым темнели деревья.

– В первый же день, когда я приехал сюда, – сказал он, – Джон привел меня в детскую и показал это озеро из окна. А потом я долго его не видел, потому что никогда не поднимался наверх. Но я помню, как он сказал, что мы можем поплавать в озере, когда мне станет лучше.

Шай обхватила руками колени.

– Тогда ты был таким слабым и тощим, что едва мог дойти до конца квартала.

– Этим летом я плавал в озере почти каждый день.

Эдвард не чувствовал от этого никакого удовлетворения. Он просто удивлялся тому, какой внезапной может иногда казаться жизнь. Гадалки, Таро, душераздирающие письма, новая дружба с дядей, плавание в озере. Все это одинаково неожиданно.

– Я не сказала маме, что мы идем сюда. – Шай снова легла на траву.

– Ей все равно.

– Мне не все равно.

Эдвард улыбнулся тому факту, что Шай не хотела делиться никаким жизненным опытом – большим или маленьким – со своей матерью. Их отношения были похожи на перетягивание каната, на битву, которую Эдвард не понимал, но с удовольствием наблюдал. У его брата тоже были напряженные отношения с отцом. Неужели Эдвард был слишком молод, чтобы участвовать в этой их первобытной битве? Он мог только представить, как поворачивается к маме и папе, обнимает их. Он упустил шанс испытать более сложные отношения, и прямо сейчас он почувствовал еще один укол потери.

– Не знаю, сколько градусов сейчас на улице, – продолжила Шай. – Но это идеальная температура.

Эдвард решил, что она права. Он лег на мягкую траву.

– Шай?

– Да?

Эдвард не видел ее. Он смотрел на тускнеющее небо.

– Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю.

Он рассмеялся, потому что они никогда раньше не говорили этого вслух, и это показалось ему смешным. Он знал, что всегда любил и будет любить Шай, даже если разобьется другой самолет, или в нее врежется машина, или у нее случится сердечный приступ, или он заболеет раком, или аневризма разорвет мозг, или глобальное потепление испарит воду и заставит их присоединиться к ополченцам, пока они не умрут от голода или жажды.

– Я правда устала, – сказала Шай.

– Я тоже, из-за этой дурацкой гонки. Я три часа каноировал этих детей.

– Разве слово «каноировал» существует?

– Не уверен. Но я все равно их каноировал.

Некоторое время они оба молчали. Может быть, Эдвард дремал, хотя он прекрасно понимал, что его окружает. Он мог чувствовать геометрию озера – как его поверхность, так и глубину – и луну, находящуюся на полпути к горизонту. Он чувствовал боль от утраты брата, как будто эта потеря была так же крепка и прочна, как ствол одного из деревьев позади него. Эдвард глубоко вдохнул, а когда выдохнул, то почувствовал, как его молекулы перемещаются в воздухе. Может быть, я немного сплю, подумал он. Он знал, что Шай рядом с ним. Ее молекулы смешивались с его молекулами; он не сам по себе, он тоже состоял из нее. А это значило, что он состоял из всех, к кому он когда-либо прикасался, кому когда-либо пожимал руку, обнимал или давал пять. Это значило, что у него внутри есть молекулы его родителей, Джордана и всех остальных на том самолете.

В письмах всегда упоминалась ноша, которую он должен был нести, и сам Эдвард думал об этом так: он должен нести бремя потерянных жизней. Загладить вину перед погибшими. Должен тянуть за собой 191 мертвого человека, как упавший парашют. Но если пассажиры являлись частью него, то люди в самолете существовали, так же, как и он. Настоящее бесконечно, и рейс 2977 летел далеко над ним, скрытый облаками.

Там, в гараже, он сказал Джону правду: он никогда никого не оставит, но теперь эта мысль стала шире. Он сидел рядом с братом в самолете и лежал на земле рядом с Шай. Джордан спорил с отцом о пользе вегитарианства и целовал пятнадцатилетнюю Махиру, а повзрослевшая Махира любила его до сих пор.

– Шай?

– М-м?

– Меня посетила одна сумасшедшая идея… – Эдвард выдержал паузу. – Я думаю, что, пока я остаюсь на земле, самолет остается в небе. Он будет продолжать лететь по своему обычному маршруту в Лос-Анджелес, я его балансировочный груз. Они все живы там, наверху, пока я жив здесь, внизу.

– Двенадцатилетний ты тоже там, наверху?

Эдди, подумал он и кивнул.

– Понимаю, – сказала она сонным голосом. – В этом есть смысл.

Он улыбнулся, потому что Шай тоже это видела, он знал. Его воображение рисовало, как мама прижимает палец к родимому пятну в форме кометы, сидя на своем месте в первом классе. Удивленное лицо отца – оно становилось таким всякий раз, когда он думал о математической задаче. Рисовало себя – учителя седьмых классов в школе директора Арунди. Учителя, пытающегося убедить двенадцатилетних детей в том, что они в порядке. Эдвард из Будущего был одет в красивый твидовый блейзер, и он учил детей помогать другим, когда им нужна помощь, и принимать помощь, когда они сами в ней нуждаются.

