Максим Шаттам

Зов пустоты

Как и всегда, я писал под музыку и потому советую читать этот роман под звуки таких альбомов:

– Саундтрек Марко Белтрами и Маркуса Трампа к фильму «Враг государства № 1: Легенда».

– Саундтрек Кристофа Лапинты и Фредерика Телье к фильму «Дело СК1».

– Саундтрек Питера Гэбриела к фильму «Последнее искушение Христа».

– Саундтрек Александра Деспла к фильму «Цель номер один».

Этот роман я посвящаю нашим силам правопорядка, нашим учителям и жертвам.

Если я чем-то на тебя не похож, я этим вовсе не оскорбляю тебя, а, напротив, одаряю.

Антуан де Сент-Экзюпери, «Письмо заложнику»[1]

…у [него] в голове была щель, через которую туда проникла нечистая сила, и… она-то и прикончила его.

Редьярд Киплинг, «Рикша-призрак»[2]

© Maxime Chattam, 2017

© Editions Albin Michel, 2017

© Бендет М., перевод, 2019

© ООО «Издательство АСТ», 2020

1

У этой девушки было все. Взять хотя бы внешность. В нашем обществе, в котором в первую очередь обращают внимание на внешний вид, она могла бы гордиться тем, что скорее красива. А если присмотреться, то даже очень красива. Фигура как у Барби, средний рост, волосы до плеч рассыпались непослушными прядями, свидетельствуя о мятежности духа их обладательницы. Чудные светлые глаза того оттенка голубого, которым природа окрашивает драгоценные камни. Высокие скулы слегка удлиняли лицо и подчеркивали линию щек, придавая внешности неуловимо славянскую изысканность. Полные губы цвета спелого розового грейпфрута словно стремились отвлечь взгляд от округлостей тела, выточенных регулярными занятиями спортом. Эта внешность словно была создана для соблазнения.

Но в категорию выше средней девушку переводил не только и не столько внешний блеск. Все дело было в том, как она себя держала, в исходившем от нее свечении: она излучала то, что принято называть сумасшедшим обаянием. Ее манера искоса наблюдать за людьми, то, как она улыбалась, не позволяя себе рассмеяться, то, как на щеках у нее вдруг показывались ямочки, выдававшие ее любопытство, плавные движения женщины, хорошо чувствующей себя в своем теле, пленительная сила, читавшаяся во взгляде, – все это порождало необоримую ауру, которой природа одаряет избранных, словно покрывая их глянцевым лаком. Говоря по правде, даже небольшие физические недостатки, имевшиеся у этой девушки, так хорошо вписывались в общую картину, что превращались в трогательные особенности. Так, клыки у нее стояли чуть вкось – как раз настолько, чтобы сделать улыбку единственной в своем роде, – а вокруг губ виднелся коричневатый след от солнечного ожога, полученного далеким летом: напоминавший крупное родимое пятно, он был чем-то наподобие подписи художника на холсте.

Эта девушка не отличалась широким кругозором, но любила читать, что, наряду с изрядной долей любознательности, позволило ей собрать набор для выживания в интеллектуальной среде, где всякий демонстрирует явную склонность к бахвальству. По ее собственным словам, она обладала лишь весьма средним умом, – однако она гордилась умением делать верные выводы. Все, кто сталкивался с ней в профессиональной сфере, непременно отмечали и даже особо подчеркивали это ее свойство.

У этой девушки, безусловно, имелись и недостатки. Прежде всего издержки молодости, в первую очередь чрезмерная наивность; но кроме того, трагедии и травмы, с которыми ей пришлось столкнуться, подтолкнули ее в итоге к избыточной самозащите – вплоть до попыток благодаря занятиям спортом выковать себе физическую броню, отрезать себя от части переживаний, отгородиться стеной от собственных страхов. Однако в последнее время ей удалось преодолеть тревожность, смириться с тем, что она может страдать. Теперь она полной грудью вдыхала ароматную смесь из радости жизни, чувственности и глубокого понимания себя. Она наконец-то была готова к жизни.

Этой девушке было слегка за тридцать, она еще не знала ни замужества, ни материнства, зато добилась больших успехов в своем деле: коллеги считали ее кто чуть ли не гением, кто странным созданием с пугающим потенциалом в сферах, казавшихся им самим более чем туманными. Она вложила в работу всю себя, и это принесло результат: недавно она достигла той точки равновесия, оказавшись в которой человек осознает, что готов расти дальше. Иными словами, теперь она мечтала состояться в личной жизни, в любви и создать семью.

У этой девушки было все.

Все, кроме самого главного.

Сейчас у нее, запертой в темной клетушке и обездвиженной парами хлороформа, не оставалось никакой надежды на будущее – словно у мушки, бессильно бьющейся в паутине голодного паука.

2

Человек часто – и ошибочно – полагает, что мрак есть вещь в себе, хотя в действительности это просто отсутствие света. Мрак – это всего лишь нехватка, а если нам все же хочется думать, что он что-то воплощает, то это может быть одна только пустота.

Так, во всяком случае, размышляла молодая женщина, скорчившаяся в углу темной, глухой клетушки. Она подтянула ноги к груди, обхватила их руками, уткнулась подбородком в колени. Хотя ей не светил ни единый лучик света, она знала, что лицо у нее грязное, что на щеках и на лбу засохла земля, что ее тонкая, словно фарфоровая, кожа располосована черной пылью, чувствовала, как падают на плечи светлые пряди волос, потяжелевшие от запутавшейся в них земли, понимала, что ее красота словно растворяется в пустоте ожидания, в тревоге и тьме.

Она провела языком по губам и отметила тонкие трещинки – признак начинающегося обезвоживания. Она вздрогнула и решила списать это на счет холода. Кожу под хлопчатобумажной футболкой с длинными рукавами покрыли мурашки. Как ни удивительно, ей совсем не было страшно. По крайней мере, она не испытывала того глубокого ужаса, который грызет изнутри, парализует, сковывает по рукам и ногам в самый неподходящий момент, который высасывает из человека всякую способность реагировать и связно мыслить, оставляя его безоружным перед лицом опасности. Она почти не двигалась – но лишь для того, чтобы сохранить силы и тепло, производимое ее телом и нагревающее тоненькую прослойку воздуха между одеждой и кожей. Это тепло сейчас было ее самым верным союзником, оно должно было помочь ей продержаться. Как долго? Она не знала, но готовилась к худшему. Ведь именно худшего она и ждала.

«Нет-нет, не говори так! – тут же осекла себя она. – Ты ничего не знаешь! Может быть, это… случайность! Совпадение. Да, вполне возможно, это всего лишь несчастное стечение обстоятельств, и все вскоре разрешится. Все наладится».

Но если она была так в этом уверена, отчего тогда с самого начала делала все, чтобы сберечь силы? Она словно готовилась бороться за жизнь.

Так велел ей инстинкт. С той самой минуты, когда она очнулась здесь, в этой комнатушке без окон, она знала, что что-то не так, – знала еще прежде, чем вспомнила, что случилось в последние мгновения до того, как она потеряла сознание, и кто на нее напал.

Чего он от нее хочет? Почему именно она? Первые же ответы, пришедшие ей на ум, словно обдали ее ледяным холодом – но она сразу прогнала их. Сейчас ей нельзя думать о том, что события будут развиваться по самому жуткому сценарию. Она действовала постепенно: заставила себя разобрать свои ощущения на составляющие, разложить их по местам и тем самым не дать себе нервничать, не позволить воображению сорваться с цепи, не разрешить страху захлестнуть ее с головой. Она слишком хорошо знала страх, чтобы выпустить его на свободу. Можно сказать, что однажды она уже была его рабыней – и поклялась, что никогда больше не станет ему подчиняться. Сейчас она могла доказать себе, что не нарушит клятву. У нее были для этого душевные силы, закалка и опыт. Все, что ей довелось пережить в жизни, подготовило ее к этому.

Для начала она оценила свое физическое состояние. В целом все неплохо. Нет ни ран, ни серьезных повреждений, только резкая боль в черепе, словно что-то стучит позади глаз: это из-за хлороформа, которым он ее усыпил. У нее всего пара неглубоких царапин. Она не знала, изнасиловал ли он ее – но знала, что не испытывает боли, что джинсы и трусики сидят как обычно, она их вообще не чувствует. Вряд ли он сумел бы так ловко ее раздеть, а затем снова одеть. Нет, ничего такого не было.

Пока не было.

«Прекрати! Немедленно прекрати. Хватит этих дурацких мыслей. Ты ничего не знаешь. У тебя нет оснований так думать, нет доказательств. Может, это совпадение… Нелепое совпадение…»

Девушка попыталась пошевелиться, насколько это было возможно. У нее хрустели суставы, судорогой свело все мышцы. Как давно она провела в темноте? Часов десять? Двадцать? Она проголодалась, но не слишком, и потому решила, что, вероятнее всего, прошла только ночь. Возможно, сейчас еще утро. Если только чувства ее не обманывают. Сколько времени понадобится ее коллегам (ну, или реально: окружению), чтобы понять, что она пропала? Двадцать четыре часа. Около того.

«А потом? Как они меня найдут?»

Она подвигала затекшей челюстью и вытянула руки так сильно, что путы на запястьях впились в кожу. Она быстро поняла, что не сумеет высвободить руки – пластиковый хомут был слишком крепким, его затянули так сильно, что ладони словно приклеились друг к другу. Все вокруг тоже не внушало ей никакого оптимизма. Нигде ни единого лучика света. Ее или замуровали где-то глубоко под землей, в подполе, или бросили в абсолютно герметичную камеру. В любом случае она понимала, что кричать бесполезно – ее никто не услышит, по крайней мере, никто, кто мог бы помочь.

Что с ней теперь будет? Почему она здесь оказалась? Думать, что все закончится хорошо, слишком наивно: хотя она и признавала за собой множество недостатков, простодушия среди них точно не было. Больше не было.

Никто не стал бы так рисковать, не разработал бы столь тщательный план, если бы не ставил перед собой четкую цель, не имел серьезных, зловещих мотивов. Не стоит закрывать глаза на правду. Рано или поздно дверь отворится и случится нечто ужасное.

Лудивина Ванкер заглушила рыдания, поднимавшиеся из глубины горла. Она продержалась все это время не для того, чтобы теперь сломаться. Этого она не допустит. Она работала в Отделе расследований парижской жандармерии, сталкивалась с самыми жуткими извращенцами, живущими на территории Франции, а порой даже за ее пределами, великолепно стреляла из табельного оружия, в рукопашном бою регулярно отправляла в нокаут парней в два, а то и в три раза крупнее, чем она сама, бегала по несколько раз в неделю, чтобы стать еще выносливее: после всего, что выпало на ее долю, ее дух был крепче, чем закаленная сталь. Нет, она не даст себе сломаться. Не сейчас. Она не может себе этого позволить.

И все же, несмотря на яростные усилия сдержать слезы, она почувствовала, как они потекли у нее по щекам. Лудивина ничего не могла с этим поделать. Она долго пряталась за непроницаемой броней, не позволяла себе никаких проявлений чувств, но недавно все же решила сорвать с себя эту вторую кожу, признать, что это была лишь маска, открыться миру и эмоциям. Постепенно она научилась быть обыкновенной женщиной своего возраста и отдаваться во власть сладкой эйфории, которую дарят простые радости жизни. Ей нравилась та, в кого она превратилась. Тридцатилетняя женщина, у которой есть все. Все это не могло просто так исчезнуть.

Страх медленно проламывал панцирь ее сопротивления. Лудивина злилась на себя за это. Раньше она смогла бы контролировать это страх, возможно, даже сумела бы превратить его в энергию. Но так было раньше, когда она была воином, когда ей нечего было терять, когда она думала только о результате, не считаясь с собственными чувствами. Она прокляла свои надежды на счастье – ведь сейчас именно они дали дорогу страху. Да, однажды она уже вступила в бой со своими демонами, однажды она их уже одолела. Она победила всех призраков, которых привела за собой из Валь-Сегон, которых извлекла из мрачных подвалов клиники в Сен-Мартен-дю-Тертр[3]: она повалила их на землю и досконально изучила, чтобы лучше узнать саму себя, чтобы выйти из этих испытаний сильной, чтобы ощутить доселе незнакомое ей желание жить. В последнее время она чувствовала себя невероятно живой.

Но мрак был с ней так долго, что во многом лег в основание обретенного ею душевного равновесия: Лудивина почувствовала, что, возможно, была не права. Мрак – не просто свидетельство пустоты, подтверждение отсутствия: нет, у него есть своя собственная структура, материя. Собственная вполне реальная плоть. Мрак – это антиматерия, черная субстанция, заполняющая космос, ужас, придающий глубину нашей внутренней жизни. Более того, он – фактическое подтверждение того, что наш мир, по сути, плох, что на самой границе нашего поля зрения существует пятно, всегда готовое нас поглотить и выпустить страх на волю.

Лудивина ошиблась.

Мрак существовал. И не только в голове самых жутких чудовищ. Мрак поглотил ее, и теперь она сама едва держалась на плаву в его гнилостных внутренностях.

3

Врать, чтобы успокоить себя. Не признавать очевидное. Защищать себя как можно дольше. Но как долго? Пока не убежишь от реальности? Пока не соорудишь для себя шоры толщиной со стену, пока отрицание не станет безумием?

Лудивина осторожно помотала головой в темноте.

Это не совпадение. Ее бросил в эту дыру не просто какой-то проходивший мимо психопат. Это не случайность – только не сейчас. Не после всех событий последних недель. Особенно если учесть, чем он стянул ей запястья, если вспомнить, что она успела заметить, прежде чем он ее усыпил.

Она закрыла глаза. Ничего не изменилось – кроме ощущения, что она еще чуть глубже погрузилась в себя. Но по крайней мере эта тьма принадлежала лишь ей одной.

Почему он не пришел поговорить с ней? Почему не слышно голосов, вообще ни единого звука, пусть даже где-то вдали?

«Меня похоронили заживо. Засыпали трехметровым слоем земли. Никто меня здесь не отыщет, и я умру от жажды, от голода и холода, но еще раньше – от удушья».

Следователь изо всех сил впилась ногтями себе в ладони и скривилась от сильной боли. Когда она сбросила маску неуязвимой амазонки, это пошло ей не только на пользу. Она явно поглупела. Не стоило так рассуждать. Нельзя сдаваться, воображать худшее. Да, она оказалась в крошечной каморке с земляными стенами – но не в могиле. Даже если она сейчас сидит глубоко под землей, это не значит, что сюда не поступает воздух. С тех пор, как она очнулась, прошло несколько часов, но дышит она все так же свободно. Несмотря на тесноту, в каморке не становится теплее, наоборот, а значит, воздух в ней и правда циркулирует. Первая хорошая новость.

Лудивина начала примиряться с очевидным.

«Это тот же человек. У меня мало времени. Совсем мало…»

Она невольно сжала ягодицы, вновь подумав о нем и о том, в каком виде она и ее коллеги-следователи находили его жертв. Она хорошо знала это дело, и неспроста…

У нее горели запястья, путы словно огнем жгли кожу.

Ей нужно выбраться отсюда. Бросить все силы на то, чтобы найти способ сбежать.

Лудивина откинула голову назад, ударилась затылком о рыхлую землю. Холодные крошки посыпались ей за воротник, вдоль позвоночника, и она вздрогнула.

Это точно он. Признав это, она снова могла ясно мыслить.

Ей нельзя здесь оставаться. Она слишком много знает. В гневе она сжала зубы, выдохнула все переполняющее ее отчаяние, постаралась сдержать подступающие слезы.

Стадия шока осталась позади. Как и отрицание, и попытка укрыться за собственным бредом. Теперь она могла сосредоточиться на текущем моменте, учесть обстоятельства, место, свои ощущения. Ей нужно было подготовиться к защите, потому что она знала. Знала, что будет дальше, но главное – кто ее похитил. И, пожалуй, даже почему.

Ее похитил извращенец самой опасной породы. Безжалостный. Совершенно не склонный к переменам настроения. Для него она была лишь инструментом, который он собирался использовать для собственных целей – предметом, не более. Он не видел в ней ничего человеческого. Ничего, кроме ее половых органов, и то лишь потому, что планировал ими воспользоваться. Как вести себя с таким чудовищем?

«На этот вопрос точно есть ответ. Да, он не способен на эмпатию, но он остается человеком, он состоит из эмоций, пусть и крайне ограниченных, из брони, из фантазий, из слабостей. Как раз там и нужно искать вход».

Вот что нужно сделать: найти входную дверь в его бункер – последние крохи человечности, запрятанные в самой глубине, среди его страданий и отклонений. Нужно найти способ обойти его привычные схемы, выдернуть его из рутины извращений.

Но что она о нем знает? И как найти трещину, в которую она сумела бы незаметно протиснуться? И сколько у нее осталось времени?

«Он придет. Скоро. Он потащит меня куда-то, чтобы мною воспользоваться. Все произойдет быстро, у меня почти не будет времени, чтобы что-то сделать. Импровизировать нельзя, я должна буду заранее знать, что сказать, чтобы заставить этого хищника забыть свои повадки, отклониться от привычной схемы и выпустить наружу остатки того человеческого, что в нем еще сохранилось. Мне нужно придумать что-то, что привлечет его внимание, вынудит его услышать меня».

А что потом? Одних слов не хватит, чтобы удержать его на расстоянии и уж тем более чтобы убедить его отпустить ее! Это ненасытный хищник, наконец-то добравшийся до добычи, способной утолить его голод. Шансов на спасение у Лудивины не больше, чем у мыши, пытающейся договориться с оголодавшей змеей.

«Подготовиться. Действовать. Методично. Вот что нужно делать».

А дальше видно будет.

В первую очередь надо составить психологический портрет психопата. У Лудивины Ванкер страсть к этой работе была в крови: вот почему она знала, что убийство часто представляет собой проекцию душевного состояния на конкретный момент времени. Это тем более верно в случае с серийным преступником, действующим по собственной извращенной схеме. Но она умела скрупулезно разбирать преступления и расшифровывать язык крови. Да, Лудивина могла продвинуться по этому пути очень далеко.

Возможно, у нее все-таки есть небольшая надежда. Остывающая головешка, все еще способная немного согреть и слегка отогнать темноту.

Она уцепилась за эту мысль.

«Что я знаю о нем? О его первом преступлении?

Не о самом первом, а о том, из-за которого мы встретились. Вот откуда надо начинать. С дня нашего знакомства».

Это случилось в пятницу. Лудивина помнила все до мельчайших подробностей.

Никто не сумел бы забыть такое.

4

В первой половине осени погода оставалась совсем летней, холода наступали нерешительно, лениво. Температура менялась безо всякой логики, словно циклоны никак не могли отпереть замок и вырваться на свободу. Порой они все-таки выбирались наружу, но к выходным их снова сменяло почти весеннее тепло. Природа будто бы растерялась от такого непостоянства и отказывалась раздеваться, готовясь к зиме. Она лишь снизошла до осенней моды и нарядилась в теплые цвета: все вокруг стало коричневым, желтым, красным.

Когда хаос, охвативший страну в мае[4], немного забылся, Франция постепенно успокоилась. Лето выдалось особенно мягким и тихим, словно все вокруг еще не пришли в себя от пережитых потрясений. Помня о роли, которую Лудивина сыграла в расследовании, о том, как она совершенно не заботилась о собственной безопасности, начальство отправило ее в трехмесячный отпуск. Три долгих месяца без работы. Лудивина сумела провести их с толком. На июнь и июль она уехала в горы, в дом своего наставника Ришара Микелиса, где он жил со всей семьей. Лудивина прониклась нежностью к его детям, Саше и Луи, а Ана приняла ее у себя словно младшую сестру, которую срочно требовалось утешить и поддержать после серьезной передряги. Это было странное, но очень полезное для нее время. Ришар Микелис по праву считался одним из величайших специалистов по составлению психологических портретов преступников. Это был гениальный криминалист – знаток своего дела и человек исключительных личных качеств. Но на своем профессиональном пути он повидал столько ужасов, что решил отдалиться от дел. Теперь он жил в Альпах, посвятив себя заботам о семье: он словно хотел напиться жизнью после того, как бесконечно сталкивался со смертью. Лудивина много наблюдала за ним в его альпийском уединении. Ее потрясли его стремление не упустить ни минуты из жизни детей, его чувство к жене, порой столь трогательное, словно первая любовь. За эти два месяца она сто раз прокрутила в голове события последних двух лет: она размышляла о том, кем стала, разбирала по косточкам собственные страхи. Дни напролет она гуляла по альпийским лугам, наслаждалась головокружительными, потрясающими видами и перебирала свои слабости.

Отпуск в Альпах пошел ей на пользу. Микелисы помогли ей разломать собственную броню, открыться жизни. Она ничего не делала специально, просто пришло время: словно материя, покрывавшая ее, защищавшая ее, но вместе с тем душившая, имела срок годности, словно она износилась от свежего горного воздуха, от жизни с этой семьей. Любовь оказалась сильнее прицельного удара по ее давно растрескавшейся броне.

В начале июля Лудивина на несколько дней вернулась в Париж, чтобы повидать Сеньона и Летицию, медленно оправлявшуюся от полученных ран. После всего пережитого Летиция сначала решительно потребовала от мужа, чтобы тот сменил профессию или хотя бы ушел из Отдела расследований жандармерии. Но, постепенно осознав, что ей удалось спасти жизнь тридцати детей, в том числе и своих собственных, Летиция передумала и стала поддерживать Сеньона. Защищать невинных, не давать мерзавцам причинять вред другим людям – в этом он был по-настоящему хорош, и дело это было необычайно важным: слишком важным для того, чтобы бросить его из страха и эгоизма. Спустя несколько недель, благодаря помощи терапевта, Летиция сумела оправиться от посттравматического стресса, наконец ощутить себя героиней, не жертвой. Это был способ выжить, выдержать.

Считать себя не добычей, а искалеченным воином. Лудивина отпраздновала свой день рождения с Сеньоном, Летицией и со своим спасителем, Гильемом Чинем, которому за несколько месяцев до этого удалось вытащить ее из переделки в подвале заброшенной больницы.

Потом была свадьба Гильема и Мод. Праздник получился незабываемый, Лудивина уже давно не смеялась так много и так искренне. Рассвет следующего дня она встретила, сидя на каменной стене перед уходящим за горизонт полем лаванды, между Магали, их коллегой из Отдела расследований, и Сеньоном, на плече которого спала Летиция. Трое жандармов в измятой и перепачканной праздничной одежде, устало улыбаясь, передавали друг другу бутылку шампанского и пили прямо из горлышка. То был самый длинный и самый прекрасный день лета.

После той свадьбы Лудивина вернулась обратно к Микелисам и провела еще несколько недель в их доме, под защитой гор. Она чувствовала, что в ней что-то меняется, появляется хрупкость, и это ее пугало. Ей все еще нужно было чувствовать любовь этой семьи, доброту, которой они ее окружили.

В тот период они с Ришаром мало говорили о деле – только когда разговор заводила сама Лудивина. Ее наставник выслушивал ее, словно психотерапевт, направлял беседу в нужное русло, помогал ей выразить словами то, что она прятала в самой глубине себя: страх, который она испытала, или – даже хуже – отсутствие страха. Чтобы пережить все то, что выпало на ее долю за последние два года, Лудивина запретила себе реагировать на внешние раздражители, превратилась в боевую машину. И теперь ее пугала мысль о том, чтобы вновь начать чувствовать, стать ранимой, сполна ощутить желание жить, – но она понимала, что без этого она не сможет развиваться как женщина.

Она вернулась в Париж в августе, решив вложить все свои сбережения – в основном полученное ею наследство – в покупку дома на одной из тихих улочек Пантена. Она оформила ипотеку на двадцать лет: это был ее способ признать, что она решила жить – хотя бы для того, чтобы выплатить долги. К тому же теперь она могла съехать со служебной квартиры, порвать с военными порядками, сделать перерыв. Ей нужно было собственное пространство.

Дом был слишком большим, но она сразу влюбилась в его своеобразие, которое нельзя было не оценить. Раньше здесь находилась шоколадная фабрика: стены из красного кирпича оттеняла широкая лестница из кованого железа, располагавшаяся в центре основного помещения – лофта; изящные колонны из коричневой стали упирались в металлические потолочные перекрытия. Вдоль всего дома шла красивая терраса с видом на пышно разросшийся сад, где клумбы, разделенные едва заметными среди растений дорожками, пестрели розами, геранью, георгинами и другими цветами. Лудивина полюбила этот запущенный сад, в чем-то похожий на нее саму, и пообещала себе ухаживать за ним, не дать цветам завянуть.

Во второй половине августа ее вызвал полковник Жиан: он предложил ей мало-помалу возвращаться к работе. Ее решили никак не наказывать и даже не ограничивать, а главное – не стали переводить в другой отдел. Да, она пошла на риск, но сумела задержать незаурядного преступника. Учитывая ее впечатляющий послужной список, полковник счел, что положительной психологической характеристики достаточно для того, чтобы она вернулась на свою должность, к тем же обязанностям, вновь получила прежнее звание и свое табельное оружие.

Сентябрь и октябрь прошли спокойно – даже слишком. На какое-то время ее заняло дело по мошенничеству со страховкой в семьдесят седьмом департаменте: подстроенный пожар повлек серьезные убытки. Кроме того, она помогала коллегам в работе по нескольким небольшим делам. Вечера она в основном проводила с Магали и Франком: они были такими же близкими друзьями, как Лудивина с Сеньоном. Франк как раз разводился и сильно переживал по этому поводу. Порой Лудивина после работы ходила в кино, листала скучные журналы, а когда ею овладевала апатия, просто овощем лежала на диване перед телевизором. Она куда меньше выкладывалась на занятиях боевыми искусствами, реже бывала в тире и постепенно превращалась из воительницы в обычную женщину. Она заставляла себя бегать несколько раз в неделю, чтобы оставаться в форме и сжигать излишки жира – она не отказывала себе в удовольствии вкусно поесть. Пожалуй, теперь это был ее единственный способ как-то себя дисциплинировать.

Подходила к концу последняя неделя ноября. Лудивина вернулась домой около семи вечера, медленно поднялась на второй этаж, в ванной стянула джинсы и оставила их лежать на линолеуме, затем влезла в удобные хлопковые пижамные штаны. Бросив свитер и бюстгальтер на край ванны, она натянула толстовку из мягкой, как кожа младенца, ткани – спереди черными буквами было написано «Femme fatale»[5]. В случае с Лудивиной эта надпись была вполне правдивой. Если бы только окружающие знали, что она пережила и что делала в последние пару лет…

Затем она спустилась в кухню, слишком большую для одинокой женщины, задумалась, что бы приготовить на ужин, но быстро сдалась и заказала суши.

Лудивина почти гордилась тем, как оформила первый этаж своего дома. Наполненный книгами шкаф придавал гигантскому помещению уютный вид. Правда, после работы у нее совершенно не оставалось ни сил, ни времени, так что читала она теперь совсем не так много, как прежде. Ее книги напоминали трофеи, завоеванные в борьбе с невежеством, – но, к ее огромному стыду, давно покрывшиеся пылью… Надо снова взяться за чтение, снова погрузиться в теплое забытье, которое дарит увлекательная книга.

Зато камин был полностью готов к использованию – одной искры хватило бы, чтобы разжечь поленья и нагреть комнату. На каминной полке стояли в рамочках семейные фотографии и несколько снимков коллег из Отдела расследований. На одном из снимков Лудивина стояла рядом с Сеньоном и еще одним весьма симпатичным парнем лет тридцати. С Алексисом.

Месяц назад Лудивина принесла цветы на его могилу: со дня его гибели прошло уже два года. Очень скоро, в день его рождения, она вернется на кладбище. Она чувствовала, что обязана так поступать. Это был ее долг перед товарищем, любовником. Перед тем, кто оказался жертвой.

На стенах в лофте висели старательно отобранные картины. Многоцветное рельефное изображение Парижа в стиле 3D-поп-арт работы Фаззино дополнило другую его работу, с видом Манхэттена, которая висела у Лудивины уже давно. Стену напротив, самую широкую в доме, закрывал большой американский флаг, изорванный за долгие годы службы ветрами и песком штата Нью-Мексико. Лудивина заплатила за флаг целое состояние, но он напоминал ей о том, как она, двадцатилетняя, ездила в США. Когда она рассматривала его выцветшую ткань, его оборванные края, комната словно наполнялась духом тех колдовских краев, легендами о ковбоях. Порой ей даже казалось, что она слышит зов труб и крики индейцев.

Паркет из широких досок черного дерева, положенный между колоннами из кованного железа, то тут, то там покрывали толстые ковры. Лудивина выбрала для дома потемневшую от времени мебель в сероватых, словно свинцовых тонах. Ее убежище полностью соответствовало ее новому внутреннему состоянию. За последние несколько месяцев она стала спокойнее и хотела, чтобы и дом тоже дарил ей спокойствие. Обстановка должна была соответствовать ей самой – пусть даже на втором этаже до сих пор стояли неразобранные коробки, а многое в доме еще нужно было перекрасить, переделать. Она до сих пор так и не взялась за ремонт собственной спальни – там все еще гуляли ледяные сквозняки, – и совершенно не понимала, почему ей не хочется этим заниматься. Но в целом работы в доме шли, и она верила, что у нее все получится.

На улице затрещал мопед курьера, привезшего суши, но звук мотора приглушили разросшиеся кусты и цветы. Она проглотила сырую рыбу, сидя по-турецки на угловом диване.

Лудивина отдыхала, развалившись под уютным пледом и даже не глядя на экран включенного телевизора, целиком отдавшись на волю собственных мыслей, когда вдруг зазвонил телефон. Сначала она решила не отвечать – пусть себе заливается, но вспомнила, что дежурит все выходные, и для очистки совести взглянула на номер на экране айфона.

Жандармерия. Тяжело вздохнув, она ответила на звонок.

– Прости, что порчу тебе вечер, – послышался мягкий голос Гильема, – но мы тут нужны.

– Срочно?

– На путях, на линии D, недалеко от Эври, нашли труп.

– Почему нельзя отправить туда местных полицейских? Или спецотряд?

– Потому, что мне рассказали все подробности. Я заеду за тобой через десять минут. Надень джинсы и куртку потеплее, ночь будет длинной.

Вот так все и началось. Очень просто.

5

Холодная луна безразлично глядела на южные предместья Парижа. Ухабистая дорога, выбоины, заполненные жидкой грязью, коричневатая хилая поросль вдоль обочин, редкие деревца на краю земляного склона, круто спускающегося к проложенному в овраге полотну железной дороги. Лишь расцвеченные огнями верхушки далеких высоток говорили о том, что в расположенных отсюда на значительном расстоянии пригородах все же есть жизнь. Кроме крошечных огней, видны были лишь шумозащитные экраны, дорожная развязка, пустырь, выходящий к пустой парковке у супермаркета, и бесконечная череда крыш домов, словно отвернувшихся от этого ничем не приметного места.

Лудивина вылезла из машины вслед за Гильемом, протиснулась между фургонами жандармов и пожарными автомобилями, сирены которых заливали все вокруг красным и синим светом. Вдали неустанно шумело шоссе – неутомимый пульс цивилизации.

Следователи подошли к обрыву по полю, заросшему высокой травой, и замерли, разглядывая происходящее метрах в пятнадцати ниже. Съехавшиеся эксперты, по большей части в форме, осторожно спускались по крутому склону. Железная дорога здесь шла по дну оврага: четыре параллельных рельса, над ними – кабели высокого напряжения. Лучи переносных, расставленных тут и там прожекторов выхватывали из полутьмы зону длиной более двадцати метров и шириной с весь балластный слой: эта зона была освещена ярко, словно хирургический стол в операционной. Лудивина догадалась, что прожекторы направлены только на этот участок, поскольку оборудования не хватило: поодаль она заметила отдельные силуэты людей, осматривавших железнодорожные пути в ярких лучах ручных фонарей. Затем совсем рядом она увидела на рельсах последний вагон поезда. Во всем составе было совершенно темно, словно его давно бросили: у гигантского пустого стального червя горели в темноте лишь два красных глаза.

Внизу, прямо у них под ногами, сложив руки на груди или сунув их в карманы, стояли пожарные. Жандармы заканчивали огораживать периметр безопасности, внутрь которого не пускали никого – даже двух мужчин в белой форме работников скорой помощи.

Лудивине вдруг показалось, что она вернулась на два года назад, на вокзал, где тот умалишенный столкнул под поезда столько людей, сколько смог. Поворотный момент в ее карьере, в ее жизни – как следователя и как женщины. Моргнув, она прогнала это воспоминание. Здесь и сейчас она занималась совершенно другим делом.

Девушка спустилась по склону, стараясь не поскользнуться, но все же один раз чуть не потеряла равновесие. Оказавшись внизу, она в сопровождении Гильема протиснулась через группу пожарных и остановилась перед жандармом в звании лейтенанта. Ей не хотелось болтать попусту, и она сразу предъявила ему свое удостоверение – гражданская одежда ничего не могла сообщить ему ни о ее звании, ни о должности, – а так ей даже не пришлось представляться.

– Вы занимаетесь наркотиками в Отделе расследований? – спросил он.

– У нас это называется Бригадой по борьбе с наркотиками, и нет, просто мы сегодня дежурим. Если надо будет, они нас сменят.

– Теперь вы ведете дело?

– Зависит от того, что у вас там.

Он пристально взглянул на нее, а затем указал на ярко освещенное пространство неподалеку.

– Три бруска каннабиса, а главное – большая упаковка странных пакетиков, но я в этом не разбираюсь. Я сразу же вызвал вас, решил, вдруг у нас тут клиент Бригады по борьбе с наркотиками.

– Вы вызвали ЭКО[6]? – спросил Гильем.

– Да, они будут с минуты на минуту.

У лейтенанта, мужчины лет тридцати, с вытянутым, довольно строгим лицом, был очень живой взгляд. Хороший знак, подумала Лудивина, может, они не зря приехали.

– Мы их подождем, не станем зря топтаться на месте преступления, – решила следователь. – Как вас зовут?

– Лейтенант Пикар.

– Вы хорошо поработали.

Вскоре показался фургон ЭКО. Один из криминалистов узнал Лудивину, с которой уже сталкивался на нескольких делах, и она этим воспользовалась:

– У вас найдутся для нас костюмы? Не хочу терять времени. Я бы взглянула, что там.

Тот на миг замер, но затем указал ей на ящики в кузове заставленного оборудованием фургона. За пару минут Лудивина и Гильем облачились в белые комбинезоны с капюшонами, маски, перчатки и бахилы.

Лудивина вступила в прямоугольник, вычерченный лучами прожекторов, и тут же увидела темно-красные потеки на шпалах, а затем и фрагменты тела. Они были разных размеров, из некоторых торчал кусок сломанной кости, на других виднелись лохмотья кожи, но в основном это были просто багровые ошметки. Влажные лоскуты смерти. Лудивина отметила для себя, что по мере удаления от поезда фрагментов становилось все больше. Она сделала глубокий вдох. Ей больше не хотелось смотреть. Совсем не хотелось. Она бы с таким удовольствием осталась дома и провела вечер на диване, в уюте и спокойствии. Она проклинала случай, по воле которого ей выпало дежурить именно сегодня.

Она подняла глаза, оглядела уходящие вдаль рельсы и всего в нескольких метрах от себя обнаружила мужчину, лежащего на боку между двух путей. У него отсутствовали ноги ниже колен и часть головы, начиная с верхней челюсти, – забрызганная кровью, нижняя челюсть нелепо свисала к земле. Оглядевшись, Лудивина заметила стоящий в стороне прожектор и поняла, что он освещает еще один фрагмент тела. Она вернулась к лейтенанту, держащемуся позади так, чтобы никому не мешать, но в то же время ничего не пропустить: больше всего его явно интересовала работа экспертов-криминалистов, которые уже начали отмечать на земле положение возможных улик.

– Место удара вон там? – спросила она, опустив бумажную маску.

– Мы так думаем, – подтвердил лейтенант. – Там же нашли сумку с наркотиками.

– И голова тоже там?

– То, что от нее осталось.

– А ноги?

– Их еще ищут. Пожарные сказали, что колеса могли затянуть их под вагоны и разметать по всей длине состава. Так бывает.

Лудивина подняла брови: ей и без того вполне хватало кровавых подробностей. Она вернулась к телу и медленно обошла его, а затем присела, чтобы осмотреть.

Поднятые руки застыли в воздухе. Ладони раскрыты, словно чтобы загородиться от удара. Нескольких пальцев не хватает: их отрезало колесами локомотива.

Подошел Гильем, собиравший свидетельские показания. Штанины его комбинезона при каждом шаге шумно терлись друг о друга.

– Машинист ничего не видел? – повернулась к нему Лудивина.

– Возможно, ты заметила, что рельсы здесь заворачивают. Он ехал со скоростью больше семидесяти километров в час, тело лежало на путях, машинист в этом уверен, иначе он заметил бы, как человек бросился под колеса. Повезло, что в поезде не было пассажиров: он смог резко затормозить. Состав остановился там, где стоит сейчас. На первый взгляд кажется, что тело не слишком сдвинулось с того места, где оно было в момент удара. Несколько фрагментов разлетелось, но само тело просто порезало колесами, и его отшвырнуло всего на несколько метров.

Тренировочные штаны мертвеца сползли на бледные бедра, под ними обнаружились цветные трусы. Разорванная футболка приподнялась, открыв достаточно мускулистый живот, весь растрескавшийся: при ударе кожа порвалась, как набитый мешок, и кишки вывалились на железнодорожное полотно.

Жандарм продолжил:

– Возле локомотива стоят парни из спецотряда, с ними машинист и сотрудники НКФЖД[7]. Железнодорожники говорят, что нужно быстро очистить место: по правилам линия должна быть готова к работе завтра рано утром, без опозданий. Похоже, даже преступление не может прервать работу железной дороги.

Лудивина неодобрительно нахмурилась, но ничего не сказала.

– Видела, как у него штаны низко спущены? – спросил Гильем. – Странно, да? И трупное окоченение верхних конечностей. Оно наступает не раньше чем через три-четыре часа и достигает максимума примерно через десять часов, но авария случилась полтора часа назад, а труп так выглядел, уже когда приехали жандармы, лейтенант Пикар подтвердил. Этот тип умер задолго до того, как его переехал поезд. Что-то тут не так.

– И ты сам до всего этого дошел? – удивилась Лудивина, хорошо знавшая, в чем ее коллега разбирается, а где у него пробелы.

– Не-а, если честно, не все. Этот Пикар, похоже, знает свое дело. Честолюбивый парень. Он мне все это набросал. Когда они в придачу ко всему обнаружили еще и товар, он сразу решил позвонить нам.

В те времена, когда Лудивина предавалась самым разным излишествам, она в том числе прочла и выучила наизусть десятки учебников по криминалистике на французском и английском языке. Она тряхнула головой, вспоминая все, что знала о несчастных случаях такого типа.

– Удар при столкновении с поездом настолько силен, что с человека может сорвать одежду, ее может стянуть так, как в этом случае. Кроме того, при ударе жертва порой застывает, ее словно парализует на месте, так что порой ее состояние можно даже спутать с классическим трупным окоченением. Я не судмедэксперт, но разрывы ткани на коленях похожи на травмы, которые можно ожидать от колес поезда. К тому же на теле вокруг повреждений есть следы от смазки, что подтверждает версию о смерти от удара.

– Я все тщательно осмотрел, – настойчиво продолжил Гильем, – и могу уверить тебя, что кровь вокруг тела – это кровь из ран, полученных при ударе. Но я не видел брызг или пятен крови на рельсах, на насыпи, как будто его сердце сразу же перестало биться. Так бывает?

Лудивина заинтересованно взглянула на него.

– Пикар трогал тело?

– Нет, просто осмотрел, чтобы составить представление. Он ничего не касался.

Лудивина вытащила из кармана куртки небольшой фонарик, направила его на ошметки тела и осмотрела несколько мест, остававшихся в тени, несмотря на резкие лучи прожекторов. Она не увидела ничего особенного, но надолго замерла, изучая горло. Нижняя челюсть прямо над ним – все, что осталось от человека. Все, что он пережил, что чувствовал, вся его память, история, все, что делало его личностью, исчезло за долю секунды, пропало навсегда, было смято стальным локомотивом. Лудивина переключилась на предплечья, затем на ладони. Двух пальцев не хватало, еще три были выломаны. Сломанные ногти торчали, словно обломки костей. Девушка склонилась еще ниже, заинтригованно втянула носом воздух. Затем продолжила рассматривать кисти рук, освещая фонариком каждый уцелевший палец.

– Нет, тут дело не для Бригады по борьбе с наркотиками, – одними губами прошептала она.

Гильем шагнул ближе к ней.

– Несмотря на наркотики? – удивился он.

Лудивина указала на вывернутые руки:

– Либо на нем были наручники, которые при ударе затянулись вокруг запястий, а потом были сорваны поездом и куда-то отлетели, либо этого человека перед смертью связали.

Гильем наклонился над телом.

– О черт.

– Видел его ногти? На самом деле они – не его. Некоторые вообще накрашены. Их наклеили поверх его собственных ногтей. Размер не совпадает, форма тоже.

– Думаешь, он трансвестит?

– Нет, думаю, это убийство.

6

Искаженный расстоянием гул машин с автострады отражался от шумозащитных экранов и лишь затем долетал до железнодорожного полотна на дне оврага. Лудивина осматривалась, запоминая место преступления. Длинный изгиб путей, эти адские рельсы, бесконечная гильотина, соединявшая людей между собой. На этот раз она раскроила одного из них на части.

Гильем в белоснежном комбинезоне, который ему с трудом удалось натянуть поверх парки и шарфа, подошел к коллеге, чтобы поговорить вдали от любопытных ушей.

– Лулу, ты только не обольщайся. Это был бы не первый самоубийца, связавший себе руки перед смертью. Когда они слетают с катушек, то бывают очень изобретательными.

– На запястьях нет ни единого фрагмента веревки.

– Ты сама допустила, что ее могло сорвать при ударе. Если этот торчок украл запасы у дилера и прибежал сюда прятаться, мы будем выглядеть идиотами. То, что у него ногти не свои, ни о чем не говорит, извращенцы вроде него нам уже встречались. Может, он трахался за деньги, чтобы заработать на дозу, а потом вмазался и свалился на рельсы.

– Следов от уколов на руках нет.

– Они колют в подмышки, под колени, в бедра, да куда угодно! А может, он курил крэк…

– Ты почувствовал запах?

– Ты о чем?

– Подойди, наклонись и принюхайся к телу.

– Ну уж нет, спасибо, тухлятину я нюхать не стану.

– От него разит хлоркой. Так сильно, что ты заметишь, даже если просто встанешь рядом. Скажешь, что он перед выходом из дома на всякий случай принял хлорный душ?

Гильем замялся. Он поднес к губам электронную сигарету и жадно затянулся, выпустив клуб дыма с ароматом корицы.

– Ты же знаешь, уже поздно, завтра суббота, к тому же праздник, – напомнил он. – Это значит, что нам придется поднять на уши кучу народу, договориться с прокурором, который, возможно, будет совсем не в настроении, выдержать давление со стороны железнодорожников, которым наплевать на то, сколько времени нужно нашим ребятам, чтобы обследовать место преступления, и которые вообще хотят нас выгнать отсюда на рассвете. К тому же с точки зрения отчетности было бы лучше, если бы ты не открывала дело об убийстве в ситуации, когда речь, скорее всего, идет о несчастном случае. Короче говоря, ты готова устроить дикий хаос, который всех только разозлит?

– Тут что-то не сходится, Гильем, уж поверь. Парень лежал на рельсах, лейтенант Пикар не ошибся. Он отметил несколько странных деталей, которые по отдельности можно объяснить силой удара, но все вместе они выглядят очень подозрительно. Я хочу взяться за это дело. Давай хотя бы выясним, как этого парня звали, и хоть что-то о нем узнаем. Согласен?

– Под твою ответственность. Я высказал свое мнение, но в любом случае тебя поддержу.

– У тебя все равно нет выбора, ведь ты мой ангел-хранитель, помнишь?

С тех пор как Гильем полугодом раньше спас ей жизнь, Лудивина называла его только так. Она боялась, что их отношения изменятся, возникнет неловкость, но после его свадьбы и в особенности после того, как они снова начали работать вместе, все ее страхи рассеялись. Произошедшее лишь укрепило их близкие, едва ли не братские отношения.

Она высоко подняла голову и медленно пошла прочь, глубоко задумавшись.

– О чем думаешь? – поинтересовался Гильем.

– Это действительно трупное окоченение, тело совсем холодное. Я не специалист, но думаю, что он умер довольно давно. За день здесь проехало множество поездов. Даже за вечер их должно было быть немало…

– Ты имеешь в виду, что сцена преступления и место преступления – не одно и то же?

– Мне так кажется.

– Надо узнать у железнодорожников, когда прошел предыдущий поезд. Так мы определим, в какой временной промежуток сюда притащили покойника.

Лудивина указала на западный склон оврага, на дне которого они стояли.

– Высота шумозащитных экранов – метров пять, не меньше. С той стороны попасть сюда невозможно. Остается только склон, по которому спустились мы.

– Дорога, по которой проехала куча машин, прошла толпа людей. Где теперь точно не найти ни единого следа.

– На это и рассчитывал преступник или преступники.

– Ох, Лулу, ты явно хватила лишку. Мы слишком много додумываем. Сама знаешь, убийцы редко бывают так изворотливы.

Она указала ему на рельсы:

– Жертва была мертва до того, как ее сюда притащили. Зачем так мучиться? Зачем рисковать, ведь преступника могли заметить? Достаточно было выбросить труп в каком-нибудь богом забытом месте, в лесу, в поле, где-нибудь подальше от города. Но нет, преступник пришел именно сюда с трупом на руках. У такого поступка должно быть четкое объяснение. Вполне возможно, преступников все же было несколько.

Гильем указал на верх склона, где невидимые им проблесковые маячки мигали, словно завораживающий стробоскоп.

– Может, они просто убили его там, наверху.

– И выждали несколько часов, пока не наступит трупное окоченение, а потом спустили тело вниз, воспользовавшись паузой между двумя поездами? Нет, нелогично. Смотри, здесь у дороги изгиб. Они знали, что машинист поезда не успеет ничего заметить и затормозить. Они хотели, чтобы тело нашли, ну и заодно сделали все так, чтобы мы сами замели их следы.

– Обычно убийцы стремятся к тому, чтобы трупы никто никогда не нашел. В твоей версии нет логики.

– Как тебе кажется, зачем его целиком вымыли с хлоркой? Чтобы смыть любой след ДНК. Они хотят передать послание. Может, это разборки между бандами наркодилеров?

Гильем скривился. Он знал, что Лудивина всегда размышляет вслух, что ей так лучше думается. Она сама не до конца верила в свои теории, но все равно излагала их, выбирала наиболее правдоподобную и искала в ней слабые места. Она проверяла их на слух, прямо как Флобер свои фразы.

– Что смешного? – удивилась она.

– Да ничего. Но если ты и правда так думаешь, то как ты объяснишь сумку с наркотиками? Я еще ни разу не встречал наркодилеров, которые могли бы бросить товар.

Лудивина медленно кивнула и повернулась к одинокому прожектору. Потом решилась и прошла двадцать метров, отделявшие их от этого круга света посреди тьмы. Она тут же заметила жуткое алое месиво, которое, вероятно, еще недавно было головой, и решила не рассматривать его. Рано или поздно придется это сделать. Но точно не сейчас. Они стояли в месте столкновения тела с поездом. Она отвернулась от кровавой плоти и увидела, что Гильем сидит на корточках возле черного рюкзака. Руками в одноразовых перчатках он аккуратно приподнял верхний клапан.

– Что там? Кокаин? Героин? Много?

Гильем взвесил рюкзак, а затем осторожно заглянул внутрь.

– Тяжелый. Сильно нагружен. Я вижу три бруска каннабиса и… чертов пакет с… О господи.

Он вытащил прозрачный пластиковый пакет с изображением черного осьминога, похожего на череп. Пакет заполняли крошечные белые кристаллики, ярко блестевшие в неумолимом свете прожектора. Они сияли, словно бриллианты самой Смерти – ее самое любимое, самое действенное украшение.

Лудивина сразу же их узнала и непроизвольно отступила на шаг назад.

Сердце у нее забилось так быстро, словно хотело вырваться из груди.

Очень быстро.

7

В камине, тихонько потрескивая, горело полено. Этот треск напомнил Лудивине звук, который издает при нагревании трубка для курения крэка. Дурацкая профессиональная деформация. Она отложила книгу, которую взяла полистать для того, чтобы хоть немного отвлечься. Но сделать это явно не получалось.

Лудивина приготовила себе имбирный чай с молоком и включила музыкальный центр. Заиграл оказавшийся внутри диск Боба Дилана. В отличие от всей планеты, она еще не отказалась от материальных носителей информации. Ей нравилось окружать себя любимыми вещами: это ее успокаивало. Шла ли речь о книгах, музыкальных дисках или даже о старых DVD, которые пылились на полках ее гостиной. Ее тревожила непрекращающаяся дематериализация. Наши чувства утрачивают плоть, остается лишь душа, которая хранится в цифровом виде, и скоро нас будут окружать лишь призраки наших страстей, думала она. Постепенно плоти лишается все, что доставляет человеку удовольствие. Но разве это не первый этап на пути к тому, чтобы однажды дематериализовался и сам человек?

Послышалось гитарное вступление к Blowin’ in the Wind, и вот уже комнату заполнил узнаваемый, ни на чей не похожий голос – он ударился о красные кирпичи стен, заглушил пискливый треск полена в камине. Песня играла очень громко, но Лудивине не хотелось ее приглушать. Она пила чай, испытывая на себе власть музыки, меланхолии, которой была наполнена песня, то отвлекаясь на несущую успокоение мелодию, то вновь возвращаясь мыслями к мрачной реальности.

В начале любого расследования Лудивине никогда не удавалось полностью отключиться, отдохнуть.

Она вернулась домой поздно ночью, проспала несколько часов и готовилась выйти на работу на все выходные. Гильем ждал ее к полудню в Отделе расследований, для своих – ОР. На подмогу вызвали Сеньона: за полчаса до полудня тот, как они с Лудивиной и договорились, позвонил ей в дверь. Она едва вышла из душа и не успела даже высушить волосы: еще более непокорные, чем обычно, светлые пряди падали ей на лоб, на большие голубые глаза, словно видевшие весь мир насквозь.

Могучий Сеньон приехал в безразмерных тренировочных штанах, кроссовках и толстовке с капюшоном, под которой проступали его крепкие мышцы. Он убавил громкость музыкального центра, все еще игравшего диск Дилана.

– Да уж, ты принарядился, – усмехнулась Лудивина.

– Ты вытащила меня из койки утром в субботу, к тому же в праздник, и надеялась, что я напялю галстук?

– Летиция расстроилась?

– Да вроде нет.

Лудивине, прекрасно знавшей коллегу, в этом ответе послышался цинизм.

– У вас с ней сейчас все в порядке?

– День на день не приходится.

– Ей все еще снятся кошмары?

– Редко. Хотя бы в этом плане жизнь налаживается. Но у нее до сих пор болят спина и почки. Она перестала ходить к психотерапевту. На мой взгляд, это глупо, но она меня не слушает. Я то герой, спасающий жизни, и потому должен все бросить ради работы, то эгоист, который слишком рискует и совершенно не думает о семье.

– Дай ей время. Ей нелегко, ты же знаешь.

Сеньон широко раскрыл глаза, и они засияли под капюшоном двумя беспокойными лунами.

– Я всегда рядом, но честно скажу: эти ее перепады настроения мне трудно понять и с ними трудно справляться.

– Будь терпелив. Она крепкая и со временем обо всем забудет. Это же просто ужас – что она пережила в том автобусе.

Лудивина знала, о чем говорила. На ее долю тоже выпало достаточно травм, от которых она еще до конца не оправилась.

– А вот по поводу спины ей точно стоит обратиться к врачу, – добавила она.

Сеньон кивнул.

– Так что же, сегодня ночью нам выпал счастливый билет? – спросил он.

– Гильем уже все тебе рассказал?

– Про товар? Вы уверены, что это оно?

– Да, выглядят точно так же. Такие же пакетики с осьминогом в виде черепа. Модифицированные соли для ванны.

Так называемые МСВ появились на рынке в начале года, как раз когда Отдел расследований гонялся за человеком, которого порой называли Дьяволом. МСВ представляли собой жуткую смесь наркотиков. Бензилпиперазин, ЛСД, кетамин и метамфетамин в четко отмеренных дозах, вызывающие подобную длительному оргазму эйфорию, а вместе с ней нарушение системы психологического торможения, нарастающий стресс, полное искажение представлений о нравственности, галлюцинации и усиленную реакцию на ощущения – как реальные, так и воображаемые. МСВ превращали робкого агнца в сатира, способного на худшие в мире поступки, и брали своих потребителей в оборот так крепко, что через некоторое время те начинали походить на медленно передвигающихся, пускающих слюну и совершенно ничего не соображающих зомби. С тех пор как этот наркотик наводнил рынок для любителей острых ощущений, было отмечено несколько вспышек психозов, приведших к невероятному всплеску насилия. Приверженцы МСВ умаляли силу его воздействия, утверждая, что до насилия дело доходит крайне редко и что по соотношению цены и качества этот продукт не имеет себе равных, а потому он просто лучшее, что предлагает рынок кайфа. Под его воздействием ночь длилась вечно, человека наполняла невероятная энергия, сильнейшая радость жизни, он испытывал бесконечное сексуальное наслаждение. Вечеринка могла длиться два дня без остановки, человеку не хотелось ни есть, ни пить. Но и отходняк был совсем неслабым. А между приемом наркотика и отходняком у людей случались провалы в памяти, приступы бреда, а порой и нарушения личности, доходящие до жуткого самокалечения или невиданной по жестокости агрессии. С начала года среди потребителей МСВ уже было зафиксировано несколько самоубийств, несчастных случаев со смертельным исходом, сердечных приступов, актов самокастрации и даже каннибализма.

Подобно тому, как сейсмологи ждут Большого землетрясения, которое однажды сотрет с лица земли Калифорнию, а вирусологи – появления штамма вируса H5N1, который спровоцирует настоящую пандемию, токсикологи уже давно опасались появления наркотика, вызывающего крайне сильное привыкание и при этом оказывающего крайне разрушительное воздействие на личность. Как раз таким наркотиком и стали МСВ. Наркотическая катастрофа мирового масштаба взаправду существовала и все шире распространялась не только среди токсикоманов, но и среди любителей ночных развлечений: случайных клиентов и даже подростков, жаждущих новых ощущений либо испытывающих социальное давление, принуждающее их уходить в разгул.

– Будем работать с Ивом и парнями из Бригады по борьбе с наркотиками, – выдохнул Сеньон. – Если это и правда наркотики, пусть разбираются.

– Естественно. Мы займемся убитым и его убийцей – или убийцами. Если обнаружим сеть наркодельцов, полковник решит, кто будет дальше вести расследование, но я думаю, в таком случае мы передадим это дельце Бригаде по борьбе с наркотиками. Каждый сделает свою часть работы. Наша работа – убийство.

– С чего начнем?

– Пока неясно. Пришлось действовать быстро, чтобы к утру открыть движение поездов, так что криминалисты работали в спешке, хотя местность там сложная, а площадь большая. Собрали по меньшей мере девятьсот образцов ДНК – на окурках, жвачках, разном мусоре: наверняка все это попросту выбросили в окно поезда те, кто там ездит. Но это надо было сделать. Правда, у нас вряд ли найдутся деньги на то, чтобы их все исследовать

С тех пор как Лудивина начала работать в жандармерии, тот факт, что правосудие имеет цену, был для нее главной причиной для расстройства. Правду надо покупать. Каждый анализ ДНК стоит несколько сотен евро, притом что обычно на месте преступления находят порядка тысячи образцов – а иногда и больше. Если прибавить к обычным расходам на работу всех служб, участвующих в расследовании, стоимость дополнительных часов работы следователей и экспертов, расходы на их перемещения, то стоимость каждого, даже самого крошечного уголовного преступления оказывается пяти-, а то и шестизначной: часто расследование обходится в миллион евро, а порой и еще дороже. Судья всякий раз рассматривает стопки запросов, а бюджет, выделенный на правосудие, с каждой неделей тает, так что следователям даже приходится порой отказываться от самых простых проверок: их признают «необязательными» в силу стоимости.

– Деньги на наркомана, который, возможно, покончил с собой? – расхохотался Сеньон. – Забудь о своих анализах ДНК за двести тысяч! Что там еще есть?

– Обстоятельства и место.

– То есть?

– Я говорила с судмедэкспертами, они решили, что дело не срочное. Вскрытие проведут не раньше чем утром в понедельник. Но я уверена, что парень был мертв задолго до того, как его переехал поезд.

– Что сказал врач на месте?

– То же самое. Явное окоченение, слишком явное, пусть даже столкновение с поездом могло привести тело в схожее состояние. Эксперты нам это подтвердят.

– Трупные пятна соответствовали положению тела?

– Ты теперь что, интересуешься трупными пятнами?

– Моя коллега использует термины из криминалистики, я пытаюсь соответствовать.

Лудивина усмехнулась.

– Об этом ничего точно не известно. Его разрезало на части, фрагменты тела утащило под поезд, труп сместился, кровь оказалась повсюду, и из-за этого мы не смогли сделать никаких выводов. Зато машинист предыдущего поезда, прошедшего за десять минут перед нашим, ничего не видел.

– Значит, когда они выбросили труп?

– В период с 22.50 до 23.00. Убийца – или убийцы хотели, чтобы его нашли, иначе не стали бы возиться и тащить его туда.

– Предупреждение для других дилеров? Война банд?

– Мы поймем это, когда узнаем имя убитого. Место там довольно глухое, попасть туда непросто. Есть только одна дорога, по которой мы все и приехали. Не знаю, специально ли так было задумано, но в любом случае это сыграло убийцам на руку. Искать что-либо на дороге не имеет смысла. Я уверена, что место точно выбрали заранее. Там неподалеку есть пара спальных районов, посмотрим, будет ли какая-нибудь связь с личностью убитого.

– Но почему они бросили товар? Это глупо… Что-то тут не сходится.

– Есть несколько деталей, которые никак не вяжутся между собой. В этом деле что-то явно не так, вот почему оно меня зацепило.

Сеньон указал на просторную кухню:

– Сделаешь мне кофе?

Только Лудивина сделала шаг к плите, как у нее зазвонил мобильный телефон. Увидев на экране имя Гильема, она включила громкую связь.

– Здоровяк у тебя? – сразу же спросил Гильем.

– Я тебя слышу, желтый уровень опасности!

– И тебе тоже привет, Сеньон.

– Мы уже едем, – вставила Лудивина.

– И правильно делаете. Я приехал пораньше, и не зря: у нас уже есть имя убитого. Это точно не случайный прохожий.