Эдвард вспомнил, как мадам Виктори согнулась пополам от смеха, а ее лицо сияло чем-то похожим на радость. Он слышал, как она говорит ему: «Ты не избран». Слышал вопрос одного из мальчиков: «Тебе было больно?» Он почувствовал пальцы Шай в своих руках.

Лунный свет проник сквозь его веки, и он увидел перед собой, так четко, как это озеро, боль и потерю, в которых он плавал в течение многих лет. И в лунном свете эта боль превратилась в любовь.

Это две стороны одной и той же сверкающей монеты.

В тот вечер они с Шай медленно брели домой. Их путь вился мимо толстых деревьев, пересекал тихие тропинки. Когда они добрались до своей улицы, Эдвард остановился перед домом дяди и тети. Он посмотрел на окно комнаты, которая должна была стать детской, но никогда не станет. Он вспомнил, как стоял у этого окна, опираясь на костыли, – воплощение боли. Он перевел взгляд выше, туда, где вне поля его зрения молодой парень сидел в самолете, не имея ни малейшего представления о том, что должно произойти.

14:11

– Я в режиме TOGA, верно? – спрашивает второй пилот.

TOGA – аббревиатура, означающая «Взлет / уход на второй круг». Когда самолет взлетает или прерывает посадку, то есть уходит на второй круг, он должен максимально эффективно набирать скорость и высоту. Пилотов учат увеличивать обороты двигателя до режима TOGA и поднимать нос судна до определенного угла тангажа в этой критической фазе полета.

Второй пилот хочет увеличить скорость и уйти от опасности, но они находятся не на уровне моря, а в гораздо более разреженном воздухе на высоте 11,5 километра, где двигатели создают меньшую тягу, а крылья – меньшую подъемную силу. Следовательно, поднятие носа на определенный угол тангажа не приведет к такому же углу подъема, а наоборот, снизит его. Это может привести, и приводит, к резкому снижению.

Несмотря на то что поведение второго пилота иррационально, его можно объяснить. В состоянии сильного стресса часть мозга, отвечающая за новаторскую, творческую мысль, блокируется. Измотанные люди часто возвращаются к привычным, хорошо отрепетированным сценариям.

Конечно, в рамках тренировок пилоты должны практиковать ручное управление самолетом на всех этапах полета, однако в реальности оно чаще всего применяется при малой высоте – взлете, посадке и маневрировании. И поэтому неудивительно, что второй пилот пытается управлять самолетом так, как если бы они летели близко к земле, даже если подобная реакция плохо применима в сложившейся ситуации.

Самолет теперь достигает своей максимальной высоты. Двигатели работают на полную мощность, нос приподнят вверх под углом 18 градусов: на мгновение Airbus выравнивается, а затем вдруг резко начинает спускаться вниз.

– Мне нужно воспользоваться туалетной комнатой, – говорит Линда.

– С ума сошла, девочка? – отвечает Флорида. – Нельзя вставать с места.

– Доктор ходила в первый класс и вернулась.

Линда шаркает ногами в тех сантиметрах свободного пространства, которые у нее есть. Девушка знает, что ее слова звучат словно капризы. Она и чувствует себя капризной. Когда самолет вздрагивает, колокольчики на юбке Флориды звенят, как сигнал тревоги. Линде неудобно в кресле: ремень сжимает ее бок. Она в ловушке. Она никогда не попадала в такую сильную турбулентность. Ей хочется позвонить Гэри и спросить, был ли у него когда-нибудь настолько тяжелый перелет.

Флорида пристально смотрит на нее:

– Та дама пошла туда, потому что кто-то умер.

– Это неправда. Почему вы так говорите?

– Она вернулась слишком быстро, чтобы спасти кого-нибудь. Когда она оказалась в первом классе, то увидела, что уже ничего не исправить.

Линда извивается, пытаясь найти утешение. Это безумный разговор, слишком безумный, чтобы его вести. На этом самолете никто не погиб, ничего такого не случилось. Не может быть, чтобы она застряла в этой летящей металлической пуле с мертвым человеком. Невозможно, чтобы биография ее ребенка включала в себя этот факт.

Когда они приземлятся, она напишет жалобу. На кого-нибудь, но не на пилотов – проявлять к ним неуважение явно не стоит. Однако кто-то облажался, и теперь она беременна и одна и вынуждена слушать звон крошечных колокольчиков.

ДЕКАБРЬ 2016

Однажды у Эдварда состоялся особый разговор с доктором Майком, который он, пожалуй, запомнит на всю жизнь. Это случилось вне обычного сеанса: в субботу они столкнулись в торговом центре.

Эдвард и Шай пришли туда утром, потому что Шай записалась в салон – ей хотелось покрасить волосы в ярко-розовый цвет, чтобы позлить Бесу.

– Запомни меня такой, – сказала она, и Эдвард отнесся к ее словам со всей серьезностью.

Девушка, стоявшая перед ним, была ростом примерно метр семьдесят, с худощавым телом бегуньи. Шай надела джинсы и куртку для сноуборда, хотя она никогда в жизни не каталась ни на лыжах, ни на сноуборде. Ее каштановые волосы достигали подбородка.

Шай выглядела как женщина, которой она когда-то станет, с добрыми глазами, свирепевшими, если кто-то переходил ей дорогу. Она редко носила очки, потому что предпочитала контактные линзы. А ямочка на щеке по-прежнему служила барометром, с помощью которого Эдвард определял ее настроение.

– Понял? – спросила Шай.

– Понял.

– Что ж, погнали!

Спустя девяносто минут после начала процедур Шай все еще не было и не будет по крайней мере еще час, и Эдвард решил побродить по магазинам, как вдруг увидел доктора Майка. Старые знакомые удивленно улыбнулись друг другу, и Эдвард заметил, что стал на несколько дюймов выше терапевта. Когда доктор предложил угостить Эдварда чаем или кофе, тот согласился.

Заказав напитки, они встали у окна в модной кофейне. И то ли из-за неожиданной встречи, то ли из-за того, что Эдварду несколькими днями ранее исполнилось шестнадцать, он решился на откровенность.

– Мне кажется, что я уже должен был все пережить, – сказал он. – Все остальные забыли о рейсе. Почти все. Но я чувствую, что все еще думаю об этом все время.

Доктор Майк долго помешивал кофе. У окна толпились люди. Трое бородатых мужчин сгорбились над своими телефонами. Беременная женщина с малышом, чьи волосы были заплетены в афрокосички, медленно проходила рядом. Эдвард почувствовал, как бьется в груди его сердце, почувствовал, как тепло чая просачивается сквозь чашку в кожу его руки.

– То, что случилось, отпечаталось в твоих костях, Эдвард. Оно живет под твоей кожей. Это никуда не денется. Это теперь часть тебя и будет частью тебя каждый миг, пока ты не умрешь. То, над чем ты работал с тех пор, как я впервые встретил тебя, – это научиться жить с этим чувством.

14:12

Поскольку второй пилот тянет ручку управления на себя, нос самолета остается задранным вверх, что снижает скорость, необходимую для эффективного управления. Турбулентность продолжает давить на корпус, и становится практически невозможным удерживать крылья на одном уровне.

– Черт возьми, я теряю управление. Я потерял управление! – кричит второй пилот.

– Беру управление на себя. Левое кресло берет управление на себя. – Командир начинает вручную управлять самолетом.

– Это бессмысленно, – говорит второй пилот, вяло опускаясь в своем кресле. – С тех пор как мы перешли на ручное управление, я все время тяну ручку на себя.

– Что? – Глаза командира округляются. – Ты все время тянешь ручку на себя? Нет!

Он толкает ручку вперед, но исправлять что-то уже поздно. Нос самолета задран вверх, и самолет опускается под углом 40 градусов. В салоне продолжает звучать предупреждение о сваливании.

– Мы потеряли управление самолетом!

Когда самолет кренится, Флорида думает о мультфильмах, где автомобиль балансирует на краю скалы, а затем ветер меняется или крошечная птица приземляется на капот, и автомобиль падает. Она удивляется, почему именно этот момент считается забавным.

Она кладет свою теплую руку поверх холодной ладони Линды, и они вместе хватаются за подлокотник.

– Держи себя в руках, милая, – говорит Флорида. – Мы справимся.

– Хорошо, – шепчет Линда.

Флорида вздрагивает, заметив незнакомку по другую сторону от Линды, смотрящую на них в панике. Синий шарф упал с ее лица, и они увидели, что их соседка – индианка. Она молчит, просто смотрит на них обеих, как будто ждет, что ей сейчас предскажут судьбу.

Флорида чувствует, как из горла этой женщины вот-вот вырвется истошный крик, и хочет предупредить это.

– Я Флорида, а это Линда, – говорит она. – Мы здесь, чтобы помочь друг другу.

Женщина кивает. Ей, наверное, лет пятьдесят пять.

– Я проспала, – говорит женщина. – Я проснулась с мыслью, что, должно быть, попала не в то место. Ошиблась самолетом.

– Мы летим в Лос-Анджелес, – поясняет Линда.

– Лос-Анджелес… Да, все правильно. Слава богу!

Индианка поворачивается и смотрит в окно. Там ничего не видно, кроме гряды серых облаков. Она оглядывается на двух женщин:

– Но?..

В емком слове спрятан огромный вопрос.

– Мы не знаем, – говорит Флорида.

Самолет стремительно падает. Нос задран, скорость движения вперед 185 километров в час, при этом он опускается со скоростью 180 километров в час под углом 41,5 градусов. Несмотря на то что трубки Пито полностью отмерзли и функционируют, скорость переднего хода ничтожно мала – ниже 111 километров в час, и поэтому передаваемые углы атаки не считываются системой как действительные. Предупреждение о сваливании временно замолкает.

Пилоты горячо обсуждают, падают они или набирают высоту, пока наконец не приходят к единому мнению – они падают.

Когда самолет опускается до высоты 3 километра, его нос по-прежнему остается задранным.