8

Парижский Отдел расследований располагался в здании XIX века на Порт-де-Баньоле – в казарме, где раньше взимали пошлину за въезд в город. Гигантская казарма, выстроенная в форме буквы U из когда-то белого, но посеревшего от времени камня, нависала над улицей и небольшим внутренним двориком, словно не сводя с города внимательного, всевидящего взгляда своих высоких, узких окон.

Лудивина, Сеньон и Гильем работали на втором этаже, в кабинете, оформленном исключительно по их вкусу, но довольно стереотипно, словно всем следователям в мире непременно нужно было окружить себя символами радости, чтобы оградить себя от ужасов своей профессии. Угол, который занимал Гильем, выглядел наиболее карикатурно: тут висели афиши фильмов «Подозрительные лица» и «Семь», а между ними – вымпел футбольного клуба ПСЖ. Сеньон копил предметы. Он отгородился от всего мира стеной из вскрытых посылок. Из них торчали DVD-диски в нетронутой целлофановой упаковке, комиксы, которые он еще не успел прочесть, – все то, что он с азартом заядлого барахольщика выискивал в интернете и заказывал с доставкой по рабочему адресу. Стол Лудивины долгое время оставался идеально чистым и пустым: ничто на нем не говорило о личности его владелицы. Но недавно она вдруг захотела как-то оформить свое рабочее пространство. Сначала на столе появилась кружка «Нью-йоркских гигантов», принадлежавшая их погибшему коллеге Алексису: она заняла место между компьютером и толстой ароматической свечой с запахом янтаря. Затем Лудивина водрузила у стены за креслом два икеевских стеллажа и заставила их книгами по криминалистике. Единственной нераскрытой тайной для нее оставалась небольшая коллекция, начинавшая постепенно оккупировать полки: пестрые игрушки из киндер-сюрприза. Лудивина не знала, кто именно развлекается тем, что ставит их ей на полки, и каждую неделю испытывала приступ бессильной ярости, обнаруживая новое поступление. Ни Гильем, ни Сеньон никогда не ели при ней шоколад; игрушки мог принести любой сотрудник ОР. Вероятнее всего, этим занимались следователи из группы Магали, сидевшие в кабинете напротив, по другую сторону коридора. Бен и Франк всегда были готовы от души посмеяться. Так или иначе, это шуточное расследование помогало Лудивине каждый понедельник встряхнуться и быстро вернуться к работе после краткого отдыха, напоминало о том, что не стоит всегда воспринимать себя всерьез, что важно сохранять немного легкомыслия в комнате, которую часто заполоняли самые жуткие истории.

В субботу, 11 ноября, на этаже стояла почти пугающая тишина. На работе не было никого, кроме них, по крайней мере по пути в кабинет они не встретили ни души.

Гильем, как обычно одетый в пеструю рубашку, закрепил только что вылезший из принтера лист бумаги на белой доске для маркера магнитом в форме американского полицейского значка.

Лицо под темной шапкой всклокоченных волос казалось сосредоточенным, серьезным; взгляд опущен. Вокруг глаз виднелись темные круги, веки набрякли. Приплюснутый нос и плохо выбритые щеки дополняли портрет человека, повидавшего слишком много плохого за довольно короткую жизнь. Мужчине на фото на вид было около тридцати лет. На подбородке, возле рта и на лбу виднелось несколько небольших шрамов.

– Лоран Брак, – представил Гильем. – Я получил подтверждение его личности по почте сегодня утром. Его отпечатки хранились в АСИОП[8].

Лудивине показалось забавным такое начало. Реальность была далека от работы полицейских, которую люди привыкли видеть в фильмах и сериалах: отпечатки пальцев сменяются на экране со скоростью света и начинают мигать красным, когда обнаруживается совпадение. Они всего-навсего получили письмо по электронной почте, в котором сообщалось, что найденные ими отпечатки совпадают с хранящимися в АСИОП. На мониторах компьютеров не отображались никакие звуковые или световые сигналы, да и нет у них никаких огромных экранов, чтобы полюбоваться крупными оцифрованными снимками отпечатков пальцев. Следователю просто пришло письмо – такое же, как и любое другое.

– Почему их там хранили? – спросила Лудивина.

– Судя по СУС[9], у Брака длинный послужной список. Все началось с мелочей в подростковом возрасте – драки, порча имущества, хранение наркотиков. Потом он докатился до кражи со склада электроприборов, после которой ненадолго отправился в Вильпент, отсидел, затаился на полтора года – по крайней мере, больше его ни на чем таком не поймали. Затем протаранил на машине банкомат и снова оказался за решеткой: на этот раз в тюрьме «Френ», и срок был посолиднее. С тех пор в деле не появилось ни единой новой записи.

– Когда он вышел? – поинтересовался Сеньон.

– Два года назад.

– И ни единой новой записи? – переспросила Лудивина.

– Ни единой. Вы меня знаете, я работаю скрупулезно. Пока вы расслаблялись и пили кофе у Лулу, я шарил в интернете в поисках хоть чего-нибудь связанного с Лораном Браком. Я знаю, что он все время ошивался в районе Корбея, в девяносто первом департаменте. Вы не представляете себе, что можно обнаружить в интернете и в соцсетях, зная дату рождения человека и имея на руках его фотографию!

– Так ты его нашел? – удивился Сеньон.

– Похоже, что да. Я прошерстил «Одноклассников» и «Фейсбук» и отыскал девицу, на странице которой написано, что она замужем за неким Лораном Браком. И одна из ее фотографий развеяла все мои сомнения. К тому же она живет в Корбей-Эсоне, там, где…

– Он женат? Дети есть?

– Судя по фотографии девицы, вполне возможно. На ней она с ребенком на руках.

– Значит, он начал новую жизнь и нашел любовь, – сделала вывод Лудивина. – По крайней мере, для сторонних наблюдателей. Корбей совсем рядом с тем местом, где мы нашли труп. Он живет рядом с железной дорогой?

Гильем кивнул.

– Несколько месяцев назад он зарегистрировал машину в одном из микрорайонов, которые видны от спуска к путям.

– И как все было? – вступил в разговор Сеньон. – Он вышел из тюрьмы, женился, сделал одного-двух ребятишек, понял, что больше не станет творить глупостей или по крайней мере будет вести себя осторожно, но не сумел устоять, продолжил водиться с плохими парнями, влез в местные дела с перевозкой наркотиков, и что-то пошло не так? Нам нужен Ив и его парни! Без Бригады по борьбе с наркотиками мы зря потеряем кучу времени.

– Я ему уже позвонил, – сообщил Гильем. – Он был дома, с семьей, но обещал приехать.

Лудивина погрозила ему пальцем:

– Будь осторожен, если станешь работать так эффективно, того и гляди, заработаешь повышение! Отлично, Гильем. Итак, вот наша жертва. Парень с преступным прошлым, который, похоже, решил завязать после выхода из тюрьмы. Жена, по меньшей мере один ребенок. Интересно узнать, была ли у него работа, источники регулярного дохода.

– Не забывайте, что перед тем, как оказаться здесь, я работал в Версале следователем по финансовым вопросам, – напомнил Гильем. – Я могу проверить БДБС, базу данных банковских счетов. Оттуда мы возьмем номера всех банковских счетов, связанных с именем жертвы. Но потом придется ждать понедельника – только тогда я смогу обзвонить банки и узнать подробности. А пока я взгляну на его налоги: узнаем, что он декларировал.

Лудивина знала, что Гильем способен собрать все возможные данные, которые помогут им понять, кем был Лоран Брак. В жандармерии имелось более трех десятков баз данных, которые нужно было проверить, чтобы составить полный портрет подозреваемого. Поскольку Национальная комиссия по информатике и гражданским свободам зорко следила за тем, чтобы сведения в базах не совпадали, поиски нужно было вести последовательно, проверяя все базы данных одну за другой.

– Продолжай поиски. Надо оповестить его вдову, – печально добавила девушка. – Если только она и правда его вдова и адрес у нас правильный. Если она захочет с нами говорить, я попробую побольше узнать об их уровне жизни. Сравним ее версию с тем, что он декларировал в налоговой. Гильем, можно я дам тебе еще одно задание? Подай заявку на поиск совпадений по САС[10].

– Так скоро? Мы не слишком торопимся? И какие сведения мне вводить?

– Вводи все, что мы знаем. Наркотики, брошенные рядом с жертвой, труп на железнодорожных путях, МСВ, трансвестит, расчленение, и не забудь, тело полностью вымыто с хлоркой. Бери широко, мало ли что.

– Может, хотя бы дождемся результатов вскрытия?

– Их не будет до понедельника, я не хочу так долго ждать. Если потом появятся какие-то уточнения, проведем поиск повторно.

– Вот эксперты обрадуются, когда узнают, что им придется дважды обрабатывать один и тот же запрос.

– Это их работа.

Сеньон, хитро поглядывавший на Лудивину, наклонился к ней:

– Я тебя неплохо знаю и вижу, что ты не случайно все это затеваешь. Что ты задумала?

– У нас необычное место преступления. Есть здесь что-то странное, что я никак не могу уловить. Преступники хотели, чтобы труп нашли, иначе не бросили бы его на путях, но при этом положили его на повороте, чтобы его точно переехал поезд. Это глупо, ведь они знают, что это не помешает нам установить личность жертвы по отпечаткам или анализу ДНК. Тогда зачем прикладывать столько усилий? К тому же перед этим тело полностью продезинфицировали, наклеили чужие ногти… И еще вся эта дурь… Полная бессмыслица, совсем не похоже на обычное дело с наркотиками. Тут что-то другое, не связанное с разборками между дилерами. Я хочу убедиться, что мы не имеем дело с какой-нибудь организованной бандой, которая уже совершала преступления в парижском регионе или где-то еще.

– Хорошо, – кивнул Гильем, – я этим займусь.

Час спустя, когда трое следователей, сидя каждый за своим столом, обедали китайской лапшой, купленной на вынос в забегаловке у Порт-де-Баньоле, в дверь просунул голову Ив. Он работал в той самой Бригаде по борьбе с наркотиками: руководил небольшой ударной группой, которую Лудивина хорошо знала, потому что несколько раз им помогала: полгода назад они вместе перехватили машину, участвовавшую в гоу-фасте, с чего и началось «дело Дьявола», как они его теперь называли. Ив всегда не просто смотрел на собеседника, он пронизывал его резким взглядом, жестким, как его короткие, темные волосы, среди которых виднелись седые пряди. Рот обрамлял черный щетинистый круг из усов и бороды – словно капкан, готовый в любой миг захлопнуться и поймать первую же неосторожную жертву, решившую померяться с Ивом силами. Даже тонкие морщинки, словно растягивавшие его глаза, напоминали скорее шрамы. Казалось, что долгие годы работы в Бригаде по борьбе с наркотиками оставили глубокий след на этом человеке, охотившемся за ними с беспощадностью Немезиды. Но вне работы Ив совершенно преображался: все резкие черты сглаживались, он излучал доброту и тепло. Он трижды постучал в дверь, прежде чем войти, и взмахом руки отмел все извинения коллег, неловко чувствовавших себя из-за того, что они вызвали его на работу в выходной, оторвав от семьи.

Гильем изложил все, что они знали, и Ив вдруг оказался в кольце пристальных взглядов троих жандармов, жадно смотревших на него, словно ожидая, что он даст им ключ к тайне. Ив пожал плечами.

– Cразу говорю, ваш покойник – не наш клиент. Лицо и имя мне ни о чем не говорят. Я проверю, но не ждите от меня ничего интересного. Район, в котором он жил, я знаю, в нем торгует несколько банд, мы там уже вели дела, но об этом надо будет еще поговорить с коллегами из полиции. Я могу заняться этим в выходные, если дело срочное, мы все друг друга хорошо знаем, у меня есть номера их мобильных.

– Детали преступления не напоминают тебе что-то, с чем ты уже сталкивался? – спросила Лудивина.

– Нет. К тому же дилеры не бросают вот так свой товар, уж точно не в ситуации, когда хотят передать какое-то сообщение.

– Может, они его забыли? – предположил Сеньон. – Было темно, они запаниковали, бросили труп и сбежали без товара.

– Думаешь, они идиоты? И потом, партия крупная, никто бы ее так просто не забыл. Поставь себя на их место, это ведь самое дорогое, что у них есть. Они всегда знают, где сейчас их товар, у кого на руках, и уж точно не прогуливаются с ним вдоль железной дороги, когда им нужно избавиться от трупа. Нет, в такую версию я ни за что не поверю.

– Тогда предложи свои варианты! – не отступала Лудивина, собирая свои непокорные светлые локоны в хвост.

– Есть только одна причина, по которой торговцы наркотиками могут бросить большую партию товара. Они так поступают, если другого выхода просто нет. Вероятно, им по какой-то причине пришлось бежать, и они знали, что, если их поймают, товара им лучше при себе не иметь.

Лудивина крутанулась в кресле, повернулась к Гильему и его кричащей рубашке:

– Мы даже не подумали поговорить с местной АКБ[11]. Может, они спугнули наших убийц и погнались за ними, не зная, что те бросили труп на путях.

– Мигалки освещали весь район, по рациям без конца говорили про убийство, – парировал Гильем. – Они уже давно связались бы с нами. Но я, конечно, позвоню им, на всякий случай.

Ив пригладил усы и вновь вступил в разговор:

– Если они бросили товар, убегая, то, возможно, они кого-то отправят в этот район, хотя бы для того, чтобы убедиться, что там уже ничего нет. Наверняка уже поздно, но правильно было бы посадить там кого-нибудь в засаду.

Лудивина разозлилась на себя за то, что не подумала об этом раньше, и тут же схватилась за рабочий телефон. Она позвонила бригаде жандармов, которая предыдущей ночью выезжала на место преступления, и потребовала, чтобы трубку дали лейтенанту Пикару, который знал, где там что находится. Она попросила его срочно выслать на место преступления двух человек.

– Не стоит ничего от них ждать, – сказала она, повесив трубку, – но мы хотя бы попытались.

Сеньон продолжал расспрашивать Ива:

– Может, пакетики с МСВ выведут нас на след конкретной банды?

– Этим летом все изменилось. МСВ теперь везут отовсюду, в основном из Голландии и Германии. Наркотик недорогой и крайне эффективный, спрос на него огромный, так что его стали продавать все дилеры. Что касается района, где обнаружили труп, то, будь уверен, в девяносто первом департаменте почти в каждом спальном районе есть своя небольшая сеть дилеров. Их крышуют дилеры покрупнее, у которых есть деньги и контакты, но ситуация все время меняется, кого-то арестовывают, кто-то погибает, кто-то выходит из игры, и так далее.

Лудивина поднялась с кресла.

– На данный момент мы даже не знаем, имел ли Лоран Брак хоть какое-то отношение к местному обороту наркотиков. Ив, можешь позвонить своим парням, чтобы они в общих чертах рассказали нам о районе, где он жил? И да, я хочу знать, был ли он под наблюдением полиции, и если да, то по какой причине. Гильем, а ты заполни форму для САС и подай запрос.

– А мы с тобой куда поедем? – осведомился Сеньон, увидев, что Лудивина натягивает куртку.

– Проверим адрес Лорана Брака и сообщим печальную новость его вдове, если она и правда существует. Посмотрим, что нам даст этот визит.

Сеньон тяжело вздохнул. Он очень не любил сообщать о смерти.

Всякий раз ему казалось, что он становится ее посланником.

9

Уже в раннем детстве он был так легок, что едва не взлетал, бегая в теплых и колючих порывах хамсина, несшего с собой весну. Он был и сыном земли – весь грязный, одежда в колючках, ногти черные, – потому что вечно карабкался по камням и скалам или рылся в земле в поисках грызунов, с которыми можно было бы поиграть. Но прежде всего он был сыном огня: его зачаровывал сладострастный, ненасытный танец языков пламени. Мать часто рассказывала ему, что еще младенцем он питал к углям и клубам дыма едва ли не мистическую любовь. Когда он рыдал и никак не мог успокоиться, утешить его могло лишь пламя, пожирающее полено до самого основания, превращающее его в пыль и золу. Таким он родился.

Он был сыном воздуха, земли и огня.

И в то же время нежным, отзывчивым мальчиком, что всю ночь сидел без сна, утешая пастушьего сына, которого пугали стенания степной рыси или беспокойное уханье совы, или готов был отдать свой обед голодной девочке, которую наказал отец-тиран. Он был единственным ребенком, сильно привязанным к матери, послушным и верным отцу.

Но порой и ребенком-дьяволом, решительно топившим соседского щенка, потому что сосед оскорбил его семью, или сыпавшим толченое стекло в бутылку с водой, принадлежавшую однокласснику, которого он ненавидел безо всякой причины – просто потому, что тот хорошо учился и это его злило.

Из-за всего этого мать в конце концов прозвала его Джинном.

Дух ветра, песка и огня, то добрый гений, то сам дьявол. Джинн был всем сразу.

«Огонь успокаивает тебя, сын мой, потому что огонь – твоя стихия, – говорила ему мать. – Ты вышел из моего чрева, моя плоть кормила тебя, но сотворил тебя огонь. Бог создал людей нежными и хрупкими, потому что он использовал глину, но ты сделан из пламени, из огня без дыма. Об этом написано в Священной книге: так рождаются джинны. И ты мой маленький джинн».

Мать была холстом, на котором огонь своей кистью нарисовал его рождение, какую же роль играл его отец? Всякий раз, когда Джинн, любивший снова и снова слушать рассказ о своем появлении на свет, задавал матери этот вопрос, она ерошила ему волосы и, весело глядя на него, заговорщицким тоном шептала одни и те же слова: «Твой отец вложил в тебя душу, сын мой, в этом и состоит роль отца».

Джинн вырос со своим тайным именем, которое нежно любил, с этим детским сокровищем, которое он защищал и хранил, пока рос, пока переезжал – сначала на юг страны, в Сайду, потом, уже подростком, в Харет-Хрейк, южный пригород Бейрута. Всякий раз, покидая свой дом, друзей, привычную жизнь – всякий раз, когда нужно было все строить заново, – Джинн знал, что унес с собой главное: свою историю, свою уникальность.

Немного повзрослев, он все четко разложил по полочкам. Да, в действительности он вовсе не был джинном – но он упивался мыслью, что где-то глубоко внутри он иной, что в нем есть особая, волшебная сила, которой нет ни у кого больше.

Пока его мировоззрение только формировалось, он хранил в душе сказку, которую столько раз рассказывала ему мать: он не хотел забыть, откуда пришел. Он был легок, как ветер, крепок, как земля, опасен, как огонь, он был добр к близким и несгибаем с теми, кто заслуживал его гнева.

Джинн повзрослел в то время, Харет-Хрейк заново отстраивали на фундаментах домов, разрушенных Израилем: стену за стеной, крышу за крышей, душу за душой. Этот район стал панцирем, защищавшим его на протяжении многих лет: они росли вместе. Уехать оттуда было нелегко, хотя Джинн и знал, что причина, которая им движет, перевешивает все его чувства. С тех пор он пересек немало границ, побывал во многих странах, научился сживаться с их культурой, растворяться в предместьях их городов, исчезать в них. Научился ждать, пока наступит тот самый день. Его день, день великого отъезда.

Он долгое время вынашивал план путешествия, рассматривал все возможные варианты, начиная с въезда в Шенгенскую зону самым обычным способом – по своему паспорту с визой. Найти причину для въезда не составляло труда – особенно тому, кто стучался в дверь Европы, имея за душой хоть какие-то накопления и будучи готовым еще немного продлить агонию умирающей экономики Старого Света. Но когда ты стучишься в чужую дверь, хозяин, впустивший тебя, чаще всего принимается ходить за тобой по пятам и следить, чтобы ты ничего не украл. А Джинн не мог такого позволить.

Он знал, что мог бы нелегально перейти турецкую границу. Подобраться к ней со стороны Сирии, затем доехать до Газиантепа. Но за этим регионом в последнее время пристально наблюдали самые разные спецслужбы, опасавшиеся возвращения домой блудных детей, чьи мозги промыли так, что они не думали ни о чем, кроме обезглавливания неверных. Пробираться через Турцию – все равно что лезть в змеиное гнездо. Не самая умная идея.

Джинн помнил, что в детстве, когда ему приходилось охотиться на крыс в домишке, где он жил с родителями, охота всегда сводилась к краткому, безжалостному преследованию, в конце которого животное оказывалось в тупике – в углу или под диваном. Как только человек заметил крысу и решил ее убить, ей уже не спастись. И все же однажды Джинн не сумел одолеть крыс. Близилось наводнение. Десятки грызунов проникли в гостиную в их доме. Они бегали из угла в угол, взбирались на стол, прыгали по стульям. Джинн с отцом бросались то туда, то сюда, но не смогли поймать ни одной крысы – потому что рассредоточили свои усилия, потому что животных было слишком много, потому что они не выслеживали их поодиночке, а хотели убить всех разом. В результате они не убили ни одной.

Джинну нравилась такая стратегия рассеивания.

У него оставались хорошие связи на юге. Пересечь Синайский полуостров было проще простого, Египет с каждым днем контролировал его все меньше. Преодолеть Суэцкий канал и добраться до Ливии – и вовсе задачка для школьника. Во владениях покойного Каддафи скапливались бесчисленные толпы жаждущих исхода, добравшихся сюда со всех концов страны, а также из-за ее пределов: из Нигера, Чада, Судана, Эритреи и еще более далеких краев. Каждый день набитые беженцами корабли выходили в море и брали курс на север, на надежду.

Джинн помнил о том, что крыса, оказавшаяся среди тысяч других крыс, остается практически незамеченной, а вероятность того, что ее поймают, стремится к нулю. Европейские СМИ с удовольствием распространяли изображения кораблей, везущих мириады людей на медленную смерть, однако гораздо реже печатали фотографии толп выживших, пересекающих поля Южной Италии, чтобы затем раствориться среди жителей европейских стран. На одну остановленную властями баржу приходился десяток проскользнувших сквозь слишком крупные ячейки сети. Джинн делал ставку на этот вариант. За деньги он мог нанять лучших, самых надежных проводников. Лампедуза, этот святой Грааль рядового беженца, не устраивала Джинна, Сицилия тоже: он не доверял островитянам. Нет, единственной приемлемой целью для него была твердая земля, материковая Италия.

Последняя сложность для нелегального иммигранта, наконец добравшегося до земли обетованной, состояла в том, чтобы там остаться. После первой же проверки иммигранта отправляли в центр временного задержания, где он оставался дожидаться высылки на родину.

Но Джинн все предусмотрел.

Фальшивый паспорт и виза в нем не вызовут подозрений при рядовой проверке. Денег у него достаточно для того, чтобы слиться с фоном – обзавестись машиной, поработать над внешностью, чтобы она не вызывала лишних вопросов: не снимать солнцезащитных очков, приобрести беззаботный вид. Он был почти уверен, что выкрутится, даже если его остановят полицейские. Вероятность того, что у него попросят документы на автостраде, стремилась к нулю, а в то, что кто-то решит проверить подлинность его визы, он и вовсе не верил.

Когда Джинн покинул африканскую землю и вступил на палубу небольшого суденышка под мальтийским флагом, он впервые за долгое время ощутил укол сомнения.

Он покидал землю, столь близкую к праху, из которого он появился на свет, отправлялся завоевывать страны, где был никем.

Но все должно было измениться.

Джинн сделал глубокий вдох, наполняя легкие чистым воздухом, и сомнения тут же рассеялись.

Больше за свою жизнь он ни в чем не сомневался.

10

Дождь медленно затушевывал сад за стеклянной дверью, ткал серую завесу между Лудивиной и внешним миром. Девушка непрерывно меряла шагами свою просторную гостиную. Она заварила себе чай с имбирем и расставила по всей комнате зажженные свечи, чтобы вдохнуть в нее жизнь, противопоставить хоть что-то потокам воды, обрушившимся на ее окна. Неохотно попереключала телеканалы, а затем передумала и включила музыку. Нежный голос Дайаны Кролл согрел ей душу, и Лудивина, сама не зная как, вдруг оказалась перед просторным книжным шкафом. Она рассеянно водила пальцами по корешкам книг, словно надписи на них были сделаны шрифтом Брайля. Поплотнее закутавшись в наброшенный на плечи шерстяной плед, Лудивина склонилась над полкой, где стояла ее коллекция старых комиксов про Тентена – в детстве она ими увлекалась, – и задумалась, не развлечет ли ее небольшое путешествие в прошлое, в детские годы, но тут же поняла, что ей этого совсем не хочется.

Ей было скучно. Она не могла ни на миг забыть о работе, не могла отдаться простым радостям жизни. Никаких срочных дел в рамках расследования у нее было, и потому ей пришлось смириться с тем, что воскресенье она проведет дома – вдали от работы, от своего трупа, от разгадки.

В субботу они с Сеньоном побывали у вдовы Лорана Брака в маленькой трехкомнатной квартирке, расположенной в унылом спальном районе Корбей-Эсона. Лудивина решила, что сама сообщит женщине о смерти мужа, предоставив Сеньону осматриваться в плохо убранной гостиной. Вдова много плакала, даже слишком много, и вслед за ней заплакал и ее сын, годовалый малыш, который до этого носился по комнате, преследуя темнокожего гиганта, пока тот медленно ходил от книжных полок к буфету, рассматривая редкие фотографии. Будь Сеньон хоть трижды жандармом, он все равно казался мальчику подозрительным. Сеньон предложил приглядеть за малышом и под этим предлогом исчез из гостиной, чтобы заглянуть в другие комнаты.

Немного успокоившись, жена погибшего – ее звали Малика, одежда оставляла открытыми только ее глаза и кисти рук – согласилась ответить на вопросы Лудивины. Та тут же предложила женщине позвонить родне, попросить их приехать, побыть с ней, но вдова отказалась. А жаль: работать в присутствии родственников следователю сложнее, поскольку все вокруг пытаются защитить свидетеля, но зато правду о подозреваемом уже не так легко скрыть, потому что все слушают, что говорит главный свидетель, и добавляют к его рассказу что-то свое.

Малика отвечала на вопросы очень медленно. Она подтвердила, что муж не поддерживал никаких преступных связей, что пребывание в тюрьме его изменило, что он стал ответственным отцом семейства. Они познакомились, когда он только вышел на свободу: их представил общий друг, это была любовь с первого взгляда, они сразу поженились, вскоре родился ребенок. Лоран потерял слишком много времени, потратил драгоценные годы, разрушая себя преступной деятельностью, и хотел наверстать упущенное. Малика едва сдерживала слезы в течение всего допроса, который Лудивина постаралась провести с особой деликатностью, которой требовала ситуация.

Лоран Брак работал в фирме, продававшей кондиционеры: он их устанавливал. Он нашел эту работу по знакомству, пройдя соответствующее обучение, на которое он поступил сразу после выхода из тюрьмы. Малика уверяла, что он был трудяга, уходил рано утром, никогда не жаловался на сверхурочную работу, поскольку она приносила лишние деньги – это им было на руку, ведь Малика не работала, занимаясь ребенком.

Она едва не вышла из себя, когда Лудивина спросила, встречался ли ее муж или поддерживал отношения с людьми, связанными с оборотом наркотиков. Нет, Лоран не знал даже тех, кто работал в их пригороде. Он вообще почти ни с кем не общался, понимая, что дурное окружение рано или поздно приведет его обратно в тюрьму. Он разорвал все связи с прежними друзьями, хотя те и сочли его дураком и эгоистом. Он стал хорошим, честным человеком, прекрасным мужем, прекрасным отцом, образцовым мусульманином. Отбывая свой последний срок, Лоран принял ислам. Вера дала ему твердость, которой ему не хватало, рамки, которые не сумели установить для него родители. Но прежде всего она открыла ему истинное значение его существования, истинную суть нравственности, и он уже не мог их игнорировать. Отныне он сам отвечал за свои поступки – не перед обществом, которое презирал за то, что оно никогда ничего для него не делало, но перед самим Богом: а перед Ним он обязан был быть хорошим человеком.

Лудивине непросто было проявлять ожидаемое сочувствие, не теряя при этом необходимой дистанции и успевая набирать на ноутбуке, который она держала на коленях, отчет об услышанном. Вдобавок ко всему, ей приходилось вежливо заполнять паузы в разговоре, возникавшие, когда крошечный портативный принтер выплевывал листы, которые вдова должна была подписывать.

Внимательно вслушиваясь в стенания вдовы, Лудивина размышляла, не ведет ли этот путь в тупик. Лоран Брак действительно изменился, вера – и любовь, правда в меньшей степени, – сделали его другим человеком. И все же, когда они с Сеньоном вышли из квартиры и он спросил, что она обо всем этом думает, Лудивина целых три этажа не знала, что ему ответить. Все было слишком гладко. Весь рассказ Малики – она ни разу не сбилась, все аккуратно описала, несмотря на слезы и переживания, – казался заранее подготовленным, заученным. Сеньон согласился. Квартира показалась ему фасадом, за которым явно что-то пряталось. Слишком много религиозных символов: на книжной полке – Коран, на стенах под стеклом – стихи Корана, записанные каллиграфическим письмом, а каждая подушка, каждый лоскуток окрашен в зеленый цвет Корана. Да, Лоран Брак уверовал в Аллаха, но обстановка в его квартире была слишком навязчивой. Все в его доме походило на декорации к хорошо отрепетированной пьесе, которую готовились сыграть, как только полицейские переступят порог дома.

Лоран Брак что-то скрывал.

Но Лудивина не понимала, была ли его жена соучастницей или же ей просто вешали лапшу на уши. Сеньон рассмеялся и напомнил коллеге, что в этой семье хозяйством занималась как раз жена и что жены довольно часто прикрывают мужей. Если за фасадом мирного, вновь обращенного мусульманина Лоран Брак скрывал какую-то преступную деятельность, его жена не могла об этом не знать – не при наличии таких декораций.

Теперь следователям предстояло изучить доходы семьи Брак, просмотреть распечатки звонков обоих супругов, узнать, где они были в течение всего дня и вечером в пятницу, составить примерный распорядок дня убитого, поговорить с его работодателем, составить список его друзей, проверить, действительно ли он посещал мечеть, опросить персонал тюрьмы, где он сидел, узнать о его поведении в заключении и так далее. Заниматься этим в праздники было непросто, так что Лудивина отправила Сеньона и Гильема домой, к женам, до понедельника. Они заслужили небольшой отдых.

В субботу вечером Лудивина засела в кинозале с ведерком попкорна и посмотрела подряд два фильма, чтобы развеяться.

Но воскресенье тянулось без конца, наполненное скукой, пропитанное раздражением, которое Лудивина испытывала из-за того, что не могла продвинуться в работе. Жаль, но даже у истины и правосудия имелись рабочие и выходные дни.

Когда закончился дождь, девушка натянула спортивную одежду и отправилась на более чем часовую пробежку по промокшему асфальту. Горячая ванна после пробежки помогла ей наконец-то расслабиться. День она завершила, читая в постели роман Алессандро Барикко о человеке, писавшем море… морской водой. Неплохой сюжет.

Утро понедельника Лудивина встретила в конференц-зале ОР, где неоновые лампы пытались дополнить сероватый свет, с трудом пробивавшийся сквозь затянутое облаками небо. Напротив Лудивины сидели Сеньон и Гильем. Вошла Магали Капэль, привлекательная брюнетка с длинной челкой, в обтягивающих джинсах, за ней – ее команда, Бен и Франк: первый – лет сорока, лысый, с вечной сигаретой во рту, второй – лет пятидесяти, с военной выправкой, с коротким ежиком волос и идеально ровной щеткой усов.

Полковник Жиан закрыл дверь, и совещание началось. Изящный, спортивного вида полковник был крайне требователен как к себе, так и к подчиненным. Он потер ладони и предоставил слово Лудивине, предложив ей кратко описать события, произошедшие во время ее дежурства, и рассказать о новом расследовании. Когда она закончила, полковник спросил:

– Что у вас с педофилом из Дравея?

Речь шла об основном деле, которым занималась команда Лудивины до того, как они нашли труп на железнодорожных путях.

– Гильем готовит ловушку. Он притворился двенадцатилетней девочкой и переписывается с ним на форуме, – ответил Сеньон, который вел это дело. – Тип торопится, хочет с ней встретиться, говорит, чтобы она соврала и прогуляла школу, даже научил ее как. Они договорились о встрече утром в пятницу, собираются «развлечься».

– Прекрасно. Капэль, что у вас?

– Все то же групповое изнасилование двух подростков, полковник. И еще поджог склада шмоток в Мо.

– Дело двигается?

– По поджогу есть новый свидетель, его надо допросить, но, если тут дело срочное, я передам свое расследование в Отдел по вопросам причинения вреда имуществу. Людо согласится, мы вместе работаем над этим делом с самого начала, хотя я и взяла его себе из-за нелегальной работницы, которая получила серьезные ожоги. А вот с изнасилованием дело застопорилось, они все отрицают, девочки не сразу пошли в полицию, так что никаких биологических материалов нам не собрать. Иными словами, будет непросто. Мы еще раз опросим всех по кругу, посмотрим, не удастся ли кого-нибудь расколоть.

Жиан выслушал отчет о педофилии, групповом изнасиловании, поджоге и даже убийстве, не шелохнувшись, не поведя и бровью. Он кивнул, явно испытывая гордость за своих ребят:

– Продолжайте работу. Мы снова все обсудим в середине недели. Дабо, поскорее заканчивайте с педофилом и полностью займитесь на убийством на железной дороге. Ванкер, это дело ведете вы.

– Да, полковник, – отозвалась Лудивина.

– Если понадобятся дополнительные силы, я проверю, как идут дела у группы Капэль, а еще попробую освободить для вас Ива и его ребят. Но это может и не получиться.

– Думаю, мы и втроем справимся, полковник, – успокоила его Лудивина. – Ив собирает сведения об обороте наркотиков в районе, где жил Лоран Брак, он нам обо всем доложит. Если мне понадобится помощь, я вам сообщу.

В дверь постучали, в зал заглянула секретарша ОР:

– Полковник, вам звонят из Леваллуа, говорят, дело срочное.

На этом собрание завершилось, и все разошлись.

Войдя в кабинет, Лудивина собралась было сесть на свое место, но заметила новую игрушку из киндер-сюрприза: та стояла ниже остальных на полке книжного шкафа. Лудивина развернулась к Сеньону и Гильему:

– Кто из вас двоих? Я должна знать, мне это страшно бесит!

Сеньон поднял руки перед собой в знак того, что он не при чем.

– Мы все время были с тобой с тех пор, как пришли, – заметил Гильем.

Лудивина направилась было в коридор – она собиралась ворваться в соседний кабинет и наброситься на Магали и ее соратников, – но наткнулась на чье-то крепкое тело и отлетела назад. Сильная ладонь удержала ее за руку, не дала упасть.

В дверях – против света, спиной к окну – стоял мужчина. Сначала Лудивина заметила лишь нависшую над ней тень, потом различила искусно взъерошенные волосы, квадратный подбородок, широкие плечи. И тут же до нее долетел его необузданный запах. Не пошлый одеколон, а сложная смесь ароматов, одновременно сильная и изысканная.

– Вы, должно быть, лейтенант Ванкер, – послышался хрипловатый, но от этого не менее приятный голос.

– Да, да, – пробормотала она, отступая назад и освобождаясь от хватки, не давшей ей упасть, – а вы кто?

Обычно жандармов всегда предупреждали, что в связи с тем или иным делом, которое расследует ОР, в казарму кто-то придет. Никто не разгуливал по этажам вот так, без разрешения и объявления. К тому же, чтобы добраться до их кабинета, нужно было миновать несколько электронных дверей. Этот человек был явно не со стороны.

– Марк Таллек.

Все собравшиеся в замешательстве рассматривали друг друга. Незнакомцу было лет тридцать: темно-каштановые волосы, нарочито небрежная прическа и легкая небритость, тонкий нос, а над ним внимательные глаза. Одет он был в поношенную парку цвета хаки, рубашку со стоячим воротничком и джинсы, которые сидели на нем как влитые. Он напоминал манекенщика, рекламирующего одежду какой-нибудь известной марки, с той лишь разницей, что не был явно красив – но очень харизматичен. От так и разил обаянием. Животным, но тщательно контролируемым обаянием.

– Вас не предупредили? – спросил он.

– Еще нет… Чем мы можем помочь?

Легкая улыбка придала лицу Марка Таллека почти дружелюбный вид:

– Все немного не так.

Он запустил руку во внутренний карман парки, вытащил черный кожаный бумажник и раскрыл его на официальном удостоверении.

– ГУВБ[12]. Это я могу вам помочь в деле Лорана Брака.

11

Сеньон скрестил руки на широкой груди, Гильем поудобнее устроился в кресле, а их начальница отошла от двери в свой угол, подальше от вновь прибывшего.

Лудивина переваривала услышанное. ГУВБ: это сокращение всегда вызывало у нее тревогу. Символ мрачного произвола правосудия. Малопонятная организация, которая использует в работе одному богу известно какие методы и о которой ходят самые невероятные слухи. Спецслужба.

– Меня никто ни о чем не предупреждал, – в конце концов выдавила Лудивина, взяв себя в руки, но так и не понимая, что ее больше поразило – присутствие в ее кабинете сотрудника спецслужбы или его ошеломляющее обаяние.

– Мое начальство сегодня утром сообщило обо мне полковнику Жиану. Позвоните ему.

– Откуда вы знаете, что мы занимаемся Лораном Браком? – спросил Гильем.

– Мы за ним наблюдали.

В комнате воцарилось молчание, лишь далекий телефонный звонок где-то в соседнем кабинете свидетельствовал, что время все еще идет.

– Вы следили за ним, когда его убили? – нарушила молчание Лудивина.

Марк Таллек подтолкнул дверь, чтобы она закрылась, и, сунув руки в карманы парки, встал посреди кабинета.

– Вы уверены, что это убийство? Вы отмели версию о самоубийстве?

Лудивина скривилась, нервно постукивая коротко остриженными ногтями по краю своего стола. В конце концов она кивнула:

– Господин Таллек…

– Марк, называйте меня Марк.

– Вы вот так заявляетесь к нам и спрашиваете, как продвигается наше текущее расследование. Никаких формальностей, никаких объяснений. Извините, но мы вряд ли сможем вам чем-то помочь.

Марк Таллек резко перевел взгляд со стены, которую внимательно изучал, на следователя. В его глазах было что-то странное, сбивающее с толка, но что именно – свет ли, сила или резкость – девушка никак не могла понять.

Зазвонил телефон, стоявший на столе Лудивины. При каждом новом звонке она лишь изумленно моргала, так что в конце концов Марку Таллеку пришлось жестом призвал ее ответить. Полковник Жиан кратко и властно сообщил ей, что с минуты на минуту к ним явится некий Марк Таллек, его следует учтиво встретить и во всем слушаться. Лудивине в порыве заносчивости захотелось спросить: «И повиноваться?», но она сдержалась – все-таки разговаривала с начальником – и промолчала. ГУНЖ[13] и Леваллуа, где располагалось ГУВБ, просили полного сотрудничества; по тону полковника Лудивина поняла, что на самом деле они не просили, а требовали. О расследовании предупредили даже БЖБТ, Бюро жандармерии по борьбе с терроризмом. Когда Лудивина повесила трубку, Марк Таллек сделал глубокий вдох и его замкнутое лицо вдруг осветила вежливая улыбка.

– Мне жаль, что все происходит без соблюдения формальностей, на скорую руку, но этого требует ситуация. Начну сначала: меня зовут Марк.

На этот раз он протянул руку всем следователям, Лудивине – в последнюю очередь.

– Почему ГУВБ интересуется Лораном Браком? – спросила она безо всяких приветствий.

Марк кивнул.

– Отлично, давайте я все объясню. Мы держим его под наблюдением всего несколько месяцев. Брак какое-то время сидел в тюрьме «Френ». Там он обратился в ислам, причем выбрал не привычную, толерантную его версию, но самую радикальную его ветвь. Вы знакомы с этой темой?

Лудивина, а следом за ней Сеньон, покачали головами.

– Если коротко, – продолжил Марк Таллек, – то ваххабиты – это мусульмане-сунниты, фундаменталисты, стремящиеся вернуться к первоначальной версии ислама, к «жесткому» исламу, как мы могли бы сказать с позиции наших, западных представлений о мире. Ваххабиты – по большей части квиетисты, они строги, несгибаемы и, скажем так, архаичны, но при этом совершенно не симпатизируют движениям, проповедующим насилие. Нас же интересуют те, кто заигрывает с политикой. Такие люди могут со временем стать радикальными ваххабитами – революционерами, исламистами или, как мы их называем, террористами. Во французских тюрьмах много ваххабитов, их строгое учение пользуется там большой популярностью. Оно создает рамки, устанавливает правила и предлагает четкое видение мира всем тем, кто ничего подобного никогда не имел. Такой подход структурирует, вселяет в человека уверенность в себе, направляет его. Наша задача – понять, какой именно тип фундаментализма человек впоследствии будет исповедовать. Если мы имеем дело с квиетистами, – а таких большинство, – то обычно мы просто приглядываем за вновь обращенными. Да, эти люди действительно суровы, но они «воспитаны» в ненависти к революционному ваххабизму, который выбирает неверный путь активного действия. А вот если, напротив, заключенный исповедует более политизированный вариант ваххабизма, порой даже исламизм, то мы берем его под пристальное наблюдение. Проблема, понятно, состоит в том, что самые радикальные исламисты обычно в ожидании своего часа скрываются под маской квиетистов.

– Разве фундаментализм у нас вообще не запрещен? – удивился Гильем.

– Не совсем. На первом месте у нас свобода слова и вероисповедания. До тех пор пока слово не становится инструментом для призывов к ненависти или насилию. Насколько мне известно, католики-фундаменталисты, выступающие против абортов и равноправия сексуальных меньшинств, за то, чтобы женщины знали свое место, а люди считались потомками не обезьян, а Адама и Евы, тоже не запрещены. Во Франции примерно пять процентов от всех мест отправления исламского культа считаются имеющими отношение к ваххабизму – а это совсем немного.

– А сколько всего у нас мечетей? От чего отсчитывать эти пять процентов?

– Мечетей, или домов молитвы, во Франции порядка двух с половиной тысяч. Сравните примерно с пятьюдесятью тысячами католических церквей и соборов, и вы сразу поймете, как легко одернуть тех, кто болтает, что устои религии во Франции сильно пошатнулись.

– И при чем же здесь Лоран Брак? – вмешалась Лудивина.

– Классическая тюремная история. Вербовщики от ваххабитов очень хитры. Обычно они отбирают самых уязвимых, одиночек и устраивают своей мишени какие-нибудь неприятности. Когда парень доходит до точки, они приходят к нему, словно добрые самаритяне, берут его под крыло, успокаивают, начинают оберегать, а заодно промывать ему мозги. Постепенно он становится одним из них. Несколько лет в тюрьме длятся вечно, если вы постоянно чувствуете угрозу – и днем, и ночью. Без защитника, без семьи самые слабые не выдерживают. Но братья-ваххабиты оказываются рядом, поддерживают, помогают им стать такими же, как они, обрести силу в религии. Их мишень – парни без внутреннего стержня, часто выросшие без отца, те, кому не на кого равняться, у кого нет ни единого ориентира и представлений о границах дозволенного, кто не видит никакого смысла в жизни. Братья-ваххабиты показывают им, что ислам может дать им все – и путь, по которому им следует идти, и рамки, которые следует соблюдать, – нужно лишь верить и действовать, а все пробелы заполнит религия. Человек принимает ислам, потому что наконец-то чувствует, что живет, что обрел свое место, что весь мир вокруг него четко выстраивается в соответствии с его новой верой. А когда он выходит на свободу, все продолжается! Ему находят работу, а если он не женат, то и жену, и парню кажется, что у него наконец есть семья, есть кодекс поведения и цель в жизни, а государство ничего для него не делало и лишь пыталось сломать. Вот так.

– Как вы вышли на Брака? – спросил Сеньон.

– Сопоставили факты. Его имя было в списке заключенных, которых посещал один известный имам – а мы за ним приглядывали. Правда, Брак был всего лишь рыбкой в океане, так что мы решили пока оставить его в покое. Но три месяца назад мы вышли на человека, который из-за границы вел жесточайшую пропаганду ислама в интернете. Отследив комментарии к его видеороликам, мы вышли на Лорана Брака под псевдонимом. В итоге у нас на руках оказался недавно обращенный мусульманин скорее радикального толка, который ходит к имаму, известному своими не самыми сдержанными высказываниями, и постит одобрительные комментарии к роликам вербовщика-ваххабита, близкого к радикальным исламистам. Для нас это означало, что он перешел на другую сторону. Поэтому мы решили за ним следить.

– Физически? – поинтересовался Гильем.

Марк покачал головой:

– Нет, для этого у нас нет человеческих ресурсов. Дела под грифом S у нас заведены больше чем на двадцать тысяч человек, из них больше половины имеют связи с радикальным исламом. Мы не можем приставить целую команду к каждому подозреваемому, ведь нам от них просто некуда деваться. Для постоянного наблюдения за одним подозреваемым требуется около двадцати человек – вот и считайте. В случае с Лораном Браком мы вели базовое наблюдение: отслеживали его цифровой след, то есть точечно проверяли звонки, поглядывали за его поведением в интернете, проверяли, посещает ли он сайты радикальной направленности, смотрели, что он там пишет, что ему нравится, время от времени вели полевые наблюдения, выясняли, как он связан с другими опасными людьми, составили даже общий портрет его окружения и определили его место среди известной нам части ваххабитской вселенной. (Слишком сильно, да?) В общем, его имя есть у нас в базах данных: если оно выскакивает, мы начинаем беспокоиться, а если все тихо, то просто время от времени проверяем, как у него дела. Это лучшее, на что мы способны, учитывая наши средства.

– То есть вы не знаете, где Брак был в четверг и пятницу на прошлой неделе? – подвела итог Лудивина.

– Я могу проверить его звонки, но вы наверняка уже сами это делаете.

– Опять звонки… – разочарованно выдохнул Гильем.

– Хорошо, значит, Лоран Брак есть в ваших базах, – продолжила Лудивина. – Но как вы так быстро вышли на нас?

– За последние два дня вы связались с кучей людей, вы перерыли все возможные базы, так что, можно сказать, у нас сработал сигнал тревоги. Поэтому я здесь. А теперь я задам главный вопрос: его убили?

– Расследование еще идет, – уклончиво ответила Лудивина, которой никак не удавалось расслабиться в присутствии Марка.

Она ненавидела, когда в ее работу вмешиваются извне, особенно не предупреждая об этом заранее. В таких случаях ей казалось, что за ней самой следят.

Марк Таллек кивнул со скептическим видом.

– Послушайте, меньше всего мне хочется быть балластом, который повесили вам на шею. Давайте начистоту: это ваше расследование, и музыку заказываете вы. Я здесь для того, чтобы с вашей помощью понять, что случилось с Браком. Как только я пойму, что все это никак не связано с работой нашей службы, я исчезну, и вы обо мне больше не услышите. Годится?

– Хотите сказать, это не просто визит вежливости? Вы остаетесь здесь, с нами? – изумился Сеньон.

Таллек обнажил зубы в хищной улыбке.

– И буду рядом днем и ночью, – ответил он. – Я ваш новый любимый коллега.

– Мне с самого утра все твердят про Леваллуа. Там располагается ГУВБ? Если ваше начальство договорилось с моим, я могу лишь подчиниться, – подытожила Лудивина. – С другой стороны, вы и сами заметили, у нас тут тесно, свободного стола нет, так что вам придется самому искать себе рабочее место.

Улыбка Марка Таллека из циничной стала просто приятной.

– Я умею быть незаметным.

Лудивина не была в этом уверена.

Ей не нравилось, когда ее к чему-то принуждали, но еще больше она ненавидела, когда ее считали дурой. Неужели ГУВБ всегда отправляет своих агентов на место событий, как только исчезает один из парней, на которого заведено дело под грифом S? Можно следить за расследованием со стороны, можно требовать подробные отчеты, но Лудивина чувствовала, что тут есть еще что-то, о чем ей не говорят. Спецслужбы, религиозный фанатизм, темные места – поводов для беспокойства было множество.

Это дело пахло все хуже.

12

Гул машин стихал по мере того, как Лудивина уходила все дальше и дальше в глубь парка Бют-Шомон. Первые осенние холода добрались до столицы, расцветив деревья в парке коричневыми и оранжевыми тонами. На пути Лудивине встречались в основном женщины – одинокие или гулявшие небольшими группками, они толкали перед собой детские коляски. Еще ей попалась на глаза пара бегунов или кучка молодежи. В этот понедельник, ранним ноябрьским вечером, парк казался островком дикой природы, дрейфующим посреди океана цивилизации, от серых фасадов которой Лудивина с каждым шагом удалялась.

Значит, обращение в ислам не было красивым фасадом, призванным создать образ, который отводил бы от Брака любые подозрения и позволил бы ему вернуться к преступной деятельности. Весьма содержательный рассказ Марка Таллека убедил Лудивину, у нее не было причин не верить этому объяснению.

«Сотрудник ГУВБ, – проворчала она про себя. – С кем только не приходится сталкиваться на работе… Но надо сосредоточиться на главном».

Если Брак – исламский фундаменталист, как связано его убийство и наркотики? Она не слишком четко представляла себе, что могут, а чего не могут делать радикальные исламисты, но продажа наркотиков явно не входила в список добродетелей прилежного мусульманина. Может, он пытался бороться с наркотиками в своем районе? Или его старые знакомые не забыли о его криминальном прошлом? Могло быть как угодно, так что Лудивина очень надеялась на данные, которые должен был собрать Ив. Если у Бригады по борьбе с наркотиками нет никаких сведений о Браке, она точно ничего не сумеет найти сама, это слишком закрытая среда.

Оставался вариант с терроризмом. ГУВБ не просто так лезло в это дело. Их почему-то интересовал Брак, но Лудивина мало что в этом понимала, помимо того, что деньги и наркотики часто используют для финансирования самых разных вещей, в том числе и деятельности религиозных экстремистов.

Она так и не додумалась ни до чего нового.

За листвой проглянули резкие контуры скал, показался небольшой храм, стоящий на самом верху каменистого пика на островке Бельведер. Лудивина уже давным-давно не заходила в глубь парка: перед открывшимся видом она остановилась как вкопанная. Трудно было поверить, что это все еще Париж. Эти склоны, метров на тридцать возвышающиеся над водой, покрытые растительностью, увенчанные беседкой из белого камня, похожей на крошечный римский храм, который забросило сюда по воле или по ошибке истории, и подвесной мост, ведущий на остров, – все здесь казалось сошедшим со страниц волшебной сказки.

Странное место для встречи, можно сказать романтичное…

– Вам нравится?

Марк Таллек появился откуда-то из-за спины Лудивины.

– Честно говоря, я здесь почти не бываю. А зря.

Марк протянул ей сэндвич, сам развернул другой.

– Спасибо, – сказала она. – Почему вы хотели встретиться здесь?

– Думал познакомиться с вами на нейтральной территории.

– Не обижайтесь, но вы сами сказали, что исчезнете, как только выясните, как погиб Брак. Я собираюсь раскрыть это дело месяца за три, поэтому знакомиться…

Марк Таллек молча смотрел на нее, жуя бутерброд. Он был гораздо выше Лудивины, и она вдруг ощутила себя совсем маленькой – непривычное для нее чувство. В пристальном взгляде этого человека, в его позе было нечто смущавшее ее.

– Давайте пройдемся, – чуть ли не приказал он, поворачивая к одной из дорожек.

Лудивина вдруг осознала, что с тех пор, как он появился в ее кабинете, она только и делала, что ставила его на место. Она точно не гордилась тем, что так себя вела. Она решила показать себя откровенной:

– Извините, если я не кажусь вам дружелюбной, но все дело в том, что… вы явились без предупреждения, вас нам навязали, а мы так обычно не работаем.

– Я все понимаю. Это никому не нравится. Я сделаю все для того, чтобы мое присутствие вам не мешало.

– Будете просто наблюдать?

Таллек качнул головой.

– Скажем так… я буду выполнять все ваши указания, но, если потребуется, позволю себе брать дело в свои руки.

– А я думала, это я заказываю музыку.

– Именно так, за исключением деликатных ситуаций, относящихся к моей компетенции.

– Не обижайтесь, но я не уверена, что мое начальство это позволит.

– Не обижайтесь, лейтенант, но ГУНЖ и Леваллуа уже обо всем договорились. Это исключительный случай, временное сотрудничество в интересах всего государства. Кстати, «сотрудничество» означает, что в нем активно участвуют обе стороны.

Лудивина откусила три куска сэндвича подряд, пытаясь скрыть охватившее ее раздражение. Спустя пару минут Таллек прервал воцарившееся молчание:

– Я читал ваш послужной список. Впечатляет.

– Везет вам. А я о вас вообще ничего не знаю. Таллек – ваша настоящая фамилия?

– Почему вы спрашиваете? Конечно, это…

– Вы из спецслужб, вот почему.

Он коротко и сухо рассмеялся.

– Не стоит верить всему, что показывают в фильмах. Меня и правда зовут Марк Таллек, я немного старше вас, разведен, детей нет, родился в Ренне, магистр права. Я поступил на службу в полицию, был офицером, а затем попал в ГУВБ, где занимаюсь в основном делами радикалов, как вы наверняка уже поняли. Иными словами, классическая биография. Ничего особенного. Теперь вы имеете некоторое представление о том, кто я такой.

– Если только все это правда…

Таллек замер.

– Прошу вас, давайте не будем вот так начинать, – нервно бросил он. – Все, что я вам когда-либо скажу, – правда. Все и всегда. Я скорее умолчу о чем-то, чем совру вам. Полагаю, о чем-то умолчать придется, но это случится либо в интересах той и другой стороны, либо потому, что у меня не будет выбора. Но я всегда буду с вами честен. Я вам не враг.

Лудивина долго изучала его лицо. Затем медленно кивнула:

– Хорошо. Я обещала себе, что больше не буду строить с мужчинами отношений, основанных на неискренности. Наверное, это относится и к вам.

Таллек усмехнулся:

– А вы прямолинейны.

Они пошли дальше.

– Что еще у нас на повестке дня? – осведомилась Лудивина.

– Вы ведете дело, вы и скажите.

– Я хотела собрать данные об окружении Лорана Брака и его жены. Сможете нам помочь? У вас уже есть все данные; я полагаю, что в ГУВБ имеется весьма полная и уникальная база данных…

Таллек быстро покачал головой:

– Нет. В лучшем случае я могу подтвердить полученные вами сведения. Если я что-то знаю, то могу задать вам верное направление, чтобы вы сэкономили время. Но вы не получите доступ к СОВе, она работает только на нас.

– К сове?

– К нашей базе данных. «Сбор и обработка внутренних данных для обеспечения безопасности территории и соблюдения интересов государства».

– Ясно, – сказала Лудивина, смиряясь с разочарованием. – Я говорила с прокурором, он будет следить за ходом расследования по телефону.

– Но ведь дело не возьмет прокуратура по борьбе с терроризмом? Хотя бы с этим мы определились?

Лудивину смутило, как пылко Таллек задал ей этот неожиданный вопрос.

– Э-э, нет, на данный момент ни о чем подобном речи не было. У вас с ними какие-то проблемы?

– Вовсе нет. Мне бы хотелось, чтобы это дело оставалось в тени, по меньшей мере пока нет никаких поводов для волнения. Мне проще работать, если у меня развязаны руки.

Лудивина не слишком поняла, что именно он имеет в виду, и решила просто продолжить:

– Прокурор не хочет, чтобы мы проверяли все образцы ДНК, собранные вокруг тела, на это нет денег. В особенности если жертва – какой-то нарик, а он, похоже, думает именно так. Он разрешит мне сделать несколько анализов, если я докажу, что это необходимо, но раз уж я могу разыграть всего пару джокеров, мне нельзя ошибиться, так что лучше подождать. Как только первичное расследование завершится, дело перейдет к судье, который решит, что мы будем, а что не будем делать, но это случится только через пару недель. Запустить всю процедуру – тоже небыстрое дело. Но мы не станем сидеть сложа руки. Мы сосредоточимся на телефонных разговорах Браков. Я попросила также узнать, есть ли камеры наблюдения в зоне, где было обнаружено тело или хотя бы вблизи от спуска к путям, но вряд ли что-то найдется. Не знаю, как там у вас все работает, но если бы вы могли намекнуть нашему прокурору, что мы бы не отказались от дополнительного финансирования…

– Кажется, мы друг друга не поняли: для прокурора это дело ваше, я не буду в него лезть.

Лудивина вытаращила глаза.

– То есть? С точки зрения закона…

– Если будет повод, прокурор со мной встретится, но ГУВБ работает совсем не так, как вы. Я связываюсь с судом, обращаясь за помощью, только когда нахожу что-то дельное, потому что моя деятельность хранится в полнейшей тайне. Пока я сам не решаю, что пора привлечь к делу органы правосудия, я работаю сам по себе, в своем уголке, безо всякой связи с судом. Я действую тихо – это быстрее и эффективнее. Отчитываюсь только перед непосредственным начальством. Вот почему мне хотелось бы, чтобы прокурор не узнал о моем присутствии, если только в этом не будет крайней необходимости, – потому что, как только я официально окажусь в этом деле, все сильно усложнится. Поймите, мы в ГУВБ обычно действуем самостоятельно и ни о чем не сообщаем судам до тех пор, пока нам не потребуется от них ордер на арест: тогда колеса судебной системы начинают вращаться и вся наша тайная деятельность выходит на поверхность. С этого момента дело больше не лежит в нашей компетенции, им начинает заниматься юстиция, а мы исчезаем.

Лудивина медленно кивнула, словно пытаясь осознать, что именно все это значит для нее.

– Ясно. Но я-то должна отчитываться о своей деятельности перед судом согласно четким инструкциям, так что не ждите, что я стану их нарушать.

– Естественно.

Они доели свой обед и еще немного прошлись по этому небольшому лесу, устроенному на востоке французской столицы, поднялись на мост над глубокой расселиной, по дну которой шла старая, давно заброшенная железная дорога, заросшая высокой травой и плющом. Марк облокотился на парапет. Лудивина поняла, что под ними Малая кольцевая железная дорога, не работающая примерно с 1930-х годов. Ей стало ясно, что Таллек с самого начала знал, куда ее приведет.

– Притворитесь, что мы пара.

– Простите?

– Подойдите ко мне. Никаких нежностей, не беспокойтесь, они как раз выглядят гораздо подозрительнее.

Лудивина сдержанно, но с явным любопытством взглянула на Марка и, приблизившись к ограде, облокотилась на нее совсем рядом с ним.

– Вы с самого начала знали, что приведете меня сюда. Что же я должна увидеть? – тихо спросила она.

– Мы пришли чуть раньше, но ждать уже недолго.