Вероника, пристегнутая ремнями к креслу, пытается встать. Самолет находится под незнакомым ей углом. Ей хотелось бы снова оказаться в туалете с Марком, обвиться вокруг него. Что сделали эти идиоты в кабине пилотов? Ей хочется пройти к своим пассажирам, попытаться успокоить их, помочь.

Марк соскальзывает с сиденья: ремень безопасности ослаблен, и теперь он сжимает его не в талии, а под мышками. Он смотрит на то, что должно быть потолком. Он думает о Джаксе и их последнем глупом споре. Марк понимает, что еще не готов. У него еще есть дела.

Джейн погружается в себя, закрывает лицо руками. Тряска самолета означает, что нет никакого способа переместить ее тело обратно к семье, поэтому она присоединяется к ним в мыслях. Она представляет, как сидит на коленях у Брюса. Чувствует его ноги под своими. Смотрит ему в глаза, потому что у них не осталось слов. Потом она целует своих мальчиков, целует, целует и целует их так, как Эдди целовал ее в детстве.

Когда самолет снижается до высоты 700 метров, датчики обнаруживают быстро приближающуюся поверхность и снова включают сигнал тревоги. Но у пилотов больше нет времени, чтобы нарастить скорость, толкая нос самолета.

– Этого не может быть! – кричит командир.

– Но что происходит?

– Десять градусов тангажа…

Брюс думает о математике, о своих расчетах, над которыми работал вот уже шесть лет, но так и не сумел довести их до совершенства. В багажном отделении этого самолета лежит его сумка, полная дневников и заметок. Он представляет себе страницу, на которой описан прорыв, совершенный им в прошлом августе, представляет бутылку мальбека, которую открыл для себя и Джейн тем вечером. Тогда ему казалось, что прорыв приблизил его к открытию. Надо было быть умнее. Он добрел до поляны, окруженной непроходимой чащей, приняв ее за опушку.

В следующие месяцы все только ухудшилось. Ему не дали должность в университете, и эти неудачи сокрушили Брюса. Конечно, он пытался скрыть свои переживания от жены, но не мог не задаваться вопросом: почему это настолько его волнует? Ответ был очевиден: из-за мальчиков. Он хотел, чтобы мальчики увидели, как он трудится, – что они и сделали – и достигает чего-то выдающегося. Он хотел, чтобы Эдди и Джордан гордились им. Хотел сделать что-то достойное их гордости.

Самолет падает. Брюс держит руки своих сыновей и думает о том, что ему нужно больше времени.

Милый Эдвард.

Меня зовут Лайл. Я – парамедик-доброволец из Грили, штат Колорадо. Я был частью команды, оказавшейся ближе всего к месту крушения рейса 2977. Когда поступил звонок, я работал в супермаркете. Дело в том, что я и моя семья – мясники. В тот день я резал курицу, думая о том, что, должно быть, она слишком жесткая и не годится в пищу. Память – странная штука.

Это был мой последний день в супермаркете. И последний день в скорой помощи. После случившегося я не смог продолжить работу. Один врач сказал, что у меня депрессия, другой назвал это состояние посттравматическим расстройством. Я чувствую себя неловко, говоря об этом, ведь ты столько всего пережил. Но, раз уж я собрался рассказать тебе свою историю, то, думаю, нужно раскрыть все. Итак, после болезни я решил уехать из Северного Колорадо, даже несмотря на то что моя семья жила там очень долгое время. Мы были на этих землях еще до Колумба. Сейчас я живу в Техасе: мне нужны открытые пространства. Я все еще мясник.

Я пишу тебе, потому что не могу избавиться от воспоминаний о том дне. Ты приходишь ко мне во снах, крича, как тогда кричал из-под обломков. Если ты уже бросил читать, если разорвал письмо и выбросил его, то я полностью тебя понимаю. Я, может, и сам бы так поступил.

В нашем городе было всего четыре парамедика-добровольца, хотя, разумеется, из-за масштабов катастрофы вызов распространился и на другие округи. Но мы находились ближе всех и первыми прибыли на место крушения. Я приехал на своей машине, Оливия и Боб – на машине скорой помощи. С нами был еще один парень, я даже не помню его имени. Пожарная машина, шикарная машина, которая стоила столько денег, что округ годами боролся за ее покупку, следовала за нами по пятам. Начальство, без сомнения, было в восторге от возможности по-настоящему использовать эту штуку.

Когда мы добрались туда, место напоминало съемочную площадку голливудского фильма. Увидеть часть самолета, лежащую посреди поля для выпаса скота, мимо которого я проезжал сотни раз, было так же страшно, как увидеть выброшенного на берег кита. Моей первой мыслью было, что мы должны поднять его обратно в воздух. Это казалось такой же разумной идеей, как и любая другая.

До этого самым серьезным происшествием, которое мне доводилось наблюдать, был сердечный приступ, перенесенный стариком в его постели. Его жена позвонила в 911, мы приехали, и он выжил. Мы прошли курс обучения, но ничего подобного не касались в живую. Оливия была наготове. Она кричала, чтобы мы разбились на отдельные сектора. Она велела нам искать людей, которым можно помочь. Я пошел на крайний левый борт, рядом с хвостом, отколовшимся от остальной части самолета. Не меньше часа ползал по искореженному металлу, смятым сиденьям и неузнаваемым предметам, кашляя от дыма. Я слышал, как другие люди звали выживших, и надеялся, что коллегам повезет больше, чем мне.

Я пытался придумать, как оказаться у машины, удрать с этого ужасного места, а потом услышал тебя…

Эдвард делал все возможное, чтобы избежать воспоминаний о катастрофе, но иногда они наваливались на него, как болезнь, и, как только это начиналось, спасения от них не было. Кошмары настигали его в темноте бессонных ночей. А иногда подкрадывались к нему, когда он определенным образом задерживал дыхание или когда громкий шум заставлял его сердце биться быстрее.

Внезапно внутри него накренился самолет.

Он сжимал руку отца и руку Джордана, теперь они были сплетены воедино – как веревка. Эдди смотрел на эту веревку, когда верхние отсеки с грохотом открывались и сумки падали. Он не был уверен, направлен ли самолет вверх или вниз.

– Я люблю вас, ребята, – хрипло сказал Брюс. – Я хочу быть здесь, с вами. Я люблю вас.

– Я тоже вас люблю, – сказал Эдди.

– Люблю вас, – сказал Джордан.

– Джейн! – кричал Брюс.

Люди вокруг Эдди издавали звуки, которых он никогда раньше не слышал и никогда больше не услышит. Раздался оглушительный треск, словно мир раскололся надвое. Он почувствовал слезы на своей руке. Они его или Джордана?

Шум был настолько громкий, а давление на лицо и кожу настолько сильное, что он еле держал глаза открытыми.

Он падал.

Все падали.

…сначала я не поверил своим ушам, Эдвард. Я думал, что мне все это кажется. Но одна и та же фраза звучала снова и снова, и я двигался к ней, как будто она была магнитом.

Я отодвинул в сторону металлический лист: ощущение было такое, будто открываешь дверь, и вот ты здесь, разъяренный, словно обиженный ожиданием. Ты посмотрел мне в глаза и закричал: «Я здесь!»

Я смотрел на тебя, на этого маленького мальчика с ремнем безопасности на талии, пока ты снова не закричал. Потом я шагнул вперед и поднял тебя, а ты обнял меня за шею, и мне показалось, что ты спасаешь меня в тот же миг, что и я спасаю тебя.

Мы вернулись к остальным, а ты все повторял, уже тише, но с той же настойчивостью: «Я здесь. Я здесь. Я здесь».

Эпилог

ИЮНЬ 2019

Эдвард и Шай ехали с опущенными окнами через всю страну на «акуре» – подержанной машине, купленной на деньги Джакса.

Эдвард воспользовался чеком, чтобы воплотить в жизнь большинство идей, которые к нему пришли в ту ночь в подвале. Он оплатил обучение Шай и Махиры; средства пришли на счет Махиры от имени благотворительной организации, занимающейся помощью представительницам этнических меньшинств, и поэтому она не знала, кто на самом деле перечислил их. Оказалось, что Лейси благодаря работе в больнице овладела полезными административными навыками и могла придумывать различные прикрытия для распределения средств. Она поддерживала связь с Ботаническим клубом директора Арунди, передавая им деньги с оговоркой, что директор никогда не узнает, откуда они берутся. Клуб спроектировал и построил отдельно стоящую оранжерею, где любители могли проводить свои собрания и демонстрировать личные коллекции, включая выдающееся собрание папоротников Восточного побережья. Лейси также основала небольшую благотворительную организацию, которая оказывала помощь выжившим в катастрофах, чтобы делать подарки другим людям – их выбрал Эдвард – среди них был и Гэри и Фонд охраны китов, где тот работал, Лолли Стиллман, монахиня и трое детей, чьи фотографии Шай никогда не забудет.

Кондиционер в машине был весьма своенравный, поэтому они старались не пользоваться им, хотя температура снаружи зачастую достигала тридцати двух градусов. Они предпочитали ехать по шоссе на полной скорости. Когда наступала очередь Шай садиться за руль и выбирать музыку, она откидывала волосы (снова каштановые) и включала хип-хоп. Она периодически битбоксила, что вызывало у Эдварда приступ смеха. Когда он садился за руль, выбор был более широкий. Он выбирал в соответствии со своим настроением: иногда подкаст, иногда Баха, иногда ехал вообще без музыки.

Две недели назад они окончили школу, церемония прошла под белым навесом на вершине холма. Директор Арунди вручил дипломы, миссис Кокс и доктор Майк тоже присутствовали, как и Лейси, Джон и Беса. Эдвард перестал быть пациентом доктора Майка шесть месяцев назад, и он был удивлен тем, как счастлив видеть терапевта. Подарком миссис Кокс на выпускной стал экземпляр только что изданной книги стихов ее сына – Эдвард и Шай широко улыбнулись, когда сняли оберточную бумагу и увидели издание.

– Харрисон очень талантлив, – сказала миссис Кокс, поднимая книгу так, чтобы все могли видеть обложку. – Он получил премию Уолта Уитмена, довольно престижную.