Лудивина поняла, что все произойдет на железнодорожных путях, и принялась разглядывать их, не желая ничего пропустить. Место напоминало то, где был обнаружен труп Лорана Брака, но здесь природа сумела многое отвоевать у человека. Давно заброшенная железная дорога, туннель, прохожие оказываются тут редко. Да, место очень похожее.

Вдруг прямо у них под ногами из-под моста вышел человек в серой толстовке. Он прошел вдоль стены и остановился у входа в туннель, откуда появились еще три человека в спортивных костюмах. Капюшоны скрывали большую часть их лиц, но Лудивина сразу заметила, что на вид им всем не больше тридцати лет. Еще двое пролезли через дыру в ограде парка, спустились по склону к самой железной дороге и присоединились к товарищам. Они что-то обсудили, а затем встали в круг и принялись разминаться.

– Кто они? – осведомилась Лудивина.

– Местная молодежь.

– В этом я не сомневаюсь. Но что они здесь делают?

– Готовятся. Все они у нас под наблюдением. Все выступают за возвращение к древнему исламу, с применением принципов шариата. Они считают, что Исламское государство – это их угнетенные братья. Почти все хотели бы к ним присоединиться. Возможно, если у них получится, они так и сделают.

– И они все на свободе?

– Они следят за тем, что говорят на публике. К тому же пока нам нечего им предъявить, а встречаться с друзьями в парке и вшестером заниматься спортом никому не воспрещается.

– Разве поддержка Исламского государства – недостаточная причина для ареста?

– За прошедшие годы было раскрыто несколько аналогичных ячеек, через них прошли некоторые известные террористы. Но эти парни учатся на ошибках своих предшественников. Они тщательно следят за тем, что говорят в интернете, не слишком рьяно проповедуют на улицах, почти ничего не пишут друг другу в эсэмэс. Иными словами, они знают, что мы где-то поблизости… Да, кстати…

Тот, кто казался лидером группы, темнокожий парень ростом под метр девяносто, обернулся и пристально взглянул на стоящую на мосту пару. Марк Таллек тут же обнял Лудивину за плечи и поцеловал ее в лоб.

– Ничего личного, – прошептал он, – я лишь придаю правдоподобности нашему прикрытию.

– Правдоподобности маловато, – ответила Лудивина, широко, напоказ улыбнулась ему и поцеловала прямо в губы.

Когда Лудивина оторвалась от его губ, лицо Марка Таллека не выражало ровным счетом ничего, но по его глазам она поняла, что он удивлен, даже растерян, и обрадовалась, что ей удалось хоть в чем-то, хоть на время взять над ним верх. «В этой игре у каждого свое оружие, – с вызовом подумала она, – и ты, дружок, не знаешь, с кем связался». Она была не из тех, кто легко сдается, даже наоборот, – особенно если при этом ей удавалось сполна себя показать. Лудивину Ванкер нелегко было впечатлить, она умела продемонстрировать собственное превосходство.

Высокий темнокожий парень продолжил тренировку: шестеро молодых людей разбились на пары и принялись отрабатывать элементы рукопашного боя. Захваты, удары кулаками и ногами, более ожесточенные приемы вроде серии ударов по предплечьям или по голеням, и так далее.

– Не могу представить себе, что вы знаете, кто они такие, что замышляют, и не делаете ничего, чтобы их задержать, – выдохнула Лудивина, глядя на этих решительно настроенных парней.

– У нас на них почти ничего нет. За что нам их сажать? За чересчур пылкую коллективную веру? Я уже сказал вам, эти ребята куда осторожнее своих предшественников. Мы вычислили их, потому что они посещают находящиеся под наблюдением места отправления культа, потому что вот так вот вместе тренируются. От наших источников мы знаем, что некоторые из них хотели бы уехать в Сирию и бороться там вместе с братьями. Но этого слишком мало, у нас нет никаких реальных доказательств.

– А если завтра двое из них перережут полквартала во имя собственных убеждений?

Марк скривился.

– Такой риск есть… Но не забывайте, мы защищаем демократию. Мы живем в свободной стране, где каждый имеет право отстаивать собственные религиозные убеждения, в том числе и радикальные, до тех пор пока не начнет непосредственно призывать к насилию. Нет, все-таки почему мы должны сажать в тюрьму этих парней, но оставлять на свободе тех, кто проповедует самое радикальное христианство? Тех, кто хочет запретить противозачаточные таблетки, аборты, выступает против гей-браков, тех, кто чуть что кричит, что готов ехать в Сирию и бороться против Исламского государства… Радикалами могут быть сторонники всех религий. Мы живем в демократической стране и имеем право на собственные убеждения до тех пор, пока не начинаем призывать к ненависти и насилию.

– Обстоятельства таковы, что у нас есть все основания опасаться этих шестерых бойцов.

– Вот почему мы приглядываем за ними, как можем, пусть даже и не идеально – денег-то нет. Если мы арестуем их превентивно, будьте уверены, от этого станет только хуже: эти шестеро станут во все горло вопить про диктатуру, притеснение религии, про то, что они ничего не сделали, что их изолировали от общества за одни лишь религиозные убеждения, и в силу отсутствия у нас действительно веских улик они даже будут не совсем не правы. Сами подумайте, какое влияние подобные события могут оказать на маргинальных представителей молодежи: это наверняка толкнет их к радикализму… В умелых руках подобная ситуация позволит привлечь раз в десять больше сторонников, чем мы видим сейчас перед собой. Мудрые вербовщики будут использовать ее, чтобы доказать, что Франция – насквозь прогнившая страна, враждебно настроенная по отношению к исламу, бросающая в тюрьму мусульман, ближе всех подошедших к пути, который завещал Пророк, и так далее… Нет уж, поверьте мне, если мы выберем самое простое решение, то, скорее всего, крупно проиграем.

– И значит, пусть они гуляют на свободе, а вы просто будете за ними присматривать?

Таллек пожал плечами.

– Мы делаем все, что в наших силах. Никто не говорит, что у демократии нет своих проблем и недостатков. И наши нынешние враги ловко их используют. Но я хочу кое-что прояснить. Здесь их шестеро. Вполне вероятно, что трое или четверо из этих паршивцев нашли в религии духовное убежище, семью, – но она не изменила их радикально и они никогда не станут реальной угрозой. Возможно даже, они, наоборот, никогда не обратятся к преступности, и в конечном итоге общество от этого только выиграет. Но для нас важно понять, кто среди них настоящий радикал. Кто готов – или скоро будет готов – перейти от слов к действию. А если мы посадим всех шестерых, то своими руками создадим банду из шести радикалов.

– Хорошо, а при чем тут Лоран Брак?

– Это вы мне скажите. Связана ли его смерть со всем этим? С его знакомыми из криминального мира?

– А если да, то кем он был? – тут же продолжила Лудивина. – Пусть и паршивой, но все же безобидной овцой или безжалостным волком?

Марк Таллек живо повернулся к ней.

– Вы все верно поняли. Я хочу знать, не стояла ли за ним какая-то сеть и не скрывается ли за его смертью что-то куда более масштабное.

Бойцы под мостом закончили тренировку, обменялись рукопожатиями и опустились на колени, чтобы помолиться.

13

За три дня рабочая группа в составе Гильема, Сеньона и Лудивины сумела «собрать окружение» Лорана Брака: составить разветвленную схему людей, с которыми погибший и его семья более или менее регулярно контактировали, и в общих чертах разобраться, что это были за отношения в каждом конкретном случае. Созданная за столь короткое время схема была поверхностной, неполной и, вполне возможно, содержала ошибки, но нужна была хоть какая-то отправная точка.

К большому сожалению Лудивины, Бригада по борьбе с наркотиками не обнаружил ничего, связанного с Браком или его близкими: никто из бригады также ничего не знал о жертве.

АКБ, обрабатывавшая зону, где было обнаружено тело, тоже ничем не смогла помочь: в окрестностях не оказалось ни единой камеры наблюдения. В свою очередь, Сеньон проанализировал доходы Брака по зарплатным ведомостям, которые предоставила компания, где тот работал, и пришел к выводу, что эти доходы вполне соответствовали скромному образу жизни семьи.

Наиболее удобным средством для того, чтобы составить общее представление о круге общения жертвы, как всегда, была проверка телефонных разговоров. Все номера внесли в программу Analyst Notebook, которую Гильем использовал для сопоставления сотен, а порой и тысяч разных элементов, всплывавших в ходе расследования каждого дела. В программу можно было внести все: имена, телефоны, номера машин, так что получалась целая база данных по конкретному расследованию. Если между какими-то двумя элементами в базе имелось хоть какое-то сходство, программа сразу же об этом сообщала – а человек такое сходство мог и пропустить, особенно когда речь шла о десятках тысяч цифр, к примеру о телефонных номерах, по которым несколько подозреваемых звонили на протяжении многих месяцев.

Анализ входящих и исходящих звонков Лорана Брака, их геолокации, а также его трудового графика, предоставленного работодателем, позволил составить более точное представление о том, каким он был человеком. Явно работящим. Пунктуальным и уважающим других людей. Большинство его сообщений были адресованы жене, начальнику и клиентам. В целом из его телефонных разговоров и эсэмэс не удалось извлечь почти ничего интересного. Всего пара звонков абонентам, которых жандармы сочли его друзьями, – получалось, что друзей у него было совсем немного. Не нашлось и никаких подтверждений того, что он бывал хоть где-то помимо работы и дома.

Тогда Лудивина предположила, что он мог иметь второй, незарегистрированный телефонный номер, работающий по карточкам предоплаты. Был всего один способ проверить эту гипотезу: провести полный обыск в доме Брака, рискуя окончательно восстановить против себя вдову и привлечь внимание всех, кто мог тайно наблюдать за квартирой. Лудивине не хотелось идти на такие меры, особенно ввиду того, что они вряд ли могли что-то там найти.

– Давайте я проверю, не было ли у наших служб ловца IMSI в том районе, вдруг что обнаружится, – предложил Марк Таллек.

– Ловца чего? – переспросил Сеньон.

– Это система, которую устанавливают в машине и которая работает как обычный ретранслятор, собирая все данные с мобильных телефонов в районе, где находится. Удобно, если нужно взять след подозреваемого, у которого есть зарегистрированный телефон, или если нужно следить за ним в режиме реального времени. К тому же если сопоставить данные, полученные системой, можно собрать разную дополнительную информацию – например, об использовании предоплаченного телефона, официально не зарегистрированного на имя подозреваемого.

Но после проверки Марк Таллек сообщил, что в районе, где жил Брак, не работало ни одной подобной системы.

Лудивина не получила разрешения на анализ всех образцов ДНК, собранных на месте преступления, но кое-чего ей все же удалось добиться: телефон вдовы поставили на прослушку. Национальная платформа перехвата данных в судебных целях занималась централизацией всех запросов на прослушивание, а затем выступала в качестве посредника между телефонными операторами и следователями. В полиции и жандармерии НППД чаще всего вызывала насмешку – но порой и тревогу. С момента создания платформы в ней то и дело возникали сбои, но всех беспокоило даже не это: многие недоумевали, почему прослушиванием телефонных разговоров граждан Франции не руководит и не занимается непосредственно судебная администрация? Почему в центре всей системы прослушивания стоит частная компания «Талес», один из крупнейших в стране поставщиков оружия?

К счастью, на этот раз система сработала как надо: чтобы прослушивать звонки и перехватывать эсэмэс в реальном времени, с компьютера, достаточно было подключиться к системе по полицейскому удостоверению. Правда, Лудивине быстро пришлось признать, что прослушка ничего им не даст. Малика Брак много говорила по телефону со своей семьей. Она не понимала, почему Лоран умер. Кроме того, она звонила нескольким мужчинам из своего квартала, задавала вопросы, просила, чтобы они помогли ей во всем разобраться, но никто не знал, что ей сказать, кроме того, что такова была воля Аллаха и что эту волю следует уважать. Большинство собеседников Малики посещали мечеть, в которую ходил Лоран Брак, – особо ничем не примечательное место. И Брак, и его жена явно были очень религиозны, и ничто не указывало на их связь с оборотом наркотиков.

Полицейские легко восстановили все перемещения Малики в день, когда был обнаружен труп, и решили, что она никак не связана со смертью мужа.

В среду пришел полный отчет о вскрытии. Анализ на содержание наркотических веществ отрицательный, в организме – никаких следов наркотиков. Зато выводы, касающиеся непосредственно тела, представляли куда больший интерес. Явные следы пут на запястьях и щиколотках, обширные кровоподтеки на этих же участках тела не оставляли никаких сомнений: жертву связали еще при жизни. Смерть наступила днем или даже поздним утром.

Труп обнаружили в одиннадцать вечера, после того как по нему проехал поезд: значит, его где-то довольно долго держали. Машинисты других поездов, шедших по тому же маршруту в течение дня и вечером, не видели возле путей никого и ничего подозрительного. Но что убийца – или убийцы – все это время делали с трупом? Почему сразу же не избавились от него? К тому же и само место, где оставили труп, было необычным. Лудивина чувствовала, что эти детали очень важны.

В отчете о вскрытии также говорилось, что на ногти жертвы были наклеены фрагменты чужих ногтей, возможно принадлежавших нескольким людям, поскольку все они выглядели совершенно по-разному, имели разную длину, а некоторые вдобавок были покрыты лаком. Лудивина обвела эти слова красным и подписала рядом крупными буквами: «ДНК?» – хотя и сомневалась, что по столь небольшим фрагментам, к тому же, возможно, отмытым, можно составить хоть чей-то генетический профиль.

Помимо этого, судмедэксперт обнаружил на голове у трупа несколько отрезанных прядей. Простого сравнения под микроскопом оказалось достаточно для того, чтобы, подтвердить: эти волосы не принадлежали жертве. Волосы были разного типа, но схожих оттенков. Судмедэксперт выявил не менее шести разных типов волос, полученных от шести разных людей, но ни единой волосяной луковицы, а без них об анализе ДНК не могло быть и речи.

Труп разлетелся на куски, когда по нему проехал поезд, однако некоторые фрагменты почти не сдвинулись с места, а их чистота и сильный запах хлорки заставляли предположить, что перед тем, как оставить труп на рельсах, его полностью продезинфицировали.

Смерть наступила от асфиксии в результате удушения при помощи нескольких тонких и длинных предметов, которые затягивали так сильно, что они глубоко, до крови, врезались в кожу. Судмедэксперт упомянул «нечто напоминающее зажимной хомут»: хомутов, судя по всему, было три, их расположили вплотную друг к другу, а позднее разрезали инструментом, напоминающим ножницы. Все это удалось понять по следам на теле.

Конец отчета о вскрытии.

Снимки фрагментов трупа, сделанные на месте преступления. Грамотно распределенные пятна чернил на белой бумаге, небольшая стопка, скрепленная за уголок. Лудивина видела кровь на коже. Движения и эмоции. Растерянность… смятение… ужас… Но еще и другое: возбуждение. Контроль. Выброс адреналина. Превосходство. Эмоциональную разрядку. Структуру. Навязчивую идею.

Извращение.

Вот что Лудивина думала об этом месте преступления.

Ни в чем не было логики, ничто не имело смысла. Сочетание невероятной неумолимости и необъяснимых прихотей воображения.

Чем больше Лудивина обдумывала убийство Лорана Брака, тем сильнее чувствовала, что в нем присутствует какой-то жуткий ритуал. Не инсценировка, призванная одурачить следователей, но скорее акт, продиктованный личными нуждами. Интимная связь с телом. Это привело Лудивину к мысли, что убийца был один. Невозможно так полноправно распоряжаться мертвым телом, дать такую свободу собственному воображению, если рядом находятся другие люди.

Трое жандармов сидели за крошечным столиком кафе на площади Порт-де-Баньоле в компании Марка Таллека, не вынимавшего рук из карманов зеленой парки. В кабинете было слишком тесно, Лудивине хотелось проветриться: вот почему она организовала эту встречу за стенами казармы.

– Дело не связано с наркотиками, – подытожила она, изложив все, что им удалось узнать.

– Почему вы так считаете? – спросил Марк.

– Не сходится. Это преступление совершил больной человек, а не дилер.

– Продолжайте…

Лудивина поставила локти на стол и наклонилась к троим мужчинам:

– Убийца с полдня продержал у себя труп и лишь потом положил его на рельсы.

– Потому что не хотел, чтобы его заметили средь бела дня, – прервал ее Сеньон. – Он дожидался темноты.

Лудивина подняла большой палец.

– Вполне возможно, вот только за эти полдня он наклеил Лорану Браку куски ногтей, которые неизвестно где взял, и впутал ему в волосы пряди волос других людей.

– Других жертв? – уточнил Сеньон, слишком хорошо знакомый с жуткими делами, которые расследовал парижский ОР.

– Надеюсь, что нет! Судмедэксперт считает, что эти пряди очень ровно срезаны ножницами: их могли подобрать в парикмахерской.

– То есть наш убийца роется в помойках при парикмахерских и маникюрных салонах, – без тени улыбки пошутил Сеньон.

– Раз уж мы говорим о ногтях, не нашли ли чего-нибудь под настоящими ногтями жертвы? – спросил Гильем.

– Нет, – ответила Лудивина, – судмедэксперт выразился ясно: грязь из-под ногтей тщательно вычистили, а тело полностью вымыли с хлоркой. Мы имеем дело с преступником, помешанным на деталях. Он обо всем подумал.

Сеньон, хорошо знавший коллегу, испытующе взглянул на нее:

– У тебя явно есть какая-то версия.

Лудивина медленно кивнула.

– Место преступления, – проговорила она, – имеет значение. Убийца выбрал это место, потому что там безлюдно: он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как он выбрасывает труп, но при этом хотел, чтобы труп обнаружили. Ему важно, чтобы его действия не остались незамеченными. Железнодорожное полотно усыпано самым разным мусором, который пассажиры выбрасывают в окна и который потом разносится ветром… это помойка, настоящая свалка, там слишком много потенциальных улик, и преступник это знает. У него есть проблема: он помешан на уликах, в том числе и на следах ДНК.

– Вы поняли это, лишь осмотрев место преступления и прочтя отчет о вскрытии? – удивился Марк Таллек.

– Это не примитивное преступление. Преступник – сложный человек с тонко организованной психикой: именно поэтому он и убивает. Его преступление говорит за него. Если дилер не хотел оставлять на теле жертвы следы своей ДНК, он точно не стал бы мыть труп с хлоркой, скорее он попросту сжег бы труп – это гораздо проще и эффективнее. Но он полностью вымыл тело, а затем его одел. Одно это уже ненормально. А еще эти ногти, волосы… К тому же он тщательно продумал, как избавиться от трупа. Говорю вам, он хочет, чтобы о его преступлении говорили. Дилер действовал бы гораздо быстрее и гораздо скромнее. Он не стал бы возиться и так обставлять убийство конкурента или стукача. Это просто не имеет никакого смысла.

– Тогда почему там было столько товара? – спросил Таллек.

– У меня есть только одно объяснение: преступник хотел сбить нас со следа. Товара и правда слишком много. Убийца хотел, чтобы мы думали, что дело в наркотиках.

– Но ты же считаешь, что он хочет, чтобы мы знали о его преступлении. Тогда зачем направлять нас по ложному следу? Совсем не логично! – возразил Сеньон.

Лудивина откинулась на спинку стула:

– Да, кое-что от меня пока ускользает…

Марк Таллек залпом выпил свой кофе и внимательно посмотрел на руководительницу группы.

– По-вашему получается, что это преступление совершил извращенец. Лоран Брак оказался не в том месте не в то время, и все.

– Все это нужно еще проверить, но мне кажется, да. Правда, это не означает, что он не был знаком с убийцей…

Марк Таллек со вздохом провел пальцем по краю чашки.

– Что ж, значит, я не слишком долго буду вам надоедать.

У Гильема зазвонил телефон. Он встал и отошел, чтобы ответить. Разговор был коротким, и Гильем тут же вернулся к коллегам:

– Это был Ив. Я попросил его помочь разобраться с абонентами из детализации звонков нашей жертвы – на случай если кто-то из них связан с продажей наркотиков.

– И? – чересчур громко спросила Лудивина.

– Он опознал одно имя. Последний, кому позвонил Лоран Брак, был дилер…

14

Мелкий дождь неплотной завесой скрывал город за окнами казармы, словно стараясь отгородить от внешнего мира этот оплот изучения насилия, поисков горькой правды.

Лудивина склонилась над экраном компьютера. Она читала файл АСИОП о дилере, которому Лоран Брак звонил перед смертью. Этот дилер был отчаянным человеком. Он вырос на токсичной почве, пропитанной ненавистью и пристрастием к наркотикам. По словам Ива, который пообщался с полицейскими из округа, где жил дилер, того подозревали в том, что он держит в кулаке свой городок в департаменте Сена-Сен-Дени. Он и сам употреблял наркотики, успел засветиться как стремщик, посредник, дилер, его привлекали к суду за оскорбления личности, нападения, незаконное владение оружием: у этого человека уже имелись все знаки отличия, в будущем способные принести ему чин генерала, которого похоронят со всеми почестями и будут помнить как того, кто отдал все без исключения ради своей войны.

Ив рассеянно поглаживал свои черные усы.

– За ним никто не следит, – признался он. – Я не знаю, где он был в пятницу вечером, и коллеги, с которыми я успел поговорить, тоже не знают. Мы можем запросить отчеты о геолокации его мобильного, чтобы получить хоть какое-то представление о его перемещениях, – но такой человек не пошел бы на дело с телефоном в кармане. Тем более свой личный, зарегистрированный на него телефон. Он же не идиот.

– Может, он заказал убийство? – предположил Сеньон.

Ив кивнул.

– Имени дилера нет в НКПН[14], это нам на руку, – удовлетворенно заметил он.

– Почему? – удивленно спросил Марк Таллек.

– Если имя подозреваемого внесено в НКПН, мы не имеем права продолжать работу над делом, не связавшись с органом, который его туда внес, – чтобы не помешать работе, которую они уже ведут. А наши друзья полицейские страшно любят вносить туда всех, с кем работают, – чтобы их защитить. Порой это совершенно парализует всю нашу работу.

– Получается, мы вернулись к наркотикам, – подвел итог Гильем и взглянул на Лудивину.

– Они еще когда-нибудь общались? – спросила она, не отрываясь от чтения.

Гильем пощелкал клавишами, покачал головой.

– Нет, тогда они разговаривали в первый и последний раз, по крайней мере по этим телефонам.

– Проверим звонки дилера, – решила Лудивина. – Просмотрим все его контакты. Если у Брака был предоплаченный телефон, он рано или поздно там всплывет.

– Погоди-ка, – вмешался Гильем. – Я сперва не обратил внимание: звонок был очень коротким. Всего три секунды.

– Ошибся номером? – неуверенно предположил Сеньон.

Лудивина выпрямилась:

– Брак ошибся номером и позвонил дилеру, который живет примерно в пятнадцати километрах от его дома, а потом на месте преступления мы обнаружили гору наркотиков? Нет, так не бывает. А дилер потом не перезвонил?

– У меня нет такой информации. Надо проверить его телефон, понять, связывался ли он с кем-то сразу после звонка Брака. Может, он вообще никому не звонил…

– Гильем, займешься этим? Найди мне все телефоны, хоть как-то связанные с этим парнем, в том числе номера всех его родственников. Он осторожен и явно не пользуется собственным телефоном, когда ведет дела. Тщательно все проверь.

Молодой жандарм нахмурил брови, представив себе масштабы задачи.

– Ив, – взмолился он, – скажи, что у вас на него что-то есть, что вы хотя бы сузили круг его контактов!..

– Сочувствую, старик. Но мы тебе поможем. Если получится убить одним выстрелом двух зайцев…

Лудивина, устроившись поудобнее в своем кресле, переводила взгляд с одного коллеги на другого. Марк Таллек сидел на краю рабочего стола Гильема и внимательно слушал, как тот обсуждает с Ивом план действий.

Накануне Лудивину вызвал к себе полковник Жиан: он хотел повторить ей лично, что сотрудничество между ГУВБ и жандармерией – дело исключительное, что оно должно развиваться в интересах обеих сторон и он надеется, что это сотрудничество окажется кратким, но плодотворным. Жиан руководил крупным отделом и не любил показывать свои эмоции: это был решительный, умный офицер, способный тонко анализировать ситуацию. Он знал, что его люди ходят по тонкой грани и что присутствие ГУВБ, на котором настояло его собственное начальство, им непривычно. С учетом общей атмосферы тревоги, воцарившейся в стране из-за террористических актов, такое сотрудничество не предвещало ничего хорошего. Но если речь шла, к примеру, о предотвращении теракта, жандармерия должна была сделать все от нее зависящее, пусть даже ГУВБ и не собиралось раскрывать какие-либо факты, связанные с этим делом. Одно то, что ГУВБ не попыталось забрать дело себе, согласилось сотрудничать с ОР, уже казалось странным. Жиан, как и Лудивина, видел в этом знак того, что само ГУВБ не знает наверняка, имеет ли убийство отношение к их службам, и потому перестраховывается. Хотя полковник и был как всегда сдержан, Лудивина заметила, что чувствует он себя не в своей тарелке.

«Обеспечьте всестороннее сотрудничество, – приказал он. – Но все же не забывайте, что обозначенные судом рамки, под которые подпадает ваше расследование, отличны от рамок, в которых работает Таллек. Не делайте ничего, что могло бы поставить вас в сложную ситуацию, ясно, Ванкер?» Лудивина кивнула – хотя обычно она шла напролом, действовала в интересах правды и пострадавших, не слишком соблюдая предписанные законом формальности. Но в этот раз она была согласна с полковником. Спецслужбы в целом пользовались не слишком хорошей репутацией, и если в какой-то момент им потребуется козел отпущения, то в его роли – тут Лудивина не строила никаких иллюзий – окажется вовсе не Марк Таллек, а она.

От этих мыслей ее отвлек завибрировавший в кармане телефон. Она с изумлением обнаружила два пропущенных вызова и отправила сообщение, чтобы узнать, срочное ли дело. Ответ пришел сразу же, и она вскочила.

– Я еду в Нантер, – объявила она. – Меня хочет видеть Филипп Николя, говорит, у него, возможно, есть кое-что для меня.

– Что-то связанное с делом? – уточнил Марк.

– Посмотрим. Филипп Николя – координатор криминалистических операций, я с ним часто работаю. Скажем так, он обеспечивает связь между нами и всеми научными аспектами расследования. А это очень широкий круг обязанностей.

– И очень широкое эго, – пошутил Сеньон, но тут же пояснил: – Правда, на фоне того, что он для нас иногда узнает, все меркнет.

– Я поеду с вами, – заявил Марк тоном, не предполагающим возражений.

Выйдя из казармы, Лудивина подвела своего напарника к ближайшей парковке и указала на «Ауди ТТ РС»:

– Я поведу.

Марк Таллек восхищенно присвистнул.

– Ну и ну! У ОР, похоже, есть деньги!

– Это конфискованная машина. Некоторые бонусы выдают натурой.

– Вам нравятся гоночные машины?

– Однажды я оказалась за рулем спортивной машины – случайно, в ходе большого расследования. И как только представилась подходящая возможность, потратила часть сбережений на подержанный «Порше Бокстер».

– А другую часть – на покупку дома, – продолжил за нее Марк Таллек, пристегиваясь.

Лудивина повернулась к нему.

– Это тоже было в вашем досье на меня? – сухо спросила она. – Вы и правда обязаны так глубоко залезать в чужую личную жизнь?

Таллек выдержал ее ледяной взгляд.

– Не принимайте близко к сердцу. Я должен знать, с кем имею дело. На вас могут быть использованы рычаги давления.

– Кем использованы?

– Это зависит от того, кто стоит за смертью Лорана Брака.

– Вы копались в моем нижнем белье, предполагая, что на меня будут оказывать давление?

– Мне жаль, Лудивина, но я обязан знать, с кем работаю.

– И что, я прошла проверку? Я достойна вашего доверия или буду для вас глупой блондиночкой, которую можно использовать, но с которой ни в коем случае нельзя ничем делиться?

Бесстрастное лицо Марка Таллека внезапно изменилось, словно с него упала маска. Он выглядел искренне расстроенным.

– Я знаю, что это неприятно. Я приношу вам свои извинения.

Лудивина тяжело вздохнула. Мотор забурчал, машина выехала за ворота казармы и влилась в уличное движение. Они ехали в сторону окружной дороги в гнетущей тишине.

Спустя несколько минут Лудивина спросила слегка смягчившимся тоном:

– И какие методы давления на меня вы обнаружили?

Таллек с интересом взглянул на нее и ответил:

– ПОРОКИ.

– Будьте уверены, я держу их под строгим контролем!

Таллек усмехнулся.

– Нет, это классический метод спецслужб, который используют при вербовке или при попытке чего-то добиться от человека. ПОРОКИ – это покупка, раздутая (само)оценка, компрометирование и идеология. Если вкратце, это способ отыскать входную дверь, через которую нужно войти, чтобы получить от вас желаемое. Вам нужны деньги? Вы падки на лесть, красивые слова и обещание власти? Вас можно чем-то шантажировать? Вы патриотка, у вас непоколебимые убеждения? У каждого из нас есть свое слабое место… В крайнем случае человека заманивают в западню, и в результате все сводится к компрометированию.

– Что бы вы использовали против меня?

– Честно?

– Говорите, поздно уже что-то от меня скрывать.

– Хорошую дозу идеологии со щепоткой самооценки. Работа у вас в крови, она фактически управляет вами, так что я легко расписал бы вам, какие серьезные стоят перед вами задачи и насколько полезной, едва ли не ключевой может оказаться ваша помощь для сохранения благополучия и даже жизни людей.

– Неплохо. Самооценка – это чтобы избавить меня от приступов меланхолии?

– Чтобы оценить вас по достоинству. Вы исключительная девушка, вы добиваетесь экстраординарных результатов, но принижаете собственную значимость. Не могу даже представить, чего можно было бы от вас добиться, будь вы полностью уверены в себе.

– Мои сомнения, душевные раны и слабости задают определенное направление моим мыслям, что, собственно, и делает меня наблюдательной. Если вы уберете все это, я не смогу работать. И вы об этом знаете. Вы говорите о повышении самооценки, чтобы лучше мною манипулировать. Чтобы сделать наше общение более эмоциональным – потому что знаете, что я эмоциональна.

Таллек вновь улыбнулся, но ничего не ответил.

– В любом случае мне очень неприятно, что вы так много обо мне знаете. Я чувствую себя голой рядом с вами.

– Ну что вы, все совсем не так! Давайте вернемся к нашему делу. Как вам кажется, смерть Брака связана с наркотиками?

Лудивина поняла, что ее обидела его реакция. Он так резко вернулся к рабочим вопросам, оставив без ответа ее замечание, не сказав ей ничего приятного, словно не услышав ее слов – а ведь они не были невинными и прозвучали в таком тесном пространстве… Она вдруг осознала, что какая-то часть ее была готова начать соблазнять Марка… «Мои старые демоны… соблазнять, чтобы что-то себе доказывать… соблазнять, чтобы подчинять… чтобы наполнять саму себя, чтобы не бояться пустоты, не бояться остаться наедине с собой…» Нет, она уже давно ушла от этого. Она провела над собой работу, повзрослела, изменилась. Теперь все было более здоровым, более… естественным, более физиологическим… «О черт! Нет, Лулу, только не он!» Он ей нравился. Его внешность действительно производила впечатление. «Ты что, уже влюбилась? Быть не может!» Он не был по-настоящему красив – но обладал совершенно особым обаянием. «Это всего лишь… физическое желание. И что? Это ведь нормально, нет? Я не говорю, что хочу его, я просто говорю, что он…» В тесном салоне машины она вновь почувствовала этот животный аромат, так хорошо подходивший к запаху его кожи, ощутила, как неутомимая волна словно поднимает ее, словно несет ее все ближе и ближе к нему, бросает прямо на него…

– Лудивина?

Как давно у нее не было секса? Постоянное одиночество, бесконечные ночи без капли нежности, без ласки, без объятий, без разговоров… Ясно, почему она так разволновалась из-за первого же симпатичного парня. Как нелепо. «И как естественно… Особенно для того, кто считает, что живет в ладу со своими чувствами, со своим внутренним «я», с настоящей, чувственной стороной себя…»

– Лудивина?

Она моргнула, отвлекаясь от раздумий.

– Э-э… Да, извините. Я думала о…

Она сослалась на сложную обстановку на дороге и сосредоточилась на вождении. Густую пустоту между ними заполнило рычание пятицилиндрового двигателя: Лудивина резко нажала на газ и встроилась между двух машин.

Она снова полностью владела собой.

– Не знаю, что думать об этом убийстве. Все в нем говорит о кропотливом, одержимом убийце с исключительно сильными обсессиями и устойчивыми фантазмами. Иными словами, о неординарном преступнике. Но при чем тут наркотики, звонок дилеру… Дело все время запутывается.

– Я и сам могу проанализировать факты. Я хочу услышать ваше личное мнение. Что говорит вам инстинкт?

– Наркотики – это ложный след. Но убийца должен иметь хорошие связи, чтобы достать столько наркотиков. Вряд ли он рискнул и сумел столько купить, притворившись простым парнем с улицы. Его могли взять полицейские, могли ограбить не самые честные дилеры… Это на него не похоже, ведь он все заранее планирует, все контролирует, моет, склеивает, запутывает… Он осторожен, он не рискует. А значит, у него должны быть связи.

– Кто-то вроде того дилера из спальных районов?

– Возможно. Но этим нельзя объяснить все. В нашем преступлении есть нечто парадоксальное. Почему убийца хотел, чтобы тело нашли так скоро? Почему подбросил так много наркотиков? Я не понимаю.

– А может, это гигантская инсценировка? Чтобы мы потеряли как можно больше времени?

Лудивина постучала пальцами по рулю. Они застряли в пробке: наступил час пик.

– Чтобы мы впустую растратили силы? – переспросила она. – Но зачем? Если так, убийца совершенно безумен!

– Или у него есть мотив…

– Что вы имеете в виду? – спросила она, резко повернувшись к Марку.

Он долго смотрел на нее, словно собираясь в чем-то признаться. В конце концов он слегка дернул подбородком, и это было похоже на знак капитуляции.

– Пожалуй, пора обо всем вам рассказать, – выдохнул он. – Но это должно остаться между нами, информация строго секретна. Я уже какое-то время наблюдаю за неким Абдельмалеком Фиссумом. Он ключевая фигура среди радикальных исламистов, он всех знает, через него проходит огромное количество информации.

– То есть это возможный… террорист? – удивилась Лудивина.

– Так или иначе, он собирает вокруг себя людей, которые вызывают у нас беспокойство, и проповедует радикальные идеи.

– Вы его не задержали?

– Нет, мы работаем иначе. Если я его посажу, то потеряю отправную точку. Следя за ним, мы получаем доступ ко множеству новых лиц, выходим на целые сети. Иными словами, нам полезнее использовать его как можно дольше и лишь потом обезвредить. В любом случае Фиссум – крупная рыба, он контролирует весь регион Иль-де-Франс и особенно район Аржантея, в департаменте Валь-д’Уаз. Мы мирно делали свою работу, пока в один прекрасный день рядом с ним не появился новый человек.

– Лоран Брак, – догадалась Лудивина.

– Именно. Мы не знаем, как они познакомились, – может, через посредника в мечети Брака или через знакомых в районе, где он жил. Фиссум и Брак виделись раз десять за месяц, но до того друг друга не знали, в этом мы уверены.

– О чем они говорили? Чем занимались?

– Этого мы не знаем, Фиссум крайне осторожен. Но те, кто вращается вокруг него, порой все-таки совершают ошибки. То немногое, что мы знаем, нам удалось узнать как раз благодаря им. Мы могли счесть Брака еще одним новообращенным, который решил прибиться к кругу радикалов: мы завели бы на него досье и благополучно забыли бы о нем, но нас насторожило то, как часто они виделись. Наша система прослушки заработала на полную мощность. И включился сигнал тревоги.

– Поясните.

– Вместе со службами разведки союзных государств мы ведем постоянное наблюдение за всеми сетями прямого и косвенного оповещения, которыми пользуются самые радикальные исламисты. Мы просматриваем более или менее закрытые форумы в интернете, прослушиваем телефоны, по мере возможностей изучаем даркнет…

– Даркнет – это тот самый параллельный интернет, который невозможно контролировать?

– И в котором практически ничего нельзя отследить. Да, это он. Но помимо того, у нас есть и другие критерии, активирующие сигнал тревоги: к примеру, если общий объем коммуникации сильно возрастает – мы учитываем и электронные письма, и эсэмэс, и звонки, и личные встречи; даже если их содержание кажется нейтральным, они могут быть закодированы. Значение имеет резкое увеличение количества сообщений. Это признак того, что что-то происходит, что все сообщество радикальных исламистов всколыхнулось и что что-то где-то вот-вот взорвется. Ровно так было пять месяцев назад. Мы были начеку, но ничего не произошло. С тех пор Фиссум и Брак ни разу не виделись и не общались.

– Они рассорились? В этой среде такое бывает?

– Возможно. Или же Фиссум понял, что наши службы засекли Брака…

– Или узнал, что за ним самим следят!

– Именно. В любом случае вся связь между ними оборвалась. И – словно по волшебству – мы почти сразу вернулись к обычному уровню фонового шума, пик активности спал. Собственно, тогда мы и отметили имя Лорана Брака в наших базах красным цветом.

– Почему вы перестали за ним следить? Если всего три месяца назад его имя всплыло в комментариях к экстремистскому ролику?

– Потому что все меняется слишком быстро, сигналы тревоги поступают со всех сторон и мы просто физически не можем всё контролировать. Вот мы и решили приглядывать за ним издалека и бросить все силы на цели, ставшие более приоритетными. Брак ничего не делал, не встречался ни с кем, кто представлял бы для нас интерес. Да, его комментарий к видео нас слегка встревожил, но мы постоянно сталкиваемся с угрозами куда более реальными, чем экстремистские высказывания какого-то типа, который открывает рот раз в пять месяцев. К тому же у него была семья, работа… Мы не могли позволить себе тратить силы на человека, столь далекого от маргинальности: на него у нас имелись только встречи с Фиссумом – но ровно в это же время среди исламских фанатиков творилось вообще невесть что. И все же благодаря нашей системе оповещения мы сразу узнали о том, что вы задаете всем вокруг вопросы и ищете Лорана Брака во всех базах данных.

– А что все это время делал Фиссум?

– Он большая шишка, так что за ним мы продолжали наблюдать. Он жил обычной жизнью, с кем-то встречался, но вел себя скромнее, словно успокоился или понял, что за ним следят.

– Вы узнали, что именно скрывалось за всей этой активностью?

– Нет. Есть тысячи возможных причин, но ни одну из них мы так и не сумели подтвердить. Моя работа полна разочарований.

– Подведу итог: наш покойник в молодости совершал преступления, но в тюрьме обрел веру. Он вышел на свободу и стал честным человеком, женился, завел ребенка, нашел работу и хорошо ее выполнял. За пять месяцев до смерти он недолго, но очень часто встречался с одним радикальным и крайне опасным исламистом, а затем был обнаружен убитым на железнодорожных путях, рядом с сумкой, набитой наркотиками. Как же во всем этом разобраться…

– Теперь вы понимаете, почему я должен знать, кто и за что убил Лорана Брака?

– Но вы представляете себе, как сильно они старались? И ради чего?

– Ради того, чтобы мы не заметили главного.

«Ауди» въехала в туннель. В резко наступившей темноте Марк Таллек не сводил с Лудивины слегка взволнованного, но при этом чертовски решительного взгляда.

15

Лудивина не понимала, к чему клонит Марк Таллек.

– Чем сложнее преступление, тем сильнее преступник рискует где-то оставить след, – проговорила она. – И мы этот след найдем. Даже если потратим на это два месяца вместо трех недель. Не понимаю…

– Лудивина, знаете, что самое главное? Вы думаете только о том, кто и почему совершил это убийство. Учитывая то, как выглядело место преступления, именно этого от вас и следует ждать. Во всех случаях, когда преступление не вписывается ни в какие рамки, все внимание и все средства всегда прикованы к исполнителю. Так что вы вполне разумно предполагаете, что жертва была выбрана случайно. Лоран Брак оказался не в том месте и не в то время, попался на глаза извращенцу. А если этого объяснения вам мало, есть еще наркотики.

Лудивине наконец-то стал ясен ход рассуждений Марка Таллека. Она продолжила его мысль:

– Все эти элементы призваны отвлечь нас от самого простого предположения: Лорана Брака убили за то, кем он был, а убийца не хочет, чтобы мы слишком быстро это поняли и стали копать в этом направлении.

Марк щелкнул пальцами в знак одобрения.

– Его убила подпольная сеть, – добавил он. – Нас хотят отвлечь и пичкают псевдоуликами, которые должны отправить нас на поиски некоего жуткого извращенца. И да, это не просто какая-то подпольная сеть, а ячейка радикальных исламистов.

– Причина в том, что Брак готов был их сдать?

– Возможно. Он что-то знал или о чем-то догадался. В любом случае произошло нечто неординарное, заставившее их пойти на риск и его убить.

Лудивина ненадолго задумалась, а затем недовольно скривилась.

– Не знаю. Если все так, почему они просто не закопали труп в лесу или еще где-нибудь? Чтобы его еще долго не нашли… Да, жена Брака рано или поздно заявила бы о его исчезновении, но пока органы правосудия всерьез взялись бы за это дело – с учетом криминального прошлого Брака, – прошло бы очень много времени! А они, наоборот, постарались привлечь наше внимание. Может, у вас профессиональная деформация, и из-за нее вы всюду видите терроризм?

– Может и так. Вот почему вы здесь. Вы должны сказать мне, чему я должен верить, а чему – нет.

Осознав весь масштаб стоящей перед ней задачи, Лудивина ощутила непомерный груз ответственности.

– Хорошо. Будем пока действовать по моему плану: работать с тем, что имеем, – ответила она, сворачивая на одну из улиц Нантера, где стояло здание ЦББФН.

Центральное бюро по борьбе с физическим насилием подчинялось уголовной полиции, но в том же здании находилась и группа САС, в состав которой входили и полицейские, и военные из жандармерии. В коридорах и кабинетах бюро царил удивительный покой. Лудивина постучалась в приоткрытую дверь и вошла в небольшое помещение, воздух в котором был нагрет множеством компьютеров и принтеров. Ей навстречу тут же поднялся мужчина, резко выделявшийся на фоне коллег. Напомаженные, аккуратно зачесанные назад волосы, сильный загар, как у серферов, необычный для ноябрьского Парижа, лиловая футболка-поло «Лакост» и ярко-синий кардиган, парфюмированный крем для лица, которым он явно пользовался крайне щедро, – все в его внешности говорило о стремлении прекрасно выглядеть и казаться вечно молодым.

– Я рад, что ты приехала, – сказал он, старательно жуя жевательную резинку.

– Филипп Николя, наш любимый координатор криминалистических операций. Это Марк Таллек, мы с ним сейчас работаем вместе. С каких пор ты руководишь группой САС?

Криминалист склонился к Лудивине и ответил доверительным тоном:

– Тут в бюро работает одна цыпочка, у нас с ней ничего серьезного, но помогает отвлечься. Так вот, я сюда частенько заглядываю… Когда я увидел твой запрос, то решил взглянуть сам.

Лудивина удивленно вздернула брови и решила пояснить происходящее Марку Таллеку:

– С учетом того что некоторые характеристики нашего места преступления показались мне необычными, я сразу же решила обратиться к системе САС. Говоря в двух словах, это программа, в которой хранятся точные данные обо всех убийствах, случаях сексуального насилия, пытках, актах варварства, отравлениях, похищениях, пропаже людей и так далее, а также о попытках совершения таких преступлений. В программу внесено все до мельчайших подробностей. Когда следователь, находящийся в любой точке Франции, начинает подозревать, что преступление, над которым он работает, может быть связано с другими преступлениями, он может заполнить форму САС и подать запрос на проверку. Аналитики вводят данные в программу, а затем сравнивают полученные результаты и делают выводы.

– Вы подали запрос сразу же, как обнаружили труп? – удивился Марк Таллек.

– Вы говорили о моих инстинктах. Я следовала им с самого начала. Нечто странное, набор мелких особенностей. Ты что-то нашел, Филипп?

– Программа выдала два дела с явными совпадениями, хотя в то же время многое в них сильно отличается от твоего убийства. Может, я вообще зря тебя вызвал, но… ты сама мне скажешь.

Он взял со стола две цветные папки и рассеянно раскрыл одну из них – вне всякого сомнения, он уже прекрасно знал все детали этих преступлений.

– Прежде всего, – начал он, – жертвы кардинально отличаются от твоей. В обоих случаях это женщины. Еще более неожиданно то, что их изнасиловали.

– На месте преступления находили наркотики? – спросил Марк.

– Нет, не находили. И в крови жертв тоже.

– Тогда почему программа сообщила о совпадениях? – не поняла Лудивина.

– Обеих девушек бросили на железнодорожных путях, оба тела были полностью вымыты с дезинфицирующим средством.

Лудивина забрала у криминалиста папки.

– Это он, – сказала она, быстро пролистав бумаги. – Вне всякого сомнения, преступник один и тот же. У нас серийный убийца.

Дождь барабанил по крыше террасы, затенял редкие уличные огни, видневшиеся за деревьями и кустарником. Лудивина чувствовала себя в изоляции, вдали от всего мира. Она включила в гостиной несколько ламп, чтобы прогнать ночь, и принялась ходить взад-вперед по прохладному паркету. Вернувшись домой, она всегда старалась совершить несколько обыденных действий, не позволявших работе окончательно поглотить женщину, которой она все же оставалась: вот почему она поднялась в спальню, переоделась в широкие, мягкие пижамные штаны и любимый свитер, стянула волосы резинкой, убрала пистолет в сейф и лишь после этого спустилась вниз разжечь огонь в камине.

Теперь, когда заваренный в чашке чай уже остыл, а в камине тлели угли, она наконец отступила в центр гостиной, чтобы полюбоваться своим творением. Изображение Парижа работы Фаззино, снятое со стены, стояло в углу: на его место Лудивина приклеила скотчем несколько больших листов картона, край в край, и вычертила три столбца на получившейся гигантской доске.

По одному для каждой жертвы, от первой и до последней.

Имя, возраст, общие сведения.

Сходства и различия между преступлениями.

Лудивине удалось связаться с руководителями расследований из РОСП[15] и узнать у них основные детали первых двух убийств. Двое готовых к сотрудничеству, приятных в общении полицейских, расстроенные тем, что им не удалось довести свои дела до конца, согласились неофициально поделиться с ней информацией и даже передать ей свои материалы при условии, что она будет держать их в курсе. Она сердилась на себя за то, что не сообщила им друг о друге, – но она решила сделать это потом, когда ей будет известно больше. В конце концов, связь между убийствами обнаружила именно она.

Три оборванные, разрушенные, уничтоженные жизни.

Все три жертвы были убиты, а затем тщательно вымыты с дезинфицирующим средством. После этого тела выбрасывали на железнодорожное полотно, у поворота путей. Во всех трех случаях трупы от столкновения с поездом были разорваны на куски.

Уже этой черты, вопреки всем заметным различиям между преступлениями, хватило бы для того, чтобы Лудивина предположила, что обеих женщин и Лорана Брака убил один и тот же человек. Но окончательно ее убедила причина смерти: асфиксия от удушения с использованием трех или четырех тонких, прочных предметов, затянутых так сильно, что они глубоко врезались в тело: срезая их, убийца даже оставил на тканях следы ножниц. Вероятнее всего, преступник использовал пластмассовые хомуты, которые обычно применяет вместо наручников полицейский спецназ, ПСРПВУ[16] или ГВНЖ[17].

Медленная смерть.

Жуткая смерть.

Хомуты на теле второй жертвы были затянуты так сильно, что порвали наружную яремную вену.

«Утрата контроля? Сильнейший приступ гнева? Фрустрация?»

Лудивина кропотливо анализировала все сведения.

Этот человек убил уже троих.

«Как минимум».

Между первым и вторым убийством случилось обострение. Вторую жертву много раз били, в том числе – и даже по большей части – после смерти. Сломанные ребра, бесчисленные кровоподтеки, которые не успели проявиться под кожей, но обнаруживались, когда судмедэксперт делал проколы скальпелем, чтобы увидеть все поврежденные сосуды.

Почему преступник изменил себе после того, как убил двух женщин? О чем свидетельствовал приступ ненависти, которую он обрушил на вторую? О том, что его фрустрация лишь усилилась?

«Решил попробовать что-то новое, дать волю фантазии?»

Повреждения в районе влагалища и ануса свидетельствовали о крайне жестоких, возможно, множественных актах насилия, хотя ткани, по большей части поврежденные «за счет старательного промывания дезинфицирующим средством», не позволяли утверждать этого с уверенностью. В случае с женщинами речь вне всяких сомнений шла о преступлениях сексуального характера: проникновение не было ни случайностью, ни результатом неконтролируемого гнева, но причиной обоих нападений, их основным мотивом. И напротив, в случае с Лораном Браком ничто не свидетельствовало о сексуальном насилии.

«Почему ты взялся за мужчину? Выбрал жертву, более способную к сопротивлению?»

Нет, тут что-то не клеилось. Лудивина не сомневалась, что ключевым моментом первых двух убийств было насилие. Между ними прошло восемь месяцев – восемь месяцев, на протяжении которых убийца наверняка вновь и вновь проигрывал в голове воспоминания про свой первый раз. Восемь месяцев фантазий, фрустрации, которую ему приходилось сдерживать. Поэтому он и накинулся на вторую жертву? Заставил ее заплатить за то, что слишком долго ждал?

Лудивина встряхнула головой. «Нет. У него с жертвами прямая связь, он использует их, чтобы утолить свою жажду, но не сажает под замок на несколько дней».

Похищены, изнасилованы, убиты и выброшены менее чем за сутки. «Настоящие сексуальные извращенцы, переходящие к делу прежде всего ради наслаждения, способные полностью себя контролировать, обычно создают себе сексуального раба. Они похищают жертву и держат ее взаперти на протяжении по крайней мере нескольких дней: они удовлетворяют все свои фантазии, а потом убивают».

Но он предпочитает действовать быстро. Несколько проникновений за пару часов, затем смерть. Он не сожительствует с будущей жертвой, удерживает ее у себя лишь короткое время, сводит к минимуму любые контакты, не хочет наслаждаться ею, но лишь торопится удовлетворить невыносимое стремление. «Но при этом ведет себя крайне осторожно…»

Он совершенно овеществил женщин. Они стали одноразовыми.

Среди теней, заполонивших разум Лудивины, вдруг показался лучик света. Всего один лучик, сиявший, словно маяк в ночи.

«Фантазии сильнее, чем наслаждение. Он фрустрирован. Он разочарован, разгневан. Вот почему он быстро убивает. После первого раза он продержался восемь месяцев, потому что все прошло хуже, чем он себе представлял. Когда его желания стали слишком навязчивыми, он вновь взялся за дело, но на этот раз все прошло еще менее удачно, и он впал в ярость. Он бил вторую жертву снова и снова, стремясь выместить на ней всю свою фрустрацию…»

После этого он продержался еще почти два года и взялся за мужчину – Лорана Брака.

«Нет, обычно им руководит сексуальное желание, – повторяла себе она, – а Брака он не насиловал. В этот раз им руководило что-то еще».

К тому же два года ожидания – долгий срок для извращенца, настроенного так решительно. Обычно все происходит иначе: преступники подобного рода со временем набираются уверенности в себе и все охотнее идут на поводу у собственных фантазий, все чаще и чаще переходят к действию…

«Может, те два года он провел в тюрьме? С Лораном Браком?»

Это казалось возможным. К тому же метод преступника был столь точным, столь отработанным, что Лудивина ни на миг не сомневалась: он не менял его, совершая другие преступления. Его не поймали в связи с гибелью двух девушек, так что у него не было ни единой причины изобретать иной метод работы. Столь уникальный почерк уже сам по себе казался воплощением фантазий, частью личности преступника, изменить его было бы нелегко. Нет, других преступлений, помимо этих трех, он не совершал.

«Если только полицейские не сочли другие его преступления суицидом: в таком случае они могли закрыть дело, не обратив внимания на следы сексуального насилия, могли отказаться от проверки фактов, дальнейшего расследования…»

Лудивина сделала заметку о том, что нужно составить список всех случаев самоубийства на железной дороге, тщательно исследовать обстоятельства каждого, разузнать подробности.

И все же она так и не понимала, почему преступник убил мужчину, действуя по той же, явно очень личной, схеме, но исключив из нее элемент сексуального насилия – притом что как раз он и играл ключевую роль для динамики его преступлений.

Может, Марк Таллек прав? Может, это убийство совершила исламистская сеть?

«Нет, этот человек слишком сосредоточен на самом себе, он убивает в одиночку. Он делает это ради себя, ради собственного удовольствия, ради удовлетворения своих нужд, он не может делиться всем этим с другими».

А может, это заказное убийство?

Лудивина вздохнула. Серийный убийца становится наемником? Безумная идея.

«Так бывает только в кино. Настоящий извращенец удовлетворяет только свои, глубоко запрятанные, сокровенные желания, он раб собственной ненормальности, совершенно неспособный использовать ее ради оказания услуг или ради денег!»

Полная нелепица. Как раз поэтому она совершенно не могла смотреть «Правосудие Декстера» и другие подобные сериалы. Во всей этой насквозь голливудской продукции не было ничего правдивого: лишь полное непонимание психологических механизмов, превращающих человека в убийцу.

«Но почему же он сменил метод? Почему убил Лорана Брака? Он хотел убить именно его, или Брак просто попался под руку?»

Лудивина решила отвлечься и принялась ходить по своей просторной гостиной. Огонь в камине уже догорал, и она пошевелила угли кочергой, пытаясь его оживить. Ее лицо осветилось красным светом, в зрачках отразились язычки пламени.

«Он помешан на чистоте».

Сам по себе этот элемент мог бы указать на вполне конкретный тип извращенцев, но Лудивина не могла не принимать в расчет все остальные детали. Особенно ногти и волосы.

Во всех трех случаях преступник тщательно вычистил ногти жертв, даже порезал одной из женщин палец; после этого он наклеил поверх ногти разного вида, от разных людей. Он старательно впутал в волосы жертв аккуратно срезанные пряди волос, принадлежавших другим людям. Возможно, Сеньон не был так уж далек от истины, когда сказал в шутку, что убийца Лорана Брака рылся в мусорных баках возле парикмахерских и маникюрных салонов.

В горле первой жертвы обнаружили жевательную резинку со следами ДНК, но не жертвы, а кого-то еще: Лудивина была готова поспорить, что это ДНК какого-то случайного прохожего, по несчастью выбросившего жвачку как раз там, где ее смог затем подобрать убийца.

«Он любит запутывать следы. Отсюда и железнодорожные пути. Потому что тела будут повреждены еще сильнее, потому что в этом месте полным-полно мусора, потому что полицейские соберут там сотни, если не тысячи образцов и получат столько же результатов анализа ДНК».

У Лудивины в голове начала складываться общая картина.

«Он не моет их перед тем, как убить. Ему плевать. Он делает это потом, только для того, чтобы стереть любые свои следы. Их чистота его не волнует, он просто не хочет оставить зацепок, которые могли бы привести к нему. Ради этого он даже наполняет влагалище и прямую кишку дезинфицирующим средством и трет…»

Чудовище.

Постепенно, снова и снова читая подробные отчеты, Лудивина начала делать выводы. Чем больше она читала, тем больше ей бросалось в глаза очевидное. К этому у нее был талант. Великий криминалист Ришар Микелис, взявший ее под свое крыло, мог ею гордиться. Она много работала и усвоила огромный объем теоретических знаний. Она усвоила четкую схему. Ее сильной стороной была способность методично ее применять: она не просто чувствовала факты, не просто понимала смысл действий или верно интерпретировала каждый жест. Она умела примерить на себя шкуру всякого безумца, понять его, восстановить руководившую им внутреннюю, неадекватную логику по следам, которые тот оставлял после себя, на своих жертвах: она знала, как заставить говорить эти следы, эти отчеты и фотографии…

Дождь за окном стих, но Лудивина не заметила ни этого, ни того, что ее босые ступни заледенели от ходьбы по холодному паркету.

Электронные часы на модеме показывали полночь. Следователь все еще была на ногах: она стояла лицом к стене гостиной, покрытой заметками, чувствуя, что «убийца с железной дороги» – так она его теперь называла – где-то совсем рядом, что он у нее прямо перед глазами, что его имя записано черным по белому в одной из папок в полицейских архивах.

И вдруг, словно развернув к себе лист бумаги и рассмотрев прежде искаженный, недоступный глазу рисунок, Лудивина увидела собранные ими данные под иным углом – и все поняла.

16

Как сохранить спокойствие в полнейшей пустоте, не имея ни единого ориентира?

Лудивина без конца задавала себе этот вопрос, стараясь не утратить ясности мыслей, не сдаться на волю страха, не впустить внутрь себя безжалостные щупальца ужаса, лишающие всякого разума, всякой способности мыслить и действовать.

Ей казалось, что она плывет в темноте, что ее тянут ко дну часы, проведенные в полном одиночестве, в холоде, в неудобной позе, безо всякого представления о времени, лишь с одной, все более неотвязной мыслью – о том, как ее мучат жажда и голод.

Ночная бабочка не случайно сгорает заживо у раскаленной лампочки. Она горит потому, что слишком долго летала вокруг, словно загипнотизированная, зачарованная очевидной опасностью. Лудивина стала этой бабочкой. Она слишком приблизилась. Но ее привлек не свет, ее притянула тьма. А он не смог этого вытерпеть. Потому что теперь у нее больше не было сомнений в том, что ее похитил именно он. Именно он сейчас ждал где-то над ее головой. Теперь Лудивина была в этом уверена.

Все началось вечером в пятницу, у железнодорожных путей, с трупа Лорана Брака.

Как и когда все закончится?

«Стоп. Это мне не поможет. Только полезные мысли. Все обдумать. Все вспомнить. Проанализировать. Понять. Сделать выводы».

Лудивина знала, что убийца с железной дороги не держит при себе жертву слишком долго. Откровенно говоря, она сама не понимала, почему она до сих пор жива. Почему он ее еще не изнасиловал.

Она сжала кулаки: боль из стянутых запястий разлилась по рукам до самых плеч. Хомуты были затянуты очень сильно и глубоко впились в кожу.

Вот и еще одно доказательство, хомуты.

Лудивина постаралась отогнать подальше вставшие у нее перед глазами изображения женщин, задушенных тонкими полосками пластмассы.

«Только полезные мысли!»

Кто он такой? Что у него за фантазии, потребности, что за жизненный опыт? Какой психологический путь ему довелось пройти, чтобы впервые перейти к действию? Во что он превратился теперь? Лудивина должна была сосредоточиться на чем-то способном подпитать надежду, что таяла с каждой секундой, должна была удержать тьму как можно дальше от своей души. Ей нужно было найти брешь, пусть даже крошечную, хоть какой-то просвет, сквозь который она сумела бы пробраться в его голову, чтобы он хоть на миг перестал видеть в ней сопротивляющийся ему инструмент, чтобы он увидел в ней человека.