Потом, когда директор Арунди покончил со своими официальными обязанностями, они отправились на роскошный ужин. Взрослые пили вино, кроме миссис Кокс, которая пила мартини. Доктор Майк и директор Арунди долго беседовали о бейсбольной команде «Нью-Йорк Метс», и миссис Кокс, неверно их расслышав, решила, что те разговаривают об искусстве, и поэтому долго разглагольствовала о том, что видела в этом году в Метрополитене. Даже Эдварду и Шай разрешили выпить по бокалу вина в честь праздника.

Во время десерта Эдвард удивил себя и всех присутствующих тем, что вскочил со стула, держа в руке бокал. Все повернулись к нему, и от каждого знакомого лица внутри него что-то зашевелилось, он больше не боялся чувствовать.

– Я хотел поблагодарить вас, – сказал он. – Каждого из вас. Огромное спасибо.

Последовала пауза, и Шай подняла бокал, а затем и все остальные тоже, и, кажется, все они немного плакали.

– Мы сделали это, – сказал Джон, посмотрев на Лейси, глаза которой блестели от слез.

– Думаю, что да, мы справились, – с улыбкой ответила она и, наклонившись, поцеловала мужа.

Эдвард опустился в кресло, и все за столом зааплодировали.

Когда Шай и Эдвард доехали до Колорадо, они зарегистрировались в ближайшем отеле. Администратор отеля бросил на них взгляд, мол, не слишком ли вы молоды? У них были удостоверения личности, но администратор пожал плечами и не стал их проверять. Эдвард и Шай вот уже несколько недель спорили со взрослыми из-за этой поездки.

– Подождите год или два, – говорила Беса. – Почему именно сейчас? Sólo tienes dieciocho[11].

– Думаешь, восемнадцать – это много, но ты неправ. Тебе нужно больше опыта вождения, такая поездка слишком амбициозна и рискованна, – говорила Лейси.

– Мне нужно успеть до колледжа, – отвечал Эдвард. – И мне нужно побыть с Шай наедине.

Он не мог придумать более удачного оправдания. Эдвард просто знал, что и когда должен сделать. Осенью они с Шай пойдут в колледж. Как и предсказывала подруга, Эдвард поступил в каждый колледж, куда подал документы, но он подавал в те же колледжи, что и Шай, а поэтому попросту выбрал тот, в который поступила она.

Беса согласилась на поездку только после того, как Шай пообещала отвечать на каждый телефонный звонок и сообщение от матери. Беса также установила приложение для отслеживания их местоположения.

– На случай, если вы заблудитесь, – сказала она. – Чтобы я могла найти вас.

Они плавали в крытом бассейне, жили в смежных комнатах, играли в кункен на огромной кровати Эдварда и ели в закусочной, расположенной рядом с отелем. На следующее утро, еще до того, как солнце полностью скрылось за горизонтом, они сели в «акуру» и добрались до места за двенадцать минут. Там Эдвард почувствовал, что ему становится тошно. Эта поездка – выбор, которого на самом деле не было. Хороша ли идея вернуться в место, откуда он однажды чудесным образом сбежал? Что, если во второй раз место его не отпустит? Ему снились кошмары, в которых земля внимательно смотрела на него, качала своей лохматой головой и проглатывала целиком.

Рядом с участком была небольшая грязная парковка. Небо окрасилось в розовые и желтые тона; солнце все еще пробивалось наверх. Никого не было. Они запланировали свой визит на вторник, потому что Шай обнаружила, что по вторникам на сайт заходит меньше всего людей.

– Мы не хотим, чтобы кто-нибудь узнал тебя, – сказала она.

Они оба прочитали в интернете статью о мемориале и о том, как он сделал молодого скульптора знаменитым, и в статье упоминалось, что к любому мужчине в возрасте от четырнадцати до тридцати лет, который посещал это место, подходили и спрашивали, не Эдвард Адлер ли он.

Низкий деревянный забор отделял стоянку от поля. Эдвард вышел из машины и сделал несколько глубоких вдохов. Воздух был чистым. В центре поля стояла скульптура. Стая из 191 серебряного воробья, которые собирались в форму самолета, взлетающего в воздух.

– Это прекрасно, – прошептала Шай.

Они вместе шли по полю. Высокая трава хлестала их по голеням; они были одеты в шорты и толстовки. Когда Эдвард достиг хвоста самолета-птицы, он остановился и посмотрел вверх. Серебряные птицы тянулись прочь от него. Можно было дотронуться до нижних. Скульптура на самом деле оказалась меньше, чем выглядела на фотографиях, и по размеру напоминала самолетик, а не большой пассажирский лайнер.

Эдвард обернулся. Кроме мемориала, вокруг не было никаких признаков разрушения. Сплошь зеленая трава. Он увидел дорогу, по которой они приехали сюда, машину и широкое пастельное небо. Неба было настолько много, что он почувствовал себя таким маленьким, будто вовсе не имел значения.

– Эдвард, – сказала Шай. Он увидел, что она подошла к передней части скульптуры, где птицы указывали вверх, в воздух. Там была установлена табличка. Эдвард замер на месте. Он знал, что на ней: дата, номер рейса, имена погибших.