«Его эмпатия отделена от внешнего мира слишком толстой стеной: она в неприступном бункере. Не стоит разыгрывать эту карту. У меня ничего не выйдет, он никогда не увидит во мне женщину, живое существо, для этого нужно гораздо больше времени, такой вариант точно не годится!»

Оставался единственный способ: стать зеркалом. Понять его так хорошо, чтобы он остановил занесенную над ней руку, чтобы услышал ее. Ее слова должны быть крайне точными, должны сразу попасть точно в цель. Она должна рассказать ему о нем. Ничто не сделает ее женщиной, достойной его уважения; но она может стать его отражением, фрагментом его сознания, погребенного глубоко под слоями страданий, равнодушия, эгоизма. Извращенец вроде него не станет слушать никого, кроме самого себя.

«Да, именно так. Для этого мне нужно найти ошибку в его рассуждениях, разбить его броню насильника и убийцы, проникнуть внутрь его самого».

От последних слов ее бросило в дрожь.

Она отказывалась верить, что все закончится вот так, – после всего, что она пережила, с чем столкнулась, в момент, когда она только начала вновь чувствовать себя женщиной, а не закрытой раковиной. Нет, этого не может быть.

Но Лудивина знала, что ей не хватает деталей. Она могла сколько угодно вспоминать все подробности расследования, но так и не видела ни единой лазейки, которую могла бы использовать.

«Время, еще немного времени, вот и все, о чем я прошу».

Начать расследование сначала. Наверняка там было больше, чем ей запомнилось. Что она упускает?

Ее охватило отчаяние. Лудивина привыкла к скорости расследований, ей хорошо было знакомо ужасное ощущение того, что каждый проходящий день – это день, дарованный преступнику для того, чтобы он продолжал свои дела, что каждая новая неделя расследования – возможно, последняя неделя жизни мужчины или женщины, которых преступник выберет в качестве жертвы. Но на сей раз жертвой была она сама. Она одновременно играла на всех досках – от этой мысли у нее опускались руки. Сколько у нее времени? Несколько часов? Пара минут?

Она медленно выдохнула, прикрыв глаза. Тьма во тьме. Все тело ныло, ягодицы болели от того, что она уже давно не двигалась, запястья горели, в горле словно пересыпался песок.

Едва она решила вновь сосредоточиться на расследовании, как раздался звук, от которого все в ней замерло. Где-то наверху, за перегородкой, кто-то скребся.

Может, она здесь не одна? Может, есть и другая жертва?

Надежда тут же угасла, когда вдали, словно за толстой стеной, раздался приглушенный голос:

– Я… тебя… чувствую…

Это точно мужчина. Казалось, что он далеко, но Лудивина совершенно не обольщалась: она понимала, кто это, знала, что он обращается к ней, а точнее, говорит с ней, демонстрирует ей свое возбуждение.

Он снова поскребся и добавил, на этот раз громче:

– Ты больше никогда не будешь одна… ты и я… я наполню тебя… а потом ты станешь… моей…

Он говорил высоким голосом, тщательно выговаривая каждый слог, и от этого его слова звучали еще страшнее.

У Лудивины участилось дыхание. По телу разлился гнев, она сжала кулаки. Если бы только он ее не связал…

– Ты должна созреть… И мои чресла тебя взорвут…

Лудивина сжала зубы и, то ли от гнева, то ли от отчаяния, несколько раз ударила затылком о камень у себя за спиной.

Ей нужно было придумать способ овладеть собой, прямо сейчас, сию же минуту.

17

Шум от проходившего неподалеку и совершенно невидимого отсюда шоссе А115 совершенно не соответствовал мирному сельскому пейзажу, посреди которого, на обочине небольшой дороги, затерянной к северо-западу от Парижа, стояла «Ауди ТТ РС»: невспаханные поля, покрытые лесом холмы. Островок деревенской жизни в сорока минутах от столицы.

Рядом с Лудивиной, прислонившейся к машине, затормозил седан с затемненными стеклами. За рулем сидел Марк Таллек. Опустив стекло, он сразу, даже не поздоровавшись, спросил:

– Что за история с идентификацией?

– Вы все еще доверяете моему инстинкту? Я уверена, что убийца уже есть в наших базах данных. Изложу вкратце. К своим жертвам он относится как к вещам. Это предметы, которыми он пользуется ради собственного удовольствия. Его не возбуждает даже само убийство: вот почему он использует хомуты. Я не удивлюсь, если он вообще не наблюдает за их агонией. Это преступник, действующий исключительно ради извращенного сексуального удовольствия, но не получающий того наслаждения, которое он себе представлял.

– То есть импотент?

– Не совсем. Мне кажется, его фантазии на него очень сильно давят, но в момент, когда он оказывается наедине с жертвой, реальные ощущения недотягивают до тех, о которых он мечтал, не соответствуют его ожиданиям, приложенным усилиям. Вот почему он избил вторую жертву: он был слишком фрустрирован после долгих месяцев, на протяжении которых он представлял себе, как все будет. В то же время его навязчивое стремление их вымыть никуда не девается. Он действует крайне тщательно. Даже слишком тщательно. Он моет их в хлорке, моет даже… самые интимные части тела… чистит им ногти, наклеивает чужие ногти, смешивает с их волосами пряди чужих волос… это уже немалый труд, но потом он еще и бросает их под поезд… смешивает их с лежащим на насыпи мусором… Иными словами, на то, чтобы замести собственные следы, он тратит куда больше сил, чем на само похищение.

– Он сумасшедший, я давно это понял, спасибо.

– Да, но он делает все это не просто так. Нет, его действия – результат опыта, плод длительных размышлений.

Марк Таллек сдвинул на нос солнцезащитные очки и приготовился слушать дальше.

– Он уже нам попадался! – подвела итог Лудивина, словно это было совершенно очевидно. – Это насильник, которого уже ловили, возможно, находили по образцам ДНК и по свидетельствам жертвы, может быть, даже нескольких жертв. Он уже отсидел срок, но это его не успокоило. Подобные извращенцы в тюрьме не меняются, заключение лишь разжигает их фантазии. Собственно, в тюрьме он и разработал план действий. На этот раз он не попадется, потому что не оставит ни следов, ни свидетелей. Он одержим мыслью о том, чтобы скрыть собственные следы, потому что в прошлом неаккуратность дорого ему обошлась!

Марк кивнул:

– Ясно. До этого момента мне все понятно.

– Итак, его имя уже есть в наших базах. Я попросила Гильема найти всех насильников в возрасте до сорока пяти лет, вышедших из заключения за год до первого преступления. Я думаю, что желания, которые им владеют, слишком сильны, и он не мог контролировать их на протяжении десятилетий, а почти сразу же перешел к действию. Даже если он отсидел лет десять, ему должно быть не больше сорока. Потом мы посмотрим, кто из этих насильников теперь живет в Иль-де-Франс и кто из них примерно подходит под параметры нашего преступника. Я возьмусь за это, как только смогу.

Марк указал на Сеньона, скрючившегося на пассажирском сиденье:

– Но что мы все здесь сейчас делаем?

Лудивина обернулась к невысокому, покрытому лесом холму, к которому вела грунтовая дорога.

– Первое убийство всегда наиболее красноречиво. Убийца не выбирает первую жертву случайно. Надеюсь, мы сумеем узнать что-нибудь, что поможет нам лучше его понять. Первая девушка жила вон там, на холме Монтарси, в цыганском таборе.

Марк Таллек недовольно скривился:

– Эти люди не станут разговаривать с полицейскими.

– Поэтому мы и пойдем туда сами, без подкрепления. Я решила не вызывать полицию, и, если вы не против, разговаривать тоже буду я. Вы с Сеньоном просто побудете там, на всякий случай…

Спустя десять минут «Ауди» добралась по тряской, разбитой колее до прогалины на вершине холма. Вдоль обеих обочин дороги, лишь слегка прикрытые колючим кустарником и опавшими листьями, лежали кучи мусора, какие-то пакеты, старые электроприборы, сломанная мебель, детали машин.

Впереди показалось несколько крошечных, построенных из подручного материала хижин. Большинство оконных рам было заклеено газетными листами, трубы, сделанные из обрезков вентиляционных коробов, выплевывали в мрачное утреннее небо серый дым. Между хибарами на ветру сохло цветное белье.

Вокруг ни единой души.

Лудивина затормозила у въезда в поселение и, едва Сеньон попытался распрямиться, знаком попросила его подождать в машине. Марк Таллек остановил свою машину прямо за «Ауди» и остался сидеть в ней, пока Лудивина одна пошла вперед.

Между домами и деревьями петляла пыльная тропка. Лудивине не верилось, что здесь живет больше ста человек, в том числе и дети.

Прямо перед ней ударился о землю мяч, отскочил к самой машине. Из ниоткуда молча появились трое детей, уставились на нее, а потом вдруг заметили спортивный автомобиль. Тут любопытство взяло верх над осторожностью, и они кинулись прямо к «Ауди», не выпуская при этом из виду стоящих чуть поодаль темнокожего гиганта и белого парня в военной парке.

Лудивина повернулась, собираясь продолжить разведку, и оказалась прямо перед мужчиной небольшого роста, со впалыми щеками, загорелым лицом, седыми усами и мрачным взглядом. Он тоже появился словно из ниоткуда и теперь фактически преградил ей путь.

– Что вам нужно? – спросил он тихим, резким голосом, с сильным восточным акцентом.

Во рту у него сверкали золотые зубы.

Понимая, что ее гражданская одежда может ввести его в заблуждение, Лудивина вытащила из кармана удостоверение.

– Я не собираюсь вам досаждать. Я хочу вам помочь.

Мужчина отступил на шаг назад, не сводя с нее враждебного взгляда.

– Никаких проблем, тут все спокойно.

– Я пришла по поводу Джорджианы Нистор.

Глаза ее собеседника на миг словно озарились.

– Вы поймали ублюдка?

– Нет. Я как раз хотела задать вам несколько во…

– Мы уже все сказали.

– Я знаю, вы говорили с моими коллегами из РОСП Версаля, но я из другого отдела. Понимаете? Я хотела бы вас…

Мужчина свирепо замотал головой и указал на машины:

– Нет, нет, все уже сказали, уезжайте.

– Я…

– Хватит! – гаркнул он. – Оставьте нас в покое!

– Жик! – раздался где-то поблизости женский голос.

У входа в крошечную, чудом не падающую хижину, с куском синего брезента вместо крыши, показалась крупная женщина. Она решительно обратилась к мужчине на языке, которого Лудивина не знала: тот разразился бранью, плюнул на землю и ушел.

– Спасибо, мадам, – начала Лудивина, подходя к ней.

Перед ней стояла женщина неопределенного возраста: возможно, ей было всего лет сорок, но выглядела она гораздо старше. Маленького роста, с длинными, тщательно расчесанными, густыми иссиня-черными волосами, она куталась в заношенный халат, явно надетый поверх какой-то еще одежды.

– Жикайо не любит полицейских. У него два сына, у обоих проблемы с законом…

У нее тоже был сильный акцент, но она свободно объяснялась по-французски.

– Мне очень жаль. Я пришла по поводу Джорджианы Нистор.

– Я слышала. Это хорошая девушка, я хочу помочь.

– Наверняка вы были с ней знакомы, – сказала Лудивина, чувствуя себя довольно глупо.

Она огляделась и отметила про себя, что поселение уходило в лес куда глубже, чем она предполагала. Повсюду, насколько хватало глаз, виднелись хижины. Некоторые жались к деревьям, другие были сколочены из деревянных поддонов, обитых сверху листами железа, третьи, большего размера, казались куда более прочными и долговечными… Между грудами коробок и разбитых деревянных ящиков стояли тележки из супермаркета, набитые тряпьем и деталями машин. Возле бочки, в которой горел костер, грелись какие-то подростки, осторожно поглядывавшие в сторону Лудивины. За длинным столом на самодельных лавках сидело несколько человек, изучавших ее без единой капли добродушия во взгляде.

– Все здесь знают Джорджиану.

– Вы ее родственница?

– Я тетя.

В надежде на то, что в более интимной обстановке женщина скорее раскроется, Лудивина указала на дверь постройки, служившей ей домом:

– Можно войти?

Женщина спокойно покачала головой.

– Лучше здесь. Что вы хотите услышать?

Лудивина немного смутилась из-за отказа, но постаралась собраться с мыслями, сконцентрироваться на расследовании.

– Тот, кто причинил зло Джорджиане, снова сделал то же самое. С другой девушкой. Вы знали?

Женщина от изумления разинула рот, в котором не хватало нескольких зубов, прикрыла его ладонью.

– Мне очень жаль, но я должна была вам об этом сказать, – продолжила Лудивина. – Боюсь, Джорджиана была его первой жертвой. Возможно, он какое-то время наблюдал за ней, прежде чем перейти к делу. Вы не знаете, она часто отсюда выходила?

– Да, почти каждый день.

– Куда она ходила?

– По-разному. Сержи, Париж, к шоссе в Эраньи.

– Она… работала?

Женщина кивнула, и Лудивина задумалась, просила ли Джорджиана милостыню или порой занималась еще чем-нибудь. Правда, она не осмелилась сразу спросить о проституции, не желая разозлить ту, как ей сразу же стало ясно, редкую цыганку, которая согласилась с ней поговорить. Не сейчас, может, в конце разговора.

– Она не упоминала никакого мужчину перед тем, как исчезла?

– А в чем дело?

Теперь цыганка смотрела на нее с подозрением. Лудивина решила раскрыть все карты:

– Возможно, убийца общался с ней, прежде чем напал на нее. Я не уверена, но такая вероятность существует.

– Он знает Джорджиану?

Следователь с досадой кивнула:

– Может быть. Но не поймите меня неправильно: я не говорю, что это кто-то из табора. Я никого не обвиняю.

В глубине души Лудивина была уверена в этом с того момента, как здесь оказалась: у убийцы была машина, было место, где он мог спокойно насиловать и мучить своих жертв. В тесноте табора такое было просто невозможно, к тому же у его обитателей отчаянно не хватало средств к существованию: нет, никто здесь не мог позволить себе автомобиль, ни у кого не было спокойного места вдали отсюда, где он мог бы мыть в хлорке трупы. Это точно не цыгане.

Заметив, что ее собеседница чем-то озадачена, Лудивина настойчиво спросила:

– Вам что-то пришло в голову?

Цыганка заколебалась. Она кратко взглянула на наблюдавших за ними людей у стола и тихо ответила:

– Мирко.

– Простите, что?

– Поговорите с Мирко.

– Кто это? Мои коллеги из РОСП с ним говорили?

– Нет. Но Мирко с тех пор стал ненормальным.

Лудивина запомнила имя.

– Где я могу найти этого Мирко?

Женщина неуверенно указала ей куда-то в глубь поселения.

Это будет совсем не просто, подумала следователь. Тут пять или шесть десятков домов и раза в два больше жителей, плохо говорящих на французском, совершенно не расположенных к общению с той, кого они считают грязной полицейской ищейкой, явившейся, чтобы мешать им жить обычной жизнью.

– Вы поможете мне его найти? – спросила она.

При этих словах один из парней, окруживших бочку с костром, обратился к женщине по-румынски и жестом велел ей идти в дом. Лудивина оказалась как бы между ними, двинулась к парню, довольно крепкому на вид.

Лудивина долгое время занималась единоборствами и знала, что при необходимости сможет дать ему отпор, но надеялась, что до этого не дойдет. К бочке подходило все больше и больше людей: все хотели узнать, в чем дело. «Удар ножом – дело нехитрое и быстрое…»

На ней не было бронежилета, лишь табельный пистолет на боку. Она сделала глубокий вдох:

– Чем быстрее я получу то, что мне нужно, тем быстрее уеду отсюда, – сказала она громко и четко, надеясь, что ее слова услышит как можно больше людей. – Я не сделаю вам ничего дурного, я приехала из-за Джорджианы. Я надеюсь, что с вашей помощью сумею найти ее убийцу.

– Другие мусора тоже так говорили. Мы ждем уже почти три года! – крикнул какой-то парень.

– Раз я здесь, значит, мы все еще работаем над этим делом. Но мне нужна ваша помощь. Прошу вас, ради Джорджианы, выслушайте меня, поговорите со мной.

На многих лицах осталось все то же недоверчивое выражение, и Лудивина осознала, что даже время не поможет ей внушить им доверие, заставить их ей открыться. В то же время она заметила, что несколько человек от ее слов явно засомневались, дрогнули. Она решила сыграть на этом:

– Возможно, кто-то из вас что-то видел. Возможно, вы обладаете какой-то информацией, совершенно невинной на первый взгляд, но она может нам помочь. Вы хотите, чтобы тот, кто убил Джорджиану, остался безнаказанным? Разве вы не хотите увидеть его в суде, а потом в тюрьме? Поговорите со мной не ради того, чтобы помочь полиции или жандармерии. Сделайте это в память о Джорджиане.

При этих словах один из стоявших поблизости стариков бросил ей:

– Мирко Матеско.

– Вонючий старикан! – тут же ответил ему один из молодых парней.

Какой-то крепкий с виду мужчина резко вытянул руку и, обругав, влепил ему всей ладонью по затылку. Не нужно было знать румынский, чтобы понять, что речь идет об уважении к старшим.

– Где мне найти этого Мирко? – спросила Лудивина.

– Он ни при чем, – настойчиво сообщил ей другой парень.

Но старик свистнул в его сторону, призывая замолчать.

– Еще не хватало вмешивать сюда гаджо, – возмутился парень.

Разговор становился все более громким и страстным, несколько человек встали с мест, двинулись друг к другу.

Старик не сводил усталого взгляда с Лудивины. Он наклонил голову и глазами указал ей в конец поселения. Следователь тут же сорвалась с места, проскользнула между двух хлипких заборчиков, двинулась в заросли кустарника.

Лудивина поняла, что Мирко, скорее всего, тоже подросток: слишком рьяно его защищали представители младшего поколения, вероятнее всего друзья. Поскольку ей нельзя было зайти ни в одну из крошечных хижин, она надеялась, что этот самый Мирко сейчас на улице. Большинство цыган явно жило на улице, и это было вполне объяснимо. У домов кричали и смеялись дети. Женщины болтали, стирая белье в тазах. Плакали младенцы. Воздух наполнялся запахами густо приправленных чем-то острым блюд, к ним время от времени примешивался более резкий запах бензина, горевшего в длинном стальном желобе. Под ногами Лудивины путались коты и собаки, так что она порой едва не падала. Пока она пробиралась по поселению, цыгане бросали на нее удивленные взгляды, что-то говорили ей вслед. Им не так уж часто встречалась здесь красивая блондинка, с решительным видом осматривавшая все вокруг.

Внезапно она заметила, что рядом с ней кто-то есть.

В стороне от нее метнулась чья-то тень.

Она снова увидела ее спустя секунду, чуть подальше, у двух хижин. Какой-то паренек бежал к окраине поселения.

«Он его предупредит».

Лудивина подстроилась под его ритм, не желая упустить его из виду. На бегу она перемахивала через вязанки хвороста, через перевернутые шины, которые использовались в качестве стульев, огибала большие группы людей, перепрыгивала через валявшиеся то тут, то там мешки с мусором и брошенные игрушки, пригибалась, пробираясь под бельевыми веревками, на которых сохла одежда, но не спускала глаз с паренька.

Мальчишка резко свернул в сторону и приблизился к ней, по-румынски окликнул кого-то, стоявшего чуть поодаль. Лудивина разобрала среди слов имя Мирко.

Она оказалась на крошечной полянке, где двое подростков болтали возле разобранного почти до основания мопеда. Тот, что повыше, долговязый, выпрямился и внимательно, с обеспокоенным видом, выслушал все, что ему рассказал третий парень – тот, за которым следила Лудивина.

Едва заметив саму следователя, он помрачнел, выронил гаечный ключ из перемазанных маслом рук и пустился бежать, быстрее, чем заяц при виде прицелившегося в него охотника.

18

Изо всех сил сопротивляющиеся натиску осени листья колотили ее по лицу. Лудивина ныряла под низкие ветви, перескакивала через узловатые корни, стараясь догнать подростка, а тот с огромной скоростью бежал от нее прочь. Он обогнул холм, на вершине которого высилось толстое каштановое дерево, и тут следователь поняла, что они вернулись в табор, приблизились к нему с другой стороны.

Они промчались между двух хижин – оба почти одновременно пригнули головы, чтобы не налететь горлом на натянутую между домами веревку, – перепрыгнули через костерок, над которым кипела в котле вода, растолкали нескольких жителей поселения, стоявших у них на пути. Лудивине никак не удавалось его схватить.

– Мирко! – крикнула она, задыхаясь от быстрого бега. – Стой! Я просто хочу поговорить!

Она заметила с обеих сторон от себя другие тени. За ними бежали и другие подростки.

Внезапно Мирко нырнул в какой-то крошечный домик. Лудивина, не задумываясь, кинулась за ним и едва не провалилась в дыру в дощатом полу. В темноте вскрикнула женщина, за ней ребенок, а Мирко исчез, оттолкнув в сторону лист железа, служивший задней стенкой жилища. Лудивина вновь ухватила воздух всего в паре сантиметров за его спиной. Он опрокинул несколько тазов с дождевой водой, перевернул пару самодельных полок, стараясь задержать этим свою преследовательницу. Лудивина оттолкнула полки, боясь, что на них окажется что-то слишком тяжелое, что-то острое, споткнулась о свалившиеся с них консервные банки, выругалась, теряя драгоценные секунды.

На этот раз он ринулся вниз по склону, через лес.

Лудивина прибавила ходу, раскрыв ладони, держа руки у корпуса, переместив центр тяжести вперед, чтобы бежать на цыпочках, еще быстрее. Она старалась выровнять дыхание и одновременно не терять из поля зрения все происходящее на периферии, пыталась предугадать, в какую сторону двинется беглец. Годы тренировок, занятия бегом, умение контролировать собственное тело – сейчас ей пригодилось все.

Она заметила внизу, под склоном, заросли кустарника, которые Мирко должен был обежать вокруг, и слегка изменила траекторию, чтобы выиграть пару метров. Лудивина метнулась через поваленное дерево, прорвалась сквозь занавес из хрустких рыжих листьев и тут же раскинула в стороны руки и ноги. Львица прыгнула на добычу.

Мирко потерял равновесие, покатился по земле вместе с Лудивиной, пока та наконец не уселась ему на грудь, крепко сжав коленями его ребра. Она подняла ладони в знак того, что намерения у нее мирные.

– Все! – крикнула она, глядя на него сверху вниз. – Стоп!

Перепуганный юноша принялся было загнанно оглядываться, надеясь, что ему хоть кто-то поможет, но громкий крик Лудивины всего в нескольких сантиметрах от его лица лишил его всякой надежды. При виде этой решительно настроенной и явно разозленной женщины Мирко перепугался.

– Хватит? – спросила она, переводя дыхание. – Ты успокоился? Я просто хочу… поговорить с тобой.

С этими словами она встала и угрожающе указала на него пальцем:

– Сиди смирно… или… мне придется… надеть на тебя наручники.

Распахнув джинсовую куртку, она показала ему подвешенные к ремню наручники в кожаном чехле.

Мирко, все еще ничего не понимая, сел. В волосах у него застряли сухие листья. Они с Лудивиной долго молча разглядывали друг друга, восстанавливая дыхание.

– Почему ты убежал? – начала Лудивина.

– Я боюсь.

– Ты знаешь, почему я здесь?

Он поколебался, но затем все же кивнул.

– Диль мне сказал.

– Что случилось с Джорджианой?

Карие глаза Мирко резко уставились на нее. Лудивина прочла в его взгляде нечто больше походившее на растерянность, чем на страх или чувство вины.

– Ничего…

– Не думай, что я дура, Мирко. Старики указывают на тебя. Они знают, что ты что-то скрываешь. Что случилось?

– Я не знаю.

Лудивина понимала, что так скоро ничего от него не добьется, если только не сумеет его успокоить.

– Ладно, тогда я тебе кое-что скажу: я не думаю, что ты причинил ей зло, понимаешь? Я даже помогу тебе доказать это всем, кто тебя подозревает. Но сначала ты должен помочь мне. Услуга за услугу. Что у вас было с Джорджианой? Почему кто-то считает, что ты мог ей навредить?

Мирко совершенно растерялся. Он пытался побороть вполне естественное недоверие к незнакомке, к гаджо, к тому же сотруднице полиции.

– Ты мне расскажешь, – настаивала Лудивина, – и тогда я тебе помогу. Старики не стали бы обвинять тебя без причины, ты явно что-то скрываешь. Ты мне все расскажешь, а я докажу, что ты ничего не сделал. Все просто. Ты от этого только выиграешь. И Джорджиана тоже: ты сделаешь это в память о ней. Поможешь мне найти того, кто ее убил. Ты ведь ее хорошо знал?

Мирко немного подумал, но в конце концов все же кивнул.

– Хорошо… Это уже что-то. Вы дружили?

Еще один кивок.

– Она была твоей девушкой?

Молодой человек взглянул прямо в глаза следователю:

– Об этом лучше никому не говорить, – выдохнул он.

– Почему? Потому что она была старше тебя?

На вид Мирко было не больше девятнадцати, а Джорджиана погибла почти три года назад. Ей было двадцать три, когда убийца с железной дороги стянул ей горло пластиковым хомутом, медленно ее задушил.

– Наши семьи… – выдавил из себя Мирко, – …тут все сложно.

– Понятно. Вы с Джорджианой занимались сексом, хотя ваши семьи не ладят. Что еще? Она говорила тебе о ком-нибудь перед смертью? О каком-то мужчине, который не давал ей прохода?

Мирко покачал головой.

– Скажи, почему некоторые старики тебя подозревают?

Он пожал плечами, а потом, после краткой паузы, признался:

– Когда она умерла, я больше не ел, я больше не хотел жить. С тех пор я уже другой.

Он говорил почти без акцента, но подолгу подбирал слова.

– Только поэтому? И все?

– Тут кланы. Мою семью не любят.

– Тебя подозревают только потому, что в таборе не любят твою семью и потому, что ты стал вести себя иначе после исчезновения Джорджианы? Будь со мной честен, Мирко, иначе я не смогу ничего сделать.

Снова помолчав, он в конце концов выпалил:

– В тот день, когда она пропала, меня не было в таборе. Некоторые знают, что в тот день я должен был с ней встретиться.

Лудивина склонилась к нему:

– Ты должен был с ней встретиться? И… ты что-то видел?

Взгляд Мирко затуманился, словно на него нахлынули воспоминания.

– Нет, – одними губами произнес он.

– Расскажи, что произошло.

– Мы должны были встретиться за табором, у подножия холма.

– Это было днем?

– Вечером. Перед ужином.

– Она пришла?

– Нет.

– Ты долго ждал?

– Часа два. Как раз тогда она и пропала. Ее брат видел, как она уходила из табора, и больше она не вернулась.

– А ты?

– Я подождал, потом вернулся и поужинал с матерью. Это все.

– Ты ничего не видел? И никого?

– Нет.

– И ничего не слышал?

– Нет.

– В те два часа, что ты прятался в кустах, ничего не произошло?

– Да.

– И что ты делал?

– Ждал.

– У тебя был с собой мобильный телефон?

– Нет, у меня его не было, сестра его сломала.

– Ты что, спал эти два часа?

Лудивина забрасывала его вопросами, чтобы заставить его отвечать без раздумий и проверить, не противоречит ли он сам себе.

– Нет. Я ничего не делал, вот и все.

– Откуда ты знал, что прошло два часа?

– У меня есть часы, – ответил Мирко, словно Лудивина задала ему самый глупый в мире вопрос.

– Может, ты курил, пока ждал?

– Нет.

– Там нельзя обнаружить ничего, что подтвердило бы, что ты и правда так долго ждал?

– Не-а. К тому же три года прошло…

– Мы умеем находить удивительные вещи, даже спустя несколько лет. В эти два часа тебя никто не видел?

– Никто. В этом и дело. Некоторые говорят, что это случилось с ней из-за меня. Ее брат говорит, что она прошла мимо меня, а потом…

– То есть она и правда отправилась на встречу с тобой, но до места не дошла? Сколько идти от табора до вашего укрытия?

– Не знаю. Это под холмом. Пешком минут десять, даже меньше.

– Тропинка есть?

– Да, совсем узкая, а потом еще сто метров через лес.

– Она могла пройти неподалеку, так что ты ее не заметил?

– Нет, мы там всегда встречались.

– Я не имею в виду, что она потерялась. Могла ли она пройти мимо тебя, неподалеку, и не остановиться?

– Я бы ее заметил.

Мирко нахмурился.

– Что ты вспомнил? – тут же отреагировала Лудивина.

– Ничего… просто… может, она прошла мимо, пока я смотрел на того гаджо с собакой.

– Ты мне сказал, что в эти два часа никого не видел!

– Ну да, но его видел. Какой-то гаджо ждал свою собаку. Все равно что никто.

– Он был из табора?

– Нет, конечно, я же говорю, гаджо. Если бы из табора, я бы узнал, хотя я его плохо видел.

– Как он выглядел?

– Не знаю. Не помню.

– Мирко! Постарайся! Высокий? Низкий? Волосы темные? Светлые? Как одет?

– Я уже не помню. Среднего роста, белый, обычные волосы, ну, то есть подстрижены по-обычному. Черные. Он вроде был в спортивном костюме. В руках держал собачий поводок, искал свою собаку.

– Один?

– Да.

– Ты его узнаешь, если я покажу тебе фотографии?

– Нет, я его толком не разглядел, и это было давно. Не помню ничего… Говорю же, это был никто!

– Ты с ним разговаривал?

– Нет. Он меня не видел.

– Ты помнишь, как звали собаку?

– Нет. Он ее не звал.

– А как ты понял, что он ее ищет?

– Он выглядел так, как будто искал ее.

– Он долго там пробыл?

– Не знаю. Может, минут десять, потом пошел обратно к дороге.

– Без собаки, никого не встретив и ничего не сказав?

– Да.

– Он был на машине?

– Я не видел. Я не видел дорогу со своего места.

– Он курил? Или, может, пил что-нибудь?

– Нет.

– На нем были перчатки?

Мирко поморщился, словно ему больно было рыться так глубоко в памяти.

– Вроде бы да. Тогда была зима, довольно холодно.

Лудивина задумалась о том, почему версальское РОСП не стало копать глубже, но тут же поняла, что они вообще не говорили с Мирко. Цыгане держали все свои сомнения при себе – по меньшей мере, тогда, когда все только случилось.

Лудивина вздохнула, осознав, что почти ничего не выяснила.

Она ни в чем не подозревала Мирко. Слишком молод, слишком не уверен в себе, без средств – хотя он и был знаком с жертвой.

– Можно задать тебе неловкий вопрос? Мне нужен честный ответ, и это очень важно. Скажи, Мирко, Джорджиана продавала свои услуги на обочине дороги?

Мирко снова недовольно скривился.

– Шлюха? Нет! Только не Джорджиана!

– Чем она занималась, чтобы заработать немного денег?

– Мыла на светофоре лобовое стекло, иногда просила милостыню.

– В Париже?

– Иногда, но чаще в Эраньи, на шоссе между торговым центром и «Макдоналдсом».

– Каждый день?

– Часто.

Убийца мог заметить ее там. Она казалась легкой добычей. Одинокая девушка в потоке машин. Ему достаточно было один раз проехать мимо: она вымыла ему стекло, он увидел, как она склоняется к окну, это его возбудило, и он сделал выбор. Может, он часто возвращался туда посмотреть на нее? Вполне вероятно. Он регулярно проезжал там по делам? Не исключено. Потом он проследил за ней – возможно, пешком или на велосипеде.

«Какой-то гаджо ждал свою собаку, все равно что никто».

Слова Мирко звенели у Лудивины в голове.

«Все равно что никто».

Какой-то человек без особых примет. Обычный прохожий…

Лудивина протянула парню руку, помогла ему подняться.

Хруст сухих листьев у нее за спиной заставил ее резко обернуться.

По склону к ним спускались пятеро подростков, вооруженных ломами, бейсбольными битами и монтировкой. Они выглядели крайне враждебно и не спускали глаз с Лудивины, явно собираясь разделаться с представительницей полиции.

Она отступила на шаг назад и медленно подняла руку к бедру, обхватила пальцами свое табельное оружие.

С вершины холма раздался громкий свист.

Подростки обернулись. Над ними на фоне неба возвышался гигантский силуэт Сеньона.

– На вашем месте я бы не стал этого делать, – сказал он громовым голосом.

Он вытащил телескопическую дубинку и принялся вращать ею, сверля глазами каждого из подростков по очереди.

19

Религия передается по отцу.

Поэтому Джинн родился шиитом, хотя его мать была сунниткой. Это был удивительный брак – брак рассудка. Джинн так никогда и не узнал, как случилось, что эти два человека полюбили друг друга: принес ли их союз какую-то выгоду обеим семьям или стал прикрытием для темной истории страсти, которую пришлось поспешно утаивать. Он был уверен, что брак его родителей стал словом Бога, и что он, Джинн, был создан силой этого слова. Силой дыхания Бога.

С самого раннего детства он запомнил любовь матери и запахи оливковых деревьев, лимона, меда, померанца, хлеба, который пекли в печи возле дома, запах коз; позже, в Бейруте, к ним прибавился едкий запах пыли.

Он помнил, каким строгим был отец. Помнил резкие удары его кожаного ремня по своим ягодицам, когда добрый мальчик Джинн превращался в демона Джинна.

Его детство было полно далеких звуков. Пение муэдзина, неизменно зовущего на молитву, – метроном, звучащий и днем, и ночью, символ вечности, что напоминает человеку о его месте под солнцем. Пение ветра. Джинн часто слушал, как ветер шумит между ставень, под дверью, как он нашептывает свои небесные заклинания. Потом, много позже, стал слышаться коварный свист бомб, треск пуль. Иногда – крики.

Но мать всегда – порой украдкой, втайне – утешала его, спешила его приласкать, успокоить. Она всегда находила верные слова, и Джинн вырос, понимая, какой властью обладают эти арабески звуков, пируэты человеческого голоса, эквилибристические фигуры души, способные разорить дотла или возвысить до небес того, кто умел виртуозно их изобразить.

Религия не играла важной роли в их жизни. Джинн получил лишь элементарное религиозное воспитание: ни отец, ни мать не были слишком набожны. Ислам был рядом – подобно колодцу в центре деревни, вокруг которого собираются, чтобы напиться, колодцу предков, на который уже никто не обращает внимания. Обосновавшись в Южном Бейруте, семья Джинна почти прекратила соблюдать религиозные обряды: все были слишком заняты – работали в собственной крошечной бакалейной лавке, присматривали за домом, пытались пережить войну.

Они бежали с обожаемого ими Юга, бежали от нашествия израильтян, надеясь найти убежище в столице – но вскоре и там не осталось ничего, лишь безысходность.

От государства осталось одно название. Оно никому не гарантировало безопасности. В квартале Харек-Хрейк не было ни больниц, ни школ, ни даже съестных припасов. Свирепствовала гражданская война. К власти пришла «Хезболла». Ее сторонники поставляли продукты в магазины, они заплатили за строительство новой школы, они же открыли больницу для всех нуждающихся в медицинской помощи. Подростком Джинн верил, что настоящее государство – это «Хезболла». Только «Хезболла» защищала их, давала новые дома семьям своих мучеников, обеспечивала средствами к существованию. Джинн многому научился в школе, которую открыла Партия Аллаха, он узнал о несправедливости мира, о наполняющей его лжи. Но когда он возвращался домой, его мать всегда выслушивала все то, что он с жаром ей повторял. Его добрая, ласковая мать объясняла ему, что, возможно, на самом деле все не совсем так, что важнее всего быть живым, держаться вместе.

Его добрая и ласковая мать, которую разорвал в клочья свалившийся с неба снаряд.

Шиитский снаряд в шиитском квартале. Движение «Амаль» против движения «Хезболла». Два брата, неспособные услышать друг друга, убивающие друг друга в отчем доме.

После этого Джинн никогда больше не был прежним. И его отец тоже. Отец бросил все силы на свою крошечную лавочку: теперь в ней была его жизнь.

Несколько месяцев спустя Джинн вступил в ряды «Хезболлы»: он был еще совсем ребенком. Он не знал любви, не умел водить машину, но быстро научился заряжать пистолет и обращаться со взрывчаткой.

«Хезболла» подарила ему новую жизнь: теперь Бог глядел на него с улыбкой.

Джинн вспоминал детство, пока мимо мелькали бесконечные дорожные знаки. Он зажмурился и вновь сосредоточился на дороге. Ехать уверенно, не слишком быстро, словно зная конечную цель пути, – все, что нужно, чтобы его не заметили, не остановили.

С тех пор, как он покинул Триполи, все шло замечательно. Гораздо лучше, чем он себе представлял. Пересечь Средиземное море на мальтийском траулере оказалось проще простого, его ровным счетом никто не заметил – все силы моряков на границе, следящих за безопасностью территориальных вод, были брошены на наблюдение за десятками суденышек, перевозивших толпы мигрантов. В Италии он по фальшивым документам арендовал машину. Он ночевал в небольших придорожных гостиницах и так добрался до Франции, пересек подобие границы с ней безо всякой проверки.

Он слушал, как журналистка по радио говорит о серьезных потерях, понесенных ИГИЛ[18] на юге подконтрольной им территории, в боях с сирийской армией и отрядами «Хезболлы». Суннитские экстремисты из ИГИЛ не поладили с самыми непримиримыми врагами: сирийскими алавитами и ливанскими шиитами. Те, у кого Джинн научился всему, что умел, теперь боролись не на жизнь, а на смерть с самопровозглашенным исламским Халифатом, с его черным знаменем.

Джинн позволил себе усмехнуться и выключил радио.

Он свернул с кольцевой и, действуя по собственному четкому плану, въехал в северный пригород Парижа. Долгий маршрут, разработанный по стопке дорожных карт, с которыми он сверялся каждый вечер и каждое утро, прежде чем сесть за руль. Джинн не мог позволить себе использовать GPS, он не хотел вбивать никаких адресов, не собирался оставлять следов – пусть даже и виртуальных – в этой простенькой арендованной машине, путь которой когда-нибудь, возможно, захотят отследить. Он потратил несколько вечеров на гостиничных парковках на изучение кузова и двигателя, на тщательные поиски маячка GPS, установленного на машину компанией по аренде. Классический вариант. Теперь арендаторы разрешают пользоваться собственным имуществом, только если на нем установлена система наблюдения… Уже почти добравшись до Парижа, Джинн снял маячок, аккуратно переставил его на чью-то еще машину. Он стал невидимым.

Его план был идеален: он был уверен, что на него никто никогда не выйдет – но опыт подсказывал ему, что осторожность лишней не бывает.

Он проехал еще с три четверти часа, застрял в пробках, а затем покружил по району, чтобы не оказаться на месте слишком рано, а заодно убедиться, что за ним не следят. Наконец он свернул на небольшую улочку на краю протяженного спального района и припарковался перед складом, дверь которого, как и было условлено, оказалась закрыта красной металлической шторой.

До встречи оставалось пять минут, он терпеливо ждал в машине.

Он уже несколько недель не касался компьютера и не знал, не было ли с тех пор других сообщений. Оказавшись в Европе, он старался держаться подальше от любых технологий. По меньшей мере, пока не обоснуется, не будет полностью уверен в себе.

В конце улицы показался мужчина лет тридцати в толстовке с логотипом какого-то американского университета. Он держал под мышкой зеленую сумку, солнцезащитные очки были сдвинуты на лоб.

Два знака.

Мужчина замедлил шаг, поравнявшись с машиной, и явно успокоился, увидев, как Джинн постукивает по боковому зеркалу.

– Салям Алей…

– Никаких намеков на ислам, – резко оборвал его Джинн на правильном французском языке. – Принес, что мне нужно?

Сглотнув, мужчина живо кивнул и протянул Джинну сумку. Тот тут же ее забрал.

– Это оно, ты хорошо поработал.

– Я придерживаюсь акиды, я бы все от…

– Хватит, говорю тебе. Ты правильно выглядишь, но неверно изъясняешься. Ты должен исчезнуть, раствориться, и ты это знаешь.

– Я решил принести еще кое-что, чего не было в списке.

Мужчина наклонился к машине и расстегнул толстовку: под ней виднелась рукоять пистолета.

Джинн резко, гневно выдохнул.

– Вам он может понадо…

– За кого ты меня принимаешь? – сухо спросил Джинн. – За убийцу?

– Нет, но…

– Оставь себе или выброси, но не оскорбляй меня. Мне он не нужен.

– Вы сможете защитить себя…

Джинн сердито помотал головой. Он жестом велел мужчине пригнуться еще ближе.

– Знаешь ли ты, друг мой, каково лучшее в мире оружие?

Мужчина покачал головой, и Джинн продолжил:

– Символ. Вот самое страшное оружие. Оно направлено не против одного человека, не против десяти, ста или тысячи человек… Нет, оно направлено против всех них. Всех. У него нет пределов.

Мужчина не понял, к чему клонит Джинн, но догадался, что настаивать не стоит, и застегнул толстовку.

– Я не убиваю одного человека, – добавил Джинн, заводя машину. – Я убиваю всех.

20

Марк Таллек стоял у открытой дверцы «Ауди», склонившись к водительскому сиденью, на котором, вцепившись в руль, сидел мальчик лет десяти. Увидев возвращающихся из табора Лудивину и Сеньона, Марк высадил ребенка из машины, выудил из кармана конфету и дал ему на прощание.

– Есть что-то новое? – спросил он.

– Вы должны знать, что пазл собирают медленно, по кусочкам, – ответила Лудивины.

– И что нам дала эта поездка к цыганам?

– Один кусочек. Совсем маленький.

Ничего больше не говоря, Лудивина подошла к своей машине и вытащила из бардачка большую дорожную карту. Она разложила ее на капоте седана ГУВБ. Марк Таллек внимательно следил за каждым ее движением. Девушка указала пальцем на зеленую зону на северо-западе:

– Мы сейчас тут. Джорджиана Нистор жила здесь и работала где-то неподалеку, чаще всего в Эраньи, – сказала Лудивина, указывая на отрезок автострады несколькими сантиметрами ниже. – Вероятнее всего, ее похитили прямо здесь или где-то вблизи табора. Ее тело выбросили на ветке, ведущей в Ивлин, больше чем в часе езды отсюда. Жертва номер один. Следующую, Элен Триссо, поезд переехал среди леса, на подъездах к Руану, в районе деревушки под названием Ориваль.

Марк Таллек обратил внимание на то, что Лудивина не сверялась ни с какими записями.

– Вы все это знаете наизусть?

– Конечно, – кивнула следователь, словно другого ответа и быть не могло. – Делом занималось РОСП Руана. Сегодня утром, по пути сюда, я снова говорила с руководителем расследования. Сначала они взялись за ее парня, но это ничего не дало. Элен Триссо жила больше чем в ста километрах оттуда, в Пуасси. Она работала в торговом центре «Family Village» в Обержанвиле, на шоссе А13. СП Руана опросила полицейских из Пуасси и Обержанвиля, а вот до версальских коллег не добралась. Поэтому никто и не нашел связи между жертвами – несмотря на то, что почерк убийцы был схожим. На месте не обнаружили ни образцов ДНК, ни отпечатков пальцев… точнее, наоборот: образцов было слишком много. В связи с нехваткой средств на анализы полицейские в конце концов почти ничего не проверили и, естественно, ничего не нашли.

– Неужели даже в случае столь жестокого убийства судья не дает вам зеленый свет и не разрешает отправить в лабораторию все образцы? – удивился Марк.

– В принципе, они бы могли этого добиться, особенно с учетом личности жертвы. Но следователь из СП, с которым я говорила сегодня утром, объяснил, что это убийство произошло невовремя. Пресса в тот момент отвлеклась на местный политический скандал, к тому же в одном благополучном квартале Руана произошло двойное убийство, и одновременно с этим все силы полиции оказались брошены на поиски одинокого террориста, напавшего на церковь во имя своих исламистских убеждений… ребята из руанского РОСП не супергерои. О бедной Элен Триссо все тут же забыли. Ее семья живет в Юрских горах, это простые люди, они целиком доверились правосудию и не стали ни на кого давить. В результате дело вскоре отложили как можно дальше, с глаз долой.

Сеньон, внимательно изучавший карту, ткнул пальцем в Пуасси.

– Обе жертвы жили довольно близко друг от друга, – заметил он.

– Именно. К тому же посередине между местами, где они жили, находилось «место работы» первой жертвы. Возможно, и сам убийца тоже живет в том районе? Довольно часто преступнику бывает нелегко решиться на первое преступление, ему нужно, чтобы что-то его успокаивало – к примеру, знакомое окружение.

– А потом он почувствовал себя более уверенно? – поинтересовался Сеньон. – Расширил свою зону комфорта?

– Возможно. Руанская СП сверила факты и предполагает, что Элен Триссо похитили вечером, когда она отправилась на пробежку.

Марк кивнул.

– Отлично, и что теперь?

– Поедем на место.

Таллек скривился.

– Я вовсе не хочу вас обидеть, но мне кажется, что я ничем не занимаюсь и просто теряю время.

– Это и так, и не так, – тут же ответила Лудивина, быстро складывая карту. – Вы ничем не занимаетесь, но ведь именно вы хотели сесть мне на хвост. А насчет того, что вы теряете время… все зависит от того, действительно ли вы хотите найти человека, который убил Лорана Брака. Вне зависимости от того, был ли тот террористом.

С этими словами она уселась на водительское сиденье «Ауди» и резко захлопнула дверцу.

Торговый центр, в котором работала вторая жертва, был построен на американский манер, посреди пустыря, окружен гигантской парковкой и обсажен зеленью.

Марк Таллек указал на камеры видеонаблюдения, закрепленные на разноцветных фасадах магазинов:

– Надо полагать, руанские полицейские уже просмотрели все записи и проверили, не приближался ли кто-то к Элен в день похищения и перед этим.

– Я на это надеюсь, – ответила Лудивина, – хотя в отчетах я не нашла об этом ни слова. Но не рассчитывайте на мою помощь, с официальной точки зрения я вообще не должна быть здесь. Я расследую дело об убийстве Лорана Брака, ни один судья не давал мне разрешения на то, чтобы включить в это дело еще и две более ранние жертвы, так что я удовольствуюсь малым: места, возможные свидетели, но ничего более сложного – ничего, на что потребуется разрешение суда.

– Прокурор не знает о том, что убийство Брака похоже на еще два убийства? – изумился Сеньон.

Лудивина тут же решительно ответила:

– Нет. Сначала я хочу осмотреться, а потом уже передам все данные прокурору, чтобы он решил, как нам быть дальше, и назначил бы на дело судью.

Сеньон разочарованно выдохнул:

– Лулу…

Вмешался Марк:

– В любом случае видеозаписи все равно не сохранились спустя два года, если только их сразу не изъяли. Жалеть нам не о чем. Вы увидели все, что хотели?

Лудивина уже более десяти минут осматривала окрестности обувного магазина, в котором работала Элен Триссо.

Здесь убийца тоже легко мог наблюдать за жертвой. Ему достаточно было удобно устроиться в своей машине и ждать. В дни, когда в магазине бывало людно, он даже мог подойти поближе к жертве, услышать, как она говорит, сесть неподалеку, пока она в обед ела на скамейке свой бутерброд или какое-то блюдо из недорогого кафе. Преступник легко мог подслушать ее разговоры с коллегой или по телефону. Убийца восемь месяцев искал и выслеживал свою вторую жертву. У него было достаточно времени для того, чтобы узнать о ней все. Он мог проследить за ней до самого дома, мог порыться в ее мусоре и прочесть письма, возможно, даже подобрал пароль к ее почте и следил за ее общением с друзьями, узнал все о ее личной жизни, о том, что она ест, когда у нее наступают менструации, больна ли она, и так далее… Вряд ли он отказывал себе в таких удовольствиях.

Лудивина молча вернулась к машине, и они провели в пути еще полчаса, заехали пообедать в сомнительное заведение прямо у магистрали, проехали через Пуасси и остановились у серой стены, окружавшей парк Шармиль. Парк находился в стороне от центра города, между огромным лесом Сен-Жермен-ан-Лэ и тихими улочками, застроенными небольшими частными домиками, среди которых то тут, то там виднелись высокие многоквартирные дома.

Лудивина отметила, что до этого места легко добраться на машине и что у парка несколько входов. Судя по сведениям, собранным СП Руана, Элен Триссо часто бегала по вечерам в парке, а то и дальше, в лесу. Поработав на месте, полицейские узнали, что в день исчезновения несколько свидетелей видели, как она бежала по направлению к парку. Это было в районе 20.00, уже в темноте. После пробежки, на обратном пути, ее уже никто не видел. Наутро она не вышла на работу. СП предполагала, что ее похитили во время пробежки, а не из квартиры в ту же ночь. Чтобы войти в здание, где она жила, нужно было открыть две двери с кодовым замком, следов взлома у входа в квартиру не обнаружили, постель была не разобрана, а главное, на трупе была та же спортивная одежда, в которой Элен видели редкие свидетели.

Лудивину потрясло то, каким огромным оказался парк. На склонах небольших холмов густо росли деревья. Как много мест, где мог бы спрятаться хищник. Даже сейчас, днем, в парке было полутемно: если Элен Триссо часто бегала здесь по вечерам, в том числе и зимой, она точно не была трусихой. «Темпераментная особа», – отметил руанский полицейский, с которым Лудивина беседовала утром. Его слова нашли подтверждение.

Лудивина знала, что убийца, у которого было время изучить свою жертву, вполне способен напасть на уверенную в себе женщину. Извращенцы-интроверты, не уверенные в себе, выбирают легкую добычу, которая им совсем или почти совсем не сопротивляется. И наоборот, эгоцентричный, самодовольный хищник может позволить себе выбрать в качестве жертвы сильную личность. Помимо характеристик самой жертвы, о многом говорили еще и сопутствующие обстоятельства. Если убийца действовал согласно импульсу, вдали от всех, и выбирал легкую мишень, это свидетельствовало о слабости его личности. А похищение средь бела дня или в общественном месте, особенно если жертвой оказывалась женщина с сильным характером, было признаком об уверенности в себе, даже стремления к провокации. Сейчас Лудивина лишь намечала общие черты, тезисы, но впоследствии они чаще всего оказывались точными и правдивыми.

«Ты не боишься приблизиться к цыганам, к их табору. Не боишься напасть на спортсменку в парке… Ты сам себе хозяин, ты все тщательно планируешь, и эта часть тебя тоже возбуждает. Тебя заводит мандраж? А то, что жертва отбивается, сопротивляется? И это тоже?»

Лудивина не была уверена в последнем пункте. Нет, ему не нравилось их убивать. Он их насиловал, но больше не мучил, не вступал с ними ни в какую иную садистскую связь. Вся суть для него заключалась в сексуальном акте. Он возбуждался, жестоко подчиняя себе жертву, резко проникая в нее…

«Ты мгновенно переходишь к действию. Тебе хочется, чтобы все прошло быстро. Тебе не нужны скандалы, крики, само похищение тоже не вызывает у тебя никаких фантазий, это лишь необходимый этап, но ты используешь его, чтобы подогреть свое воображение. Так? В минуты ожидания ты возбуждаешься, ты знаешь, что приближается тот самый момент…»

Он прагматичен. Наверняка он припарковался неподалеку, спрятался недалеко от выхода и наблюдал за всеми, кто входил в парк и выходил из него.

Лудивина осмотрелась. Через парк шло несколько тропок, но она обратила внимание на дорожку пошире, вдоль самой стены.

«Это здесь. Возможно, как раз по ней и бегала Элен: здесь нет высокой травы, нет корней, о которые можно споткнуться в темноте. Она бегала вдоль стены, чтобы не потеряться, а ты ждал где-то там, в кустах, у одного из выходов…»

Сеньон, стоявший в стороне с телефоном в руках, убрал его в карман и подошел к Лудивине отчитаться о том, что ему удалось выяснить:

– Шестнадцать гектаров, несколько входов, закрыть невозможно, поэтому парк открыт круглосуточно. Посещают семьи, особенно по выходным, в течение недели скорее спокойно, окрестные жители часто жалуются на то, что по ночам здесь торгуют наркотиками, спят бездомные, устраивают драки. Иногда возле детских площадок находят наркоту или шприцы.

– Особый шарм парка Шармиль, – ухмыльнулся Марк. – Что именно мы ищем?

– Мы больше не ищем, – с отсутствующим видом сообщила Лудивина. – Мы нашли. Еще один кусочек пазла.

Она внимательно смотрела на две фигуры в глубине парка. Мужчина играл со своим псом – бросал ему мяч, а женщина прогуливалась по дорожке с собачьим поводком в руках.

Убийца с железной дороги мог похитить Элен где угодно – на подземной парковке в ее доме, на пути в парк, неподалеку от магазина, где она работала; но по очевидной причине он выбрал именно это место.

– Мужчина, потерявший собаку, – заявила Лудивина бесстрастным голосом. – Это не случайность, это его метод. Что может быть невиннее, чем мужчина, гуляющий с поводком в руках и оглядывающийся по сторонам? Он играет эту роль, когда приближается к ним, чтобы завязать разговор. Возможно, он даже просит их помочь ему… А когда они перестают его бояться, он нападает.

Кусочек за кусочком, медленно, но верно, она собирала пазл.

Перед ней начал вырисовываться смутный силуэт. Без лица.

Сияла хищная ухмылка. В руках пощелкивал собачий поводок, за спиной прятались пластиковые хомуты, готовые в любой момент затянуться на шее жертвы. Зарубка за зарубкой, вплоть до полного подчинения.

Вплоть до небытия.

21

Научные лаборатории национальной жандармерии, где работали наиболее опытные и компетентные лабораторные инженеры, проводящие самые тонкие и сложные анализы, на протяжении нескольких десятилетий располагались на территории небольшого форта в северных предместьях Парижа, во все более и более ветшавших сборных домиках. Точность исследований, которые вели все эти специалисты, решительно не соответствовала обстановке, в которой они вынуждены были работать. Лаборатории выглядели совсем не так, как в книгах и фильмах, где герои проводят экспертизу в суперсовременных зданиях, заставленных плоскими экранами, на которые мгновенно выводятся все результаты анализов.

Но все изменилось. XXI век обеспечил УЦНЖ[19], куда входили Центральное бюро криминальных расследований и знаменитый ИКРНЖ[20], новыми, ультрасовременными лабораториями.

На обратном пути Лудивина решила сделать небольшой крюк и заехать в Понтуаз. Она остановилась перед сияющим новизной пропускным пунктом нового научного центра жандармерии. Только что отстроенные здания занимали несколько гектаров: гигантские комплексы с матово-белыми фасадами, соединенные стеклянными переходами, сияли в неярком свете ноябрьского солнца. Реальность впервые оказалась куда более впечатляющей, чем вымысел. Обстановка наконец соответствовала уровню профессионализма научных сотрудников. Помещения были обставлены самыми передовыми приборами, спроектированы, продуманы таким образом, чтобы работники могли соблюдать необходимые протоколы работы и получать объективно точные результаты. Как далеко от сборных домиков в Рони-су-Буа ушла жандармерия!

Лудивина уже приезжала сюда на торжественное открытие, но, миновав пропускной пункт, где они с Сеньоном предъявили удостоверения, с удивлением осознала, что и теперь испытывает то же радостное возбуждение. Марк Таллек отклонил их приглашение и поехал прямо в Париж. Лудивина подозревала, что он хочет в канун выходных отчитаться перед начальством, и, если в профессиональном плане она испытывала большое облегчение от того, что никто больше не следит за каждым ее шагом, то в личном плане она почти расстроилась оттого, что он не остался еще ненадолго. Этот парадокс ее огорчал. Ей не нравилось ощущать себя наивной простушкой – но в то же время она запрещала себе заглушать эти порывы, как часто делала раньше. «Проживать собственные эмоции, принимать себя такой, какая я есть, – и грубым профессионалом, и глупой девчонкой, у которой горит все тело, едва на горизонте замаячит какой-нибудь красавчик… И все же, как нелепо».

Навстречу жандармам из ОР вышел капитан Форно. Увидев его, Лудивина сразу забыла о своих мыслях.

– Капитан, – поприветствовала его она, – спасибо, что согласились нас принять.

У Форно, высокого, худощавого мужчины с пробивающейся на висках сединой и ошеломляюще светлыми, словно ледяными, голубыми глазами, на губах всегда играла улыбка.

– Я рад помочь – в первую очередь потому, что вы сообщили по телефону, что дело срочное. Вы же знаете, как я любопытен! Ничего не могу с собой поделать. У вас новое расследование?

– Да, первичное, – повторила Лудивина, отметив про себя, что Сеньон изумленно осматривает здание и не принимает никакого участия в разговоре.

Форно провел их на нижний этаж и указал на широкую деревянную дверь, ведущую в гигантскую, совершенно пустую аудиторию. Он усадил жандармов в первый ряд, а сам встал перед ними.

– Мое рабочее место на другом конце кампуса: недостаток системы таких размеров, но нельзя получить все и сразу. К тому же я хоть развеюсь.

Лудивина знала, что в этих стенах имеются всевозможные приборы и специалисты, способные обнаружить любую, даже самую неприметную улику – будь то средствами физики и химии, токсикологии, баллистики или микроанализа. Одни инженеры разбирали на составляющие компьютеры, телефоны и прочую аппаратуру, другие заставляли заговорить автомобили или определяли модель, марку и год выпуска машины по фрагменту краски, геометрии обломка фары или следу шин; здесь же работали специалисты по анализу письменных документов, аудиозаписей и фотографий, бесчисленные эксперты по флоре и фауне, биологи, судмедэксперты и прочие знатоки из отделов генетики, антропологии, одонтологии, специалисты по установлению личности. Лудивина выросла на романах Томаса Харриса, повествующих о работе ФБР в Квантико, о великолепных лабораториях спецслужб. Теперь воспоминания юности словно ожили перед ее глазами в святилище, достойном и своего века, и своего учреждения. ИКРНЖ в Понтуазе постепенно становился для нее местом, о котором она всегда мечтала: многие коллеги разделяли ее восторг, ее гордость, пусть даже и понимали, что следователю нельзя во всем полагаться лишь на науку. И в то же время такая материальная поддержка могла лишь укрепить веру жандармов в себя и в свои силы.

– Почему вы улыбаетесь? – удивился капитан Форно.

– Я тут как ребенок, – весело ответила Лудивина. – Это место, оно слегка… Не могу подобрать слово. Скажу так: если бы я сейчас выбирала работу, то захотела бы работать только здесь. У вас как в кино.

Капитан Форно был основным связным Лудивины в ИКРНЖ, именно от него она узнавала обо всех новых методах, применяемых в жандармерии: она хотела иметь актуальное представление о научном арсенале, на который сможет рассчитывать в ходе очередного расследования.

Форно расхохотался от удовольствия:

– Кстати, я как раз собирался сообщить вам лично: мы наконец-то создали и запатентовали GendSAG![21] Больше не будет срочных анализов ДНК, длящихся по семь-восемь часов. GendSAG позволяет провести те же анализы менее чем за два часа, и стоить они будут в три-четыре раза меньше. Если у нас обширное место преступления – к примеру, авиакатастрофа, – мы высылаем свою мобильную команду, они применяют этот метод, прямо там в рекордные сроки идентифицируют все фрагменты тел и собирают вместе останки жертв.

Сеньон кивнул, явно подавленный мыслью о том, как именно проводят идентификацию останков в столь жутких случаях.

– Может, этот метод нам пригодится для работы с образцами, собранными вокруг Лорана Брака? – предложил он Лудивине.

– Я сильно удивлюсь, если прокурор разрешит провести столько анализов, пусть даже их стоимость будет ниже, чем обычно. А над чем вы теперь работаете?

– Мы не стоим на месте, – тут же ответил Форно. – В ближайшем будущем нас всех ждут две великие революции в сфере генетики: теперь мы способны получить человеческую ДНК на месте преступления от комара. Совсем недавно над таким делом работали в Италии. На месте убийства виновного укусил комар. Специалисты по идентификации преступников решили собрать для анализа комаров, обнаруженных возле трупа, и сумели подтвердить, что там присутствовал убийца: образец его крови они получили от комара, который выпил ее, но еще не успел переварить.

– Невероятно!

– Но настоящий прорыв – это генетический фоторобот. Как вы знаете, сейчас мы умеем составлять более или менее сносный фоторобот. Пол, цвет глаз, цвет и фактура волос – прямые, кудрявые, лысина, – пигментация на коже. Чем точнее будут наши исследования, тем точнее станет и фоторобот. Мы уже умеем определять форму ушей, подбородка и носа, хотя нам пока слегка не хватает опыта. Но скоро мы научимся получать сведения о росте, генетической предрасположенности к тем или иным заболеваниям, которые так или иначе влияют на внешность человека…

– И все это дает вам анализ ДНК? – потрясенно спросил Сеньон.

– Да. Одновременно мы работаем на уровне изотопов – или, можно сказать, на уровне атомов. Фрагмента кости, ногтя или волоса – а мы знаем, что волос отрастает на сантиметр примерно за месяц жизни его владельца – достаточно для изучения изотопов, которые его составляют. Все регионы мира не похожи друг на друга: на нас влияет воздух, которым мы дышим, вода, которую мы пьем, воздействие ультрафиолетовых лучей на природу… Возьмем в качестве примера ту же воду. В каждой отдельной зоне вода отличается от той, которую пьют в соседней зоне, – пусть даже эти отличия минимальны и заметны лишь на уровне атомов. Но для нас такие отличия крайне важны. В разных регионах мира отличается абсолютно все: и пыльца, и экосистемы. Если мы составим точную карту всех этих различий – а до этого точно скоро дойдет, – то сможем всего по одному волосу определить, где бывал его обладатель, с погрешностью в две недели. Только представьте: изучив волос длиной пятнадцать сантиметров – что соответствует примерно полутора годам жизни, – мы сможем составить карту всех уголков мира, в которых за это время побывал его обладатель, причем в четкой последовательности! Наш метод настолько точен, что мы уже способны отличить едока мяса от вегетарианца и от вегана. Всего лишь на основе анализа волоса! Проблема в том, что это стоит дорого. Слишком дорого. Но кто знает, что будет дальше? Крошечный образец ДНК поможет нам составить физический портрет, а потом наступит ваша очередь разбираться, на кого похож этот преступник, где и когда он бывал.

– Скоро совершать преступления смогут лишь гении! – пошутил Сеньон.

– Или нам придется строить все новые и новые тюрьмы, – парировала Лудивина.

– Конечно, изотопы могут пригодиться не только для этого. Они позволяют проанализировать взрывчатые или наркотические вещества и увидеть всю цепочку их распространения, а возможно даже и производства. Кроме того, мы готовим к выпуску…

– А этот метод уже можно использовать в суде? – перебила его Лудивина.

– Прецедентов еще не было, мы лишь проводим исследования, но у нас теперь все развивается быстро.

– Если я передам вам образцы ногтей и волос, вы сможете установить, откуда они взялись?

– Я уже сказал, мы столкнемся с вопросом стоимости. Такие исследования очень дороги. К тому же нам не хватает точности, потому что у нас пока нет достаточно подробных карт крупного масштаба. Но если вам нужна примерная оценка, то да, сможем. Я уже сейчас легко скажу вам, бывал ли тот или иной человек в той или иной стране мира. Спустя некоторое время я смогу уточнить, определить конкретные регионы и, конечно, последовательность, в которой он их посетил.

Лудивина бросила краткий взгляд на Сеньона. Оба жандарма думали об одном: о ногтях и волосах, которые преступник оставил на своих жертвах.

– Капитан, пора сообщить вам о причине, по которой мы к вам приехали, – сказала Лудивина.

Она сделала глубокий вдох и рассказала ему обо всем: от момента, когда обнаружили труп Лорана Брака, до ее собственных выводов об убийце с железной дороги. Она не упустила ни единой подробности, касающейся убийства двух девушек. Сеньон время от времени вмешивался в ее рассказ, что-то добавлял, а порой поправлял коллегу, когда она высказывала слишком смелые предположения.

Капитан Форно выслушал ее долгий рассказ, сидя на краю сцены, перед жандармами. Когда Лудивина закончила, он задумчиво кивнул.

– Передайте мне отчеты, я посмотрю, все ли они сделали. Но вообще, лаборатории СП работают очень даже неплохо, не думаю, что они что-то упустили.

– Да, но ведь полицейские не подозревали, что перед ними серийный убийца. В обоих случаях, в силу обстоятельств, дела почти сразу же отложили в долгий ящик. Мы с Сеньоном сейчас восстанавливаем все факты: мы наконец получили общее представление о деле. Скажите, сможете ли вы проанализировать найденные нами волосы и ногти? Изучить те самые изотопы, о которых вы говорили?

– Если прокурор или судья одобрит стоимость анализов… И кстати, у нас пока нет накатанного протокола, будьте готовы ждать несколько недель, пока мы сделаем выводы. Анализ ДНК и отпечатков пальцев до сих пор остается наиболее достоверным и быстрым методом.

– Несколько недель? Быстрее не выйдет? – спросил Сеньон.

Форно задумался, глядя в пустоту своими ярко-голубыми глазами.

– Тела вымыты хлоркой? – переспросил он спустя некоторое время.

– С ног до головы, – подтвердила Лудивина.

– А следы насилия…

– Да, но там он их тоже вымыл хлоркой.

Форно поднял указательный палец.

– Когда провели вскрытие?

– После обнаружения тел. Первую девушку убили почти три года назад, вторую – два года назад.

– Убийца долго удерживал их у себя?

– По несколько часов, не больше.

– Мм… Этого может хватить.

Капитан кивнул, словно отвечая своему внутреннему голосу.

– Судмедэксперты, которые проводят вскрытия здесь, у нас, изменили протокол действий, – пояснил он. – С прошлого года в случае подозрения в изнасиловании они ищут ДНК преступника не только во влагалище и в матке, но и в фаллопиевых трубах. Дело в том, что фаллопиевы трубы всасывают сперматозоиды. Если между изнасилованием и смертью прошло какое-то время, мы вполне можем обнаружить малые количества ДНК насильника в трубах, ведь они расположены гораздо глубже в теле жертвы, а от повреждений их защищает матка и их собственные небольшие размеры. Даже в случае, если жертву тщательно отмыли, велика вероятность того, что до фаллопиевых труб хлорка не добралась. Я сомневаюсь, что судмедэксперты, проводившие вскрытие ваших жертв, додумались рассечь их фаллопиевы трубы, но если они все же это сделали, вам стоит проверить, взяли ли они образцы для анализа.

– Если бы так, об этом было бы сказано в отчетах, – пробормотала Лудивина.

– Можно ли собрать пригодный для анализа генетический материал прямо с трупов, если прошло столько времени? – поинтересовался Сеньон.

Форно внимательно посмотрел на своих собеседников.

– Строго между нами? Это практически невозможно. Но на самом деле вопрос прежде всего в том, как далеко вы готовы зайти в поисках хоть какой-то зацепки.

– Мы готовы эксгумировать оба трупа, – сухо ответила Лудивина.

22

Ночь без движения.

Одна и та же поза, одни и те же навязчивые идеи, одно и то же пятно на потолке. Ночь, когда смотришь, как идет время, и пытаешься его удержать.

Лудивина не выспалась, и лишь обжигающе горячий душ сумел ее окончательно разбудить. Она выпила стакан сока с молоком, на ходу съела какой-то фрукт и помчалась в казарму, где ее уже ждал Гильем.

– Мне звонил Сеньон, – первым делом сказала она. – У Летиции какие-то дела, так что ему придется сегодня завезти мальчиков в школу. Он будет позже.

– Жаль, потому что майор Рено велел нам сегодня взять педофила из Дравея, – сообщил Гильем. – Говорит, мы слишком затянули. У нас есть все, что нужно для его ареста, нельзя слишком долго оставлять его на свободе. Меррик согласен.

Майор Рено, второй по старшинству начальник ОР, Лудивине не нравился. Это был толстяк-карьерист, вечно косо поглядывавший на всех из-за толстенных стекол очков и никогда не говоривший искренне. Лудивина мечтала, чтобы он поскорее добился повышения и получил должность где-нибудь в другом месте. В то же время, она уважала Меррика, капитана из Отдела посягательств на личность, руководившего их работой. Он курировал расследования ОР, а когда какая-то группа, решая повседневные задачи, отвлекалась и упускала из виду те или иные цели, он возвращал их к действительности. Лудивина ему доверяла. Вот в чем состоит важная проблема нашей профессии, – думала она, – в наложении дел. В самом начале нового дела, когда следователи вели первичное расследование, шли по горячим следам, им трудно было не забыть обо всех прочих открытых делах. Накануне, по пути из Понтуаза, застряв в пробках, Лудивина изложила свое новое дело прокурору Республики, чтобы он четко понял, какие задачи перед ней стоят. Она знала, как нелегко добиться эксгумации, в особенности в деле, на которое еще не успели назначить судью. Прокурор вполне мог затянуть разбирательство, чтобы не брать на себя лишнюю ответственность. К счастью, на этот раз ей попался прокурор, с которым она уже раньше работала, человек решительный, не боязливый. Он был известным крючкотвором, однако порой это качество даже помогало ему быстро решать определенные вопросы, при необходимости ускорять административные процедуры – поскольку он понимал, как важно действовать быстро в начале расследования, пока следы еще не стерлись. Он пообещал Лудивине, что за выходные изучит ее дело и примет решение в начале следующей недели.

Лудивина была слишком занята, так что дело педофила вылетело у нее из головы.

– Вы с ним все еще встречаетесь сегодня?

– Софи до ужаса хочется встретиться с ним и попробовать мороженое, которым он обещал ее угостить, – пропищал Гильем голоском маленькой девочки.

Лудивина скривилась от отвращения.

Она сообщила Марку Таллеку, что ему нет смысла сегодня приезжать. Марк запротестовал, напомнил ей о том, что их дело важнее и что она не может тратить силы на что-то другое. Она бросила трубку.

Сеньон приехал поздно, в дурном настроении.

– Сегодня мы ловим педофила, надеюсь, тебя это обрадует! – тут же сообщил Гильем и бросил ему бронежилет.

Они промчались через парижские предместья в закамуфлированном под обычный автомобиль. Сеньон вел машину, а Гильем без конца проверял, не пришел ли ему ответ от педофила на форум или в личные сообщения на сайте, где он специально для этого дела зарегистрировался под видом малышки Софи. Когда они были уже почти на месте, Лудивина увидела за окнами машины парк аттракционов под названием «Царство детства», и от мысли, что где-то совсем рядом живет жуткий извращенец, у нее сжалось сердце. Ей, как и всем ее коллегам, особенно Сеньону, у которого были свои дети, приходилось сдерживаться, оставаться профессионалом своего дела, не отвечать на провокации, на которые порой решались некоторые педофилы – по недоверию, глупости, а иногда и ради того, чтобы добиться нарушения судебной процедуры и потом с полным основанием утверждать, что их избили при задержании. Однажды Лудивина своими глазами видела, как арестованный «неудачно» поскользнулся при выходе из собственного дома и со всей силы ударился лицом о дверь, однако такие инциденты все же случались крайне редко.

Мужчина, которого они собирались задержать, не был новичком в своем деле. Он уже отсидел солидный срок за то, что попытался изнасиловать в своем фургоне маленького мальчика. Тогда при обыске у него обнаружили тонны детской порнографии. В рамках нынешнего, нового расследования группа под руководством Сеньона выследила подозреваемого через интернет-форум, где под видом маленькой девочки зарегистрировался Гильем. Преступник начал общение на ужасающем, совершенно безграмотном французском языке, сначала сказал, что хочет выслушать Софи и помочь ей, затем предложил отправить ей свои фотографии в обнаженном виде и взамен получить такие же фотографии от нее, после чего в открытую завел разговор о сексе и назначил с ней встречу. С учетом всей предыстории этого было вполне достаточно для задержания, к тому же Лудивина была уверена, что они обнаружат у него на компьютере достаточное число файлов, отягчающих его положение: именно так чаще всего и случалось с подобными преступниками.

Они припарковались возле «Макдоналдса», зажатого между двух торговых центров, и решительным шагом двинулись внутрь фастфуда. Они опаздывали.

Мужчина уже был на месте. Лет сорока, оплывший, плохо выбритый, с похотливыми глазками и задранной верхней губой: жалкая карикатура на внешне респектабельного отца семейства – таких они нередко арестовывали по схожим обвинениям. Сегодняшний тип явно не хватал звезд с неба и даже не заметил, как они подошли.

Сеньон собрался было наброситься на него, но Гильем его остановил.

– Спасибо, конечно, но это ведь я часами вел омерзительные разговоры с говнюком. Оставь это небольшое удовольствие мне.

Гильем уселся перед мужчиной. Тот насупил густые брови:

– Ты кто такой? Что тебе нужно? Вали, я занят.

Жандарм расплылся в широкой улыбке.

– Я Софи, мне двенадцать лет, и я хочу тебе сказать, что нехорошо предлагать мне полизать твое мороженое.

Мужчина попытался встать, но ручищи Сеньона, севшего у него за спиной, удержали его на месте.

Гильем протянул ему свое удостоверение жандарма.

– А теперь мы отправимся к тебе в гости и посмотрим, что интересного ты приготовил для деток.

Сеньон остановил машину перед входом в дом, чтобы перекрыть пути к бегству.

Мужчина жил у пруда, на земле, предоставленной социальными службами коммуны. Хлипкий, давно не крашенный заборчик, усыпанная мусором гравийная дорожка, останки пары машин и мопедов, старый, насквозь проржавевший фургон и грязный дом на колесах в самом центре участка. Странно, что что в такой дыре есть интернет, подумала Лудивина.

На троих следователях из ОР во избежание недоразумений были надеты бронежилеты с четкими белыми надписями «Жандармерия» на спине.

Они зашли на участок, и тут из дома на колесах выскочил светловолосый, прыщавый подросток с грубыми чертами лица.

Лудивина выругалась про себя. Она надеялась, что сыновья подозреваемого, как и положено в будний день, окажутся в школе. Подростки уже были знакомы местной полиции в связи с совершенными ими актами насилия, рэкетом и угрозами.

Сеньон достал свое удостоверение.

– Жандармерия, отойдите.

– Э, вы за что батю моего винтите? Жри свое говно, козел! – ответил паренек, бесстрашно демонстрируя приближающимся жандармам средний палец руки.

Он хотел было поднять валявшийся поблизости домкрат, но Сеньон опередил его, схватил под мышки, приподнял и прижал к хлипкой стенке дома на колесах; дом содрогнулся от удара. Темнокожий гигант не оставил подростку никаких шансов, и вскоре тот уже оказался в наручниках. Гильем тем временем вошел в небольшое жилище.

– Жандармерия! – крикнул он, осторожно оглядываясь по сторонам.

Внутри царил затхлый запах застарелого табачного дыма и пота. Узкий коридорчик, на полу – потрескавшийся линолеум, на стенах – засохшие следы пищи, машинного масла и других веществ, о происхождении которых лучше было не думать.

Внезапно перед жандармами оказался второй сын подозреваемого: вероятнее всего, он выскочил из закутка, где находился туалет. Он бросился к задней двери. За ней тут же раздался злобный собачий лай. Понимая, что собака им только помешает, Гильем всем весом навалился на дверь, не давая подростку ее открыть. В щели показалась залитая слюной морда разъяренного ротвейлера, тот бешено лаял и скакал на месте.

Подросток попытался отпихнуть Гильема, и Лудивина кинулась в дом. Плевать на отца, которого она держала за локоть, он все равно был в наручниках и не сумел бы далеко уйти от Сеньона, остававшегося снаружи. Важнее всего сейчас было не попасться в зубы псу. Лудивина подскочила к Гильему и попыталась схватить подростка, но тот отбивался с потрясающей ловкостью. Он приготовился бить справа, но Лудивина отпихнула его руку и со всей силы ударила его в челюсть. Подросток ошеломленно отшатнулся, и девушка тут же свалила его с ног резким ударом под колено. Упав, паренек словно прилип щекой к линолеуму и завопил полным крови ртом, но Лудивина навалилась на него всем телом и вытащила наручники.

– Папка, беги! – орал подросток.

Лудивина тут же услышала шум шагов на гравийной дорожке.

– Черт! – воскликнула она, растерявшись.

Ей еще не удалось обездвижить подростка, который так и пытался вырваться. Гильем держал дверь, трещавшую под яростным натиском пса.

Лудивина заметила грязное оконце.

– Он убегает! С обратной стороны дома! – крикнула она.

Прямо в глубь участка, к пруду, где покачивалась моторная лодка. Если он вот так уйдет, это будет полный провал, запаниковала она, но тут же заметила быструю, огромную тень, что метнулась за беглецом и повалила его на землю. Сеньон не заставил себя ждать.

Когда обоих подростков наконец утихомирили и усадили на крыльце дома на колесах, а собаку закрыли в клетке до приезда специалистов по работе с животными, Лудивина обогнула хибарку и обнаружила, что подозреваемый стоит перед Сеньоном, а тот описывает ему, что сейчас произойдет.

– Вы все поняли? – настойчиво спросил жандарм.

Мужчина раздосадовано кивнул. Он был весь в грязи, под глазами мешки, на лице несколько синяков от камней с дорожки, о которые он ударился при попытке бегства. Сеньон вел себя предельно спокойно.

– Мы приступим к обыску вашего дома, – продолжил он. – Если у вас есть оружие, наркотики или детская порнография, мы все найдем. Можете сэкономить наше время и сами сказать нам, где искать.

Мужчина пожал плечами.

– Они в спальне, – безо всякого стыда ответил он. – И на компе. Чтобы дети тоже смотрели.

– Вы показываете это своим сыновьям? – ужаснулась Лудивина.

– Да, а что? Пусть привыкают.

Она с омерзением выдохнула.

Сеньон подхватил преступника под руку и повел в домик.

– Вас за это уже брали, но вы снова взялись за старое. Тюрьма вас не успокоила? И все то, что там делают с ребятами вроде вас? Вы что, правда хотите туда вернуться?

– Хрен ли делать, я по-другому не могу.

– О чем вы? О том, что вы хотите секса с детьми?

– Да. Я такой. Я не изменюсь. Не могу. Это никогда не кончится.

Лудивина отошла, пропуская коллегу и подозреваемого, и осталась стоять, уперев руки в бока и глядя, как на улице, у заборчика, собираются привлеченные шумом зеваки.

У нее в голове звучали слова педофила.

Бесконечно.

Вот он, неоспоримый вывод, тут же вернувший ее к другому делу – тому, что уже неделю занимало ее целиком.

В ту же секунду у нее в голове словно что-то щелкнуло.

Совершенно естественное заключение.

Очевидное.

Теперь она была уверена.

23

Голос Моррисси наполнял просторную гостиную пьянящей нежностью, отражался от колонн из коричневой стали, прокатывался по кованому металлу лестницы, скользил по полу и лишь затем терялся в густом ворсе ковров. Лудивина устроилась на удобном диване, держа в руках роман «Пилигрим» Тимоти Финдли: она внимательно вчитывалась в каждое слово, но все равно никак не могла сосредоточиться на смысле. Хотя книга казалась ей захватывающей, она так и не сумела забыть обо всем вокруг, увлечься сюжетом. Читатель – словно корабль, скользящий по волнам фраз, выплывающий из водоворота страниц. Но Лудивина чувствовала себя слишком плотно привязанной к своему телу, словно прикрученной к реальности, неспособной отдаться на волю воображения.

Весь ее день прошел в делах – они задержали педофила, поместили под стражу его самого и его сыновей, – а Лудивина все это время думала лишь об одном: как бы улучить момент и тщательно обдумать безумную догадку, не дававшую ей покоя с самого утра.

Когда ей наконец удалось дозвониться до Филиппа Николя, он неожиданно внимательно выслушал ее и, хотя это совершенно не входило в его обязанности, согласился выполнить данное ею задание. Вне всякого сомнения, он планировал завоевать кого-то из сотрудниц в Нантере, и потому охотно брался за любое дело, которое могло привести его туда.

Наступил вечер пятницы, но Лудивина вовсе не испытывала усталости, характерной для конца рабочей недели: напротив, она была крайне возбуждена, ее мозг словно кипел, чутко реагировал на каждую, даже самую незначительную мысль. После того как педофила отправили в Флёри-Мерожи, ей не пришлось даже уговаривать Сеньона: тот тут же уехал домой. Но Гильем почувствовал неудовлетворенность Лудивины, метавшейся по кабинету, словно тигр в клетке. Поняв, что она не может отвлечься от убийцы с железной дороги, он остался с ней еще на час: он прослушал последние записи с телефона вдовы Лорана Брака, но не обнаружил ничего интересного. После этого Лудивина сообщила ему, что хочет попросить полковника Жиана о создании отдельной группы, которая занималась бы исключительно этим делом; тогда Гильем напомнил ей, что это расследование все еще считалось первичным, на него еще не назначили судью и с официальной точки зрения оно никак не было связано с убийствами двух девушек.

Слова Гильема попали в цель: Лудивина поняла, что ей не следует с головой окунаться в дело. Она велела Гильему поскорее отправляться к молодой жене и вознаградить ее за долгую рабочую неделю, на протяжении которой они так мало виделись. Сама же она вернулась к себе, в Пантен.

Она с удивлением отметила, что Марк Таллек ей даже не позвонил – хотя она была уверена, что в преддверии выходных ему захочется подвести итоги их работы. Затем она вспомнила, что сама велела ему не приезжать и бросила трубку. Она испытала угрызения совести. Почему она всегда ведет себя с ним так агрессивно? Он начал открываться или, по крайней мере, делиться с ней данными, и у нее больше не было оснований обвинять его в том, что он действует в одиночку.

Лудивина вздохнула, понимая, что недовольна собой. Она уже знала, к чему все идет.

Не желая еще сильнее погрязнуть в собственных мыслях, она взяла в руки телефон.

– Вы уже вернулись к нашим баранам? – едва сняв трубку, спросил ее Марк чуть хриплым голосом.

– Я хотела извиниться перед вами за сегодняшнее утро, я повела себя не слишком вежливо.

– Ничего. Вы хотя бы его поймали?

– Сегодня он переночует в тюрьме.

– Хороший конец. Зачем вы звоните? Не только чтобы извиниться?

– Не только… – в замешательстве ответила Лудивина, сама не понимая, куда их заведет этот разговор. – На самом деле у меня сегодня было озарение насчет нашего преступника…

– Озарение? Как у медиумов в кино?

– Нет, ну что вы. Мне пришло в голову кое-что очевидное. Убийца с железной дороги не останавливался. Он не может остановиться. Он совершил два убийства за восемь месяцев, ему это явно пришлось по вкусу. Я уверена, что он на этом не успокоился и не ждал еще два года, чтобы затем убить Лорана Брака.

– Кажется, вы говорили мне, что на второй жертве остались следы его фрустрации, что «реальность не соответствовала его ожиданиям» – вот ваши точные слова. Возможно, второе убийство его надолго успокоило.

– Нет. Он и правда испытывал фрустрацию. Его фантазии так сильны, что заставили его дважды пойти на убийство, так что он, напротив, решил как можно скорее снова взяться за дело, опять насладиться процессом, не останавливаться после подобного краха. Он крайне осторожен, даже слегка параноидален, тщательный выбор жертвы – часть разработанного им ритуала, так что да, ему нужно найти подходящую жертву, проследить за ней, но в любом случае он не смог бы ждать так долго.

– Если только эти два года он не провел в тюрьме.

– Так тоже может быть. В любом случае мы можем уточнить имеющиеся у нас данные о нем. Его желания так сильны, что он не мог сдерживать их на протяжении десятилетий: впервые он перешел к делу – то есть совершил насилие – совсем молодым. Его поймали благодаря показаниям свидетелей и анализу ДНК, я в этом уверена, и именно поэтому впоследствии он убивал своих жертв. Если предположить, что в тюрьме он провел не больше десяти лет, – а это вполне вероятно, если ему сократили срок заключения, – то мы ищем мужчину в возрасте примерно от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Можем слегка расширить диапазон, чтобы точно его найти: от двадцати двух до сорока пяти. У него есть судимость за изнасилование. Он точно был на свободе в момент убийства Джорджианы Нистор и Элен Триссо два года назад, затем явно залег на дно почти на два года и вновь взялся за дело, убив Лорана Брака. Примерно три года назад он жил в районе Эраньи, там же, где жила и чаще всего работала Джорджиана. При совершении первого убийства ему нужно было чувствовать поддержку, действовать в знакомом ему окружении. Учитывая его методы, я предполагаю, что на людях он ведет себя как типичный интроверт-одиночка; ему никогда не удавалось продемонстрировать свою истинную суть, она прорывается наружу лишь в виде вспышек, но в целом он имеет крайне высокое мнение о себе самом. Он уверен в себе, когда следит за своей жертвой. В нем сосуществуют эти две личности. Он так сильно ненавидит женщин, что ему сложно заводить нормальные рабочие отношения: вот почему он работает в одиночку, так спокойнее. Он ловок, легко и быстро расправляется с жертвами, так что наверняка он работает руками. Возможно, у него какая-то техническая профессия.

– Вы начали поиски?

– Это наша следующая задача – проверить все имена, которые выплывут в результате поисков. Еще я подала новый запрос в САС, на случай, если он и правда не остановился.

Марк на другом конце провода явно отнесся к этой идее скептически.

– Все дело в этом педофиле, которого мы поймали утром, – пояснила Лудивина. – Он сказал мне, что это сильнее, чем он, что он такой, как есть, что он ничего не может с этим сделать. То же самое и с убийцей с железной дороги. Подобные извращенцы не меняются. Они не выздоравливают. Это невозможно. Нам хочется верить в обратное, но статистика подтверждает, что те, кто ушел так далеко во тьму, уже не могут вернуться в наш мир. Те, кто споткнулся, не возвращаются. Говорю вам: его желания и фрустрация после убийства Элен Триссо наверняка толкнули его на новое убийство, еще до Лорана Брака. Но убийство Брака кардинально отличается от предыдущих: в нем нет сексуальной составляющей, хотя именно она была для убийцы главным мотивом в первые два раза; возможно, все дело в том, что его фантазии изменились. Возможно, он попробовал что-то новое.

– Что именно вы ищете в САС?

– Я уменьшила количество ограничений. Сомнительные самоубийства на железной дороге, путаница с уликами на месте преступления, с образцами ДНК и так далее. Возможно, мы получим сотни дел, но лучше так, чем что-то упустить.

– То есть чем дальше, тем меньше вы склоняетесь к версии об исламизме.

– Не знаю, что вам ответить. Я уверена, что это серийный убийца, а вот связано ли убийство Лорана Брака с терроризмом… Вам честно сказать? Я сомневаюсь.

– Все ясно. Спасибо, что позвонили, Лудивина.

– Подождите, вы не можете вот так бросить трубку!

Таллек выдержал короткую паузу:

– Я… о чем-то забыл?

Лудивина поспешила снять неловкость. Ей хотелось еще немного поговорить с ним, сохранить рядом с собой хоть какую-то видимость жизни.

– Вам сегодня удалось поработать? – слишком заинтересованно и оттого крайне неестественно осведомилась она.

– И да, и нет. В любом случае ничего важного. Вы завтра дежурите?

– Нет. Приступаю к работе в понедельник.

– Хорошо. А мне надо работать. В понедельник утром я заеду в ОР.

Неожиданно для самой себя Лудивина отважилась:

– Что вы делаете сегодня вечером?

– У вас что-то срочное?

– Нет. Если только вы не считаете срочным приглашение выпить пива в баре.

Марк отрывисто, искренне рассмеялся:

– Решили расколоть лед?

– Думаю, так будет лучше, пусть даже нам и не придется слишком долго работать вместе.

– Послушайте, сегодня я не могу. Но если вы свободны завтра вечером, я приглашаю вас на ужин.

Услышав отказ, Лудивина почувствовала себя обиженной маленькой девочкой. Ей нужно было увидеть его прямо сейчас: ей не хотелось провести вечер в одиночестве. Завтра будет другой день, другое настроение.

– Посмотрим, получится ли у меня, – расстроенно ответила она. – Созвонимся завтра.

Повесив трубку, она поняла, что сердится на него из-за того, что он не согласился, хотя она и решилась сама его пригласить. Ей понадобилось несколько минут на то, чтобы отвлечься, избавиться от этой детской, совершенно нелепой обиды. Она открыла бутылку чилийского вина и принялась ходить по гостиной кругами со стаканом в руке, даже не пригубив напиток. Ей не хотелось беспокоить Гильема и Мод: им – как и Сеньону с Летицией – нужно было побыть вдвоем.

«Я не выпущу на свободу демонов. Ни за что не пойду больше в бар, не буду пить и вешаться на шею первому же смазливому типу лишь потому, что я не способна с собой совладать, хотя мне уже тридцать».

Она больше не была такой.

Но порой одиночество еще на нее давило.

Лудивина поставила стакан на низкий столик, так и не попробовав вино. Этого лекарства она тоже опасалась. Другой способ сбежать от себя.

Она повернулась к книжному шкафу. И вдруг все – и работы Фаззино, и огромный, потрепанный американский флаг, закрывавший собой почти всю стену целиком, и диваны, и кушетка, и ковры, и камин, и вытянутая терраса… все показалось ей поверхностным, неуместным. Зачем она соорудила вокруг себя этот гигантский, чересчур материальный кокон?

«Чтобы создать для себя базу, святилище. Чтобы защитить себя, чтобы восстановить силы».

Она почувствовала себя кем-то исключительным, оказавшимся не на своем месте, и застыдилась.

Ей не хотелось идти в спальню. Там она ощущала себя совсем маленькой. До ужаса одинокой. Она считала, что внутреннее убранство дома отражает ее личность, и все же никак не могла собраться с духом и обставить эту комнату, казавшуюся ей страшно холодной.

Порой она спрашивала себя, смогла бы она все бросить и уехать далеко-далеко, начать жизнь с нуля.

Затем она вспомнила про Микелиса, который сбежал с семьей в горы.

Он умел выслушать ее, не осуждая. Его главным богатством было время, и он вполне мог позволить себе уделить немного времени лично ей. Он был настолько щедр, что позволял ей сбиваться с курса, рассказывать ему обо всем.

Рассказывать о мертвецах и об убившем их чудовище.

24

Когда Джинну было семнадцать, смерть подставляла ему губы для поцелуя куда чаще, чем девушки. Она целовала его взасос. Он обнимал ладонями ее костлявый затылок. Джинн заигрывал со смертью, их связывали серьезные отношения, скрепленные клятвой, которую он дал после кровавой гибели своей ласковой матери.

Обручальным кольцом для них стал АК-47. Свидетелями – пара автоматических пистолетов. Далекие взрывы прозвучали праздничным салютом.

Но его чувство не было взаимным. Смерть не любила его по-настоящему: она жестоко с ним играла, вечно отказывала ему, хотя порой он бросал своей коварной избраннице вызов и, сидя в окопе, ощущал ее беглое касание. Лишь мимолетное объятие – а спустя миг она уже бросалась к другим, куда более соблазнительным любовникам, отдавалась им сполна.

Гражданская война подарила Джинну два пулевых ранения и несколько пустяковых царапин от шрапнели. Ничего серьезного.

Отец твердил ему, что, убив человека, он не станет мужчиной. Нельзя стать рыбаком, своровав рыбу, которую выловил другой рыбак. Джинн лишь забирал жизни, но его собственная жизнь от этого не становилась длиннее, и новых жизней он тоже не получал, повторял ему отец, которому не по душе была самоубийственная связь сына с «Хезболлой».

Отец всегда поддерживал свой авторитет силой; но он годами отсутствовал в жизни Джинна и потому со временем утратил свой вес.

Джинн решил, что больше не позволит этому призраку прежней жизни, какой бы крепкой ни была его хватка, принимать решения о его будущем или, точнее, об отсутствии будущего. Он жил сегодняшним днем, благодарил Аллаха за новую отсрочку, за то, что у него есть время выполнить Его задание, которое Он передал ему через свою Партию. В конце концов Джинн понял, что смерть обходит его стороной лишь потому, что послушно выполняет приказы небесного властелина.

Отец решил, что Джинну в семнадцать лет пора стать настоящим мужчиной: как-то утром он объявил, что хочет его женить.

Отцовский призрак объявил об этом так убежденно – и на сей раз обошелся без применения физической силы, – что юноша не нашелся как выкрутиться и даже не понял, стоит ли ему это делать. Он не дал отцу согласия, просто ждал.

Он познакомился с Нурой в день их свадьбы.

Она не была ни красива, ни ласкова, ей было немного страшно, но, едва увидев ее, Джинн понял, что она станет матерью его детей.

Он повел себя крайне неловко, не сделал ничего из того, что она наверняка от него ждала, но показал, что уважает ее и связан с той, кто станет его спутницей, создаст с ним семью. Нура и Джинн научились узнавать друг друга, говорить друг с другом, касаться друг друга, жить душа в душу. Их любовь рождалась медленно, день за днем; отныне эта любовь толкала Джинна в объятия Нуры, отвращала от объятий смерти.

Причины бороться никуда не исчезли, но постепенно место Джинна-демона в рядах «Хезболлы» занял новый, спокойный Джинн: тот, кого готовились сделать мучеником, вдруг оказался по другую сторону стены, не среди явных кандидатов на то, чтобы принести себя в жертву, но среди тех, кто готовил для них плацдарм. В первые годы – стратегический, а затем, когда Джинн уже был готов, – идеологический.

Все эти годы Нура была рядом: ее присутствие словно окропляло его омертвевшее сердце целительным бальзамом. Вопреки тому, что когда-то сказал отец, Нура оказалась вовсе не недостающим звеном, превратившим Джинна в мужчину: она стала тем единственным заклинанием, что вновь обратило джинна, духа пустынь, в человека, что положило конец тому странному существу, которым он воображал себя с самого детства.

С Нурой Джинн понял, что нельзя влюбиться: любовь – это чувство, которым овладеваешь постепенно, через узы брака, под действием времени, под гнетом повседневных испытаний. Постоянное присутствие Нуры успокаивало Джинна. Она была причиной, по которой он возвращался домой, а не делал невесть что.

В придачу ко всему, она прекрасно готовила. В этом деле Нура творила настоящие чудеса. Как богиня. Она была способна создать что угодно из ничего. Ее алхимические опыты с пищей, приготовленные ею блюда могли легко изменить настроение ее мужа: он старался не упустить ни единой возможности пообедать и поужинать дома.

Джинн не был материалистом: он дорожил лишь одной вещью – старым радиоприемником, принадлежавшим его матери. Но Нура сумела обставить их гнездышко, и это много значило для молодого человека, который ценил комфорт, но не придавал никакого значения внешнему виду и еще меньше – расположению мебели в крошечной комнатке, служившей им и гостиной, и кухней. Нура в этих стенах была царицей: она умела настоять на своем. Джинн редко мог ей хоть в чем-то отказать. Даже рассердившись на нее, он все равно в конце концов начинал сожалеть о том, что ее нет рядом, и возвращался домой, в их квартиру, где они мирились за волшебной пищей, которую готовила ему его маленькая колдунья.

В ту самую квартиру в Бейруте, где ее всего за несколько недель источила болезнь. Выпила из нее все соки. Превратила в скелет, в последние дни с трудом умудрявшийся дышать.

Джинн, уже почти не видевшийся с отцом, вернулся к тому, что умел делать лучше всего: с головой отдался служению «Хезболле».

Вот как он постепенно занял важное место в Партии Аллаха.

Он бежал от своих мертвецов.

В зеленой сумке, которую ему передал парень в толстовке с эмблемой какого-то американского университета, лежало все нужное Джинну для того, чтобы осуществить свой план, а затем навсегда исчезнуть. Но до того он должен был выполнить последнее задание.

Он купил мобильный телефон с предоплаченной сим-картой и набрал номер, записанный на бумажке, что лежала среди прочих вещей в зеленой сумке.

Джинн договорился о встрече с ответившим ему мужчиной, обсудил опознавательные знаки, сломал сим-карту и выбросил телефон в канал.

Они увиделись в тот же вечер в главном зале парижского вокзала Сен-Лазар. Встретились там, где сказал Джинн, в час пик, когда легко было затеряться в толпе. Они говорили шепотом. Джинн прятал лицо под кепкой, он поднял воротник куртки, чтобы не попасться камерам наблюдения. Даже высокоэффективная программа распознавания лиц не смогла бы его опознать – хотя он и сомневался в том, что кто-то вообще станет использовать такую программу, чтобы его найти. Не сейчас. Его нынешние враги действовали иначе: они не сумели уйти слишком далеко от основ. А его будущие враги пока вообще не знали о его существовании.

Джинн был точен и краток. Мужчина замер в изумлении:

– Но… я не могу этого сделать… – почти беззвучно прошептал он в шуме вокзала.

– Друг мой, сегодня мы встречаемся в первый и в последний раз, – ответил ему Джинн. – Я не стану вновь просить тебя. Но позволь объяснить, почему ты это сделаешь.

Джинн склонился к мужчине и несколько минут что-то тихо ему говорил.

Когда он закончил, мужчина так и остался стоять, остолбенев, посреди сотен людей, толкавших его со всех сторон, куда-то спешивших и не обращавших на него никакого внимания. У него кружилась голова.

Джинн исчез.

Но его слова никуда не делись.

На фоне общего безразличия они звучали громче, чем барабанная дробь на военном параде.

25

Жажда жизни.

Желание делать все и сразу.

Лудивина проснулась в отличном настроении. Она спала крепко и, вопреки всем своим ожиданиям, довольно долго. Накануне вечером она позвонила по телефону Микелису, в его домик в горах, и поговорила с криминалистом так же откровенно, как говорят с психотерапевтом или с проверенным, терпеливым лучшим другом. Они почти два часа обсуждали понятие вины и роскошь, которую они могли позволить себе, испытывая ее в мире, где все принадлежит тем, кто имеет слишком много, либо тем, кто не имеет почти ничего; они обсудили и ее собственные ошибки, и в самом конце ее стремление жить. Она даже не упомянула о расследовании. Поднявшись в спальню, она наконец зачиталась романом, завернувшись в теплое одеяло из гусиного пуха.

Субботнее утро она начала с уборки в просторной гостиной: вылила в раковину бутылку вина, к которой накануне даже не притронулась, смахнула пыль с полок под пение Дэвида Боуи, от которого звенели окна на террасе. Энергия в ней била через край: она натянула одежду для бега и в течение полутора часов неистово гоняла себя по асфальтовым дорожкам, а вернувшись домой, тут же погрузилась в ароматную горячую ванну.

Марк Таллек позвонил днем, когда она слонялась по кварталу Марэ, от бутиков одежды к художественным галереям, любуясь картинами, которые она никогда не сможет купить, и сердясь из-за высоких цен на блузки. Она вновь хотела быть женственной, хотя в ее профессии такая возможность выпадала нечасто: ей хотелось выглядеть так на вечеринках с друзьями, по выходным или вообще безо всякой причины, лишь для того, чтобы ощутить себя красивой, не выходя из дома. Она безо всяких уговоров приняла приглашение Марка поужинать с ним и вернулась домой пораньше, решив поваляться перед телевизором. Затем она принялась чересчур тщательно готовиться к выходу.

Она знала, что не стоит флиртовать с сотрудником ГУВБ, тем более если им еще предстоит какое-то время работать вместе. Но Лудивина устала все просчитывать заранее, запрещать себе отдаваться на волю чувств.

А еще она устала от воздержания.

Ей хотелось, чтобы с ней рядом кто-то был, чтобы она могла прижаться к чьему-то телу, отдохнуть, успокоиться, зарядиться новыми силами. Плевать на то, что она собирается смешать работу и личную жизнь. Она не собиралась влюбляться – просто хотела хорошо провести время, отбить несколько часов своей жизни у одиночества.

Она примерила с десяток нарядов, но всякий раз передумывала, а когда наконец выбрала лучший вариант, не сразу сумела подобрать белье. И все же в конце концов все получилось почти идеально. Сначала она накрасилась слишком сильно, потом недостаточно сильно, потом встревожилась из-за того, что опаздывает. Ей давно пора было выходить.

Когда водитель Убера высадил ее перед рестораном, куда ее пригласил Марк, она немного занервничала, но тут же сама над собой посмеялась. Теперь ее уже не так легко было застать врасплох.

Он выбрал спокойное место – обитые бархатом диваны, игра зеркал, приглушенный свет, ткани пурпурных тонов, темно-коричневые деревянные панели.

Марк уже ждал ее в нише, украшенной гирляндами фиолетовых помпонов.

По его взгляду Лудивина поняла, что он удивлен ее внешним видом. Она увидела, что он на миг утратил обычное хладнокровие, оценив, как она хороша, скользнув глазами по ее округлым формам, которые облегало черное платье с блестками, по точеным ногам, красоту которых подчеркивали чулки со швом сзади и туфли на высоком каблуке: этот наряд придавал ей уверенности и чувственности, никак не вязавшихся с образом маленькой упрямицы, который она создала для себя на службе в ОР жандармерии. Небрежно собранные на затылке волосы обращали внимание на нежные черты ее лица; на лоб падала непокорная белая прядь волос. Чтобы сделать глаза выразительнее, она даже нарисовала себе стрелки.

– Вы великолепно выглядите, – признал он вместо приветствия.

– Спасибо. Вот видите, помимо работы есть и другая жизнь, – пошутила она.

Марк разыграл действенную карту: классический темный пиджак поверх белой рубашки с отложным воротником. Отросшая за несколько дней щетина, старательно уложенные волосы, яркие брови, обращающие внимание на темные, едва ли не черные глаза, слишком квадратный подбородок – все эти черты вместе смотрелись почти карикатурно, и все же Марк Таллек выглядел хорошо, элегантно, отметила Лудивина, когда он встал, уступая ей место на диванчике в нише.

– Я взял на себя смелость заказать вам кир, – объявил он, указывая на бокал. – Я не был уверен насчет сиропа и выбрал ежевичный.

– Это ваш ежевечерний ритуал?

– Простите? А… да. Признаюсь, что после восьмичасового рабочего дня перед экраном компьютера, за чтением отчетов мне не повредит немного другой жизни, хотя я какое-то время буду к ней привыкать. Дайте мне время, чтобы приземлиться, не заставляйте мои нейроны сразу же работать на полную мощь.

– Так вы готовите меня к тому, что вести разговор сегодня придется мне? – улыбнулась Лудивина.

– Нет, я и сам люблю поболтать, если вы меня разговорите. День был долгим, тяжелым, я ничего конкретного не обнаружил, зато успел обдумать ваши теории.

– Давайте сегодня забудем о работе? Поговорим о вас, обо мне, о жизни в стороне от психопатов и террористов.

– Думаете, между ними на самом деле есть разница?

– Вот видите, вы не хотите уступить.

Марк улыбнулся, а затем кивнул в знак того, что сдается.

– Ладно. Расскажите мне обо всем: почему такая красивая женщина, как вы, не замужем?

Лудивина вытаращила глаза в притворном ужасе:

– Вот так сразу? Мы тут же приступили к обсуждению моей личной жизни?

– Вы сами предложили поговорить о нас с вами, так давайте сразу перейдем к сути, расскажем друг другу основные вехи. Так нам будет легче понять друг друга.

– Наверняка все ответы на ваши вопросы есть в моем досье, – заметила она, на этот раз совершенно спокойно.

– Вообще-то нет. Нам известны только основные факты, записанные не вами, а кем-то другим, кто не придает этим фактам никакого значения. Все, что я знаю, – вы одиноки, замужем никогда не были, детей нет. В архивах ГУВБ нет больше ни слова о вашей личной жизни. Но я думаю, что в действительности вам есть что рассказать.

Лудивина пожала плечами и поднесла к губам бокал.

– Я воплощение свободного поколения тридцатилетних, а заодно и всех их бед, – призналась она, сделав глоток. – После двух неудачных романов я стала осторожной. Современный мир предоставляет нам большой, даже слишком большой выбор, что исподволь делает нас все более и более, а в конце концов даже слишком требовательными. Мы ищем иллюзию совершенства. Сотворив чудо соблазнения, мы не способны пережить разочарование, не умеем строить отношения, в которых есть место противоречиям. Я все бросала, едва отношения начинали хоть чуточку крениться: думала, что наверняка найду что-то получше. Честно говоря, ничего оригинального. Я принадлежу к поколению, которое жаждет простоты… и усложняет себе жизнь.

Лудивина решила умолчать о своих отношениях с коллегой из ОР Алексисом. Они не были влюблены друг в друга, по крайней мере, их точно не связывали серьезные чувства: это был краткий роман, который жестоко оборвала смерть. И все же эта история принадлежала только им и никому больше.

– Вы кочевница, не стремитесь к оседлой жизни…

Лудивина не поняла, что это – вопрос или утверждение, – но решила ответить:

– У меня оседлое сердце и кочевой дух. Вам не кажется, что наше поколение, а возможно, и те, кто чуть младше нас, ведет себя так, словно нас слишком избаловали, словно мы слишком привыкли всегда получать все, что захотим? Мы уходим с праздника, едва услышав в свой адрес одно нелестное слово, – вместо того чтобы засунуть свои обиды куда подальше и остаться, научиться общаться с другими людьми, суметь договориться, иными словами, постараться.

– А может, все дело в том, что мы прислушиваемся к себе куда охотнее, чем наши родители? – с легкой улыбкой закончил Марк. – Вы правда думаете, что мужчина и женщина созданы для того, чтобы жить вместе всю жизнь? Вы ищете мужчину всей своей жизни, но не находите – потому что на самом деле в вашей жизни есть несколько мужчин. Разве не так?

– Иными словами, главный вопрос состоит в том, чтобы узнать, что меня больше устроит: несколько недолгих, но страстных романов или длительные отношения, требующие поиска компромиссов на протяжении всей жизни с партнером. Как все банально…

– Вы сами сказали, что у нас есть возможность выбора.

Лудивина отставила пустой бокал и осознала, что у нее уже слегка кружится голова. Нужно следить за тем, что она пьет, – если, конечно, ей хочется достойно завершить вечер.

– Ну а вы? – осведомилась она. – Бретонец, изучали право, но зачем-то все бросили и пошли в полицию… к тому же развелись! Мне хотелось бы узнать о вас больше. Вы женились по большой любви? Спонтанно? Может, поехали в Лас-Вегас и расписались?

– Не совсем так. Это была моя первая настоящая девушка, школьная любовь. До свадьбы мы встречались восемь лет. После свадьбы продержались еще пару лет, а затем все пошло прахом.

– Я же говорю, наше поколение не выдерживает испытания повседневностью.

– Моя работа в ГУВБ гораздо ответственнее, чем я сам, – это если начистоту, если не прятаться за глупыми отговорками. Я вечно отсутствовал дома, вечно думал о другом, вечно сердился, о чем-то беспокоился… В конце концов моя жена стала бояться дней, когда я оставался дома. Она ушла от меня. Теперь живет с сотрудником префектуры, исповедующим радость жизни и позитивный подход.

– Вы выбрали работу.

– Вы сами знаете, как бывает. У нас необычная работа. Если погрузиться в нее с головой, она проникнет внутрь. Это как вторая кожа – нельзя отказаться, нельзя забыть, нельзя действовать вполсилы.

– Правда ли, что деятельность ГУВБ… – Лудивина подыскивала верное слово, не желая обидеть Марка, – совершенно секретна и порой близка к нарушению закона?

– Кажется, мы договорились сегодня не вспоминать о работе.

– Я просто хочу узнать, из чего сделана ваша «вторая кожа», как вы ее называете.

– Она не рвется, прилегает к телу так плотно, что ее нельзя снять, но и привыкнуть к ней тоже нельзя.

– Ваша знаменитая секретность. Вы правда знаете все обо всех? И где-то там действительно существует архив с делами на каждого человека в стране, или это все выдумки?

– Нет, все устроено иначе. И потом, вы же понимаете, что теперь все оцифровано: если нам нужно что-то о ком-то узнать, мы легко это делаем. У большинства людей есть аккаунт в «Фейсбуке», «Твиттере», «Инстаграме», других соцсетях. Они рассказывают о своей жизни, шлют сообщения, электронные письма, они всегда в сети, они используют интернет для всего на свете – чтобы заказать еду, купить одежду, продукты, съездить в отпуск, навести справки о ком-то или о чем-то, найти работу, заполнить официальные бумаги. Даже в машинах теперь есть интернет! В конечном итоге, достаточно просто за всем следить, все связывать между собой, используя суперкомпьютеры, создающие полный портрет, – и в результате можно узнать о человеке все. Абсолютно все.

– И так работает ГУВБ? – изумилась Лудивина, ни на секунду не верившая в то, что все может зайти настолько далеко.

Марк широко ей улыбнулся:

– Нет, мы так не работаем. Но вот службы разведки при необходимости вполне могут.

– Вы меня разыгрываете! У них нет доступа ко всем без исключения данным.

– Вы слишком наивны.

– Но ведь совсем недавно шли разговоры о том, как ФБР или ЦРУ, не помню точно, расследовали какое-то дело о терроризме и обратились в Apple, чтобы те предоставили им доступ к айфону главного подозреваемого. Это же доказывает, что они не все могут!

Марк удивленно и слегка разочарованно покачал головой.

– Вы и правда думаете, что самые могущественные службы разведки в мире, сотрудничающие с АНБ, наиболее продвинутой в техническом плане организацией на Земле, не сумели взломать айфон? Серьезно? А даже если они и не смогли бы этого сделать – что само по себе уже нелепо, – неужели вы думаете, что они стали бы в открытую просить о помощи у какой-то коммерческой фирмы? На глазах у всего мира? Лудивина, пощадите… Это же комедия! Ее разыгрывают ради людей вроде вас, чтобы вы успокоились, чтобы сказали себе, что все в порядке, ваша частная жизнь никого не касается, а ваши личные свободы никто не нарушает. Это комедия, которая дает фирмам возможность сыграть положительные роли, а службам разведки – напомнить, что они вас якобы не контролируют.

– И все же, ГУВБ знает все обо всех? – настаивала Лудивина.

– Нет, и нам это не нужно. Я просто говорю о том, что теоретически это возможно. Современные спецслужбы уже не таковы, какими их представляют. Они работают и в реальном, и в виртуальном мире. То, что все люди связаны между собой, для них большое счастье. Им больше не нужно заводить дела, люди сами все оцифровали, сделали работу за них!

– Ладно, представим себе, что так и есть. ГУВБ занимается разведкой внутри страны, ГУВНБ[22] – шпионами, УРБМО[23] – военными и так далее… у каждой службы – свои сомнительные методы работы. В какой-то момент все данные объединяются, все службы коммуницируют – но почему тогда террористов не ловят до того, как они устроят теракт?

Таллек замешкался с ответом:

– Потому что они хитрее. К счастью, не все: большинство удается задержать еще до того, как случается трагедия. Но нельзя следить за всем миром. Порой мы замечаем опасность чуть позже, чем должны были, и это имеет драматические последствия. Наш современный мир так стремителен, что полной безопасности в нем быть просто не может. И нет, не все службы обмениваются друг с другом всем, что знают. Разведка всегда оставляет что-то при себе: хочет знать чуть больше, чем все остальные, – чтобы оправдать свое существование, чтобы при случае блеснуть, хотя порой, к несчастью, бывает уже слишком поздно.

– С учетом того, какую цену приходится за это платить, такое поведение просто недопустимо.

– Таковы люди. Да, на уровне всей страны подобное поведение мелочно, оно свидетельствует о некомпетентности, но на уровне конкретного человека оно вполне понятно. Каждый хочет сделать как лучше. Каждый надеется изменить мир. Каждый действует ради собственного блага, стремится выполнить требования своего начальства и так далее…

– Я знаю о том, какими средствами мы обладаем, и потому мне странно слышать, что мы не можем действовать точнее и что подчас виной тому наша неспособность все сопоставить и совместить… Просто немыслимо.

– Я с вами согласен. Но вы же понимаете, крупные организации, которые собираются нанести масштабный удар, вынуждены держать связь, общаться, организовывать своих членов, что делает их видимыми для наших служб, а значит, уязвимыми. В наши дни основную опасность представляют отдельные лица, которые намереваются действовать самостоятельно, практически без подготовки: они остаются для нас невидимыми почти до того момента, когда они приступают к действиям…

– Сейчас уже не осталось крупных организаций, способных нанести масштабный удар?

– Нет, конечно, они существуют. Но для того, чтобы их не раскрыли на этапе подготовки, им должно очень сильно повезти, плюс они должны действовать очень хитро. Видите, я же говорил, что это сильнее нас: мы и пяти минут не продержались без разговоров о работе!

Подошедший официант прервал их и принял заказ. Затем они неловко обсудили какие-то пустяки и заговорили о семье. Марк рассказал, что не поддерживает близких отношений с родителями, а когда Лудивина стала расспрашивать его о детстве, в красках описал, каким несносным ребенком он был, как вечно хотел куда-то бежать, что-то исследовать, узнавать новое. Он признался и в том, что после развода не завязывал хоть сколько-нибудь серьезных отношений. Лудивина ответила ему столь же откровенно.

Они смеялись. Говорили о том, как важна для них работа, какие жуткие дела им приходилось расследовать, как сильно они привязаны к этой пугающей рутине. Они поняли, что у них много общего.

Марк предложил продолжить вечер в ирландском пабе неподалеку, и они выпили пива в более раскрепощенной, шумной обстановке: чтобы услышать собеседника, нужно было встать вплотную друг к другу.

Лудивина пару раз слегка коснулась руки Марка. На третий раз она вздрогнула от прикосновения. Алкоголь лишил ее всякой способности мыслить разумно.

Они тянулись друг к другу.

И обрели друг друга, когда в паб ворвалась толпа подвыпивших студентов: кто-то случайно толкнул Лудивину, и Марк помог ей устоять на ногах.

Нежный, медленный поцелуй. Их губы коснулись друг друга. Встретились их языки, сплелись руки, столкнулись тела. Веки распахнулись и тут же вновь прикрыли глаза. Свет в баре вдруг сделался слишком ярким. Звуки, прежде казавшиеся далекими, приглушенными, словно вырвались из-под толстого слоя ваты.

Смущенные улыбки, дразнящие взгляды, заговорщицкий смех.

Лудивина первой решилась на новый поцелуй. Она ожидала от него пылкости, была готова к возбуждению, к игре до потери контроля, но ей понравилась нежность, понравилось, как их губы изучающе касались друг друга, понравился поцелуй ради поцелуя, не как пролог к сексу. Сладкий поцелуй с привкусом алкоголя: каждая новая волна отдавалась все глубже в ее теле, электризовала все ее чувства.

Внезапно бурная энергия бара показалась им неуместной, не подходящей, и Марк обхватил ладонью затылок Лудивины, шепнул ей в самое ухо:

– Я вас провожу?

Она взяла его за руку и вывела наружу.

Когда они добрались до ее дома, она указала ему, где припарковаться, и молча провела внутрь. Все было ясно без слов, она чувствовала, что уверена в себе, понимала, куда это их заведет.

На ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, она с поддельным вызовом спросила:

– Как вышло, что в ПОРОКАХ нет буквы С? Разве секс – не метод вербовки?

– Я сейчас не на службе, – ответил Марк, целуя ее.

Взяв его за руку, она потянула его к спальне, ногой отпихнула наряды, которые примеряла перед выходом и так и бросила, не убрав. Она зажгла две ароматизированные свечи и обернулась к нему.

Словно зачарованный, он смотрел на нее в благоуханной полутьме. В его красоте было что-то звериное. Это возбуждало.

Лудивина удержалась, чтобы не сорвать с него рубашку: ей хотелось продлить эту мягкую нежность, эту плотскую страсть, и они вновь отдались во власть поцелуев.

Они раздели друг друга не торопясь, плавно, касаясь тел языками, – два внимательных, порой нерешительных любовника.

Лудивина позволила ему сполна насладиться ее грудью. Она вцепилась ему в волосы, забыла о том, кто она такая, забыла обо всем вокруг. К действительности ее возвращали лишь его нежные губы, игравшие с ее сосками. Они развернулись, сменили позу, и она принялась исследовать спортивное тело своего любовника, его крепкие мышцы, наверняка выточенные бегом и занятиями боксом. Она впилась ногтями в небольшие припухлости, едва заметные на его боках, чтобы сильнее притянуть его к себе, прижалась к нему, ощутила, как их обоих наводнило желание.

Она приняла его сначала осторожно, словно качаясь на волнах спокойного моря, под поверхностью которого бродят невидимые, могучие течения. Волны усиливались, выходили из-под контроля, и она стремилась насладиться каждой секундой. Ей хотелось снова и снова касаться его великолепных ягодиц, впадинки по бокам которых казались ей на ощупь обескураживающе симметричными.

Лудивина блуждала меж двух океанов – своим телом, своими эйфорическими ощущениями, и куда более странным океаном забытья, уносившим ее душу в дурманящие дали. Ей хотелось до конца слиться с Марком, хотелось, чтобы он двигался дальше, глубже, сильнее, дольше, чтобы они соединились в одно, не знали больше, где она, а где он, чтобы осталось лишь наслаждение.

В эту ночь она не достигла оргазма, но испытала приятное изнурение, когда Марк, засыпая, притянул ее к себе.

В слабом свете свечей ее спальня, лишенная всяких украшений, наконец показалась ей уютной.

26

Кухню наполнил аромат кофе.

Марк сидел на барном табурете, склонившись над высоким столом, а Лудивина напротив него пыталась нарезать фрукты на куски большим ножом для мяса.