В статье, которую они читали, была фотография, сделанная в день открытия скульптуры. Группа из пятидесяти человек окружила птиц. Семьи жертв стояли, запрокинув головы, и смотрели, как от полотна освобождается металлическая скульптура. Люди всех цветов кожи и возрастов. Единственным человеком, который не поднимал глаз, был кудрявый малыш, стоявший на четвереньках в траве.

Эдвард провел много времени, изучая эту фотографию. Он внимательно вглядывался в лица, высматривая женщину, которая могла бы быть бабушкой Бенджамина Стиллмана; высматривая мужчину, который активно искал Флориду в новом ее перерождении. Эдвард искал поэта, который мог бы оказаться Харрисоном.

– Пойдем посидим на холме, – сказал Эдвард.

Шай проверила окрестности на гугл-картах и нашла небольшой холм примерно в пятидесяти метрах от мемориала, который выглядел подходящим местом для отдыха. Если кто-то сюда сегодня и приедет, то все равно их не найдет.

Когда они добрались до места, Эдвард тяжело сел – у него ослабли ноги. Он чувствовал себя странно, но он этого ожидал. В конце концов, он даже был уверен, что это поле разверзнется и поглотит его, чтобы исправить чудовищную ошибку. Эдвард кое-что вспомнил. Миг, когда самолет был еще самолетом, а люди на нем были еще живы.

Один лишь Эдвард преодолел эту наносекунду, а теперь он снова оказался здесь. Он стал выше, чем брат и отец, и был способен поднять вес, равный собственному, и у него оставались глаза матери. Он замкнул круг, создал целое, придя сюда. Уходя, он заберет этот круг с собой – все, что помнит это место.

Эдвард закрыл глаза. Он – мальчик, пристегнутый ремнями к креслу самолета, вцепившийся в брата и отца, и он – молодой мужчина, сидящий на земле, в которую забурился самолет. Эдди и Эдвард.

Когда он открыл глаза, то понял, что фотография, которую он изучал, была сделана с этого ракурса. Возможно, фотограф стоял на холме, вооруженный телеобъективом. В конце концов Эдвард не смог опознать ни одного человека на фотографии. Он знал, как выглядели погибшие, но не их любимые. Были ли родители рыжеволосого доктора рыжеволосыми? Неизвестно. Кто из темнокожих женщин – бабушка солдата, которая писала ему письма?

Поле мерцало от душ умерших в тот день и душ членов их семей, которые пришли посмотреть на серебряных птиц, отражающих свет, как идеально отполированные ложки. Я не особенный. Я не избранный, напомнил себе Эдвард, соглашаясь с мадам Виктори.

– Тебе повезло, – приподнявшись на локтях, сказала Шай.

Он посмотрел на нее, потому что она закончила его мысль.

– И мне тоже повезло, – продолжила она срывающимся голосом. – Мне так повезло, что это был ты.

Эдвард пожал плечами, он наконец-то понял. Шай принимала присутствие Эдварда, так же как Эдвард принимал потерю брата. Эдвард знал, что боль от потери Джордана останется с ним навсегда, даже когда он начнет медленно отдаляться от образов родителей. В конце концов он должен был вырасти и покинуть маму и папу, точно так же как покинет Джона и Лейси осенью, когда пойдет в колледж. Это часть естественного порядка вещей. Однако Эдвард не должен был покидать Джордана. Они должны были стареть вместе. Эта боль никогда не утихнет. И он увидел, что жизнь Шай без него была бы соткана из других моментов, друзей или их отсутствия, стычек с Бесой, книг и разных битв.

– Я могла бы продолжать планировать побег, на который никогда бы не решилась, – сказала Шай, снова угадав его мысли. – Я бы никогда не написала этим детям. – Она посмотрела на небо. – Я осталась бы ничтожной.

Шай стала собой из-за него. И он жив – жив, а не просто выживает, – благодаря ей. Надеялись ли ученые, занимающиеся Большим адронным коллайдером, обнаружить не только то, что происходит в воздухе между двумя объектами, но и то, как этот сжатый воздух меняет людей внутри? Он слышал, как учитель естествознания сказал: «Воздух между нами – не пустое пространство».

Ветер мягко касался щек Эдварда; крошечные серебряные птички указывали на небо. Они с Шай вместе наблюдали за происходящим. В какой-то момент он посмотрел на Шай и увидел, что она тоже смотрит на него. На ее щеке залегла глубокая ямочка.

– Что случилось? – спросил он.

Она молчала, но скрытое течение – невысказанное, бесконечно текущее между ними – говорило громче любых слов. Шай – это девочка в пижаме с розовыми облаками, сидевшая на кровати, когда он впервые вошел в ее комнату, и Шай – женщина, которая через десять лет родит им дочь, и Шай – эта девушка, с ее открытым добрым лицом, которая предлагает ему все.

Эдвард услышал голос брата. Джордан сказал ему, чтобы он не терял времени даром. Не растрачивал любовь впустую. Он смотрел, как Шай наклоняется к нему, и когда она его поцеловала, заслонила собой небо.