– Они замороженные, – объяснила она. – У меня нет времени на магазины, а когда я все же вспоминаю и покупаю свежие фрукты, то не успеваю их съесть, и они портятся…

– Я с удовольствием съем и такие.

Она наконец дорезала фрукты и переложила их в две миски, насыпала сверху по горсти мюсли.

– Совсем не царский завтрак, но лучше, чем ничего.

Отпив глоток кофе, она спросила:

– Скажи, все, что ты вчера рассказал мне о своей жизни, – правда?

Марк указал на нож, лежащий возле нее на столе.

– Думаешь, я стал бы тебя обманывать, когда у тебя под рукой такое оружие? – пошутил он. – Я уже говорил на днях, у тебя в машине: я не буду тебе врать.

Лудивина пожала плечами и снова уткнулась в свою чашку.

– Это все шаблонные представления о секретных агентах, от них никуда не деться, – призналась она.

Он усмехнулся.

– Я работаю в ГУВБ, занимаюсь внутренней разведкой, это не совсем то же самое, что работа секретного агента. К тому же ты знаешь, что я занимаюсь исламскими радикалами. До Джеймса Бонда мне далеко…

У Марка завибрировал телефон, и, едва посмотрев на экран, он тут же помрачнел. Он бросил смущенный взгляд на Лудивину, и та указала ему на террасу и сад:

– Можешь поговорить там.

Он ответил на звонок, уже выйдя из кухни.

Лудивина смотрела на него сквозь панорамные окна. Он слушал с серьезным видом, почти ничего не говорил.

Насколько он с ней честен? Может, у него двойная жизнь и где-то там о нем беспокоится другая женщина?

«Нет, стоп. Это все в прошлом, теперь ты доверяешь людям».

Такова была основа ее нового договора с самой собой. Больше не закрываться подобно устрице. Не покрывать себя броней. Верить людям. А если в конце ее ждет страдание, она это переживет. Такова жизнь, настоящая жизнь. Радости, горести, восторги, расставания, доверие, страдание.

И все же ей нелегко было окончательно избавиться от старых рефлексов.

Она не знала, увидятся ли они с Марком снова, и не собиралась об этом спрашивать. Ей хотелось насладиться этим утром, посмотреть, что с ними будет к обеду или к вечеру, и уже потом спокойно все обдумать.

Марк закрыл за собой раздвижную дверь и строго взглянул на Лудивину.

– В чем дело?

– Мне надо ехать, срочно.

Лудивина кивнула. Пока он застегивал пуговицы на рубашке и искал свои ботинки, она молчала, стараясь как можно лучше скрыть разочарование.

Он подхватил пиджак, думая о чем-то своем, а затем обернулся к девушке:

– Честно говоря, хоть ты и не на дежурстве, я все равно хотел бы, чтобы ты поехала со мной, – спокойно сказал он.

– Это работа?

Он не ответил.

Лудивина тут же надела стоявшие неподалеку кроссовки:

– Куда мы едем?

– Попробуем понять, как мы сумели упустить одного из самых опасных людей во Франции.

Марк с огромной скоростью рванул с места, выставив маячок на крышу своей вполне обычной с виду машины. Они пулей пролетели по Кольцевой. Он спешно припарковался на какой-то улочке в Женвилье, где их уже ждал мужчина в рабочем комбинезоне с логотипом частной компании, оказывающей скорую медицинскую помощь. Они с Марком едва поздоровались. Мужчина не спросил у Лудивины, кто она такая, и сам не представился, но тут же взобрался в «Скорую» и уселся за руль, а Лудивина и Марк влезли на переднее сиденье.

– Когда это произошло? – спросил Марк.

– Вчера, во время последней вечерней молитвы.

– Вот черт… как так вышло?

– Он воспользовался тем, что мы привыкли…

Совершенно растерянная Лудивина спросила:

– О ком речь? Можно мне узнать?

Водитель нахмурился и, не снижая скорости, быстро взглянул на нее. Марк ответил:

– Помнишь Абдельмалека Фиссума?

– Важная шишка, организатор радикалов. Тот, с кем Лоран Брак несколько раз встречался на протяжении короткого времени.

– Имам, которого мы держали под ближним наблюдением…

– И несмотря на это он слинял… – догадалась следователь.

– Он каждый день приходил в мечеть, – продолжил водитель. – И каждый день выходил оттуда после последней вечерней молитвы, а потом чаще всего возвращался к себе. Геолокацию его мобильного телефона постоянно отслеживают, наши наблюдатели не спускают с него глаз двадцать четыре часа в сутки.

– Так как же он сбежал? – настаивал Марк.

– Наши парни ждали его снаружи, но спустя два часа после молитвы он так и не вышел. Они связались с источником, и тот подтвердил, что во время молитвы имам находился в мечети, но потом его не было видно.

– Может, они заснули в машине? – сердито предположил Марк.

– Нет, я их знаю, они надежные. Мы думаем, что он сбежал, когда верующие расходились после молитвы. Зуб даю, он замаскировался, чтобы его не узнали в толпе. Откуда мы могли знать? Он сделал это сознательно, тут сомнений нет: он оставил телефон в мечети, наша команда обнаружила его при обыске.

– А что у него дома?

– Пусто. Мы ничего не нашли.

– Его банковские счета?

– С того момента ни единой операции, заранее он тоже не снимал крупных сумм, иначе мы бы заметили и забеспокоились.

– Почему я узнал только утром?

– Надо было провести все через ДД.

– Директора департамента, – пояснил Марк Лудивине. – За всеми знакомыми Фиссума до сих пор следят?

– Да, больше никто не исчез, по крайней мере из тех, за кем мы наблюдаем.

– Поверить не могу… Фиссум! – взорвался Марк. – Надо же было из всех упустить именно его! Центральную фигуру!

Водитель продолжил:

– Мы разворачиваем силы, собирают всех, но медленно, чтобы нас не заметили. Я сделал так, как ты сказал, источник нас ждет, он знает, что ты приедешь и хочешь с ним поговорить. Но… давай с ним полегче, ладно? Не дай ему слиться, он хоть и готов помогать, но чуть что, сразу нюни распускает.

«Скорая помощь» мчалась мимо бесконечных серых многоэтажек, заслонявших солнце. На обочинах не росла трава, сухую землю вдоль дороги усыпали окурки, все стены в зоне видимости были затэганы; то тут, то там стояли на осях машины со снятыми колесами; повсюду виднелись группки молодых людей, почти у всех лица скрывали капюшоны или козырьки кепок. Колоссальный район Далль д’Аржантей поднимался вокруг машины. Серое, депрессивное, печальное место. Дети играли в футбол прямо на проезжей части, так что «скорой» приходилось притормаживать. По параллельной улице громко мчались наперегонки два мопеда.

Остановив машину у многоэтажки с облезлым фасадом, водитель вытащил откуда-то куртки с таким же логотипом, что и у него на комбинезоне, и передал пассажирам.

– Жди нас здесь, – скомандовал Марк Лудивине. – Мы скоро.

Он не дал ей ответить, и она выругалась про себя, когда они исчезли в подъезде под подозрительными взглядами компании стоявших тут же подростков. Зачем Марк притащил ее сюда, а потом оставил охранять машину?

Полицейские почти сразу вышли из подъезда вместе с пареньком лет двадцати, опиравшимся на костыль. Марк вел его под руку. Паренька посадили назад, как обычного пациента, и «скорая» тут же рванула с места.

Отъехав на значительное расстояние от Аржантея, водитель остановился на обочине, Марк и Лудивина пересели назад, и машина снова тронулась.

Парень, сидевший на носилках, явно нервничал. У него была короткая, реденькая бородка – волосяной покров явно плохо развит, – влажные ладони оставляли темные следы на спортивных штанах, о которые он их без конца вытирал.

– Ишам, говорю тебе прямо, – начал Марк, – эта история может очень плохо закончиться для всех нас, и в том числе для тебя.

Парень затряс головой, на лице у него появилась гримаса испуга.

– Я тут ни при чем, я сделал все, что вы мне сказали. Насчет имама я ни при чем!

Марк указал пальцем на парня и склонился к Лудивине:

– Вот этот Ишам – наш источник. Он ходит в мечеть Фиссума, знает нескольких неблаговидных знакомых имама. До сегодняшнего дня он всегда был с нами честен, вот почему у него пока что все в порядке.

– Да нет же, клянусь вам! Я ничего не знал!

– Ишам, я знаю: ты понял, что ходишь по лезвию. Я знаю, что ты вернулся на правильную сторону. Но если какой-нибудь судья увидит все то, что нам удалось на тебя найти…

– Это в прошлом, вы же знаете! Я уже не такой. Я люблю свою религию, своего Бога, я знаю, что ошибался.

– В наше время, Ишам, едва ли найдется судья, готовый оставить тебя на свободе, уж больно это опасно. А ты сам знаешь, что твои братья делают в тюрьме с ребятами вроде тебя. С теми, кто играет и за, и против них…

Ишам подавленно покачал головой.

– Я же вам сказал…

Тогда Марк заговорил тоном выше:

– Прекрати! Хватит отмазываться! Он должен был готовиться к бегству! Не говори, что ты ничего такого не чувствовал! Что он делал? Он о чем-нибудь говорил? С кем он в последнее время встречался?

– Ни с кем! Клянусь вам! Я ничего подозрительного не видел, он вел себя как обычно! Клянусь жизнью матери, я ничего не знаю!

– Он был в мечети во время вечерней молитвы?

– Да, говорю же вам, он вел себя как всегда!

– Кто подошел поговорить с ним после молитвы?

– Правоверные, как обычно. Он их выслушал, дал им советы, и все разошлись.

– И он тоже ушел? Ты видел, как он выходил из мечети?

Ишам пристыженно пожал плечами:

– Я не заметил.

Марк, скорее от досады, чем в гневе, хлопнул ладонью по носилкам:

– Черт знает что… Тебя просят следить, а ты не заметил!

– Я же не могу все время ходить за ним по пятам, он меня вычислит! Он осторожный, этот имам, он знает по имени всех, кто ходит в мечеть, он про каждого из нас все знает! Так и рыскает повсюду своими глазками. Молитва закончилась, я вышел, вот и все…

Марк вздохнул.

– Кто сейчас с ним близок?

– Ну… всё те же ребята.

– Они были вчера в мечети?

– Да.

– Они говорили с ним? До молитвы, после молитвы?

– Вроде нет.

– Подумай, Ишам! Хорошенько подумай! Ты уверен?

– Ну… на самом деле, может, он даже их избегал.

– Почему ты так решил?

– Не знаю, мне так кажется. Когда я вспоминаю, как все было, то понимаю, что он вчера вроде как не хотел их видеть.

– Тебе показалось, что он нервничает?

– Может, немного… Он был какой-то несобранный. Как будто думал о чем-то другом.

– А сегодня ты ходил в мечеть на утреннюю молитву?

– Конечно. Эти его ребята… они тоже там были. Раз имам не пришел, все кинулись это обсуждать и долго решали, кто прочитает молитву вместо него.

– Они удивились, когда не обнаружили его утром?

– Да. Они были недовольны. Кажется, говорили, что это все полиция.

Марк задумчиво повернулся вперед, по ходу движения машины.

– Это все, вы меня обратно повезете? – обеспокоенно спросил Ишам.

Марк ответил ему гораздо более спокойным, почти торжественным тоном:

– «Скорая» забирает тебя из дома и почти сразу привозит обратно? На что это похоже? Твое прикрытие не должно вызывать вопросов. Мы подержим тебя еще с час, а потом отпустим.

– За мной никто не следит.

– Ага… Это ты так думаешь. Уж поверь мне, эти парни такие параноики, что уже давным-давно приглядывают за тобой, так что, если у них возникнут хоть какие-то сомнения… Я не хочу рисковать. Может, ты нам еще пригодишься.

– Как раз об этом я и хотел спросить. Вы узнали насчет вида на жительство для моего зятя?

– Ого, ты решил, что после такого тебя еще и по головке погладят? Найди мне Фиссума, тогда и поговорим.

– Но…

Воспользовавшись тем, что «скорая» остановилась перед светофором, Марк открыл боковую дверцу и вместе с Лудивиной пересел вперед.

– Фиссум что-то замышляет, – заявил он, убедившись, что перегородка между салоном и кузовом закрыта и Ишам их не слышит. – Если его приближенные думают, что это мы его взяли, значит, он никому ничего не сказал.

– Думаешь, он что-то совершит? – забеспокоилась Лудивина. – Теракт?

– Нет, только не он. Он не из таких – он стал бы действовать, только если бы готовилась какая-то масштабная атака: тогда у него не было бы выбора. Но сейчас ничего подобного не случится, иначе его приспешники были бы в курсе. Фиссум – идеолог, он вербует, пропагандирует, организует, проводит встречи, он ничего не делает сам, и в этом вся загвоздка. Если он исчез, дело серьезное. Он важная фигура в деле исламистской пропаганды во Франции, они не могут позволить себе потерять его вот так, без веской причины.

– Уехал в Сирию? – предположил водитель.

– Зачем? Они не стали бы забирать отсюда столь важного игрока. Нет, тут есть что-то еще, чего я не знаю.

Марк обернулся к Лудивине.

– Ты думаешь про Лорана Брака? – догадалась она.

– Это слишком очевидно, чтобы быть простым совпадением. Они с Браком регулярно встречались на протяжении месяца, одновременно с этим все радикалы вокруг просто стояли на ушах, потом все стихло, они перестали общаться. Брака убили, а спустя всего неделю Фиссум исчезает. Слишком очевидно, говорю же.

– Моя задача – найти убийцу Лорана Брака, так что я с удовольствием оставлю тебе имама, который умеет проходить сквозь стены.

Марк Таллек нервно постучал пальцами по торпеде и решительно встряхнул головой:

– Если Фиссуму так легко удалось скрыться, значит, у него был заранее разработанный четкий план. Он понял, что за ним следят. Он подготовился. А значит, он не только давно все это задумал, но и знает, что конкретно ему нужно делать, чтобы теперь не попасться нам на глаза. А значит – если только не случится нечто колоссальное, – он не вынырнет, и мы его не поймаем. Гиблое дело. Что бы он ни задумал, у него развязаны руки.

– То есть ты не станешь искать Фиссума?

Марк пристально уставился на нее. В нем не осталось ничего от нежного, внимательного любовника: теперь он выглядел почти пугающе.

– Будем искать того единственного, кого мы способны отыскать: убийцу с железной дороги. Потому что, как я тебе уже сказал, эти двое точно связаны. Пусть даже я пока не знаю как.

27

Груз ответственности был гигантским.

Следователи из ОР умели справляться с сильным давлением при работе с крупными делами, в том числе и с давлением со стороны СМИ, вечно лезших абсолютно во все. Полковнику Жиану даже пришлось перенести свой кабинет на другую сторону здания, в помещение, окна которого выходили не на бульвар: телевизионщики часто пытались при помощи камер приблизить и прочесть то, что было написано у него на настенной доске.

Но на этот раз давление было иного рода.

СР работала, зная, что каждый новый день расследования может оказаться лишним. Жандармы боялись включить телевизор или радио, зайти в интернет и обнаружить крупные заголовки со словами «теракт», «террористы», «жертвы».

Времени, которое они могли бы отвести на расследование, просто не было.

Расследуя самые страшные дела, Лудивина всякий раз изо всех сил гнала от себя образ серийного убийцы, личность которого она должна была установить раньше, чем он снова совершит преступление. И все же извращенцы редко сразу же убивали новую жертву, между преступлениями должно было пройти какое-то время: преступнику нужно было ощутить, что ему чего-то не хватает, и вновь отправиться на охоту. Должны были пройти месяцы, в худшем случае – недели.

Теперь на счету был каждый час.

Хуже всего было то, что они не знали, какая именно опасность их ждет. Может, простые запугивания, пустые угрозы. Больше всего следователи боялись жуткой, мощной бомбы.

Лудивина обратилась за помощью к координатору криминалистических операций Филиппу Николя и через него договорилась с жандармами и полицейскими, координировавшими работу с базой САС в Нантере, о том, что ее запрос обработают вне очереди и что ей будут отправлять копию каждого дела, отобранного аналитиками, чтобы ее группа сразу же могла начать над ними работу. Она хотела действовать быстро, но при этом ничего не упустить, не прозевать ни единого намека, каким бы незаметным он ни был: опыт подсказывал ей, что в подобном случае чем больше глаз будет просматривать дела, тем менее вероятна ошибка.

В понедельник утром девушка взяла из конференц-зала стул и поставила его к своему рабочему столу, на котором заранее освободила угол для Марка. Заметив на своей книжной полке новую игрушку из «киндер-сюрприза», она поперхнулась, но предпочла промолчать перед своим любовником и лишь испепелила взглядом Сеньона и Гильема; правда, те вообще ничего не поняли.

Дела поступали по электронной почте на протяжении всего дня.

Сеньон, Гильем, Марк и Лудивина распределяли между собой каждую новую партию. Лудивина крупными буквами записала маркером на доске все интересовавшие их ключевые слова, все особенности преступного почерка убийцы с железной дороги. На этот раз они не пытались обнаружить все их одновременно, но искали хотя бы одну подходящую зацепку, а затем принимались изучать дело во всех подробностях, оценивать, мог ли их преступник совершить подобное преступление: в случае положительного ответа дело оказывалось в стопке Лудивины, и она, в роли криминального аналитика, вчитывалась в него, внимательно разбиралась во всех деталях и принимала окончательное решение.

Искалеченные, замученные женщины. Расчлененные тела. Порой совсем дети. Посмертные изнасилования. Эвентрация. Сложно организованные удушения с использованием немыслимых инструментов и методов. Все преступления, в которых фигурировали срезанные ногти и волосы, мытье трупов, дезинфицирующие моющие средства, все убийства вблизи от железных дорог, все сомнительные самоубийства без свидетелей, в которых жертва оказывалась под колесами поезда, все случаи жестоких изнасилований с удушением… Список был длинным, но Лудивина не хотела рисковать. Она видела, что Гильем настроен скептически. Даже Марк склонялся к тому, что слишком долгое затишье между двумя убийствами связано с тем, что их преступник попал в тюрьму. Но им нельзя было ничего упустить. Они должны были прошерстить абсолютно все. Даже если в результате они вообще ничего не найдут, это тоже станет важным результатом.

Днем, во время короткого перерыва, Сеньон воспользовался моментом, когда Лудивина отправилась налить себе кофе в комнатенку, служившую им кухней: поскольку в комнатке, кроме них, никого больше не было, Сеньон спросил:

– Признавайся, что у вас с Марком?

Лудивина ждала этого весь день. Сеньон слишком хорошо ее знал и не мог ничего не заметить.

– О чем ты? – с невинным видом бросила она, притворившись, что не понимает.

– Ты усадила его за свой стол, вы перешли на «ты», не рассказывай мне сказки, я заметил, как вы смотрите друг на друга! Черт, Лулу, вы что, переспали?

– Тс-с… не так громко. Только не читай мне мораль, я уже большая девочка.

– Да, но ГУВБ… и потом, мы вместе работаем. Зачем было все усложнять?

– Расслабься, мы не собираемся пожениться, мы просто провели ночь вместе.

Брови Сеньона взлетели вверх.

– Мы с Летицией уже сто лет ждем, что ты найдешь себе нового парня, сто лет договариваемся в честь этого выпить шампанского, а теперь, когда это наконец случилось, я совсем не рад!

– Ого, неужели я настолько безнадежна?.. Только прошу, ни о чем не говори Летиции, иначе она вытребует меня к вам на ужин, усадит перед собой за стол и вынудит все ей рассказать.

– Ты же знаешь, я ничего не могу от нее скрыть. У нее просто какой-то радар встроенный, она всегда знает, что я чего-то недоговариваю. Ты пропала, детка. Вот же черт… парень из ГУВБ. Ну ты даешь!

Сеньон глупо хихикнул.

В тот же вечер позвонила Летиция, которой хотелось узнать все в мельчайших подробностях: она настояла на том, чтобы Лудивина с ними поужинала. Жена Сеньона лучше всех на свете выведывала все возможные тайны, и все на работе об этом знали: когда подозреваемый, оказавшись под стражей, запирался и молчал, все в шутку просили Сеньона вызвать на помощь жену. У Лудивины не было другого выхода – но она совершенно не стеснялась своих друзей, ничего от них не скрывала и потому выложила им все детали романтического вечера. Ей это даже понравилось. Когда Сеньон понес в кухню грязные тарелки, Летиция выспросила у нее все интимные подробности; вернувшись домой, Лудивина испытала давно забытое, приятное ощущение того, что ее личная жизнь наконец-то наладилась, расцвела.

В то же время ее профессиональная жизнь требовала невероятных усилий, борьбы с истинным ужасом.

В тот вечер она собралась было вернуться в казарму и продолжить работу над делами, но потом запретила себе это делать. Все остальные следователи умели разделять личное и профессиональное: на работе они с головой, с полной самоотдачей погружались в дела, но дома отключались от них, превращались в отцов семейств, в любящих матерей. В жизни должно быть место всему, она больше не может отдавать работе всю себя. Она не может все время думать о потенциальных жертвах.

Ее собственная жизнь тоже имеет ценность.

Во вторник вечером Марк предложил заехать к ней и приготовить вместе ужин. Она со счастливой улыбкой согласилась. Они занялись любовью, так и не добравшись до десерта, и он остался у нее на всю ночь.

В среду у Лудивины было замечательное настроение.

Несмотря на искаженные от боли лица, на полные смерти глаза, на моря крови.

Они переходили от дела к делу, но не обнаруживали ничего подходящего.

Пока вдруг Гильем ближе к вечеру не поднял руку, даже не дочитав лежащее перед ним дело.

– Кажется, я нашел, – сообщил он.

При этих словах все замерли и обернулись к нему.

– Анна Турбери, тридцать два года, – объявил Гильем, – обнаружена мертвой в пруду в Сен-Кантене всего год назад. Вероятно, изнасилована.

– Почему ты считаешь, что это он? – поинтересовалась Лудивина.

– Там неподалеку, в Траппе, железнодорожное депо, – вспомнил Сеньон.

– Нет, с поездами тут ничего не связано. Чужих ногтей и волос тоже нет… Но причина смерти – асфиксия, вызванная зажимным хомутом, который нашли на трупе. Ее бросили в пруд, когда она еще была жива, в легких обнаружили воду.

Лудивина откинулась на спинку кресла, задумчиво покусывая шариковую ручку.

– Время вполне подходящее, – согласилась она, – изнасилование в качестве повода, хомут для удушения. Но в остальном это совсем не похоже на почерк нашего убийцы.

– Географическая привязка, – напомнил Сеньон. – Убийство произошло к юго-западу от Парижа, то есть мы так и остаемся на западе, не слишком далеко от места жительства первых двух жертв. Если он привязан к территории, то это дело нам тем более подходит.

Лудивина согласилась:

– Я запрошу дело целиком, а мы пока продолжим. Возможно, были и другие преступления. Внимательно изучаем все изнасилования с удушением, даже вручную, кто знает, вдруг он решил опробовать физический контакт с жертвой в момент смерти, проверить, понравится ли ему это, хотя я и сомневаюсь.

На следующее утро Лудивина магнитами прикрепляла к настенной доске фотографии с места преступления, когда в их небольшой кабинет, пахнущий янтарной ароматической свечой, вошел Марк.

– Думаешь, это его рук дело? – спросил он, целуя ее.

Этот неожиданный поцелуй удивил девушку, но она охотно ответила на него.

– Не могу решить, – призналась она, повернувшись обратно к доске. – Судя по делу, это убийство совершил весьма рациональный преступник. Анна Турбери гуляла вечером у пруда, где в это время почти никого не было. Местность лесистая, скрыться легко. На нее напали прямо там, вероятнее всего, изнасиловали, хотя труп какое-то время пролежал в воде, и наверняка утверждать нельзя, а затем задушили зажимным хомутом и бросили в воду. Она захлебнулась и утонула. Диатомеи у нее в легких совпадают с фауной пруда, где ее нашли, что подтверждает, что на нее напали именно там.

– Как много несовпадений с предыдущими убийствами.

– Да. Он ее не похищал, не провел никакого «защитного ритуала», как я это называю, то есть не смыл своих вероятных следов, место преступления и сцена преступления совпадают – короче говоря, ничто здесь не напоминает почерк убийцы с железной дороги. К тому же на этот раз он оставил хомут на шее жертвы, чего раньше никогда не делал!

– Расследование ничего не дало?

– Хомут самый обычный, такой можно купить где угодно, в том числе и за границей или через интернет, тут никаких зацепок. Ни единого пригодного следа, в том числе на земле: в ночь перед тем, как ее обнаружили, шел дождь. Естественно, никаких следов ДНК, точнее, полицейские нашли на веревке один образчик, но он не соответствует ни единому человеку в наших базах данных. Попасть к пруду можно только с платной парковки, полицейские тщательно просмотрели все записи с камер видеонаблюдения, проверили, кто туда въезжал и оттуда выезжал в день смерти, за день до того и на следующий день. Они даже сверили имена владельцев машин, которые опознали по номерным знакам, с реестром преступников, совершивших преступления на сексуальной почве. Ничего.

Марк подошел к доске и принялся рассматривать фотографии.

Анна Турбери лежала на спине: тело выловили из пруда и положили на траву. На ней была темная футболка с гигантским белым якорем, нижняя часть тела полностью обнажена. Она казалась неестественно бледной. Страшная смерть лишила ее всякого намека на красоту. Это была уже не женщина – просто труп со всеми жуткими, пугающими деталями. Губы слегка приоткрыты, веки вывернуты, словно ее неудачно сфотографировали во время разговора. Тонкая темная линия перечеркивала ей горло так глубоко, что по фотографии невозможно было понять, чем именно ее задушили. На других снимках крупным планом виднелся пластмассовый хомут, прорезавший кожу и глубоко впившийся в плоть.

Вокруг хомута виднелись десятки глубоких царапин.

– Она сорвала себе несколько ногтей, пытаясь просунуть под него пальцы, – с печальным видом пояснила Лудивина. – Эти штуки крайне опасны: как только язычок зацепился за крепление, назад дороги нет, хомут нужно разрезать, иначе его не снимешь. К тому же они прочные. Если под рукой нет ножниц, а силы закончились, надеяться не на что.

– Этот гад затягивает их изо всех сил.

– Скорее всего, он при этом упирается им в спину, замок тут со стороны затылка, и это тоже совпадает с почерком нашего убийцы. Он ловит их в петлю, словно животных, устраивается поудобнее и затягивает, упираясь коленом между лопаток.

Лудивина сжала зубы, представив себе, какой ужас пережили эти женщины.

– Что ты думаешь? – спросил Марк. – Он или не он?

– В хронологическом плане это дело нам подходит: прошел год после убийства Элен Триссо, остался еще год до убийства Лорана Брака, как раз то самое промежуточное преступление, которого нам не хватало, подтверждающее, что он в тот период не сидел в тюрьме. Но меня все равно удивляет, что он так долго ждал. Гильем прав насчет того, что способ убийства странным образом напоминает нашего преступника. Изнасилование как повод к преступлению. Но вот все остальное… Он не удерживал жертву у себя, хотя я была уверена, что это часть его фантазий – провести с жертвой какое-то время наедине, в покое, делать с ней все что хочется, например, неоднократно насиловать ее в течение короткого времени, а затем, пресытившись, убить. А тут у нас молниеносное нападение. Он видит, насилует, убивает, выбрасывает тело. Очень странное поведение для столь осторожного преступника. И куда делись все его защитные ритуалы?

– Вода?

– Да, наверняка он решил, что вода все смоет. Но это означает, что из человека, одержимого чистотой, он превратился в человека, который надеется на авось. Раньше он истово их чистил, а теперь вдруг заленился? Странно. Тем более что на этот раз он оставил след ДНК…

– Да-да, на веревке. И это тоже странно. Обычно он просто душил их хомутом. Почему он изменил еще и способ? Дай взглянуть.

Марк взял папку с делом, быстро пролистал, вытащил нужный протокол:

– Ты читала отчет об этом куске веревки? – спросил он.

– Еще не успела, просто отметила, что имени там нет.

Марк встряхнул листом бумаги перед носом у Лудивины:

– На веревке нашли собачью шерсть!

Лудивина выпрямилась:

– Потому что веревка была ему нужна не для того, чтобы ее связать… Это поводок, который он носит с собой! Я была права! Вот как он завязывает с ними разговор!

Марк сосредоточенно продолжал выдвигать гипотезы:

– Может, он выследил ее заранее? Ты говорила, что он охотник, возможно, он следил за Анной несколько дней или недель, составил представление о ее расписании.

– Возможно. Судя по сведениям, собранным полицией, она часто гуляла там после работы.

– Чем она занималась?

– Помощница директора в небольшой компании по продаже автозапчастей. Никакой связи с предыдущими жертвами.

Лудивина и Марк прилипли к фотографиям, пытаясь не отдаваться во власть ужаса и мыслить трезво. Сеньон отсутствовал все утро: он был занят бумажными делами, связанными с арестом педофила. Гильема Лудивина снабдила письмом от капитана Форно, подтверждающим изменение протокола, применяемого судмедэкспертами при вскрытии, и отправила к прокурору, чтобы поскорее получить разрешение на эксгумацию тел двух первых жертв: она надеялась обнаружить в них следы ДНК насильника.

– Его метод так изменился, – повторила Лудивина. – Мне даже не верится, что его фантазии столь чудовищно преобразились всего за год. А если жертв было больше? Если изменение шло постепенно?

– Мы все проверили, ты сама знаешь, что других жертв нет. Он точно не закопал их у себя в огороде, он так не поступает, он избавляется от тел… Значит, мы бы их нашли.

– Тогда почему он не убивал целый год, а потом вдруг его почерк так радикально изменился? – разозлилась Лудивина, ненавидевшая, когда все в деле было настолько неясно.

При этих ее словах Марк отступил на шаг назад и склонил голову на бок, чтобы лучше рассмотреть снимки. Внимательнее всего он изучал снимок, на котором было видно все тело Анны.

Он подошел ближе.

– Черт его побери, – вдруг пробормотал он себе в бороду.

– В чем дело? Что ты видишь?

Марк указал на футболку жертвы с гигантским якорем.

– А что, если он за ней не следил? – совсем тихо спросил он. – Что, если он наткнулся на нее неожиданно, убил ее потому, что увидел нечто ставшее для него триггером?

– Что, например?

Марк закрыл пальцем низ якоря, так что видна была только его вертикальная деталь, перечеркнутая вверху перпендикулярной чертой: веретено и шток.

– Представим, что она сложила руки на груди и закрыла ими то, что сейчас закрываю я. Что он при этом увидел?

– Например… крест, – предположила Лудивина.

Марк кивнул.

– Ты использовала верное слово. Методы убийцы изменились, потому что сам он стал радикалом, – значительно проговорил он.

28

Марк мерил шагами кабинет.

– Вот почему он никого не убивал целый год! – торжествовал он. – Он изменился, внутренне, психологически. Его удерживала вера, она оказалась гораздо сильнее его фантазий.

– Я не уверена в том, что обращение к религии способно вернуть такого человека на верный путь, – возразила Лудивина. – Его толкает на убийство нечто невероятно сильное, во много раз превосходящее его самого: это стремление определяет его разум, а когда оно взрывается, он не может сдержаться, не может больше думать о добре и зле, о человеческом законе.

– Пойми, неважно, обратился ли он в ислам, или у него вдруг случилось религиозное озарение, важно одно – он решил посвятить себя Аллаху. Естественно, ему пришлось бороться с собой, возможно, он даже изолировал себя от окружающего мира, принимал какие-нибудь сильные лекарства, калечил себя, чтобы успокоиться, и в результате сколько-то продержался. Целый год. Он выбрал путь к Богу и, вероятно, пошел по нему с тем же пылом, с которым прежде совершал убийства. Это фанатик, ты права, и если он во что-то верит, то отдается этому сполна, до потери разума. Он открыл для себя ислам, и вера помогла ему не сорваться.

Лудивина села на край стола.

– И все эти выводы ты сделал, взглянув на якорь, который кто-то теоретически мог бы принять за христианский крест?

– Нет, я обдумал все, что мы знаем, и такая версия представляется мне вполне разумной! Смотри: он поверил в Бога, неважно, как именно и почему, такое все время случается, а потом понял, что высшая сила, которая им управляет, запрещает ему насиловать и убивать так, как он прежде делал. И он попытался ей покориться, но взялся за это с той же страстью, с которой прежде совершал убийства. Его ненормальность проявилась по-новому: раньше в ее центре стояло насилие, теперь на его место пришло служение Богу.

– Его ненормальность – плод неустойчивого, извращенного строения его личности, он сам и есть эта ненормальность, в ней собрано все то, что в нем есть патологического, он не может обращать ее на что-то еще, это не так работает.

– Конечно, он остается тем же извращенцем, но вся нездоровая энергия, которая обычно заставляет его удовлетворять собственные фантазии, теперь обращена на истовое служение Богу. Вот что делает его все более и более радикальным, в том числе и в вере! Естественно, он так и не избавился от своих сексуальных фантазий: Анна – подтверждение этой его двойственности! Очевидно, он не собирался ее убивать, но вот он встретил ее, она шла, скрестив руки под грудью, и он принял якорь за христианский крест. Тогда в нем столкнулись два радикальных начала: религиозный фанатик увидел в ней безбожницу, заслужившую самое жестокое наказание, а для извращенца она стала знаком, который Бог послал ему, требуя удовлетворить их обоих. В результате он изнасиловал ее ради себя и убил во имя Аллаха.

– И у него с собой был хомут?

– Почему нет? Наверняка эта мысль уже давно его преследовала, напряжение все нарастало, его осаждали фантазии, в глубине души он чувствовал, что скоро взорвется, и давал себе все большую свободу. Для начала он стал бродить по безлюдным местам. Потом стал носить с собой хомут, просто так – он не разрешал себе пускать его в ход, но это его возбуждало. Он чувствовал, что скоро совершит безумство. Достаточно было получить знак. Правильно его интерпретировать.

Лудивина потрясенно смотрела на Марка:

– Ты бы стал отличным специалистом по составлению портретов преступников.

– Моя работа, помимо прочего, состоит в том, чтобы примерять на себя шкуру радикалов, пытаться понять ход их мыслей и таким образом выигрывать время.

– И что же, он ее изнасиловал, понял, что зашел слишком далеко, и запаниковал? Это на него не похоже…

– Нет, он ее убил и полностью с этим смирился. Однако с этого момента он целиком отдался Богу. Доверился ему. Понял, что ему больше не нужно мыть труп, ломать голову, чтобы получше запутать следы. Знаешь, что в мусульманской традиции представляет собой вода? Очищение. Он очистил свою жертву и тем самым очистился сам. Вероятнее всего, он молился, совершив преступление, – молился прямо там.

Лудивина кивнула. На этот раз она оказалась на территории своего собеседника.

– Допустим, он стал радикальнее, – сказала она, – и по этой причине познакомился с людьми, знавшими Лорана Брака. Но почему, убив Брака, он вновь совершил все свои защитные ритуалы? Почему он вернулся к прежним методам, если сам изменился?

– Потому что после убийства Анны Турбери полицейские чуть не сели ему на хвост. Бог защитил его, но он понял, что едва не попался. Он решил, что снова пойдет на преступление, только если Бог даст ему знак это сделать, и что при этом он будет действовать осторожно, так, как прежде. Он пришел в этот мир не случайно, он не зря обратился к вере, все имеет для него определенный смысл.

Лудивина кивнула и продолжила размышлять вслух:

– Он встречает фанатиков вроде него самого, и однажды… Лоран Брак – это заказ. Вот почему он убил мужчину, вот почему сексуальное насилие отсутствовало. Брака ему заказали его новые друзья.

– Деньги от продажи наркотиков часто идут на финансирование терроризма, мы знаем множество небольших организаций, которые так живут. В нашем случае новые друзья легко могли снабдить его сумкой с товаром, которую вы обнаружили на месте преступления, – просто чтобы сбить со следа полицию.

Лудивина медленно выдохнула, сцепив пальцы на затылке.

– В таком случае все это дело окажется связанным с терроризмом, – тихо проговорила она.

– Психопат, ставший орудием в руках религиозных фанатиков, – подвел итог Марк.

Внезапно Лудивина поняла, что это будет означать для нее:

– Даже не думай сбрасывать меня со счетов. ГУВБ не заберет себе дело. Брак – это мой труп, это я связала его убийство с убийством девушек. Я не отдам дело. ОР продолжит расследование!

Марк кивнул:

– Мне проще и быстрее будет работать с вами, но ты пока оставь при себе эти выводы, иначе вмешается отдел С1 – антитеррористический отдел прокуратуры Парижа, – и расследование перейдет в руки АТУ[24].

Поняв, насколько плотно страна опутана сложной сетью различных служб – ГУВБ, АТУ, Антитеррористический отдел прокуратуры Парижа, ДБО[25] французской армии, АБТ[26], не говоря уже о ГУВНБ, – Лудивина задумалась о том, как вообще можно работать при таком количестве специализированных органов, в атмосфере мелочного соперничества, ревности, вечного разделения территорий и компетентностей. Действительно ли она была наиболее компетентным специалистом, способным раскрыть это преступление? Ей так казалось. Она знала дело во всех подробностях, они с Марком сработались, все это могло лишь помочь расследованию.

– Ты думаешь, что-то скоро случится? – тихо спросила она. В ее голосе звучало сомнение.

Марк внимательно посмотрел на нее:

– Надеюсь, что нет, хотя исчезновение Фиссума – дело странное. Хорошо бы нам поскорее узнать хоть какие-то новости, – добавил он и сглотнул.

Лудивина поняла, что ему тоже не по себе.

29

Уголовный центр национальной жандармерии, Понтуаз.

Лудивина поздоровалась с мужчиной, вошедшим в прямоугольный зал. Генерал де Жюйя был словно более четкой копией капитана Форно: еще выше ростом, еще суше, с почти прозрачными глазами, с еще более открытой улыбкой, с певучим юго-западным акцентом. Генерал руководил УЦНЖ, но Лудивина уважала его не из-за высокой должности, а в первую очередь из-за его репутации. Де Жюйя учился в знаменитом Институте криминологии в Лозанне, успел поработать почти во всех отделах ИКРНЖ: это был один из тех высокопоставленных, крайне компетентных офицеров, кто прекрасно знает свое дело, – что отличало его от начальников-карьеристов, руководивших службами, но совершенно не имевших представления о том, чем именно эти службы занимаются. Его ценили и уважали.

Его уже ставшее легендарным добродушие успокоило Лудивину, которая немного нервничала.

– Форно предупредил меня, что вы приедете. Добро пожаловать! Я ознакомился с вашим послужным списком, лейтенант, и должен признаться, я впечатлен.

Следователь почувствовала, что все лицо у нее залила краска.

– Генерал…

– Нет-нет, нечего смущаться. Ваше место здесь, на третьем этаже ЦОКИ[27], в отделе по изучению поведения. Вы никогда об этом не думали? Они работают в парах, ОСП[28] и психолог, национальная компетенция. Имейте в виду на будущее!

Де Жюйя едва не смеялся, говоря это, а его акцент окрашивал превосходным настроением все его слова. Несоответствие между радостью жизни, которую он излучал, и кругом его обязанностей бросалось в глаза. Лудивина на миг задумалась над его прямым предложением и с удивлением поняла, что не собирается сбрасывать его со счетов. Неужели она и правда могла бы работать в этих стенах? Ей нравилась эта мысль.

Вокруг нее, в белом шуме системных блоков, операторы следили за данными на экранах компьютеров. Помещение казалось Лудивине современным, едва ли не футуристическим.

Генерал повернулся к огромному телевизору, к которому был подключен переносной компьютер.

– Пока мы ждем прокурора, назначенного на ваше дело, я хочу продемонстрировать вам наш новый метод, – гордо объявил он. – Он называется «Анализ принятия решений».

Генерал махнул рукой одетому в форму жандарму, стучавшему по клавиатуре. На экране перед Лудивиной и Сеньоном появилась карта Франции. На ней виднелись зеленые, синие, желтые и красные точки.

– Мы зарегистрировали и внесли в базу данных программы все преступные действия, совершенные за последние шесть лет. Мы разделили их по категориям: кражи со взломом, сексуальные домогательства, угон автомобилей и так далее. Используя эту базу данных и специально созданные для нее алгоритмы, наш «Анализ принятия решений» составляет график распределения преступлений во времени и, главное, прогноз совершения преступлений по районам.

– Предварительный? – уточнил Сеньон.

– Именно! – обрадовался генерал. – Программа изучает динамику совершения преступлений и составляет карту вероятностей того, какие именно действия будут совершены в том или ином районе. С сезонной преступностью все и без того ясно, но вот для ежедневного распределения бригад этот метод действительно очень полезен. К примеру, если мы понимаем, что программа прогнозирует всплеск краж со взломом в определенном районе в определенное время года, то можем заранее увеличить количество патрулей.

Жандарм приблизил карту, пока не стали видны отдельные сельские поселения. Некоторые названия были окружены зеленым, вокруг одной деревушки виднелось крупное желтое пятно.

– Скоро мы добавим метеорологические данные: к примеру, известно, что в сильную жару и в закатные часы совершается больше преступлений. Постепенно мы введем в программу еще больше факторов, и она станет работать еще точнее.

– Это какая-то научная фантастика, – пробормотал Сеньон.

Де Жюйя улыбнулся во весь рот: он явно гордился творением своих подчиненных.

– Нет, это жандармерия XXI века!

Лудивина задумалась об услышанном и о том, что капитан Форно уже рассказывал ей раньше относительно следующих этапов научного расследования, генетических фотороботов, изотопов… В ближайшие десять лет, не больше, их работа будет меняться с огромной скоростью. В завтрашнем мире компьютеры станут учитывать такое количество параметров всего на свете, что люди будут заранее знать, где именно произойдет определенный процент краж со взломом: в таком мире преступникам придется сбривать с тела все волосы, чтобы не оставить на месте преступления ни единого следа; одной капли слюны или пота будет достаточно для того, чтобы узнать абсолютно все о виновном и даже воссоздать его лицо на компьютере. Какое место в этом мире займут следователи? Лудивина испытывала парадоксальное чувство: она боялась, что ей не будет места в расследованиях – но ведь сама суть ее профессии состояла в том, чтобы снизить уровень преступности.

Секретарша сообщила, что приехал прокурор. Лудивина, Сеньон и Форно попрощались с генералом, перешли по стеклянной подвесной галерее в соседнее здание, где располагался ИКРНЖ, и спустились на нижний этаж. По пути им встретились трое рабочих, демонтировавших подвесной потолок, с которого свисали какие-то провода.

– Извините за беспорядок, – сказал капитан, – современные технологии имеют свою цену, нужно постоянно все обновлять. Теперь мы прокладываем сетевой кабель.

Один из рабочих отступил в сторону, давая им дорогу, и поздоровался с ними.

«Наголо выбрит, словно убийцы будущего», – подумала Лудивина, глядя на него. Вот, пожалуйста: она уже проецировала свои мысли на реальный мир. Возможно, в этом как раз и состоит ограничение полностью автоматизированного подхода. Нельзя обвинять человека, основываясь лишь на очевидных параметрах, – без фактов не обойтись. Вот почему следователи будут нужны всегда: только они способны учесть индивидуальные характеристики человека.

– Вы уже бывали у нас на вскрытии? – спросил капитан.

– Здесь еще нет, – ответила Лудивина.

– Вам понравится.

– Это вряд ли, – бросил Сеньон, сворачивая вслед за капитаном в широкий коридор, где свободно могла бы проехать медицинская каталка.

Двери распахнулись автоматически, почти бесшумно, едва капитан поднес пропуск к считывающему устройству. По обе стороны коридора сияли лаборатории, оборудованные по последнему слову техники. Помещения были устроены таким образом, чтобы техники могли своевременно отреагировать на любое происшествие, включая самые жуткие катастрофы.

– При необходимости мы сможем разместить здесь до шестисот тел, – подтвердил Форно, – охлаждаемых отсеков у нас достаточно. Мы ориентировались на размеры аэробуса А380. Мы решили, что должны быть готовы даже к катастрофе самого большого в мире транспортного средства.

– Буду думать об этом в следующий раз, когда сяду в самолет, – иронично заметил Сеньон.

Они прошли в зал, почти целиком занятый большим овальным столом, вокруг которого стояли внушительных размеров стулья. В центре стола мигали панели управления с множеством кнопок и рычажков, вместо окон на стенах висели многочисленные экраны.

Через другую дверь вошел невысокий человек в очках, в строгом костюме, со старательно зачесанными набок волосами. Прокурор Беллок.

– Я не благодарю вас за то, что мне пришлось сюда приехать, – сказал он так, что жандармы не совсем поняли, действительно ли это упрек или всего лишь шутка.

– Спасибо, что дали разрешение на эксгумацию, – ответила Лудивина.

– Вы меня практически вынудили! В любом случае первичное расследование заканчивается сегодня вечером, дальше в деле появятся судья и следственное поручение. Вы сумели удержать меня вдали от дела. Да-да, я не так уж глуп. Я посмотрел на ваш послужной список и решил удовлетворить вашу просьбу, но позвольте мне дать вам совет, лейтенант: не позволяйте себе слишком много, знайте свое место. Если вы будете держать в неведении судью, все может плохо закончиться.

Лудивина вежливо улыбнулась прокурору, вполне понимая, что он прав. Обернувшись к Сеньону, она отметила, что он тоже согласен с прокурором. Ему не нравилось, как она себя повела.

Капитан Форно занял место у панелей управления, пригласил жандармов и прокурора сесть и выдал каждому наушники с микрофоном, которые они послушно надели.

– Но… мы разве не будем присутствовать при вскрытии? – изумилась Лудивина, голос которой теперь звучал у всех присутствующих в наушниках.

Экраны осветились, словно перед ними открылись ставни. На всех виднелась одна и та же картина под разными углами: белый зал, где в свете хирургических ламп сияли стальные поверхности. Два стола для вскрытия стояли почти вплотную друг к другу.

– Будем, отсюда, – объяснил капитан. – В зале стоит несколько камер, которыми я могу управлять. Естественно, есть и громкая связь, и возможность приблизить изображение. Наш судмедэксперт будет отчитываться перед вами по ходу вскрытия, кроме того, мы все запишем. Вы получите компакт-диск с записью вскрытия и со всеми изображениями.

Лудивина вытаращила глаза.

– Никогда не видела ничего подобного.

– Во Франции такое оборудование есть только у нас. Будьте осторожны: после того, как хоть раз попробуешь нечто подобное, сложно возвращаться назад, к прежним методам работы.

На экранах появились врач и ассистент: последний выкатил из соседней комнаты тела и подвез их к столам для вскрытия.

– Они уже провели полную томографию обоих тел, – пояснил Форно. – Мы здесь часто действуем таким образом. Вы же знаете, что после диссекции от тела часто остается лишь кровавая каша. Если заранее провести томографию, можно сразу понять, что именно необычного мы найдем. К примеру, так мы можем обнаружить во внутренних органах фрагменты пуль. Благодаря снимкам судмедэксперт знает, где их искать, и не станет просто так кромсать труп.

Включился один из боковых экранов, на нем появились снимки трупа. Красное тело на черном фоне. Снимки сменяли друг друга, становились все четче, все глубже, а вскоре показался скелет. Все это напоминало негативные отпечатки работ Фрэнсиса Бэкона. Томограф снял с трупа кожу, слои плоти, один за другим продемонстрировал все внутренние органы, а затем добрался до самого центра человека, совершенно его обнажил. Вскрыл ледяную основу смерти.

– Думаю, нас ждет большой сюрприз, – сообщил голос в наушниках.

Судмедэксперт повернулся к камере и поприветствовал их.

– Вы уже видели снимки с томографа? – спросил он.

– Здравствуйте, доктор, – ответила ему Лудивина. – Не могли бы вы нам все объяснить?

– Я не совсем уверен, – только и ответил он. – Мы проведем вскрытие, но я не уверен до конца.

Тела женщин вытащили из чехлов, переложили на стальные столы для вскрытия, и Лудивина вдруг обрадовалась тому, что она видит их лишь на экранах. Запах от тел должен был быть просто жутким. Одно тело совершенно атрофировалось, скрючилось, сложилось почти пополам, высохло, словно мумия: четко просматривались сухожилия, рот был навечно раскрыт в немом, жутком крике смерти. Второе тело, напротив, хорошо сохранилось, ноги были еще розовыми, верхняя часть корпуса сгнила и почернела, на ней были хорошо заметны шов от первого вскрытия, напоминающий зловещую молнию, и белые пушистые круги в местах, где на останках проросли грибы.

– Ах, как же по-разному мы все гнием, – заметил судмедэксперт.

В безжалостном свете хирургических ламп эти слова прозвучали жестоко. Но врач, взяв в руки скальпель, приступил к делу крайне осторожно: он действовал точно, словно художник, заранее продумывающий каждое движение кисти, стремящийся к тому, чтобы его творение было совершенным. Он решил начать с черно-розового тела, поросшего грибами. С тела Элен Триссо. В этом, «более свежем», трупе вероятность обнаружить внешний биологический материал была выше, но судмедэксперт сразу предупредил, что чуда ждать не следует.

Прокурор обернулся и взглянул на Лудивину.

Труп не кровоточил.

Тело этой женщины уже давно лишилось всех жизненно важные жидкостей: часть попала в сифон во время первого вскрытия, все остальное впитала в себя земля.

Судмедэксперт склонился над животом трупа и аккуратно вытащил несколько небольших коричневых комочков с пучками отходящих от них волокон – влажных на вид даже после стольких лет в могиле. В ярком свете комочки казались красноватыми. Вот оно, лоно мира, вдруг подумала Лудивина. «Такое хрупкое, такое слабое, такое… омерзительное». Судмедэксперт положил свою жертву науке на стоящий рядом с ним блестящий поднос в мрачной тишине, прерываемой лишь шумом кондиционера.

– Это не органы размножения, – уточнил он, – но лишь то, что к ним вело. Предыдущая операция оставила внутренние органы в… беспорядочном состоянии, к тому же за время в могиле они сдвинулись с места. Но…

Одной рукой он держал зажим, другой рылся внутри тела, отодвигая то, что ему мешало.

Он покачал головой.

– Половой тракт отсутствует, – подтвердил он. – Именно так я и решил, взглянув на снимки с томографа.

– То есть? – переспросила Лудивина.

– У нее удалили всю половую систему. Так все чаще поступают с жертвами сексуального насилия, на случай дополнительной экспертизы, – прозвучал измененный микрофоном голос судмедэксперта.

– И где она теперь?

– Если все было сделано правильно? Конечно, в хранилище!

Лудивина успокоилась. Она решила было спросить у прокурора, может ли он ускорить получение вырезанных внутренних органов из хранилища, но тут ощутила на себе тяжелый взгляд Беллока. Он дал разрешение на две эксгумации для проведения проверки, в которой не было никакой нужды. Теперь именно ему придется сообщить об этом семьям погибших девушек.

Лудивина навсегда настроила против себя прокурора, которого считала одним из самых компетентных сотрудников прокуратуры. Неверное решение. Слишком поспешное. Она сердилась на себя. Не за то, что всей ее группе пришлось пережить этот момент, но за то, что его пришлось вытерпеть двум телам, лежавшим под жадными глазами камер.

– Бессмысленная трата сил и времени, – твердо сказал Беллок.

Лудивина закрыла глаза. К счастью, дело вот-вот должно было перейти судье. Для нее еще не все было кончено.

– А теперь пора аккуратно зашить эту бедняжку, – объявил врач.

Поняв, что для очистки совести судмедэксперту все равно придется вскрыть и второй труп, Сеньон вздохнул и расстроенно прижался головой к голове Лудивины.

– Ненавижу тебя за твои жуткие, отвратительные идеи, – едва слышно прошептал он. – Какая мерзость…

Она по-дружески похлопала его по руке.

Врач уже принялся за второе вскрытие, когда у Лудивины завибрировал телефон. Она бросила на него быстрый взгляд, чтобы понять, кто звонит, и ответила, увидев на экране имя Марка.

– Фиссума нашли, – безо всяких церемоний объявил он.

– Первая хорошая новость за сегодня…

– На самом деле нет. Он мертв, Лудивина. Его убили.

30

Страсть к патологическому, нездоровому, жуткому.

Желание увидеть как можно больше, не упустить ни одной самой шокирующей детали. Возможно, кого-то это даже успокаивает.

Толпа стояла прямо у ограждений, для полноты этой гротескной картины не хватало лишь тележек с мороженым и поп-корном.

Лудивина поработала локтями, пробираясь сквозь ряды зевак, вытащила удостоверение, чтобы ее пропустили через установленное полицейскими оцепление, прошла мимо пожарной машины, «скорой помощи» и автомобилей местных органов самоуправления, владельцы которых протестовали против того, что их не пускали к месту событий.

Лудивина приблизилась к реке, миновала второе оцепление, перешла через перекрытую полицией улочку и спустилась к воде по невысокому, поросшему травой берегу.

У склона горячо спорили о чем-то четверо мужчин и женщина, явно полицейские: казалось, они никак не могут договориться друг с другом, при этом один из них не давал пройти остальным.

Марк стоял ниже по склону, почти в воде, на небольшом участке, который вскоре будут тщательно осматривать специалисты в белых халатах, сотрудники технического и научного отделов полиции. Сунув руки в карманы своей зеленой парки, Марк с отсутствующим видом смотрел на продолговатый силуэт под золотистым спасательным одеялом. При виде Лудивины он жестом предложил ей приблизиться, тогда полицейский, никого не подпускавший к воде, позволил ей пройти.

– Это Люсьен, наш коллега, – объяснил Марк ничего не выражающим голосом. – Остальные – полицейские, которые будут расследовать дело.

– Кажется, они не слишком вам рады.

– Дело перейдет к ним через десять минут, как только мы уедем.

Он указал на золотистую фигуру в траве.

– Сегодня в полдень Фиссума обнаружили гулявшие, – пояснил он. – Он лежал там, лицом в воде, словно молился. Тело частично скрывали ветки, поэтому раньше его никто не заметил. Свидетелей привлек запах. Вероятнее всего, с момента его смерти уже прошло какое-то время. Я думаю, он погиб сразу после того, как исчез.

– Как его опознали?

– При нем были документы. Пожарные позвонили полицейским, те внесли его фамилию в базы данных, и нас тут же оповестили. Правда, за это время труп увидели местные дети, и Фиссума опознал один из них, ходивший в его мечеть. Теперь все всё знают. В толпе у ограждений половина правоверных.

– Стоит опасаться, что все выйдет из-под контроля?

– Главное – нельзя здесь задерживаться. Плохо, что все собравшиеся видели мое лицо. Дальше дело перейдет к полиции.

Лудивина видела лишь безвольную руку мертвеца, торчащую из-под спасательного одеяла, но и этого ей было вполне достаточно. Сегодня она уже насмотрелась на трупы. И все же ее инстинкт не давал ей покоя, велел ей взглянуть на тело хоть одним глазком.

– Ты его осмотрел, это точно он?

– Вне всяких сомнений.

– Откуда ты знаешь, что это убийство, а не самоубийство?

– Он лежал, опустив голову в воду, но на шее у него остались два хомута, затянутых так сильно, что еще чуть-чуть, и его бы обезглавили.

– Вот дерьмо…

– Не говори. С ума сойти. На кого работает ненормальный, который их убивает? Он грохнул Лорана Брака, а затем Фиссума! Я был уверен, что Брака заказали какие-нибудь начинающие исламисты, что они что-то там готовят, но теперь я вообще ничего не понимаю.

Лудивина нехотя приблизилась к телу, постаравшись не наступать на возможные отпечатки, но заметила, что весь берег уже затоптан ордами нахлынувших сюда прохожих, пожарных, полицейских, врачей… Она вытащила из кармана своей кожаной куртки шариковую ручку и слегка приподняла одеяло.

Абдельмалек Фиссум выглядел ровно так, как она себе и представляла, но был чересчур бледен: ей сразу стало ясно, что он потерял очень много крови. Чернобородый, слегка полноватый, в белой джеллабе, с прорезанным до кости горлом. Щеки, губы и веки частично объедены, кожа облезла, плоть изгрызена: после купания в Сене он в буквальном смысле утратил лицо. Лудивина скривилась от отвращения.

– Я допросил пару, которая его обнаружила, они уверены насчет положения тела, – добавил Марк.

– А это важно?

– Он лежал головой вот сюда. К Мекке. Говорю же, он молился.

На верхней части джеллабы виднелись следы крови – меньше, чем пролилось бы, если бы он стоял или сидел, когда хомут разорвал его сонную артерию. Значит, он истек кровью лежа, причем голова находилась ниже, чем тело, – возможно, уже в воде.

– Он молился, умирая, – подтвердила она.

Убийца заставил его встать на колени? Осмотрев запястья, Лудивина не обнаружила никаких подозрительных следов.

– Его не связывали, – сказала она.

– Знаю, и это странно.

Девушка выпрямилась. На сером небе не было видно солнца: оно словно растворилось где-то за плотной, грозной завесой облаков. Словно средь бела дня наступили сумерки.

«Или апокалипсис».

Мозг Лудивины принялся искать связи между элементами, всем, что она слышала, читала и видела. Больше всего ей помогали мысли вслух, и она тут же начала размышлять:

– Фиссум сбежал от вас по собственной инициативе. Никто не видел, как его похитили: вы бы такое заметили. Ваш человек, Ишам, говорит, что во время вечерней молитвы у Фиссума был отсутствующий вид, он держался в стороне от своих приближенных. Он готовился.

Она живо кивнула и обернулась к Марку:

– Он хотел умереть, – заявила она. – Он сам сдался убийце.

– Зачем ему приносить себя в жертву? Он играл важную идеологическую роль для вербовки в ИГИЛ на нашей территории!

– Именно это нам и следует узнать. Но наши представления об убийце остаются без изменений. Это фанатик. Он убил Лорана Брака и Абдельмалека Фиссума не ради того, чтобы удовлетворить собственные фантазии. Вовсе нет, он убил их по заказу. А зная о его новом увлечении, можно утверждать, что он действовал во имя Аллаха.

– То есть у него случилось озарение, и он сделал то, что велели ему голоса?

– Нет, он поступил как религиозный фанатик, удовлетворяющий требования своего духовного отца.

– У суннитов вообще нет никаких духовных отцов.

– Ты меня понял. Он делает то, что ему говорят. Говорит тот, кого он считает голосом Бога или его посредником.

– Тот, кто играл эту роль, лежит у твоих ног.

– А кто стоит выше его в их иерархии?

– Во Франции? Никто… Это такое разнородное скопление, каждая группа сидит в своем углу, а объединяет их экстремистская идеология и ИГИЛ, где-то там, в «стране Шам», как они ее называют. Их единственный глава – Бог.

– Разве у них нет организации с пирамидальной структурой, с настоящими лидерами?

– Нет, в Ираке и в Сирии у них есть халиф, правители и целая толпа стратегов, разрабатывающих военные операции, но здесь все эти титулы ничего не значат. А те немногие заметные представители ИГИЛ, которых мы видим в интернете, не смогли бы так просто приехать во Францию.

– Почему?

– Конечно, они могли бы просочиться через границу, но будем реалистичны: эти люди на многое способны перед камерами, они хорошо говорят, хорошо умеют вскружить голову недалеким, растерянным ребятам и завербовать их, но совершенно не способны вести партизанскую войну на нашей территории.

– Значит, мы должны признать, что есть еще кто-то. Кто-то очень влиятельный, какая-то теневая фигура: он сумел ускользнуть от ваших служб, но его слушают радикальные исламисты.

Марк покачал головой: Лудивина явно его не убедила.

– И что дальше? – спросила она.

– Мне надо в Леваллуа, начальство ждет от меня подробный отчет. И я их не разочарую… Возвращайся в Париж, я позвоню тебе в выходные.

Марк мрачно посмотрел на нее. Он был чернее тучи.

Когда Лудивина вышла из машины на парковке за казармой, поднялся ветер. Дневной свет казался еще более тусклым, чем на берегу Сены.

«Будет гроза».

Она не разделяла озабоченности Марка. Он потерял важную фигуру, которая позволяла ему следить за целой сетью, он чувствовал, что убийца все усложнил, обвел его вокруг пальца. Но для Лудивины все произошедшее имело смысл. Она не до конца понимала, какой именно, но теперь совершенно убедилась в том, что убийцей кто-то управляет. Таково было единственное разумное объяснение его поведения, а уж в этой сфере у Лудивина имелся свой опыт: даже серийные убийцы руководствовались определенной логикой.

Она поймает эту гадину. Этого насильника. Этого фанатика. Такова была ее собственная цель. Все остальное – дело ГУВБ.

Единственная хорошая новость пришла, вопреки всем ожиданиям, от прокурора Беллока – он сам ей позвонил. Он запросил вырезанные половые органы первых двух жертв, которые так и хранились в специальном хранилище, поскольку дела не были закрыты. В знак уважения к судьям, которые рассматривали эти дела об убийствах, а также ради получения единообразных выводов от специалистов, Беллок отправил биологический материал в те же лаборатории, которые привлекали для анализа еще при первом расследовании. Это были частные лаборатории, вполне компетентные, однако работавшие дольше, несмотря на то что прокурор потребовал провести срочный анализ. Лудивина не могла опомниться от радости и долго благодарила Беллока, не забыв заодно извиниться.

Входя в казарму, она заметила на бульваре мужчину на мопеде, в мотоциклетном шлеме: он пристально смотрел на нее, и поэтому она замешкалась у дверей. Их разделяло ограждение. Она не могла вспомнить, встречались ли они раньше, но его лицо показалось ей знакомым.

Мужчина опустил визор, нажал на газ и исчез в потоке машин.

Она решила, что это журналист или какой-то жандарм, бывавший в ОР, имени которого она не запомнила.

Она была точно уверена лишь в одном: это не кто-то из ее бывших любовников.

Внутри у нее все сжалось от тревоги, хотя она и не сумела понять, почему. Она отогнала тревогу прочь.

Как глупо переживать из-за лица, показавшегося знакомым.

«Но его взгляд. Он был… тяжелым. Пустым».

Она все выдумала. День был ужасным, она уже две недели интенсивно работала над расследованием. Пора отдохнуть. Выходные пойдут ей на пользу.

Над Парижем загремел гром.

«Будет гроза», – вновь сказала себе девушка, входя в казарму.

Гроза разразилась ранним вечером.

31

Голос стих, скрестись тоже перестали. Лудивину снова окружило черное безмолвие. Так было не лучше.

Где он? Когда он снова появится? Станет ли следующий раз последним? Когда он возьмется за нее? Пары ударов электрошокером хватит, чтобы ее усмирить. Первый хомут уже через миг затянется у нее на шее. Пока он будет ее насиловать, она будет чувствовать, как хомут с каждым движением тел все сильнее стягивает ей горло. Затем он затянет второй, чтобы у нее не осталось ни единого шанса. Третий хомут она даже не почувствует, но это животное станет тянуть за него с нечеловеческой жестокостью, а потом выйдет из комнаты и оставит ее задыхаться в одиночестве, в этом тошнотворном месте.

Лудивина жалела о том, что ее знания по судебной медицине столь глубоки. Она знала, что асфиксия может быть очень долгой. До нескольких минут. Все зависит от давления на горло. Если он постарается, она быстро умрет. В ином случае агония может продлиться минут пятнадцать. Почти тысяча бесконечных секунд, когда она будет скользить в пустоту. Без возможности повернуть все вспять. Она будет уверена лишь в одном – в неотвратимости смерти. Почти тысяча секунд ужаса, сожалений, пошедших прахом надежд.

Она знала, что поведет себя так же, как те девушки, что сорвет себе ногти, что попытается поддеть хомуты, разрывая собственную плоть. Зачем? Она не сможет снять их голыми руками. Но, даже зная об этом, она все равно не сможет удержаться. Желание жить окажется сильнее. Она будет бояться смерти, даже несмотря на боль и страдания.

По пищеводу волной поднялась кислота, спазмы в желудке скрутили ее пополам.

«Только не язва, не здесь, не сейчас!»

Ей нужно было думать о другом, но стресс не давал организму покоя, пожирал его изнутри.

Лудивина со стоном попыталась сменить позу в своей узкой темнице. Она больше не могла оставаться взаперти, без возможности двигаться, размять запястья, намертво скрученные хомутами так, что на них уже появились первые капельки крови.

«Он со мной говорил».

Эти слова словно сами собой высветились у нее в голове. Лудивина ухватилась за них. Да, он с ней говорил.

«Как с живым существом. С ним можно наладить контакт».

Нет, в действительности он обращался не к женщине, а к предмету, который должен был дозреть и затем принести ему наслаждение. Он сеял в ее душе страх и этим возбуждал сам себя.

На самом деле он говорил с самим собой.

«Наслаждение».

Вот она, входная дверь. Доставить ему наслаждение. Правильными словами. Коснуться эрогенных зон его больного мозга, чтобы он не захотел сразу ее убить, чтобы она еще какое-то время продолжала его возбуждать.

Лудивина вспомнила все, что сумела узнать о самом убийце, его поведении, его навязчивых идеях, его новой вере и возможных противоречиях, которые могли возникнуть в связи с ней.

Ей нужно было сыграть с ним в игру. Подобрать идеальный тон. Стать канатоходцем, идущим над бездной. Если она потеряет равновесие, пластиковый хомут схватит ее за горло.

Она принялась обдумывать, как подойти к теме, представила себе разговор с ним, приготовилась не попадаться в возможные ловушки, решила, как будет сдерживать его, длить его возбуждение, но вскоре поняла, что все это ей никак не поможет. Слишком много вариантов. Ей придется импровизировать. Довериться самой себе.

Но главное – у нее нет права на ошибку.

Кто-то поскребся в холодную каменную стену. От неожиданности она дернулась.

«Он уже вернулся!»

– Ты сухая? – спросил резкий, нездоровый голос. – Совсем сухая? Я наполню тебя, мелкая мразь!

У Лудивины свело спазмом желудок, запершило в горле.

Она сделала долгий выдох, чтобы сдержаться, чтобы не дать страху одержать верх. Он все еще с ней говорил. Это хорошая новость. Он еще не добрался до нее и не стал избивать: нужно использовать этот шанс.

Почему он закрыл ее здесь, не изнасиловал ее сразу?

«Потому что он сомневается? Нет… Чтобы овладеть своей жертвой. Он хочет возбудиться сильнее. Этап поисков, наблюдения, само похищение – все это уже позади. Наступил новый этап наслаждения».

Лудивина вспомнила выводы, которые сделала, глядя на тело второй жертвы, Элен Триссо. Он избил ее, когда она уже была мертва.

«Все вышло не так хорошо. Наслаждение было не столь опьяняющим, как он себе представлял, и он избил ее от ярости, от разочарования…»

Он много фантазировал. Слишком много. Но когда доходило до дела, все выглядело совсем не так, как он воображал.

«Вот почему он держит меня взаперти. Он знает, что может в любой момент меня изнасиловать, но выжидает, терпит. Это последние мгновения эйфории, ведь, скорее всего, реальные ощущения окажутся куда менее сильными, чем он думает. Так что он наслаждается своей уверенностью: он меня изнасилует, он хочет, чтобы все было просто невероятно, прямо как в его мечтах, он пока еще верит в то, что так и будет, и наслаждение, которое он испытывает сейчас, в этот миг уверенности, едва ли не сильнее того, которое он получит потом».

– Вы меня изнасилуете? – спросила Лудивина, стараясь говорить дрожащим голосом. – Причините мне боль?

Никакого ответа.

– Я знаю, что вы меня… наполните, – настойчиво продолжала она. – Вы сами так сказали. Вы мною овладеете.

Она ждала ответа, с ужасом думая, что, возможно, лишь приближает собственную казнь.

Тишина.

Лудивина решила было, что он уже ушел, но тут же убедилась в обратном: за стеной раздался шум. Он пошевелился. Приложил ухо, чтобы лучше ее слышать? Нельзя допустить, чтобы он перевозбудился и больше не смог сдерживаться. Нужно подобрать верную дозу. Она с трудом сглотнула и попыталась найти идеальный тон: толика недоверия в море страха. Показать ему, что она пока сопротивляется, но подрывные работы идут как надо, и она вот-вот сломается:

– Вы же понимаете, я буду сопротивляться. Я не сдамся.

Лудивина хотела повлиять на его фантазии, хотела, чтобы он выбрал альтернативную версию, очерненную его желаниями, хотела вынудить его дождаться, пока она сама ему покорится, хотела, чтобы он не решился все испортить.

– Скажи еще! – гаркнул противный голос. – Скажи, что я тебя наполню.

Лудивине нужно было за секунду оценить состояние своего похитителя. Покориться ему и открыть путь неистовству, которое приведет к смерти? Отказаться и разъярить его, так что он, возможно, набросится на нее? Ей не хватало информации. Она попытала счастья, сделав упор на этом слове:

– Я знаю, что вы меня наполните. Вот почему вы ждете, пока я стану совершенно сухой. Чтобы меня залить.

Использовать его слова, проникнуть в его фантазии, чтобы проще было ими управлять.

– Еще, – потребовал он, как ребенок.

Лудивина сжала зубы. Он ничего ей не говорил. Его интонация отчасти терялась за толстой стеной. Но ей совершенно точно не хотелось, чтобы он вытащил ее отсюда. Если он ее увидит, если коснется ее, если их больше ничто не будет разделять, все тут же закончится, он не станет больше сдерживаться.

– Еще! – рявкнул он, на этот раз уже в ярости.

– Я… я… я мразь, – тут же забормотала она, лишь бы поддержать диалог. – Я ваша мразь. Мелкая шлюшка. Которую вы пронзите своим членом.

На этот раз она попыталась показать, что смирилась, чередуя горячее и холодное. Она добавила явно дрожащим голосом:

– Но я не позволю вам меня убить. Возможно, у меня уже не будет сил кричать, но я стану отбиваться, как фурия!

Пусть он почувствует, что она еще не дозрела, еще не выбилась из сил, но поймет, что она уже слабеет. Пусть ему захочется подольше подержать ее в этой дыре, чтобы она изнемогла, чтобы стала сговорчивее. Он не был некрофилом, не хотел насиловать труп, он ценил жизнь, наслаждался своей властью над другим человеком, своей жестокостью и ее воздействием на жертву. Он хотел полностью подчинить ее себе, хотел, чтобы она через свой унизительный страх наполнила его всесилием.

– Еще раз скажи эти слова, скажи, что я тебя наполню! – занервничал он.

В его тоне Лудивине послышалась лихорадочность… дыхание стало более резким.

«Он возбуждается».

Нужно ли продолжать?

Снова послышался шум: он что, встает?

– Я поняла, что вы изольетесь в меня, – тут же продолжила Лудивина, боясь, что он может перейти к действиям, если не получит то, чего хочет. – Вы сомнете мне груди, вцепитесь пальцами в живот, возьмете меня, как собаку.

Часть ее мозга оценивала риск, выбирала правильный тон, а другая часть использовала весь опыт, накопленный ею в работе с самыми жуткими извращенцами, чтобы найти верные слова. Она вспоминала всех, кого задерживала, все сообщения в сети, которыми эти ненормальные обменивались между собой или рассылали женщинам, маленьким девочкам… Подобные сумасшедшие использовали точные, неприкрытые слова, четко описывающие их сексуальные отклонения.

– Продолжай, – потребовал он спокойнее.

Лудивина сглотнула поднимавшуюся по горлу желчь.

– Я знаю, что вы меня изорвете, раскинете мне ляжки и вонзитесь глубже, а я буду плакать. Я это поняла.

Она не открывала глаза. Сжимала кулаки.

– Да, еще.

– Вы извергнетесь в меня, навалившись сверху всем телом, мои груди будут трястись в такт ударам, вы сделаете мне больно, входя в меня все глубже и глубже… Сначала я буду сухой, очень сухой, но вы будете наполнять меня все сильнее, с каждым ударом, так что я разорвусь, вы силой вонзитесь в мое тело, пробуравите меня…

Она собиралась резко сменить тему, напомнить ему, что она не готова, что ее сопротивление разрушит его мечту о полном подчинении, но тут услышала грубое, быстрое дыхание, и поняла.

«Он дрочит. Этот урод сейчас кончит!»

Если ей удастся довести его до оргазма, она выиграет немного времени, пока его жуткое либидо не заставит его вновь вернуться к ней.

Внезапно она осознала всю гнусность происходящего: она сидит в темноте, скорчившись, не имея возможности двинуться, желудок крутит от ужаса, но при этом пытается добиться хоть ничтожной отсрочки, играя в безумную игру с этим ненормальным.

Ее жизнь стоила того, чтобы попытаться хоть на час оттянуть конец.

– Вы войдете в меня спереди и сзади, – продолжила она, – очень глубоко, так что мне будет больно, до ужаса больно, вы ухватитесь за мою задницу, я буду стонать у вас в руках, смотреть на вас глазами, полными ужаса, но мое тело вам подчинится…

Она запретила себе представлять то, о чем говорила, и сосредоточилась на правильном выборе слов. Она часто повторяла «наполнить» и «залить», потому что поняла, что именно эти слова были важны, из чего она сделала вывод о том, что ему хотелось выплеснуть на нее свою сперму, залить ее, и таким образом утопить ее в своей силе, в своем могуществе. Она играла с этими образами, подбирала все возможные синонимы, старалась описывать их обоих, повторяла, что она будет в его власти. Она добавила к описанию унижения, которым он подвергнет ее, словно какой-то неживой предмет. Он ненавидел женщин. Она описывала унизительные сцены. Жестокие. Она была для него лишь живой куклой с покорным, испуганным взглядом, стонавшей от ужаса.

У нее страшно болел живот, желудок крутили все более сильные спазмы.

Он двигался по ту сторону стены. Снова и снова.

Хриплый рев дал Лудивине понять, что все кончилось.

Она замолчала, с тревогой ожидая продолжения.

Он выдохнул, что-то пробормотал себе под нос.

И ушел.

Лудивина уткнулась лбом в колени.

Она выбила себе небольшую отсрочку.

32

Небо над Парижем затянуло пепельным саваном, сквозь который в любую минуту должны были прорваться и обрушиться на город потоки слез.

Сеньон, Гильем и Лудивина в своем кабинете обрабатывали последние дела, готовясь разойтись по домам на выходные, как вдруг вся мебель в помещении подлетела от сильного удара. Послышался глухой, металлический шум – как они потом поняли, рев мотора, резко набирающего обороты перед ударом.

Они бросились к окну, выходящему на бульвар.

В решетку, отделяющую двор казармы от тротуара, врезался «Пежо 208»: передний бампер смял опору ограды, из-под капота валил дым.

Открылась дверца, водитель выбрался из-под раскрывшихся подушек безопасности, держа в руке какой-то длинный предмет, другой рукой ухватился за поваленную ограду, перепрыгнул через нее.

Лудивина даже не успела понять, что происходит, а на фасад здания в районе их окна уже обрушился ливень из пуль. Трое жандармов отпрянули назад.

Мужчина что-то вопил, но из-за грохота выстрелов следователь не могла разобрать слов.

Она увидела лицо нападавшего.

Человек на мопеде, смотревший на нее днем. Тяжелый, почти пустой взгляд. В условиях стресса ее перевозбужденный ум тут же нашел недостающее звено: она видела его в толпе, собравшейся возле тела Абдельмалека Фиссума.

«Приближенный имама!»

Они перешли к действиям. Террористическая ячейка приняла смерть Фиссума за сигнал. Это и правда был сигнал?

Воздух прошил сухой треск автоматной очереди. Он стреляет из АК-47, поняла Лудивина: вот что было у него в руке, когда он вылез из машины.

У парижского ОР не имелось никакой специальной защиты, поскольку само здание не было для этого приспособлено: старую казарму, где раньше взимали пошлину за въезд в город, сложно было перестроить. Двор отделяла от улицы ограда, на входе на каждый этаж стояли электронные кодовые замки. Защиту обеспечивали сами жандармы: большую часть времени они носили гражданскую одежду, но были обязаны всегда иметь при себе служебное оружие.

Сеньон уже целился из своего пистолета «ЗИГ Зауэр», укрывшись за стеной у окна. Лудивина вытащила пистолет и тоже спряталась у рамы, с другой стороны. Заметив, что к ним ползет Гильем, Сеньон мотнул головой:

– Давай в коридор. Вместе с остальными обеспечьте безопасность входов!

Напольная плитка разлетелась на осколки, потолок разорвало в клочья выстрелами.

Сеньон и Лудивина втянули головы в плечи.

– Сколько их? – спросил Сеньон, когда дождь из штукатурки на мгновение стих.

– Я видела одного. Но он хорошо вооружен.

– Водитель?

Она кивнула.

– Пуленепробиваемый жилет, – бросил ей Сеньон.

– Они в шкафу, я туда не пойду!

– Нет, у него! Кажется, на нем жилет. Плечи очень широкие. Типа тяжелого тактического.

Сеньон медленно поднялся, чтобы выглянуть в окно, и Лудивину охватила паника. Она представила себе, как по его лбу растекается красная кровавая каша. Она подумала о Летиции, о близнецах и ухватила его за ворот, дернула обратно в укрытие.

Совсем рядом с ними в фасад казармы врезались три пули. Старые стены стойко выдерживали натиск калибра 7,62.

Лудивина поймала взгляд Сеньона и помотала головой.

– Этот говнюк войдет в здание! – воскликнул он.

– У него нет бейджа, а двери крепкие.

– Они не выдержат!

Лудивина выругалась. Сеньон был прав. Коллеги из Бригады по борьбе с наркотиками на первом этаже – ребята не робкого десятка, но все они сейчас в состоянии шока. Она надеялась, что они в безопасности. У них нет никаких средств личной защиты, а у нападающего в руках автомат: понятно, что им для начала нужно где-то укрыться и лишь потом играть в героев. Особенно если на нападающем тяжелый бронежилет, которому не страшны девятимиллиметровые пули их табельных пистолетов. Жуткий калибр АК-47 легко крушил гипсокартонные стены: одной обоймы на тридцать пуль преступнику хватит, чтобы уничтожить всех жандармов в здании.

Если этот человек войдет в казарму, он устроит бойню.

Лудивина сделала три коротких выдоха, набираясь смелости, и выпрямилась в оконном проеме, вытянув перед собой руки: пистолет «СП-2022» как продолжение ее взгляда, указательный палец на спуске. И телом, и умом она была готова убивать.

Одетая в черное фигура приближалась к входной двери здания.

Окна Бригады по борьбе с наркотиками располагались как раз за спиной террориста, на линии прицела Лудивины. Если она промахнется, кто-то из ее коллег может угодить под шальную пулю.

Пока она колебалась, мужчина поднял голову и заметил ее.

Она рухнула на колени, а вокруг засвистели пули, и в волосах у нее запутались обломки стен.

Она открыла глаза в облаке пыли, сплюнула прилипший к губам осколок стекла.

– Он сейчас войдет! – предупредила она.

Сухой хлопок. Он снова выстрелил.

«Замок. Он хочет его взорвать!»

Вот подходящий момент.

Она вскочила, нашла внизу, под окнами, черную фигуру, скорректировала траекторию и увидела, как он поднимает на нее глаза и дуло автомата. Прежде чем он успел выстрелить, она открыла огонь. Три раза спустила курок.

После того как на Францию обрушилась волна терактов, совершенных радикальными исламистами, образ мыслей многих людей изменился: они адаптировались. И прежде всего адаптировались жандармы. Они должны были действовать эффективно. Чтобы выжить. Это чувствовалось во всем – и самой сложной переменой для жандармов старой закалки стала стрельба. Многие поколения жандармов учились стрелять в область таза. Парализующие выстрелы. Только в плохих фильмах можно было увидеть жандармов, стреляющих по мишеням на уровне черепа или сердца. Жандармерия должна была уметь отреагировать на агрессию: она могла нейтрализовать преступника, но ни в коем случае не убить его. После терактов все изменилось: теперь каждое занятие стрельбой заканчивалось точными выстрелами прямо в головы картонных мишеней. Современные террористы могли надеть пояс со взрывчаткой или спрятаться за спину заложника: вот почему каждый страж порядка был обязан уметь отреагировать, пусть даже и в самой трагической ситуации, и предотвратить еще более жуткую трагедию.

Жандармы учились убивать.

Лудивина не медлила ни секунды. Она заметила то же, что и Сеньон: слишком массивные очертания корпуса террориста. Тяжелый бронежилет. Она тут же сдвинула прицел на темную шевелюру нападающего.

Всего три пули. Первая ударилась о тротуар, вторая – о керамическую пластину, защищавшую жизненно важные органы преступника, а последняя застряла под воротом жилета, на уровне корпуса. Мужчина не дрогнул и в тот же миг выпустил автоматную очередь: одна из пуль оцарапала ухо Лудивины и вонзилась в оконную раму в паре сантиметров от нее.

Тут же в окнах первого этажа выросли два силуэта, послышались выстрелы. Парни из Бригады по борьбе с наркотиками оборонялись. Яростно. Почти в ту же секунду гром и пламя заполонили другую сторону двора: в бой вступили коллеги из Отдела посягательств. Потом беспорядочный грохот выстрелов раздался на всех этажах.

Жандармы действовали в состоянии шока, спешили, а террорист постоянно двигался, так что больше половины выстрелов не попало в цель. Остальные пули срикошетили от АК-47, застряли в керамических плитах, вонзились преступнику в пах, в колено, в руки, в горло, оторвали ему несколько пальцев. Три пули попали прямо в череп.

За десять секунд воздух наполнился запахом пороха так, что стало невозможно дышать.

Лудивина задыхалась.

Живая. Невредимая.

Она лежала на полу: ее туда бросил Сеньон.

Они растерянно переглянулись.

– Все нормально? – спросил он.

Она кивнула.

Они поднялись, и она рванулась было из кабинета, чтобы скорее оказать помощь коллегам. Сеньон остановил ее, указал на шкаф.

– Жилеты! На этот раз мы их наденем. Вдруг есть и другие самоубийцы. Может, это еще не конец.

Сеньон был прав, он сумел сохранить самообладание. Нужно было думать шире. Как можно скорее обеспечить безопасность здания на случай, если кто-то еще решит в суматохе проникнуть внутрь.

На лестнице их встретил мертвенно-бледный Гильем.

– Марко дважды ранен в ногу! – воскликнул он. – А Луи – в плечо. Возможно, шальной пулей.

– Больше никто не пострадал? – выдохнула Лудивина, готовившаяся к худшему.

– Кажется, нет.

– Наверху чисто! – завопил мужской голос.

– На втором этаже тоже, – ответила Магали, выбежавшая на лестницу с пистолетом в руках, вся в поту.

Все думали об одном. ОР выстоял.

На крыльце казармы, лицом к небу, открыв рот, лежал труп террориста. Внезапно начался дождь: потоки крупных, тяжелых капель смешались с его кровью. Дождь усилился, словно изо всех сил пытался поскорее стереть со ступеней казармы это красное пятно.

33

Сотрудники ОР словно стали глыбой, непроницаемой для воздействия извне. Людей спрессовала воедино непоколебимая нравственная солидарность.

Многие жандармы жили неподалеку, в зданиях близ казармы: они поспешили к своим домашним, чтобы успокоить их и успокоиться самим. В казарме повсюду обнимались на лестницах, зарывались носом в волосы детей, плакали в тишине рядом с женой или мужем, утешали друг друга, смеялись, говорили и тем самым гнали от себя страх. Здание ОР редко когда бывало так сильно наполнено жизнью.

Весь квартал оцепили, повсюду кишели полицейские, военные, пожарные, политики, журналисты, чудом просочившиеся сквозь оцепление зеваки, взволнованные жители окрестных домов.

Лудивина стояла с Сеньоном, Летицией и близнецами: те ни на миг не отлипали от отца. Когда в вестибюль с обеспокоенным видом вошел Марк Таллек, девушка кивнула ему в знак того, что все в порядке. К ее изумлению, он молча сжал ее в объятиях и долго прижимал к себе. Лудивина не сразу решилась ответить ему, но уже через мгновение уступила, отдалась во власть исходившего от него тепла. Ей было хорошо. Ее уже обнимали и Сеньон, и Летиция, но сейчас она испытывала нечто иное. Чувство, что она может совершенно расслабиться, подзарядиться, словно от батарейки. Она вдруг поняла, что до его появления чувствовала себя полностью опустошенной, что ей нужен был этот телесный контакт, эта поддержка.

Она обняла его в ответ.

Наутро полковник Жиан вызвал своих подчиненных в казарму жандармерии в Мезон-Альфор: ОР еще был закрыт, здание осматривали эксперты. Полковник сделал то, что должен сделать военачальник в подобный момент: он сообщил об удовлетворительном состоянии двух госпитализированных жандармов, задал рамки дальнейшей работы отдела, собрал вместе своих людей и объяснил им, что случится дальше. Казарму не будут долго держать закрытой, они очень скоро вернутся на свои рабочие места. Там проведут восстановительные работы, его людям наверняка будет тяжело вспоминать о происшедшем, без посттравматического стресса не обойдется, но вместе они сумеют его победить. В то же время ОР обязан вернуться к работе. Все должны дать показания, ответить на вопросы сотрудников Генеральной инспекции национальной жандармерии, ГИНЖ, не теряя при этом головы. Полковник вновь похвалил собравшихся за их быструю реакцию, за то, что во время нападения они сумели сохранить самообладание.

– Смерть всегда была частью нашей работы, – прямо заявил он. – На этот раз вам пришлось причинить смерть другому человеку, чтобы защитить себя, спасти товарищей, удержать ее вдали от ваших семей. Вы действовали сообща, и ваши действия были единственным возможным выходом в сложившихся исключительных обстоятельствах. Да, все вы несете личную ответственность за происшедшее, но не чувствуйте себя виноватыми, не корите себя. Помните: этот человек вынудил вас открыть огонь. Это было его решение, он сам пошел на самоубийство, он был крайне опасен, и потому вы имели полное право на самооборону. Он вас заставил, а вы действовали как истинные профессионалы: вы ответили ему должным образом. Я не хочу, чтобы вы напрасно себя винили. Смиритесь с тем, что вы сделали, примите свои действия, поскольку они были справедливы, законны и необходимы. С нами работают психологи, я прошу всех, кому понадобится профессиональная помощь, обратиться за ней. Не позволяйте действиям экстремиста сбить вас с толку.

Жиан не зря так настаивает на этой мысли, подумала Лудивина. Убийство человека вообще не входит в задачи сил охраны порядка: большинство ее коллег полагают своим долгом, своим призванием защищать людей, а не убивать их. Образы, звуки, запахи того раннего вечера навсегда останутся в их памяти, они точно не смогут забыть этот драматический момент в их карьере.

Полковник резко сменил тон, заговорил куда более самоуверенно, с обычной решимостью и авторитетом.

– Нападавший – исламист, в последний год ставший радикалом, – объявил он. – ГУВБ полагает, что он узнал о смерти имама Абдельмалека Фиссума, покровительством которого пользовался, и воспринял его убийство как удар со стороны французского государства. Он проследил за одним из наших сотрудников от места, где было обнаружено тело имама, до казармы и решил, что мы должны за все заплатить.

При этих словах Лудивина потупила взгляд. Она знала, что ни в чем не виновата – но террорист проследил именно за ней. Это она, сама того не зная, привела его к зданию ОР. Она сглотнула.

– ГУВБ задерживает всех подозреваемых из окружения имама, – продолжил Жиан.

Наконец-то, подумала Лудивина. Дождались, пока двое жандармов едва не погибли, и лишь после этого взялись за дело. Она понимала, каковы ставки в этой игре, знала, как важно оставлять на свободе, под наблюдением крупные фигуры из сети, знала, что ГУВБ таким образом пытается проникнуть как можно дальше, как можно глубже, но эта игра оказалась слишком опасной.

Жиан закончил свое выступление такими словами:

– Нам не докладывали о других нападениях, это был единственный случай. Возможно, аресты помешают оставшимся приверженцам имама собраться вместе. Вероятнее всего, напавший на нас человек принял решение сам, в порыве гнева. Ради обеспечения безопасности к нашей казарме будет приставлено несколько солдат армии, предупредите своих близких.

Он раздал указания на остаток выходных – всем жандармам оставаться на связи, не покидать город до понедельника, отвечать на запросы ГИНЖ, – и распустил собравшихся.

Затем полковник подошел к стоявшим в стороне Лудивине, Сеньону и Гильему и знаком попросил Магали собрать ее группу. Он подождал, пока зал опустеет, и лишь затем спокойно обернулся к внимательно смотревшим на него жандармам. Напористая Лудивина, гигант Сеньон, умник Гильем, Магали с каштановой челкой, высоченный Франк, лысоватый сорокалетний Бенжамен и начальник отдела, капитан Меррик.

– Я только что говорил с нашим управлением. ГУНЖ уведомило меня о том, что расследованием займемся мы. Будем работать с ГУВБ.

Все переглянулись. Такое случалось не часто. Обычно подобные дела не доверяли жандармам: чаще всего ими занималось АТУ либо полиция под надзором отдела С1 – антитеррористического отдела прокуратуры Парижа, специалистов в этой сфере.

– Подарок, чтобы нас задобрить? – предположила Магали.

– Нет, сотрудники ГУВБ считают, что мы хорошо знаем дело, и потому не следует терять времени и отказываться от услуг профессионалов.

Лудивина подумала о Марке. Был ли он как-то связан с этим решением? И если да, то он сделал это из профессиональных соображений или по велению чувств?

«Тебя несет, красотка… Он не дурак. Если он хоть как-то в этом участвовал, то лишь потому, что считает: так расследование пойдет быстрее и эффективнее. Твои прекрасные глаза тут ни при чем».

– Будем работать вместе с ББТНЖ?[29] – спросил Франк.

– Нет, исключительно под моим начальством. Не радуйтесь понапрасну, ГУВБ остается во главе расследования, мы только помогаем. Наверное, почти все вы уже знакомы с комиссаром Таллеком, он отвечает за связь с ГУВБ. Лейтенанта Ванкер я назначаю руководителем расследования с нашей стороны: она уже хорошо знакома с делом.

Лудивина кивнула полковнику в знак благодарности.

– Где мы будем работать, полковник? – спросил Меррик.

– Надеюсь, во вторник или в среду мы вернемся в свои кабинеты, а если не получится, обоснуемся здесь, пока казарма не будет готова. Но вот на сегодня и завтра у нас нет рабочего места, придется импровизировать.

– Кто допрашивает задержанных подозреваемых? – поинтересовался Меррик.

– Этим занимается ГУВБ. Если они захотят поделиться с вами информацией – хорошо, если нет – обойдитесь без нее.

– То есть мы у них на побегушках, – мрачно подытожил Франк. – Будем подбирать крошки.

– Радуйтесь тому, что нас вообще не отстранили от этого расследования, – бросил ему Жиан. – Капитан, будете отчитываться передо мной каждый день.

– Да, полковник, – ответил Меррик уже в спину Жиану, удалявшемуся по направлению к поджидавшим его офицерам ОР.

Меррик был крепким, весьма привлекательным мужчиной с харизмой скорее хулигана, чем военного. Из-за его фамилии почти все в жандармерии за глаза называли его «Человек-слон». Он успел поработать в знаменитой ГНН, группе надзора и наблюдения, элитном отряде, агенты которого были способны внедриться в самые закрытые преступные сети: его внешность носила отпечаток увиденного и пережитого; подчиненным казалось, что пережил он немало. Он обернулся к Луди-вине:

– Вы уже работаете с комиссаром Таллеком, позвоните ему и узнайте, что мы можем от них получить. А я тем временем организую вместе со всеми остальными рабочее место. Мы расположимся в общественных помещениях нашей казармы, в пустом зале на первом этаже жилого здания А, где устраивают праздники. Напоминаю, вы все остаетесь на посту: обстоятельства исключительные, так что вы можете совершать личные звонки по своим рабочим телефонам, но в остальном придерживаемся регламента. Я постараюсь достать здесь кое-какие материалы для работы, прежде чем мы вернемся в казарму. Лейтенанты Дабо и Капелль, вы пойдете со мной. Трин и остальные, вы займетесь поисками мебели для наших рабочих мест.

Времени опомниться от пережитого у жандармов не было.

Лудивина дозвонилась Марку только в субботу вечером. Он сдержанно описал происходящее в ГУВБ и принялся расспрашивать, как она себя чувствует.

– Дай нам какую-нибудь работу, – попросила она. – Нам удалось установить личность нападавшего: его зовут Карим. Мы изучаем его данные, звонки, окружение. У нас больше нет никакого материала, все проверки тянутся неимоверно долго, мы уже рвем на себе волосы, так что ГУВБ нет никакого смысла заниматься всем тем же!

– Объединим наши сведения. Никогда не знаешь, может, мы что-то упустили. Продолжайте искать.

– Задержанные говорят?

– Нет, они не из болтливых.

– Вам удалось установить, был ли это волк-одиночка или они собирались напасть группой?

– Исламист не может быть волком-одиночкой, это образ, который используют в СМИ. У волка-одиночки есть собственная идеология, а все джихадисты исповедуют одни и те же идеи. Когда джихадист действует в одиночку, мы говорим об «обособленном исполнителе».

– Хорошо, но скажи, он действовал в одиночку или просто поспешил и побежал вперед своих товарищей? Вы всех арестовали?

– Пока трудно сказать. Все люди из окружения Фиссума, за которыми мы следили, уже за решеткой, это точно. Остается узнать, насколько обширна их сеть и всех ли паршивых овец мы обнаружили. Мы ведем допросы, посмотрим, что это даст и был ли у них общий план.

– Ты хочешь, чтобы наша группа сосредоточилась на ком-то конкретном?

– Нет, занимайтесь Каримом. Но тебя и твою группу я попрошу не терять из виду убийцу Лорана Брака и Фиссума. Это для вас главное.

Он был прав. Обстоятельства сдвинули фокус расследования, в хаосе происходящего приоритеты легко менялись, но нельзя было забывать об основном: серийный убийца оставался на свободе.

– Думаешь, он может быть среди подозреваемых, которых вы задержали? – спросила Лудивина.

– Вряд ли. В том, что он сделал с Браком и Фиссумом есть логика, отличная от той, которой руководствуются наши задержанные.

– Я сделаю все, что смогу.

Марк на миг замолчал. Она слышала в трубке его дыхание.

– Лудивина? Я ничего не понимаю. Это все полное безумие. Мне кажется, с нами играют.

– Мы найдем его, поверь.

Марк выдохнул в трубку. Казалось, он смертельно устал.

– Надеюсь. У меня прямо мандраж. Словно что-то вот-вот случится.

34

Джинн умел показать, что он незаменим.

Незаменимых людей не бывает. Таким был только Джинн.

Две женщины, которых он любил больше всего на свете, умерли. Два ориентира, единственные ниточки, связывавшие его с другими людьми, с любовью. Но они оборвались, и Джинна уже ничто не могло удержать. Ничто не казалось ему слишком суровым, слишком безжалостным, слишком зверским. Ведь в глубине души он знал, что, если смерть – даже внезапная, даже самая жестокая – забирает человека, значит, так решил Бог. Таков план Господа, недоступный пониманию человека. Люди должны доверять Богу, не сомневаться в нем и каждый день делать тот или иной выбор, помня, что в конце концов случится лишь то, что действительно угодно Всевышнему.

Иншааллах.

Его вера, поначалу лишь тлевшая угольком, медленно, постепенно укреплялась. Она помогла ему преодолеть полный отчаяния отрезок его земного пути. Он никак не мог принять невыносимое, несправедливое, принять произвол судьбы: ему было слишком больно. Но когда он думал, что его ласковая мать и Нура умерли потому, что так решил Бог, то мог с этим смириться. С трудом, но все-таки мог. Это означало, что хаос все же не правит вечностью. Что во всем есть смысл, пусть даже и недоступный глупому человеку. И что однажды Джинн вновь встретится с ними, его приведет к ним любовь Бога.

Он не был одним из тех радикалов, которых сам считал недостойными общения экстремистами. Он попросту верил со страстью человека, озаренного внутренним светом. Он не обладал познаниями в теории. Бог был везде, и этого ему было вполне достаточно.

В это же время сторонники «Хезболлы» поняли, что их товарищ изменился. Он стал их воином, художником по оружию, к услугам которого они тайно обращались, поскольку он так и жил по прежнему адресу: он был изобретателен, подбирал в своем тускло освещенном подвале сложные химические смеси, мастерил бомбы так же легко, как иные пишут картины. Джинн должен был погибнуть под пулями в уличных боях, но уцелел милостью Господа. В какой-то момент его вписали в ряды мучеников, взрывающих себя в толпе врагов, но затем вышестоящим чинам, знавшим о том, как он умен и как легко адаптируется, пришло в голову нечто иное.

Для начала – чтобы проверить, – его обучили английскому.

Он так никогда и не узнал о том, что его судьбу решили всего несколько недель. Если бы Джинн не продемонстрировал исключительный талант к языку Шекспира, то попал бы в программу психической обработки, готовящую «волонтеров»-самоубийц.

Но Джинн быстро учился новому.

Так быстро, что «Хезболла» отправила его на новую подготовку: он начал учиться. Он изучал мир. Его культуру, географию, геополитику. Его ловушки. Его слабые места. Он научился обходить. «Хезболла» хотела узнать, сумеет ли Джинн врать. Он оказался лучшим в этом деле. Он не врал, а жил тем, о чем рассказывал. Сжившись со своими словами, он черпал факты не в творческих зонах мозга, которые отвечают за ложь, но в зонах, ответственных за воспоминания, – словно и правда пережил то, что изображал. Ему было известно все об НЛП, или нейролингвистическом программировании. Он знал, что природой заложено так, что его тело через позы и жесты непроизвольно демонстрирует эмоции, которые он испытывает, и постарался целиком перепрошить собственную материнскую плату, – чтобы сделать всякий жест продуманным, чтобы ничто более не выдавало его мыслей, если только он сам этого не захочет. Беседуя с кем-то, Джинн анализировал движения глаз собеседника и связь с тем, что тот говорил: так он понимал, где его собеседник подсознательно черпает информацию – в творческой зоне мозга или в памяти. Он стал экспертом-синергологом. Он ничего не принимал за чистую монету, но разбирал всю совокупность того, что ему демонстрировал другой человек: его поведение, подбор слов, малейшие жесты и взгляды: он выяснял, кто перед ним, правша или левша, определял, какое полушарие доминирует у собеседника и таким образом структурировал проведенный им анализ. Никто – или почти никто – больше не мог соврать Джинну. Никто больше не знал, говорит ли Джинн правду.

Когда «Хезболла» решила, что он способен обмануть знаменитый американский полиграф – «детектор лжи», который используют ЦРУ и ФБР, – его отправили за границу с заданием.

За долгие годы «Хезболла» сумела поставить своих сторонников из числа шиитов на ключевые должности в таможне и потому контролировала значительную часть границ Ливана. Изготовить «настоящие» документы теперь было сравнительно легко.

Поэтому Джинн на протяжении нескольких лет путешествовал под вымышленными именами, достоверно изображая их обладателей. Он воспользовался этой возможностью, чтобы выучить французский язык и довести до совершенства знание литературного арабского. Джинн – выходец из более чем скромной семьи – научился мастерски лавировать в мире глобальной экономики.

Спустя годы он стал ключевой фигурой в Партии Аллаха.

«Хезболла» жила на иранские деньги. Шииты помогали шиитам в мире, населенном в основном суннитами. Чтобы выжить, нужно было непременно придерживаться определенной стратегии. Иран мечтал о расцвете шиизма на всем Ближнем Востоке и потому испокон веков финансировал «Хезболлу». Но вот та, напротив, не желала зависеть от чужой страны, боялась, что эта зависимость повлияет на отношения с Сирией – соседом и посредником в отношениях с Ираном, ведь именно через Сирию поступала большая часть денег и оружия. «Хезболла» стремилась изменить собственные источники доходов, лелеяла безумную надежду на то, что однажды добьется финансовой независимости. Вот почему «Хезболла» сделала все, что могла, с тем, что имела. Купилась на обещание легких денег.

Долина Бекаа, где уже располагалось несколько тренировочных лагерей «Хезболлы», стала одной из крупнейших территорий – производителей марихуаны. Договор был простым: фермеры неустанно, независимо и исключительно под собственную ответственность – на случай появления полицейских – растят коноплю, но продажа идет исключительно через посредничество «Хезболлы». Последняя контролирует таможню и потому легко может ежегодно отправлять в Европу гигантские партии наркотика. Куда более жуткие вещества поставляли из Южной Америки. «Хезболла» вскоре объединила усилия с колумбийскими и мексиканскими картелями и начала переправлять их кокаин в Африку, поскольку попасть туда было гораздо легче, чем в США или в Европу: там не было слежки со стороны УБН[30] или, хуже того, американской армии. Наркотики везли через всю Африку до самого Ливана, подконтрольные «Хезболле» границы которого открывались словно по волшебству. Затем через ливанские порты, подконтрольные «Хезболле» или по крайней мере находящиеся под ее влиянием, наркотики беспрепятственно добирались морем до Европы.

Зависимость нечестивых наркоманов каждый год обеспечивала «Хезболле» миллионы долларов дохода.

Джинн выступал в качестве посредника в переговорах со всеми крупными дилерами. Он досконально изучил их всех. Его паспорта пестрели пограничными штампами всех африканских и южно-американских стран, Франции, Италии и Германии, где он встречался с шиитской диаспорой, симпатизирующей «Хезболле» и всегда готовой оказать услугу, а заодно и поживиться за счет местных рынков сбыта.

Однако хитроумные руководители Джинна понимали: единственного источника доходов недостаточно для того, чтобы обеспечивать партию в течение долгих лет. Они решили расшириться и создали по всей Африке сети сбыта, действующие параллельно с официальными рынками. В первую очередь, они сбывали алмазы. И в этой сфере Джинн точно так же устанавливал связи, а затем обеспечивал их долговечность. Он врал так хорошо, так обезоруживающе быстро располагал к себе людей, так легко, чуть ли не в первый же миг, вычислял кротов, что вскоре все хотели вести переговоры только с ним.

Отныне Джинн жил в основном в безымянных гостиницах, в салонах самолетов. Он ездил по всему миру, следуя по пути «мечетей “Хезболлы”»: так называли места отправления шиитского культа, частично финансируемые Партией Аллаха или находящиеся под ее влиянием в странах, задействованных в нелегальном обороте ее товаров. Оставшееся время он проводил либо в родном Ливане, либо в Сьерра-Леоне, стратегическом пункте, откуда он вел свои дела.

Джинн уже успел побыть и добрым гением, и демоном. Теперь он был призраком.

Холодным, неуловимым.

Подобно всякому привидению, он жил между двух миров, не умея найти себе место. Между миром, из которого он пришел, миром арабской культуры, оказавшейся под влиянием школ «Хезболлы», для которой все вокруг было ловушкой, и миром всех излишеств, какие только породила западная культура: наркотики, секс, изобилие товаров, пустая трата денег под влиянием всемогущего бога – доллара.

Лишенный корней, растревоженный вечным одиночеством, измученный паранойей и необходимостью всегда и все хранить в секрете, постоянно осаждаемый соблазнами, Джинн обратился в голое страдание: из него он выковал себе новую плотную броню.

С годами он стал человеком, никому и ничему более не подчинявшимся. Всякая эмпатия отскакивала от него, стекала, словно вода сквозь пальцы.

Его хотели сделать машиной для убийства, но он стал неуловимым, ничего не чувствующим шпионом. Жутким существом, которому недоставало лишь идеологии для того, чтобы стать самой страшной угрозой, с которой когда-либо сталкивался западный мир.

Идеологии, которая витала вокруг него подобно потрескивающему, угрожающему, завораживающему огню, подбирающемуся к луже топлива.

Идеология явилась ему в обличье встречи.

Встречи, призванной изменить судьбу одного человека.

И многих других, не просивших об этом.

35

Аромат кофе наполнял похожее на пещеру длинное помещение без окон. Компьютеры, настольные лампы и принтеры, подключенные к удлинителям, стояли вплотную друг к другу вопреки всем правилам безопасности. На стенах, практически по всему периметру комнаты, окружая следователей со всех сторон, висели большие листы ватмана, покрытые десятками записей. Все расследование было как на ладони.

И прежде всего портрет преступника, составленный Лудивиной.

«Мужчина. От 22 до 45 лет (вероятнее всего, от 25 до 40). На первый взгляд интроверт, но в глубине души уверен в себе. Большое эго. Техническая специальность, работает в одиночку. Судимость за изнасилование/ убийство. На свободе на момент совершения четырех приписываемых ему убийств: Джорджианы, Элен, Анны, Лорана. Стал крайне религиозным (исповедует ислам). Три года назад жил в районе Эраньи».

Их небольшой отряд разделил всю работу на две группы. Магали, Франк и Бен продолжали собирать данные о Кариме – террористе, совершившем нападение на ОР – в условиях, заранее обреченных на провал. ГУВБ не делилось никакой информацией. Ни слова о допросах или о том, что им, возможно, удалось узнать о его окружении. Жандармы должны были работать самостоятельно, фактически проверять, что никто ничего не упустил, что все данные, собранные обеими службами, говорят об одном и том же. Вторая группа в составе Лудивины, Сеньона и Гильема, продолжала искать убийцу с железной дороги. Капитан Меррик обеспечивал надзор за обеими группами: большую часть времени он проводил за пределами комнаты, с телефоном в руках: он пытался использовать свои связи, чтобы ускорить все процедуры, требовавшиеся обеим группам. Лудивина, как руководительница расследования, оставалась за старшую.

То, что они работали не на своих привычных рабочих местах, не упрощало задачу: они теряли огромное время на поиски каждой крошечной детали, каждого имени, ведь у них ничего не было под рукой. Доступ к делам, поиски личных данных контактных лиц, нужные протоколы – за всем этим нужно было ходить в главное здание казармы… Работа тянулась занудно и утомительно.

И все же все выходные в импровизированном кабинете жандармов царила странная атмосфера – способствующая работе, но в то же время почти домашняя. Помещение располагалось на первом этаже жилого здания, где находились служебные квартиры, – в военной казарме, – так что близкие следователей то и дело приносили им то торт, то пирог, то пирожные, постоянно снабжали их горячим кофе. Мужья и жены скромно оставляли провизию на столике у двери и почти всегда тут же исчезали, не сказав ни слова, видя, как старательно работают жандармы. Но едва кто-то из следователей поворачивал голову и замечал новые дары, в помещении словно становилось теплее, все улыбались, принимались шутить, и напряжение на краткий миг спадало.

На столах Лудивины, Сеньона и Гильема высились стопки дел насильников. Нужно было тщательно просмотреть каждое дело. Оставить лишь те, детали которых совпадали с портретом их преступника. Этой кропотливой работой они занимались все воскресенье, допоздна, и завершили ее лишь к часу ночи на понедельник.

Жандармы еще не успели забыть о нападении на ОР, и всякий раз, когда где-то вдали громко тарахтел мотор мотоцикла, все или почти все в комнате настораживались, хватались за оружие, готовые к бою. Они знали, что отныне, из соображений безопасности, вокруг казармы расставлены военные патрули, – но все равно непроизвольно делали это, а сердца едва не выпрыгивали у них из груди. Образы, звуки, запахи, связанные с нападением, крутились в головах, не давали сосредоточиться.

В понедельник утром Лудивине лично позвонил капитан из ИКРНЖ и сообщил, что пришли результаты анализов. Несмотря на то что институт криминалистических расследований их не обрабатывал, первичное расследование уже завершилось, и прокурор Беллок больше им не занимался, результаты направили последнему, а тот переправил их в ИКРНЖ.

Результаты были положительными. В фаллопиевых трубах обеих жертв обнаружили мужскую ДНК. Хотя преступник и вымыл тела, наука все равно одержала верх.

– Скажите мне, что ДНК совпадает с данными из АНК[31]… Мы знаем имя преступника?

Прежде чем ответить, Форно выдохнул в трубку, словно пытаясь подобрать правильные слова.

– Боюсь, что вы удивитесь, – сказал он. – К несчастью, совпадений нет, зато я могу вам сказать, что у нас две разные ДНК.

– Простите, что?

– Да-да, ДНК, обнаруженная в теле жертвы номер один, отличается от ДНК, обнаруженной в теле жертвы номер два.

– Вы уверены?

– Я смотрю на отчет лаборатории.

– Там не может быть ошибки?

– Это достойная доверия частная лаборатория, мы работаем с ними уже долгие годы, у них отличная система контроля качества.

Лудивина была потрясена.

Две мужские ДНК. Два насильника.

Вся ее теория развалилась. Одна фраза перечеркнула составленный ею портрет преступника, над которым они провели немало часов.

Все вдруг стало совершенно непонятным.

Точнее, понятно было одно: они допустили ошибку. Она допустила ошибку. Она не сумела сделать верные выводы на основе очевидных фактов. Лудивина была ошеломлена. Уничтожена.

Она молча повесила трубку и закрыла лицо ладонями.

У них больше ничего не было.

Ни одна ДНК не совпала с образцами из картотеки. Как найти двух мужчин в стране с шестидесятимиллионным населением?

Лудивина некоторое время переваривала эту новость, и лишь затем поделилась ею с товарищами.

Гильем указал на стопку дел у себя на столе:

– И что, мы все это бросим? Если да, то мы по уши в дерьме. Мы вернулись к началу.

– Нет, – возразил Сеньон, – дело не в том, что все наши выводы неправильны. Мы явно что-то упустили, но в целом наши догадки верны. Лулу, я с тобой согласен: это насильник, которого уже ловили.

– Два насильника, – настойчиво исправила его Лудивина, все еще переживавшая из-за своей ошибки.

– Действовавших совершенно одинаково и в случае с Джорджианой Нистор, и в случае с Элен Триссо? До мельчайших подробностей?

– Они действуют вместе.

– Ты думала, что он волк-одиночка, интроверт. Разве это не странно?

– В паре серийных убийц один человек обычно доминирует, а другой подчиняется, – не слишком убежденно сообщила Лудивина.

– Они насиловали их по очереди… – предположил Гильем. – А потом подчинявшийся насильник как-то повлиял на доминировавшего, и они сменили метод: вот почему убийство Анны Турбери выглядит иначе, чем первые два.

– Но идея об истово уверовавшем убийце, который обратился в ислам, теперь не выдерживает никакой критики, – заметила Лудивина.

Гильем пожал плечами. Сеньон кусал губы: его явно раздирали сомнения.

– В предположении о том, что убийц было двое, меня многое смущает, – признался он. – Для начала, я согласен с Лулу, преступник такого типа, со столь детально разработанными, четко направленными фантазиями, работает в одиночку. Он ни с кем не может делить столь тщательно спланированное, столь личное убийство.

– А если подчиняющийся ему преступник не делает ничего или почти ничего? – возразил Гильем. – Он совершенно бесправен, он изнасиловал одну из девушек, но собственно в совершении убийства он участвует лишь как помощник.

– Наоборот, – не согласилась Лудивина. – Все в этих преступлениях говорит нам о том, что их совершил человек, уверенный в себе, когда дело доходит до физической агрессии, но, вероятнее всего, замкнутый в повседневной жизни. Он не доминирует и не подчиняется: судя по всему, он и тот, и другой одновременно. Я не верю, что он мог действовать вместе с кем-то. Что-то не клеится.

– Тогда откуда взялись две мужские ДНК?

Внезапно в голове Лудивина словно зажегся свет:

– Какая же я дура!

Она сосредоточилась на убийце. Она уже два дня подряд без устали сортировала дела насильников, видела лишь то, что хотела найти, не думала об очевидном, о самом простом. Она явно устала и не заметила того, что бросалось в глаза.

– Кто сказал, что обе ДНК принадлежат убийцам? – пояснила она. – Одна из них – ДНК убийцы, хотя мы не можем быть в этом уверены. Другая – ДНК любовника.

Они некоторое время молча смотрели друг на друга, стыдясь, понимая, что пришли к самой простой гипотезе, которой обязательно придерживались бы в любом подобном деле. Никто об этом не подумал. Они ходили по кругу, они выбились из сил, они во всем видели лишь Зло, но не видели жизни.

– У Элен был парень, – продолжила Лудивина. – Мы легко возьмем у него образец ДНК для анализа и сравним. То же и с Мирко, с которым встречалась Джорджиана.

– Если это они, прокурор сгноит нас за то, что выбил разрешение на эксгумацию, – простонал Гильем.

– Это они, – мрачно отрезал Сеньон. – Иначе хотя бы один образец ДНК совпал бы с картотекой АНК. Я полностью поддерживаю гипотезу о том, что это насильник, которого уже ловили.

– А если он иностранец? – внезапно предположила Лудивина. – Его нет в наших базах данных. Он уже сидел, но мы об этом ничего не знаем.

– Я подам запрос на проверку европейских картотек ДНК, – одобрил эту версию Гильем. – Остается надеяться, что он забавлялся в одной из стран, с которыми мы сотрудничаем, иначе все пропало.

– Когда мы получим ответ? – спросила Лудивина.

– С большинством соседних с нами стран процедура практически полностью автоматизирована, все пройдет быстро. В течение недели у нас будет исчерпывающий ответ.

– Скажи, что это срочно, попроси поторопиться. Человек-слон тебя поддержит, у него везде связи. Я позвоню руководителям расследований из обоих РОСП, расскажу им, как идут дела, и попрошу срочно взять анализ ДНК у Мирко в цыганском таборе и у бывшего парня Элен Триссо.

Когда день уже склонился к вечеру, Лудивина распустила всех коллег. Они явно переработали, настолько, что могли упустить что-то важное или распылиться по всем возможным направлениям, как едва не случилось утром.

Она отправилась домой, проверила телефон дважды в течение пяти минут. От Марка ничего.

ГУВБ требовало от ОР тут же оповещать их обо всем, но само даже не пыталось сотрудничать.

Лудивина представляла себе, что они трудятся в поте лица, проводят обыски, в спешке перепроверяют все сведения, которые им удалось выведать, ведут допросы «клиентов», которых не так-то легко разговорить. ГУВБ казалось ей жужжащим ульем, где нет места отдыху.

Ей не хватало Марка. Она мечтала получить от него сообщение. Всего одно сообщение о том, что у него все в порядке, знак внимания, доказательство того, что он о ней думает.

«У него есть дела поважнее! Хватит изображать трепетную барышню…»

Она тут же рассердилась на себя за то, что была к себе так жестока. Их связывали странные отношения, но она явно что-то к нему испытывала. Она была счастлива его видеть, радовалась, когда на экране телефона высвечивалось его имя, ей нравилось просыпаться рядом с ним. Да, это не любовь – но это та толика блаженства, что придает яркости каждому дню. К тому же она ничего для этого не делала, ни о чем не просила, ничего не пыталась добиться. Марк сам вновь пришел к ней. С самой первой ночи он вел себя так, словно их связывали настоящие отношения. Словно все было всерьез.

Этот мужчина допускал, что они могут быть вместе.

Он казался разумным. В том смысле, в котором сегодня еще можно быть «в твердом уме»: повидавший жизнь, имеющий свои недостатки… Иным словами, самый обычный человек. Редкая птица. И Лудивине казалось, что оба они по-своему дополняют недостатки друг друга. Хорошая основа для продолжительных отношений.

«Остановись. До этого еще далеко».

Но у нее была искра надежды. Да, совсем крошечная, но эта надежда, какой бы эфемерной она ни казалась, доставляла Лудивине удовольствие. Ей хотелось лелеять эту искру, заботиться о ней, чтобы она не угасла. Кто знает, что со временем породит эта искра? Праздничный костер до небес?

Или страшный пожар.

Лудивина почти дошла до своего дома и выругалась, заметив перед воротами чей-то фургон. Она никуда не собиралась на машине, но если вдруг ей все же понадобится выехать, придется сигналить на весь квартал.

Она вошла в сад, зимой казавшийся ей очень печальным. Придется поработать над ним следующей весной, когда у нее будет время. Надо посадить кустарники и растения, способные расцветить сад жизнью даже в мертвый сезон. Сейчас ей казалось, что она идет через кладбище: ее окружали скелеты растений, словно торчащие из могил.

Она полностью погрузилась в свои мысли, отвлеклась, обдумывая бытовые хлопоты, как вдруг из-за угла, от лестницы, ведущей в погреб, показался какой-то человек. От неожиданности Лудивина заметила лишь собачий поводок, который тот держал в руках.

– Извините, я ищу свою собаку, – заявил он, пока она, оторопев, рассматривала его.

Едва услышав эти слова, даже не попытавшись рассмотреть лицо, скрытое в тени от козырька кепки, она все поняла.

Ее рука метнулась к висящему на боку пистолету.

Поводок в руках мужчины щелкнул, словно кнут, и ударил девушку по запястью, отвлек ее внимание от другой руки.

Удар электрошокером.

Все мышцы Лудивины словно съежились, нервы свело судорогой, в голове разорвался сияющий белый шар.

Тут же послышался звук удара, ее рот накрыли влажной, чем-то пропитанной тряпкой, и все вокруг закружилось.

Дурманящий запах пробрался ей прямо в горло. Она попыталась задержать дыхание, но ей нечем было дышать. Она попыталась сопротивляться, но руки и ноги не двигались, словно залитые гипсом. Тогда она рефлекторно, желая выжить любой ценой, сделала резкий глубокий вдох.

Все, в чем она была уверена, покачнулось, и ее поглотил мрак.

36

Сеньон склонился над раковиной, плеснул себе в лицо холодной водой и принялся наблюдать в зеркале, как по щекам cтекают капли. Глаза у него были красные. Тяжелая ночь.

Летиция его замучила.