От автора

Одна из самых больших радостей материнства – это возможность видеть щедрую любовь между сыновьями. Два брата – героя этого романа – не похожи на моих мальчиков, но любовь между ними полностью вдохновлена отношениями между моими собственными детьми. Спасибо вам, Мэлаки и Хендрикс, за то, что вы показали мне больше оттенков любви, чем я знала.

Спасибо эксперту Алисии Батлер, оказавшей юридическую поддержку в вопросах «кому что достается» при авиакатастрофах. Если я и допустила какие-то ошибки в этом вопросе, то они всецело мои. Большое спасибо моей подруге Эбби Мэзер за то, что связала меня с Алисией. Я благодарна Фрэнку Фейру за то, что посвятил меня в тонкости военного дела. Роберт Циммерман предоставил бесценную информацию о самолетах и пилотировании. Он ответил на все мои вопросы и помог исправить ошибки. Любые оставшиеся ошибки, связанные с пилотированием, определенно мои.

Мой агент Джули Барер просто чудо, и я благодарна ей за то, что она есть в моей жизни. Я благодарю ее и всех в издательстве за оказанные помощь и поддержку. Дженни Мейер, Каспиан Деннис, Николь Каннингем и Хайди Галл заслуживают особой благодарности.

Уитни Фрик полюбила эту книгу так же сильно, как и я, и показала мне, что процесс редактирования может быть приятным. Я так рада, что она стала моим редактором. Сьюзен Камил великолепна, и я благодарна, что у меня была возможность работать с ней. Спасибо также Клио Серафим за ее работу над романом. Я знаю, что книга находится в руках Венеции Баттерфилд из Viking Penguin в Великобритании, и это наполняет меня счастьем.

Бреттни Блум и Кортни Салливан верили в меня и мою работу, несмотря ни на что. Спасибо, я люблю вас. Стейси Босворт и Либби Фернли, я благодарна и вам. Мне повезло, что в моей жизни есть много сильных, удивительных женщин.

Мои родители всегда поддерживали меня, и мне повезло быть их дочерью. Никто не сделал для меня больше, чем Кэти и Джим Наполитано. Моя племянница, Энни, попросила меня поблагодарить ее в книге, так что: спасибо, Энни! И Кэти тоже.

Я люблю работать с журналом One Story (подпишитесь на One Story!), потому что там прекрасные люди. Я благодарна Мэрибет Батче, Лене Валенсии и Патрику Райану. Я была одной из сотни людей, которые любили Адину Талве-Гудман. Она должна была написать много книг, поэтому я хотела упомянуть ее имя здесь. Я скучаю по тебе, Адина.

Хелен Эллис, Ханна Тинти и я – это трехногий табурет. Мы читаем работы друг друга с 1996 года, и именно ваши голоса я слышу в своей голове, когда редактирую свои романы. Все было бы иначе и менее значимым без вас в моей жизни.

Основой этого романа послужили две авиакатастрофы. Первая – крушение самолета 771 авиакомпании Afriqiyah Airways в 2010 году, в котором единственным выжившим оказался девятилетний мальчик из Нидерландов. Именно беспокойство за судьбу этого мальчика заставило меня погрузиться в путь Эдварда. Вторая – катастрофа рейса Air France 447, которой посвящена статья Джеффа Уайза «Что на самом деле произошло на борту рейса 447», вышедшая в 2011 году в журнале Popular Mechanics. Если бы не эта статья с виртуозным профессиональным анализом Джеффа, я бы не сумела описать детали происходившего в кабине пилотов. Я призываю всех, кто интересуется авиацией, техникой и психологией, а также связью между этими дисциплинами, прочесть его новую книгу The Taking of MH370. Во время работы над «Милым Эдвардом» я использовала реальные записи черного ящика рейса 447 авиакомпании Air France, чтобы написать некоторые диалоги, произошедшие между пилотами. Я хотела наиболее точно и с уважением передать их человеческий опыт.

Мне хотелось почтить память реальных людей, вдохновивших меня на художественное произведение: Рубена Ван Ассоу, Пьера-Седрика Бонина, Марка Дюбуа, Дэвида Робера и всех пассажиров рейса 771 авиакомпании Afriqiyah Airways и рейса 447 авиакомпании Air France. Когда я попыталась переосмыслить эти катастрофы, мое сострадание к вам и вашим близким только возросло. Надеюсь, это сострадание отражено и в истории вымышленного рейса 2977.

Примечания

1

Малыш (исп.).

2

Тихо, милая (исп.).

3

Боже мой (исп.).

4

Удачного дня! (исп.)

5

Пока (исп.).

6

Моя дорогая (исп.).

7

Бедняжка (исп.).

8

Слушание проходит в городе Вашингтон, который не относится к штату Вашингтон.

9

Пер. И. Гурова, Е. Короткова.

10

Вот дерьмо (исп.).

11

Тебе всего восемнадцать (исп.).

Content

Энн Наполитано
Милый Эдвард. Роман

I

II

III

Эпилог

От автора

Примечания