После нападения на казарму жена умоляла его уйти из жандармерии. Бросить все и уехать на юг, к солнцу. «И кем я буду работать? – спросил он. – Охранником в супермаркете? Или в ювелирном магазине? И в конце концов погибну от пули недоноска, который вообразит себя Робертом Де Ниро в гангстерском фильме? Ты правда хочешь, чтобы я бросил всю свою здешнюю жизнь, карьеру, то, что я люблю делать больше всего на свете?..»

Они уже вели этот разговор полугодом раньше, когда Летиция оказалась в том жутком автобусе. На этот раз Сеньону казалось, что она слишком драматизирует.

Он ударился об угол настенной аптечки и про себя обругал последними словами ванную комнату, где его огромному телу явно не хватало места.

Летиция ждала его в коридоре, держа в руках пеструю сероватую толстовку с крупной надписью: «ПЛОХОЙ ПАРЕНЬ».

– Держи. Та, что на тебе, не подходит к штанам.

Она хотела помириться. Сеньон знал ее лучше, чем кто бы то ни было; так она пыталась сказать: «Смотри, я подошла к тебе, я забочусь о тебе, так что не сердись и сделай над собой усилие» или что-то еще более длинное и запутанное. Летиция никогда ничего не делала наспех – уж точно не тогда, когда речь шла о примирении.

– Я думал, красный с зеленым – хорошее сочетание, – признался Сеньон тоном, который сам счел крайне нежным.

Летиция покачала головой:

– Ты прав. Оставайся следователем, занимайся тем, что даст тебе блистать.

Они молча смотрели друг на друга в полутьме коридора. Сеньон провел по ее лицу своей широкой ладонью. Она притянула его к себе.

Он очень любил жену и всем сердцем надеялся, что она не станет и дальше уговаривать его бросить работу. Он знал, что в конце концов сделает что угодно, лишь бы сохранить их счастье.

Сеньон пришел на работу последним: так часто случалось с тех пор, как он решил раз в два дня отвозить близнецов в школу. Точнее, он думал, что придет последним, пока не заметил, что Лудивина в кабинете отсутствует.

– Лулунатора еще нет? – удивился он.

Это прозвище – смесь ее уменьшительного имени и Терминатора – они с Гильемом часто использовали в ее отсутствие. Сама Лудивина его терпеть не могла, полагая, что оно представляет ее в неверном свете, и умоляла коллег придумать что-то другое, хоть чуточку более женственное.

– Не-а. Мыши в пляс… – бросил Гильем. Он что-то искал в интернете, держа в руке свою электронную сигарету.

– Ты уже перебрал все свои дела?

– Нет, я мысленно готовлюсь к следующим десяти часам. Но я более или менее закончил.

– Сколько у тебя сейчас?

– Человек десять, и все примерно подходят. По крайней мере, на момент совершения первого убийства все жили в парижском регионе, в Вексене или в Эре. То есть не на другом конце страны. А у тебя?

– Примерно столько же. Двенадцать-тринадцать, но я еще не закончил.

Сеньон взглянул на стол Лудивины и отметил, что его коллега отобрала всего восемь человек, но стопка дел, которые ей еще предстояло разобрать, оставалась довольно высокой. Лудивина продвигалась очень медленно: боялась упустить что-нибудь важное.

Четверть часа спустя в дверях показался Марк Таллек. Он растерянно оглядел временный кабинет.

– Вас нелегко найти, – сказал он и бросил Сеньону пакет с круассанами, который тот поймал на лету.

– Мы вернемся обратно сегодня днем, – сообщил ему Гильем, протянув руку к пакету. – Спасибо, это так мило.

– Все остальные в казарме, составляют отчет, – добавил Сеньон.

Марк выглядел ужасно. Под красными глазами обозначились черные круги, а легкая небритость теперь скорее напоминала небрежно остриженную бороду.

– Я решил вас задобрить, извиниться за то, что до сих пор ничего вам не сообщил. Я сейчас заехал домой, принял душ и переоделся впервые с субботнего утра. Лудивина в казарме?

– Еще не приехала.

– Она не отвечает на звонки. Обижается?

Сеньон покачал головой.

– Может, у нее будильник сломался. До чего вы докопались в Леваллуа?

– Все сильно злятся и мало говорят. Зато нам удалось кое-что собрать с пары мобильных и компьютеров. Пока мы сумели связать с Каримом троих – мелкое хулиганье, не слишком умные. Они околачивались поблизости от Фиссума, все указывает на то, что они подумывали перейти черту.

– Стать радикалами?

– Это они уже сделали. Нет, я имею в виду, что они собирались действовать. Они искали информацию о том, как изготовить бомбу.

– И вы про них раньше не знали? – удивился Гильем.

– Нет, мы за ними присматривали из-за их связи с Фиссумом. Они входили в его окружение и потому за ними все время следили. Похоже, нам повезло, что Карим решил действовать в одиночку.

– Он что, не посвятил их в свои планы? – поинтересовался Сеньон.

– Вероятнее всего. Из всех них он был самым вспыльчивым и самым большим параноиком, но к тому же самым решительным. Он не смог пережить гибель своего драгоценного имама и обвинил государство в том, что это оно его убило. Судя по тому, что нам удалось узнать на сегодняшний день, он единственный имел оружие. Он стащил автомат у старшего брата, а тот замешан в торговле наркотиками в квартале Аржантей.

– То есть вы взяли всю организацию? И мы… в безопасности? – спросил Сеньон, думая о жене.

Марк поджал губы, озабоченно оглядел Сеньона, затем Гильема.

– Те парни полные придурки, – в конце концов выдавил он.

– Придурки, которые могли перебить кучу народа, – ответил Гильем, набивший рот круассаном.

– Да, но есть и кое-что странное. Мы перехватили эсэмэс-переписку. Фиссум с ними явно играл. Он вел с ними крайне радикальные разговоры, как с настоящими ваххабитами, но в то же время твердил им, чтобы они ничего не делали, чтобы вели себя незаметно.

– Кнут и пряник. Разве это не лучшая тактика манипулирования?

– Нет, тут что-то другое. Судя по тому, что нам удалось обнаружить, их присутствие чуть ли не смущало Фиссума. Тот, кто стоит во главе их группки, даже уговаривал остальных не рассказывать имаму об их планах, чтобы Фиссум не попытался их разубедить.

– Но ведь Фиссум был идеологом, организатором? – вспомнил Сеньон. – Может, он ждал, когда представится подходящий момент, когда появится достойная цель? А они казались ему бешеными псами… которых он не мог удержать.

Марк развел руками в знак неуверенности.

– Это нам и предстоит узнать. Ладно. Скажите Лудивине, что я заходил, и передайте привет от меня. Я возвращаюсь в чистилище.

– Таллек! – позвал его Сеньон, когда он уже был в дверях. – Как вы думаете, будут еще нападения?

Марк сделал глубокий вдох, вздернул брови.

– Мы взяли не всех, в этом я уверен. Фиссум не был истинным центром всего, а дурачки, которые сидят у нас, – точно не подходящие для него исполнители, их уровень недотягивает до уровня имама. Есть еще что-то, но я не понимаю, что именно, и от этого мне не по себе. Я уверен, что убийца, которого вы ищете, каким-то образом связывает эти фрагменты воедино, что он сможет нам объяснить, как на самом деле обстоят дела.

С этими словами он вышел из кабинета.

Но спустя пятнадцать минут его имя высветилось на экране мобильного телефона Сеньона.

– Она не отвечает на звонки, ее нет дома, – сообщил Таллек. – У нее всегда распахнута калитка в сад?

Застигнутый врасплох серьезностью Марка, Сеньон пробурчал:

– Мм… Не знаю. Вы уверены, что ее нет внутри?

– Я обошел дом, тут никого.

У Сеньона часто забилось сердце. От природы он был крайне спокойным, не любил воображать невесть что, но события последних четырех дней довели до легкой паранойи и его, и всех коллег. Он заметался, не зная, что сделать, что сказать, пока инстинкт не подсказал ему самые верные слова:

– Ясно, оставайтесь там, я еду.

37

Вот чего она боялась. Она как могла оттягивала этот момент, была готова пойти на любые сделки, лишь бы он вообще никогда не настал, но понимала, что ей от него никуда не деться.

Она чувствовала себя животным, которое везут на бойню. Она мечтала, чтобы ее везли вечно.

Но вот фургон остановился, двери подсобки распахнулись, послышался шум: мясники надели фартуки, стали точить ножи.

Могила раскрылась у нее над головой.

– Выходи, – скомандовал безжизненный голос.

У Лудивины звенело в ушах после многих часов в неудобной позе, без еды и воды. Ее ослепил непривычно яркий свет. В голове все смешалось. Она едва сумела разогнуться, ноги ее не держали, колени саднило, ягодицы болели, спину свело. Она попыталась выпрямиться, но не сумела: мешали стянутые хомутом запястья.

Мужчина схватил ее за руку и резким движением вытащил наружу. Он явно силен, отметила она.

Он швырнул ее на холодный бетонный пол.

Ей удалось выбраться из могилы, но все же еще никогда она не была так близка к смерти.

Боль в желудке вернулась: внутри у нее словно ворочался раскаленный вертел, и от этого ощущения она полностью пришла в себя.

Подвал. Он держит ее в подвале, тут пахнет сыростью.

Все ее органы чувств с огромной скоростью подстраивались к новым условиям. Она вновь четко видела все вокруг, хотя свет и казался ей слишком ярким после многих часов во тьме. Сколько времени она там провела? Пятнадцать, двадцать часов?

Она оказалась в небольшом помещении: голые стены, покрытые облупившейся краской, усеяны темными пятнами. Вентиляционное окошко заткнуто тряпками, поверх них – слой минеральной ваты.

«Она поглощает звуки… крики».

Никакой мебели. Ее тюрьма представляла собой небольшую яму под бетонным полом, которую накрывали тяжелой плитой. Сколько времени можно прожить в такой дыре?

Тогда Лудивина повернула голову и увидела в противоположном углу помещения, на полу, грязный матрас. Накрытый прозрачной пластиковой пленкой.

Сердце у нее забилось. Она знала, что все случится здесь. Пленка была чистой, новой.

«Это для меня…»

Ее глаза наполнились слезами.

В горле встал ком, когда она заметила пластмассовый короб вроде тех, что используют рыбаки, а рядом с ним – три бутылки отбеливателя.

По пищеводу рванулось вверх что-то горячее и кислое.

Она заметила хомуты, висящие на гвозде возле матраса: еще не застегнутые, готовые к использованию.

Мужчина отскочил, вскрикнув от омерзения. Лудивину вырвало желчью, она повалилась на пол, совершенно обессилев, пытаясь не потерять сознание.

Мужчина обошел вокруг нее, выбирая, с какой стороны подступиться. Он голый, вдруг осознала она, и от этого в слабые стенки ее желудка толкнулась новая волна чего-то кислого. Она застонала.

– Ползи, – скомандовал он, указывая на матрас.

Лудивина покачала головой, словно не желающая повиноваться собака, понимающая: то, чего от нее требуют, куда страшнее, чем удары, которые обрушит на нее хозяин.

Мужчина встряхнул электрошокером:

– Ползи, или я тебе очко поджарю.

Эти слова ударили ее словно током. Осознав, что ее ждет, во всех подробностях представляя, как именно он станет ее мучить, как он будет ее насиловать, как резко затянет у нее на горле хомуты, чтобы задушить, чтобы смотреть, как она корчится в судорогах, Лудивина взяла себя в руки, забыла про изнурение и страх.

«Собрать как можно больше информации».

Это единственное, что ей оставалось.

Желая выиграть еще пару секунд, она перекатилась по полу и поднялась на колени, изображая все возможные муки – точнее, изображать ей ничего не пришлось. Она поняла, что к ней возвращается чувствительность, по телу словно поползли тысячи крошечных муравьев.

Помещение было первым из трех смежных.

В соседней комнате виднелся силовой тренажер, в третьей гудел бойлер.

«Лестница наверх там, в самом конце».

Для нее эта лестница была сейчас на другом конце вселенной. Ей пришлось бы ползти, катиться, подтягиваться на руках целую вечность, чтобы взглянуть на нее хоть краешком глаза. Невозможно. Он настигнет ее раньше, чем она доберется до тренажера. Все годы занятий боевыми искусствами ей сейчас никак не помогут. Она едва могла подняться, вряд ли сумела бы удержаться на ногах, а он, наоборот, стоял прямо над ней, словно хищник, готовый броситься на добычу.

Она подняла глаза на него, на обнаженное тело, вид которого вселял в нее ужас.

От изумления ее едва снова не вырвало.

Она его знала.

Точнее, она где-то уже видела его лицо, но теперь не могла вспомнить, где именно и при каких обстоятельствах.

Худое лицо. Впалые щеки, широкие темные брови, подчеркивающие ястребиный, безжалостный взгляд. Выбритый череп. Почти незаметная ниточка губ. Из-за сурового вида казалось, что ему лет тридцать пять, но Лудивина решила, что на самом деле он чуть моложе. Длинные, жилистые руки, тонкие полосы мышц натянуты вдоль всего корпуса, словно прочные эластичные ленты. Он не был крепко сбитым, скорее сам смастерил себе подходящую униформу, которую постоянно подлатывал на силовом тренажере в соседней комнате. Его тело должно было овладевать, сражать, подчинять.

Машина для убийства.

– Давай! – рявкнул он. – Ползи! Повторишь мне слова, которые говорила ночью. Я хочу услышать их снова.

«Ночью».

По краям минеральной ваты, закрывавшей отдушину, пробивался свет. Был день. Она провела здесь не более суток, это точно, а значит, ей пришлось бороться за свою жизнь в ту же ночь, когда он ее похитил.

«Он хотел сразу же взяться за меня… он был слишком возбужден и не мог сдержаться, несмотря на усталость… но всего того, что я ему сказала… хватило… до сих пор».

До утра после похищения. Самое позднее – полудня, оценила она.

Слишком рано ждать помощи со стороны. Ее друзья, возможно, еще даже не заметили, что она исчезла.

На них никакой надежды нет.

Она умрет в этом жутком подвале.

Если только ничего не придумает. Ей остается надеяться только на себя.

– Я… с вами… поговорю, – вымучила она, несмотря на то, что в горле у нее пересохло от жажды и ужаса.

– Молчи! Будешь говорить, когда я велю! Иди на матрас.

Лудивина знала, что в миг, когда ее колени коснутся матраса, решится ее судьба. Он окажется в своей зоне комфорта, его фантазия развернется в полной мере, а эта фантазия настолько сильна, что ее, Лудивину, унесет, словно соломинку, которую подхватил ураган. Что бы она ни делала, ничего не поможет.

«Выиграй время!»

Она притворилась, что у нее кончились силы, и рухнула на холодный бетон.

«Вход. Найди вход в его сознание. Завяжи разговор».

Это должно быть что-то другое, не связанное с его желанием: теперь он ее видит, так что ей нельзя использовать ту же стратегию, что и ночью. Иначе он ее сразу убьет.

«Другие слабости! В чем они? Вспоминай все, что ты о нем знаешь! Найди долбаный вход!»

Он ударил ее ногой по ребрам. Лудивина изо всех сил сжалась и промолчала, проглотила собственный крик. Не дать ему этого удовольствия.

– Скорее! – разозлился он.

Она медленно оперлась на один локоть, затем на другой. Каждое движение давало ей отсрочку, дарило ей еще один шанс отыскать слабину, которая была ей так нужна.

– Я просто хочу помолиться в последний раз, – вдруг сказала она. – Всего раз…

Он пощелкал языком в знак того, что об этом не может быть речи, и ногой указал на матрас.

– Прошу вас… скажите… где юго-восток. Я хочу помолиться…

Повисло молчание. Полное отсутствие звуков. Оба на миг перестали дышать.

– Ты мусульманка? – спросил он.

Тон слегка изменился. В нем слышалось подозрение.

Лудивина не ответила.

Слабина была здесь – в противоречии между его недавно обретенной, но очень сильной верой и его жуткими, запретными фантазиями.

– Я просто хочу помолиться… потом ты будешь делать все, что захочешь, Бог за мной присмотрит.

Она перешла на «ты», чтобы сократить разделяющую их дистанцию.

Он не реагировал. Пытается вернуть Бога на свою сторону, догадалась Лудивина. Хочет оправдать свои действия.

Она задумалась о том, почему он ее похитил. Он выбрал ее не случайно. Он сделал это потому, что знал: она идет по его следу.

«Где я видела его лицо?»

Не среди дел насильников, дела которых они перебирали в последние дни. На распечатанных документах не было фотографий.

«Он взялся за меня, потому что я подобралась к нему слишком близко».

Как он узнал?

«Теперь он убивает не для того, чтобы удовлетворить собственные желания! Он убивает, чтобы служить…»

Он явно чему-то служит, подтверждение тому – Брак и Фиссум. Он точно не ведет религиозную войну: христианский фанатик против радикальных исламистов – это не про него, Фиссум по собственной воле последовал за ним, а он убил его, пока тот молился, повернувшись к Мекке. С Браком было иначе: он все тщательно спланировал, чтобы отвлечь следователей. Нет, он тоже мусульманин.

Вид куска пластиковой пленки, ожидавшего ее в трех метрах, лишал Лудивину всяких иллюзий. Убийца разделается с ней во имя Господа, но использует эту возможность, чтобы дать себе волю, чтобы удовлетворить свои извращенные фантазии… ведь именно они – основа его нынешней личности. Как он интерпретирует насилие над ней, ее убийство? Как превратит их в необходимое действие? У него нет ни единого повода… кроме защиты от нее. Но ведь это уже не истовая вера, это эгоизм, он действует, чтобы выжить. Какое хлипкое объяснение он дает своим поступкам!

– Замолчи и иди туда! – повторил он, на этот раз совершенно спокойно.

С тех пор, как он глубоко уверовал в Бога, он убивал, чтобы повиноваться. В перерыве ему под руку попалась Анна Турбери – своего рода переходный этап, последний бесконтрольный порыв. Но с тех пор он служил делу, значительно превосходящему его самого.

«Он повинуется, потому что это соответствует его духовным убеждениям и личным потребностям».

Почему он взялся за Лудивину? Потому что так велел ему тот, кто им руководит, или потому что понял, что она взяла его след? В первом случае он ее уничтожит. У него нет выбора, его действия оправдывает приказ, полученный свыше. Но если он похитил ее по собственной инициативе…

Над ней сверкнул электрошокер.

– Я тебе очко подожгу! – раздраженно крикнул он.

«Он в нетерпении, он пришел за мной, потому что снова испытывает возбуждение, а я сейчас все испорчу».

Она поняла, что он теряет контроль над собой. Удары, гнев говорили о том, что есть лишь два варианта: либо он возьмется за дело и пойдет до конца, либо в конце концов устанет и, не желая испортить самый главный момент, бросит ее обратно в ее могилу еще на несколько часов.

«Слишком рискованно».

Нужно зайти с другой стороны, заставить его сомневаться. Заставить его метаться между истовой верой и убийством. Погрузить его в его собственные мучительные переживания о добре и зле, так чтобы они вытеснили из его головы всякое стремление к насилию.

– Бог меня защитит, Он примет мою душу, – выдавила она, едва ворочая языком.

– Заткнись.

– Он откроет мне двери, потому что знает, что я – жертва Зла.

Порывшись в собственной памяти, словно застывшей от стресса, Лудивина вспомнила слово, которое использовал один ее бывший коллега, мусульманин, рассказывая о том, что в его религии под запретом.

– Убивать меня – харам, – прибавила она. – Ты ответишь перед Ним за свой поступок.

– Молчи!

– Если ты изнасилуешь и убьешь мусульманку, то навлечешь на себя Его гнев и…

Он прижал к ее руке электрошокер и ударил током. Лудивина подобралась, до боли сжала зубы, все ее тело словно пронзило молнией.

– Заткни свой гребаный рот! – заорал он.

Лудивина задыхалась, скорчившись на полу. Она его спровоцировала, он среагировал, а значит, она нащупала чувствительную струну, заставила его свернуть с рельсов, ведущих в его фантазию. Она на верном пути, но этот путь смертельно опасен: одно неверное движение – и у нее на горле затянется пластмассовый хомут…

– Если ты меня изнасилуешь, – выдавила она, – ты изнасилуешь Бога.

Новая порция ударов ногами, сильных, прямо в ребра.

– Он повсюду, – стонала она, – Он все знает, Он все ви…

– Ползи, сука!

Пятка мужчины врезалась Лудивине в рот, так что ее отбросило назад. Она ударилась головой об пол и почувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Она сопротивлялась. Изо всех сил пыталась сохранить ясность ума, боролась с упорством человека, понимающего, что он умрет, если сдастся. Вкус крови на губах помог ей не отключиться.

– Я знаю, что с тобой происходит, – морщась, выговорила она. – Твои жуткие желания борются с твоей верой. Я все знаю. Бог говорит мне обо всем.

Ее скрутило от нового удара током. Один нескончаемый разряд.

Затем мужчина вскочил и отбежал от нее. Он издал вопль – крик дикого зверя, в котором слышались и ярость, и агония.

Лудивина, едва живая после обрушившегося на нее наказания, собрала все еще сохранившиеся у нее крупицы сил, чтобы удержать глаза открытыми, хотя бы наполовину… Она захлебывалась в собственной крови, вонзала ногти все глубже в кожу ладоней. Но лицо ее кривилось в жестокой усмешке.

Он сорвался. Возбуждение прошло. Теперь он либо убьет ее, либо выждет, пока гнев уляжется, пока он вновь сможет все контролировать, пока вновь обретет власть над ней… пока сексуальное желание не пересилит сомнения, вину перед Богом.

Он подошел к ней, схватил за лодыжки и грубо потащил к темной яме.

– Большой джихад, я должен совершить большой джихад! – произнес он сам для себя, словно пытаясь себя убедить. – Да, да, чтобы перейти к малому джихаду. Он велел мне вершить догму! Он велел забрать с собой как можно больше людей! Эта кафир – одна из них! Одна из них!

Люк закрылся, и Лудивина вновь оказалась во тьме, которая теперь несла ей успокоение.

Она выиграла еще несколько часов.

В следующий раз он найдет способ сразу ее обуздать.

Она сделала глубокий вдох, желая вновь обрести контроль над собственным телом. Она была жива – пусть и ненадолго; но все же ей удалось одержать маленькую победу над временем.

«Без паники…»

Чтобы забыть страх, ей нужно было на что-то отвлечься.

«Этот человек… где я его раньше видела?»

У Лудивины болело все тело, она не могла унять дрожь, она плакала, не желая признаваться в этом самой себе, – но все же не собиралась сдаваться на милость этого чудовища.

Она погрузилась в себя, ушла как можно глубже и принялась искать в памяти его лицо.

38

Старенький «Порше Бокстер» дремал в гараже возле дома Лудивины.

Сеньон отошел от пыльного оконца. Он почти никогда не видел ее за рулем этой машины. Зачем покупать себе такую игрушку, если ездишь на ней раз в год?

– Что там? – спросил Марк Таллек от ворот.

– Машина в гараже.

Сеньон подошел к Марку, и они вместе зашагали через сад, оглядывая дом.

– Она часто так поступает? Исчезает, никому ничего не сказав? – спросил Марк.

– Иногда она куда-то срывается, если ей вдруг что-то приходит в голову. Но обычно предупреждает. И потом, после нашего последнего крупного дела она точно не стала бы так поступать.

– Может, она еще спит?

Сеньон посмотрел на часы.

– Почти полдень. Вряд ли.

– Какие-то семейные дела?

– Нет, на работе аврал, она не бросила бы расследование без веской причины и точно бы позвонила.

– Может, она телефон потеряла, или он разрядился…

Марк изо всех сил пытался себя разубедить.

– Вы можете войти к ней в дом? – спросил Сеньон.

– В смысле?

– В смысле, что вы из ГУВБ и у вас наверняка есть в кармане отмычка, которая незаметно откроет любой замок.

Марк тяжело вздохнул.

– Нет, ничего подобного у меня нет. Хватит уже дурацких стереотипов. Может, она кому-то оставила ключи?

– Кажется, был дубликат в казарме, в ее столе.

Марк внимательно взглянул на жандарма.

– Успокойте меня. Вам тоже кажется, что что-то не так?

– В обычных обстоятельствах я не стал бы переживать, но после того, что произошло в пятницу вечером…

– Можете съездить за ключами?

Сеньон покачал головой.

– А вдруг у нее и правда неприятности? Тогда я не стану терять еще полчаса, – заявил он и двинулся к длинной террасе.

Он вытащил из кармана джинсов складной ножик, просунул его в замок раздвижной двери, и та сразу подалась.

– Я говорил ей поставить другой замок! – с досадой бросил он. – И сигнализацию!

Они разошлись, чтобы осмотреть дом, и спустя пару минут вновь встретились у подножия кованой лестницы.

– Она не ночевала дома, – тревожным тоном сообщил Сеньон.

– Откуда вы знаете?

– Одежды, в которой она была вчера, нет ни в корзине для белья, ни в спальне, ни в ванной.

Марк нахмурился.

– Сеньон, спрошу прямо: может, у нее кто-то есть?

Сеньон сглотнул, но Марк настаивал:

– Я знаю, вы наверняка догадались или она сама вам все рассказала, мы с ней переспали. Но мы не клялись друг другу в верности. Я большой мальчик и переживу, если узнаю, что у нее несколько любовников.

– Нет, все не так. Раньше она и правда многое себе позволяла, но это в прошлом. Теперь ей нужны прочные отношения. И у нее уже несколько месяцев никого не было.

Марк провел рукой по волосам, сжал зубы.

– Я был бы почти счастлив услышать обратное, – признался он. – Ладно, куда она собиралась вчера вечером, после работы?

– Сюда. Она отправилась домой. Ушла, сказав, что ей нужно на пробежку.

– Но пробежки не было, поскольку вы не нашли ее вчерашнюю одежду. Она ходит в какой-нибудь спортзал?

– Нет, возвращается домой, переодевается и бежит прямо от дома. У нее свои привычки.

– Вот черт…

Сеньон позвонил Гильему, чтобы узнать, нет ли новостей от Лудивины, не видел ли ее кто-нибудь из коллег. Безрезультатно.

– Я опрошу соседей и владельцев магазинов на пути от дома до казармы. Вы со мной? – спросил он.

Марк тут же согласился.

Для начала они решили поговорить с соседями. Всякий раз, застав кого-то дома, они спрашивали, знают ли те Лудивину, видели ли они ее в последнее время, и всякий раз Сеньона обуревали сомнения. Может, они делают из мухи слона? Может, она вот-вот появится и все им объяснит?

Никто из ближайших соседей Лудивины ничем не смог им помочь, и Сеньон уже решил, что потратит хоть весь день на разговоры со всеми, кто мог видеть их коллегу по пути из казармы, когда вдруг девочка, слушавшая, как ее мать разговаривает с Марком, перебила взрослых:

– Вы ищете красивую соседку? Ту, что весной показывали в новостях? Полицейская, уже не помню, что она тогда сделала… Я иногда вижу ее на улице или в ее саду.

– Ты ее встретила вчера вечером? – насторожился Сеньон.

– Нет, но зато я видела у нее в саду какого-то человека, он, кажется, потерял собаку…

При этих словах Сеньон схватил Марка за руку и сжал. Изо всех сил.

Все отделы парижского ОР помогали Сеньону и Гильему в поисках Лудивины. Магали, Франк и Бен разделили оставшиеся дела насильников и искали тех, кто больше всего походил на составленный жандармами портрет преступника. Ив и Бригада по борьбе с наркотиками изучали историю звонков коллеги, пытались определить ее геолокацию. Отдел по вопросам нанесения вреда имуществу и Отдел экономических преступлений работали на улице – опрашивали всех на пути, по которому следователь шла накануне вечером, в надежде собрать хоть какую-то информацию. Девочка, видевшая мужчину в саду у Лудивины, не могла составить фоторобот, она лишь вспомнила, что это был человек среднего роста, в темной одежде, в кепке, возможно, коротко стриженный или лысый, с поводком в руках. Он вел себя так, словно что-то потерял: внимательно смотрел по сторонам, а затем толкнул калитку, как будто увидел свою собаку в саду у следователя.

Сеньон не сомневался: это он. Слишком похожий почерк. История с потерянной собакой была отличным прикрытием: преступник оставался незамеченным или, по меньшей мере, не вызывал никаких подозрений, пока осматривался и убеждался в том, что его никто не видит. С такой легендой он мог проникнуть куда угодно.

Никто не говорил об опасности, подстерегавшей Лудивину в том случае, если она и правда попала к нему в руки. Никто не хотел даже на миг представить себе, что с ней в таком случае происходит. Им всем нужно было удвоить, утроить свои усилия, сконцентрироваться, работать в тысячу раз эффективнее, чем обычно. Время от времени жандармы встречались друг с другом глазами, ободряюще хлопали коллегу по спине, приносили кофе. Франк обнял Магали, когда та вдруг не сдержалась, расплакалась при мысли о подруге. Известие о том, что Лудивину похитили, словно накрыло СР свинцовым колпаком, таким тяжелым и плотным, что все сотрудники оцепенели от ужаса.

Марк поехал в Леваллуа – понять, не сможет ли он хоть чем-то помочь благодаря своим связям. Новостей от него не было до вечера, когда он позвонил в жандармерию узнать, удалось ли им хоть немного продвинуться.

За это время пришли результаты срочных анализов ДНК: образцы, взятые у бывшего парня Элен Триссо и у Мирко, не совпадали с образцами ДНК, обнаруженными в фаллопиевых трубах жертв.

– Не может быть! – в ярости крикнул Сеньон. – Хотя бы один анализ должен был совпасть!

– Нет, – повторил Гильем, – результат отрицательный.

– Все свидетели подтвердили, что Элен Триссо была не из тех, кто ходит налево. Если у Джорджианы Нистор был кто-то на стороне, кроме Мирко, все в таборе знали бы об этом!

– Мы вернулись к гипотезе о двух насильниках, – заключил его коллега.

– Да нет же, мы от нее уже отказались, – Сеньон стукнул кулаком по столу от бессилия и злости.

Они уже ничего не понимали, они куда-то брели наугад во тьме и никак не могли найти выход из этой тьмы, не тешили себя надеждами на светлое будущее. Уж точно не на светлое будущее для Лудивины.

Они скрепя сердце вернулись в свои прежние кабинеты. Фасад казармы был исцарапан пулями, стекла в окнах еще не заменили, даже потолок в их кабинете еще хранил хорошо заметные следы нападения. Ограду двора накрыли синим брезентом, перед зданием постоянно дежурили двое военных в форме.

Капитан Меррик сидел в кабинете вместе с ними и с озабоченным видом изучал результаты анализов.

– Может, они как-то ошиблись при взятии образцов? Или в лаборатории? Такое уже бывало.

Сеньон бросился к телефону и позвонил в ИКРНЖ. Его тут же переключили на Форно, и он попросил:

– Капитан, мне нужен еще один анализ ДНК.

– Прокурор одобрил?

– Одобрит, дело срочное.

– Хорошо, конечно. Если вы мне объясните, в чем дело, мы все постараемся сделать быстро. Получите результаты завтра днем.

– Нам надо сегодня. Прямо сейчас.

– Но это невозмо…

– Тот метод, который ваши сотрудники разработали для анализа ДНК менее чем за два часа, – на днях вы рассказывали нам о нем, он ведь работает?

– GendSAG? Да, но мы используем его в особых случаях, когда нужно обработать много образцов, например, если произошла авиакатастрофа или…

– Если пропала коллега. Речь идет о жизни жандарма, капитан. Результат нужен прямо сейчас.

Форно выдохнул в трубку.

– Скажите, чем я могу помочь, и все тут же будет сделано, – заявил он.

– Фаллопиевы трубы обеих жертв еще у вас? Мне нужен повторный анализ.

Сеньон решил не называть имя Лудивины – боялся встревожить капитана, но, кроме того, он и сам не осмеливался вслух говорить об этом. Он не мог даже представить себе, что с ней сейчас происходит, у него тут же голова шла кругом.

Опрос соседей ничего не дал. Никаких свидетелей, кроме девочки, которая толком ничего не помнила. Поблизости не было ни единой камеры наружного наблюдения. Эксперты из ЭКО не собрали никаких улик. Мобильный телефон Лудивины перестал передавать сведения о геолокации ранним вечером воскресенья, вскоре после того, как она вышла из казармы.

Сеньон метался по кабинету, как дикий зверь. Он с трудом мог читать дела насильников. Возможно ли, что прямо сейчас кто-то из них измывается над его подругой?

Шли минуты – тяжелые, жуткие. Всякий раз, когда двигалась стрелка на циферблате настенных часов, Сеньон словно умирал, вновь и вновь. Он боялся позвонить жене, рассказать ей, раскрыться, снять броню – пусть даже на краткий миг…

За окнами неумолимо темнело.

Они отобрали двадцать четыре дела насильников, находившихся на свободе на момент совершения всех убийств, подходящих по возрасту и живших не более чем в часе езды от цыганского табора в то время, когда погибла Джорджиана Нистор.

Полковник Жиан переходил из кабинета в кабинет, следя за тем, как группа Магали и Сеньон с Гильемом работают над делами.

– Двадцать четыре! – причитал он. – Сужайте дальше! ГВНЖ и ВНВЖ[32] могут взять их всех разом, но мы сами не сможем их всех обработать! Мы не можем арестовать их одновременно, а времени на то, чтобы собрать подмогу и проинструктировать всех на случай, если преступник удерживает у себя лейтенанта Ванкер, у нас тоже нет… Я не стану так рисковать. Пока не стану. Нужно сузить круг. Работайте!

Сеньон и Гильем снова взялись за дела подозреваемых и прогнали их, одно за другим, через все доступные ОР картотеки. Более тридцати баз данных, в которые всякий раз нужно было вводить полную информацию о преступнике.

Минуты шли и превращались в часы.

Жива ли еще Лудивина?

Сеньон не хотел об этом думать. Ни на секунду.

Предполагать самое жуткое он просто не мог.

Они сузили круг поиска и в конце концов отобрали шестерых мужчин, живших в непосредственной близости от цыганского табора. Всем было от двадцати пяти до сорока – самый подходящий возраст. Все имели технические профессии или работали в одиночку.

Сеньон боялся, что, сузив круг так сильно, они упустят настоящего преступника. Психологический портрет вообще нельзя было считать безошибочным методом, а критерии, которые они в конце концов использовали, казались слишком узкими. К тому же картотеки, на основе которых они отбирали подозреваемых, тоже оставляли пространство для ошибки, поскольку многие уже давно не обновлялись.

– Мы зашли в тупик, – взволнованно бормотал он себе под нос.

Гильем взмахнул перед ним каким-то листочком:

– Этот мне нравится, он безработный, времени у него полно, так что он вполне подходит.

– Продавец кухонного оборудования может составить себе любое удобное расписание, – заметил Сеньон. – И сантехник тоже. И программист-фрилансер. Даже мусорщик заканчивает работу довольно рано и тут же может браться за дело.

В кабинет заглянул полковник Жиан:

– Вы продвигаетесь? Я уже мобилизовал ГВНЖ. Они в Сатори, готовы начать по нашему сигналу.

– Мы работаем, еще работаем, – сердито бросил Сеньон.

– Я не стану ждать еще одну ночь, мы слишком многое знаем об этом извращенце. Нужно что-то делать. Сообщите, как только будете готовы. Мне нужны имена, адреса и краткие сведения о том, почему вы отобрали именно этих людей.

«Мы ведем опасную игру, – подумал Сеньон. – Если потратим все силы и то малое время, которое у нас еще есть, на то, чтобы попытаться спасти Лудивину, но при этом пойдем по ложному следу, я никогда себя не прощу. Мы рискнем жизнью Лудивины, ткнув пальцем в небо, не имея никаких доказательств, ни единого точного указания…» Неопределенность сводила Сеньона с ума. Он заставил себя вернуться к конкретным делам, чтобы хоть что-то делать, чтобы не думать о худшем.

Он взял в руки дело тридцатилетнего актера – и отложил в сторону. Он не верил, что это тот самый человек, но не смог бы объяснить, почему. Инстинкт подсказывал, что это не он. Дважды разведен, двое детей, судимости за серьезные преступления – развратные действия, изнасилование; и все же наличие у него семьи свидетельствовало о том, что он способен жить с женщиной. В то же время, его дом находился в Гризи-ле-Платр, в десяти минутах езды от цыганского табора. Сеньон колебался, не зная, стоит ли исключить его из списка подозреваемых.

– Вот черт, – воскликнул Гильем, глядя на экран своего компьютера. – Проверь почту, пришли результаты от Форно. Он все сделал сам, использовал этот метод, о котором вы говорили, GendSAG.

Сеньон ухватился за эти слова, как канатоходец хватается за свой шест, чувствуя, что вот-вот упадет в бездну. Он слушал, боясь спросить, что же дальше, оцепенев от ужаса при мысли о том, что Форно ничего не нашел.

– Он пишет, что его результаты не совпадают с результатами лаборатории, – продолжал Гильем. – Он получил в обоих случаях одинаковую ДНК! Слышишь? Одну и ту же! Меррик был прав, лаборатория ошиблась…

Зазвонил телефон. Высветился номер ИКРНЖ. Сеньон понимал, что это Форно – звонит, чтобы сказать, что все им отправил, повторить все то, что уже написал в письме.

Не поднимая трубки, Сеньон нервно замахал рукой Гильему:

– Дальше, дальше!

Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Ошибка лаборатории? В двух анализах? Сеньон не мог в это поверить.

Гильем уставился в экран под звон телефона:

– Он сверился с картотекой АНК и… нашел совпадение! Результаты анализа ДНК совпали, он нашел имя!

Гильем наклонился, чтобы лучше прочесть все, написанное в письме, и закачал головой, а затем схватил со своего стола стопку дел и вытащил одну папку.

– Он в нашем списке! Сеньон, мы его нашли!

Только теперь Сеньон и правда поверил во все, что услышал. Он с грохотом вскочил со своего места.

39

Мир ускорился. Пейзаж за окнами исчезал быстрее, чем проявлялся, неуловимый, неосязаемый, и даже фары других машин, огни фонарей и фасады домов растекались, уплывали за рамки – за пределы оконца в фургоне жандармерии, где сидел Сеньон.

Включив сирены и проблесковые маячки, чтобы расчистить путь, они мчались сквозь поток машин, словно нож, взрезающий монотонность пробок в конце обычного рабочего дня. Едва завидев брешь среди машин, мотоциклисты сопровождения кидались в нее, водитель фургона давил на педаль, мотор ревел, и застрявшие в пути автомобили тут же снова смыкали ряды позади них.

– Мы ставим все на одну карту! – бросил с заднего сиденья полковник Жиан. – Вы уверены в своей правоте?

– На сто процентов, полковник, – ответил Сеньон. – На Антони Бриссона заведено уголовное дело, соответствующее всем нашим критериям, и он живет там же, где жили жертвы двух первых убийств. Он программист.

– И потому сумел подменить результаты анализа ДНК? Только не говорите, что он взломал картотеку АНК, эту систему невозможно взломать!

– Нет, полковник, этого он не смог бы сделать. Но послушайте меня. Гильем прислал мне последние новости: Антони Бриссон работал программистом в компании, которую ИКРНЖ нанял после переезда в новые здания в Понтуазе. Эта компания создала часть сети ИКРНЖ. После этого Бриссона уволили, но, работая в Понтуазе, он, возможно, сумел получить доступ к списку частных лабораторий, в которые мы направляем ДНК для анализа. Форно говорит, что во время переезда такое вполне могло произойти, повсюду стояли коробки, валялись дела, так что и список лабораторий тоже вполне мог оказаться на виду.

– Но что потом? Он ведь не мог поступить на работу сразу во все эти лаборатории?

– Нет, но Гильем считает, что он мог их взломать. Их сайты защищены хуже, чем наши, это ведь просто лаборатории, а не военные или юридические учреждения. В конце концов, их сотрудничество с нами, анализы генетического материала, которые они для нас выполняют, – лишь небольшая часть их работы, не требующая какой-то специальной защиты. Вся информация проходит через секретарей, которые получают данные от лаборантов и раз в неделю вносят результаты в картотеку АНК: результаты обычных анализов они рассылают гораздо чаще. Гильем оценил их систему защиты, сам он не хакер, но кое-что понимает. Он считает, что Бриссон вполне мог поставить на компьютеры секретарей какую-то свою программу.

– Во всех лабораториях? – Жиан даже присвистнул от удивления.

– Во Франции всего пять крупных лабораторий. Бриссон взломал их системы, установил мини-программу собственного изобретения, которая отслеживает поток данных и отправляет ему автоматическое уведомление в случае, если в лабораторию поступил генетический материал с той же последовательностью аллелей, что и у него – а уж ее он должен знать, это несложно. Тогда он входит в систему, меняет четыре аллели еще до того, как результаты анализа отправят в картотеку АНК, – и все, никакие его преступления нельзя связать с его генетическими данными.

– То есть он сумел взломать даже нашу систему? Систему ИКРНЖ?

– Нет, точно нет. Может, он и пытался, но у нас стоит защита военного уровня. Проблема в том, что мы не проводили анализы сами, их отправляли в частные лаборатории по решению прокурора, который хотел действовать так же, как и его коллеги. Три четверти генетических анализов выполняют частные лаборатории.

– Бриссон настолько компетентен?

– Гильем утверждает, что, если у Бриссона есть черный ход, то есть существует путь обхода системы защиты, то он легко может войти в информационную систему конкретной лаборатории. Для него это детская игра, он может сделать это даже со своего смартфона, всего за пару минут.

Полковник Жиан покачал головой.

– Неужели он и правда продумал все, до последней детали?

– Поверьте, этот человек – жуткий извращенец. Он продумывает еще более сложные комбинации, когда выбирает, выслеживает и похищает своих жертв. Я даже не стану говорить о том, на какие хитрости он идет, когда затем запутывает следы. У этого человека настоящий психоз, связанный с ДНК и всем подобным. Это точно он, полковник, у меня нет никаких сомнений.

Сеньон вспомнил наклеенные ногти, чужие волосы, запах хлорки, врезавшиеся в плоть пластиковые хомуты.

Он представил себе Лудивину в агонии.

Тут же прогнал от себя этот образ.

– ГВНЖ уже в пути? – едва сдерживая тошноту, спросил он.

– Мы должны прибыть одновременно. Но помните, никаких глупостей, когда мы окажемся на месте. Я понимаю, что речь идет о Лудивине, но мы все равно останемся позади, всю работу выполнит ГВНЖ. Вы меня поняли?

Сеньон кивнул, глядя в окно.

Ему казалось, что пейзаж за ним движется слишком медленно.

Наступила ночь. В оранжевом свете уличных фонарей хорошо вооруженные люди в бронежилетах и черной униформе наводнили вестибюль небольшого жилого дома в западном предместье Парижа. Входную дверь в подъезд выдавили пневмодомкратом, группа тут же рассредоточилась, выставив перед собой пистолеты-пулеметы «ХМ-МП5-А5», защитив фланги помповыми ружьями «Ремингтон». Два снайпера с винтовками FR-F1 Schmitt & Bender прикрывали группу снаружи, держа на прицеле фасад здания и три окна квартиры.

Сеньон стоял поодаль с другими жандармами, перекрывшими улицу, и ждал новостей по рации, которую держал в руках полковник Жиан.

Он не услышал ни единого выстрела. Не было ни ослепляющих вспышек, ни грохота от шумовых гранат. Только невыносимая тишина.

Затем рация вдруг ожила и затрещала:

– Все чисто, в квартире никого.

У Сеньона защемило сердце.

40

Они поторопились. Жизнь Лудивины висела на волоске, так что они ворвались в квартиру, даже не установив перед этим наружное наблюдение, не опросив соседей. Они ринулись по адресу подозреваемого, ослепленные желанием скорее вызволить коллегу, вытащить ее из ада.

Сеньон понимал: если убийца действует так же, как и всегда, Лудивина уже мертва. Но не хотел в это верить.

В бессильной ярости он слишком резко ткнул пальцем в экран своего телефона.

– Гильем? Это я.

– Вы его взяли?

– Нет, в квартире пусто. Что у тебя?

– Продолжаю искать. Магали с ребятами мне помогают, мы проверяем все, что нашли, уже разворошили всю его жизнь, узнали про всех его знакомых. Он ничего не арендует – ни гаража, ни дачи. Я не вижу никаких сумм, которые он регулярно снимал бы со счета, чтобы, например, заплатить наличными…

– Другого адреса нет? Ты уверен?

– Мы ничего не нашли.

– Он работает на себя, может, что-то где-то арендует?

– Мы уже все перепроверили, его фирма зарегистрирована по его домашнему адресу.

Сеньон захрипел от отчаяния.

– Мы проверяем его окружение, хотим узнать, вдруг кто-то дал ему ключи от какого-нибудь сарая или склада, но дело гиблое, – признался Гильем. – Он почти ни с кем не общается, друзей нет…

Сеньон прижал телефон ко лбу. Он терял надежду.

Прошли уже сутки с тех пор, как она исчезла.

– Он никогда не оставляет их в живых так надолго, – пробормотал он.

– Что? О чем ты говоришь?

Сеньон взял себя в руки.

– Ни о чем, без вас мы ничего не можем, продолжай, – бросил он и повесил трубку.

Жандармы из ГВНЖ вышли из дома под взглядами жителей, которые наконец заметили, что что-то происходит, и высыпали на балконы, прилипли к окнам.

– Всех допросить! – приказал Жиан. – Начиная с непосредственных соседей. Осмотреть подвал. Сеньон, вы занимаетесь квартирой, сейчас приедут люди из ЭКО, все тщательно осмотрят. Я хочу знать все!

Сеньон опасался, что у преступника все же был сообщник. Не обязательно подельник, просто доброжелатель, думавший что-то вроде: «Смерть полицейским, не знаю, брат, что ты там натворил, но хочу предупредить, что они сейчас торчат у тебя в квартире». У него зазвонил телефон. Марк Таллек. У Сеньона не хватило сил ответить ему – не сейчас, не в момент, когда ему все равно нечего было сказать. К дому подъезжали все новые машины, синие отблески работающих маячков отражались в глазах собравшихся зевак. Военные из ГВНЖ уже грузились в свои фургоны с затемненными стеклами, их место в здании заняла толпа жандармов в гражданском.

У Сеньона вновь зазвонил телефон.

– Таллек, не время сей… – рассердился он, прежде чем успел прочесть имя на экране.

– Его мать умерла четыре года назад, – на одном дыхании выпалил Гильем. – Никаких следов продажи дома, с тех пор в нем никто не живет, он меньше чем в трех километрах от вас, в довольно пустынном районе, высылаю тебе сообщение с адресом.

Сеньон оглушительно свистнул.

41

Хлипкий, пыльный музей давно прошедших времен. Стол с пластмассовой столешницей, холодильник восьмидесятых годов, старый телевизор, накрытый вязаной салфеточкой, потрескавшийся линолеум, выцветшие обои – в домишке, стоявшем в тупике на опушке леса, уже давным-давно ничего не меня- лось.

Стволы ружей ГВНЖ обшарили каждый уголок. Две группы двигались очень быстро: они обследовали домик с быстротой опытных спецназовцев.

Начав спускаться по лестнице в подвал, головная группа тут же заметила преступника в самой дальней из расположенных там комнат: в резком свете свисающей с потолка лампочки стоял голый мужчина.

Он заметил их в тот же миг.

У его ног лежало тело. Женщина, которую он бросил еще на несколько часов в могилу, чтобы снова обрести контроль над собой, уверенность в себе, чтобы снова ощутить желание – и чтобы окончательно ее измучить, чтобы она больше не оказала ему сопротивления. Но все же, когда он резко, рывком распахнул люк, она закричала.

Лудивина завопила, как существо, понимающее, что сейчас умрет, что настал его последний час и что он будет жутким. Затрещал электрошокер: его голубая искра несколько раз осветила яму, и женщина наконец затихла, замерла. Дьявол у нее в глотке навеки замолк. Теперь он сможет ее сломать. Это точно.

Тогда он с трудом вытащил ее из ямы и бросил на бетонный пол.

Грязный матрас был накрыт пластиковой пленкой. Больше всего на свете голого мужчину возбуждал один-единственный звук – скрип пленки под тяжестью тел, раздававшийся при каждом движении бедер, при каждом совокуплении. Резкий, сухой, пустой звук, трение искусственного материала о природный, соударение пластика с воздухом, спаривание доминирующего с подчинившимся, звук, с которым трутся друг о друга влажные ткани, с которым изливается жидкость, с которым рвется кожа, звук его хриплого дыхания, их жалобных стонов. Звук, с которым тело под ним наполняется. Звук, с которым он его заливает. Звук полного подчинения.

Все, что он подготовил для Лудивины.

Едва заметив страшные черные силуэты, голый мужчина метнулся к коробке для рыболовных снастей, стоявшей возле бутылок с отбеливателем.

Пулеметы «ХМ-МП5-А5» выстрелили всего трижды. Две пули вошли ему в корпус, взорвали его таз и изрешетили кишки. Он упал на колени, держа руку в коробке, где поблескивал револьвер. Боль еще была лишь посланием, не ощущением, он еще оставался в плену у собственных фантазий, еще несколько секунд должно было пройти, прежде чем он ощутит чудовищный ущерб, нанесенный его телу, поймет, что его кости раздроблены, что внутренности изорваны в клочья. Но голый мужчина не терял этих драгоценных секунд. Он крепко сжал в руке револьвер.

Направил дуло на тело у своих ног.

Совершить догму, забрать эту кафир с собой…

Его лицо взорвалось, мозг разлетелся по стенам, унося его последние мысли, рисуя алые узоры смерти, и он рухнул прямо на Лудивину.

42

Лудивина боролась и сумела выбить себе отсрочку. Дважды.

Всего несколько часов.

Несколько часов, позволивших ей прожить дольше, чем прожили все остальные. Несколько часов, позволивших ГВНЖ ворваться в подвал всего через пару минут после того, как голый мужчина пропустил через тело Лудивины сильный заряд тока, а затем вытащил ее из ямы.

Все произошло в один миг.

Удары электрошокером почти остановили ее сердце, но тело у Лудивины было крепкое, спортивное, укрепленное множеством выпавших на ее долю испытаний. Она пережила и это – безусловно, худшее из всех. Она почти потеряла сознание, едва слышала где-то вдалеке звуки штурма, словно это был слишком громко работающий соседский телевизор, и даже не понимала, что это правда, что пришли за ней.

Когда голый мужчина наставил револьвер на Лудивину, люди из ГВНЖ открыли по нему огонь, на этот раз целясь в голову, понимая, что живым они его не возьмут. На кону стояла жизнь их коллеги.

Череп голого мужчины разлетелся в клочья, тело отбросило назад, а потом, в силу странных биомеханических реакций, швырнуло вперед, прямо на его жертву.

Но он успел выстрелить. Последний нервный импульс. Удар пальцем по курку. Последний рефлекс тела, довершившего то, чего сам голый мужчина уже никак не мог хотеть.

Блестящий револьвер с дымящимся стволом несколько раз перевернулся в воздухе, отскочил от пола.

Крупный калибр.

Красная волна щедро залила светлые волосы Лудивины. Ее разбитый лоб. Ее выжженные, размазанные по бетонному полу глаза среди кровавых ошметков серого вещества.

Любовь родителей, крошечный новорожденный в родильном отделении, агукающий младенец, хорошенькая маленькая девочка с косичками, упрямая, но красивая девушка-подросток, уверенная в себе, влюбленная, пережившая предательство, страстная, профессиональная, всегда и во всем сомневающаяся, любящая молодая женщина… все мгновения ее жизни перечеркнула пуля, вонзившаяся ей в череп. То, какой она была, вмиг превратилось в воспоминания, в тут же начавшую остывать массу плоти. Скоро природа примется ее пожирать и поглотит ее, растворит ее в круговороте жизни. Едва погибнув, она уже гнила изнутри.

Люди из ГВНЖ прошлепали через лужу ее крови, убедились в том, что ее похититель мертв, и только после этого позволили подойти врачу. Тот бегом ринулся к телу, упал на колени в жиже, стекавшей прямо в яму.

Лудивина Ванкер.

Мертва.

Ему хватило одного взгляда, чтобы убедиться в этом. Никакой надежды. Она умерла, как только пуля вылетела из ствола. Ни секунды больше. Она уже получила свои несколько часов: от этого чудовища не стоило ждать и их. Вот и все, чего она сумела добиться.

Ни секунды больше.

Ни. Секунды. Больше.

Лудивина.

Ее разбитый лоб. Ее выжженные, размазанные по бетонному полу глаза.

Она улыбалась.

Она умерла, но улыбалась. Словно смеялась над всей этой жутью.

Или передавала последний привет всем, кто ее любил.

Ни. Секунды. Больше.

Лудивина.

В омерзительной кровавой каше.

С улыбкой.

43

Сеньон подскочил на месте.

Чистый, пустой коридор. Полутьма. Приглушенный больничный свет. Где-то неподалеку кто-то что-то говорит шепотом. Пахнет средством для дезинфекции. Слышится мерное пиканье приборов.

Он встал со стульев, которые составил вместе, чтобы хоть немного вздремнуть.

Вязкий кошмар.

Дверь в палату открыта, за окном ровно напротив входа чернеет ночь, почти все помещение занимает больничная кровать.

На ней, закрыв глаза, лежит Лудивина.

Ее глаза нетронуты, скрыты под веками, лоб чистый, без единой царапины, на светлых волосах ни капельки крови.

Кошмар. Просто мерзкий кошмар.

Они приехали вовремя. Лудивина отвоевала у преступника не просто отсрочку в несколько часов – она отвоевала у него свою жизнь. С точностью до минут. Люди из ГВНЖ сразили убийцу в тот же миг, когда тот выстрелил. Пуля прошла в десяти сантиметрах от Лудивины. Нет, она была здесь, она осталась цела. Физически невредима.

Сеньон потер лицо руками, отгоняя страшные картины, остатки ужаса, который он испытал, скорее возвращаясь обратно к реальной жизни. Не так уж часто она оказывалась приятнее и счастливее сна.

Он подошел, коснулся рукой щеки своей подруги.

На этот раз он улыбался.

И плакал.

Комната наполнилась жизнью, радостью. В небольшую палату набились Сеньон, Летиция, Гильем, Магали и Марк. Полковник Жиан, майор Рено и капитан Меррик только что вышли от Лудивины, удостоверившись в том, что следователь идет на поправку.

Сотрясение мозга, два треснувших ребра, множество синяков, несколько ссадин, ничего непоправимого. В психологическом плане Лудивина, казалось, еще не успела ничего осознать. В первый миг, только очнувшись, она с рыданиями притянула к себе Сеньона – так же, как сделала накануне вечером, в машине скорой помощи, увозившей ее в больницу. Но, избавившись от душивших ее слез, она удивительно быстро вновь обрела привычную уверенность в себе.

Гильем рассказал ей о том, как им удалось всего за несколько часов вычислить Антони Бриссона.

За те несколько часов, которые ей удалось у него отвоевать.

Летиция, несмотря на возражения Лудивины, сообщила, что освободит для нее комнату близнецов: она должна пожить с ними хотя бы неделю, пока не придет в себя.

Все говорили с ней, хотели ее успокоить, приласкать.

Сеньон воспользовался тем, что его жена стала угощать собравшихся яблочным пирогом, и наклонился к Лудивине:

– Как ты себя чувствуешь?

– Скорее нормально.

– Я имею в виду, что ты обо всем этом думаешь?

Лудивина пожала плечами и тут же скривилась от боли:

– Мы его видели, – сказала она.

– Кого?

– Антони Бриссона, убийцу. Я где-то видела его лицо. Но не сразу вспомнила, где именно. Один из рабочих, укладывавших кабели в ИКРНЖ, помнишь? Он тогда отошел, чтобы нас пропустить, и взглянул мне прямо в глаза.

– Он и правда оказывал такие услуги. И нам в том числе. Он был хорошим программистом, мастером своего дела – особенно в нелегальной сфере. Хакером. Гильем обнаружил придуманную им программу в пяти частных лабораториях, занимающихся анализом генетического материала. Это пять крупнейших лабораторий страны. То есть он контролировал примерно две трети от всех генетических анализов, которые выполнялись для картотеки АНК. Программа предупреждала его всякий раз, когда в связи с преступлением всплывала его ДНК, и он использовал ее, чтобы изменить ДНК-код, сделать его отличным от его собственного. Когда мы в первый раз отправили на анализ материал из фаллопиевых труб, его программа сработала: поэтому мы и обнаружили два кода ДНК, не соответствовавшие ни одному преступнику в картотеке. Но когда я попросил капитана Форно, анализ провели непосредственно в ИКРНЖ, так что этот говнюк уже никак не мог вмешаться, и мы сразу же получили его имя.

– Его внесли в картотеку АНК в связи с изнасилованием?

– Совершенным десять лет назад, ты все правильно рассчитала. Он явно искал любую возможность для того, чтобы поработать в судебных учреждениях, повсюду, где вершится правосудие, и установить там свою программу. Удивительно, что он прошел все проверки криминального прошлого…

– Ты же знаешь, как работают бюрократы: через их руки проходит столько бумажек, так что они легко могут пропустить все что угодно. А может, это была просто ошибка, человеческий фактор. Подарок судьбы для этого безумца – возможность оказаться в ИКРНЖ, пусть даже всего лишь затем, чтобы уложить какой-то кабель. Он до безумия жаждал все контролировать и наверняка был счастлив работать рядом с теми, кто за ним охотился.

Сеньон вдруг понял, что поведение Лудивины внушает ему тревогу:

– Не надевай броню.

– Не беспокойся, – улыбнулась она.

– Я не шучу. Вспомни, что тебе уже пришлось пережить, вспомни, как ты спряталась под сотней слоев защиты, как ты с трудом из-под них выбиралась…

– Я больше не стану этого делать. Как ты думаешь, почему я рыдала у тебя в объятиях, словно младенец? И это не последний раз, обещаю…

– Я всегда буду рядом. У тебя есть полное право нехорошо себя чувствовать. Имей в виду, мы все это прекрасно понимаем. Никто не удивится, если ты возьмешь несколько недель, чтобы…

– Сеньон, прекрати, я попросила выписать меня сегодня же, хочу вернуться на службу. Я сообщила полковнику, он выслушал мои доводы и сказал, что разрешит мне работать, если я хорошо отвечу на вопросы ГИНЖ[33] и смогу сама передвигаться. Я слишком много знаю об этом деле, мне хочется завершить начатое – проверки, бумажную работу, доделать все это. Мне так будет лучше. Я не стану прятаться в бункере, обещаю.

– Хотя бы сходи к психологу.

– Непременно.

Сеньон взял ее за руку:

– Черт тебя возьми, Лулу… ты их как будто притягиваешь…

Девушка взглянула на него с усталой улыбкой:

– Вот именно. У меня уже даже есть определенный опыт. Как думаешь, может, все эти безумные маньяки составляют один на всех список женщин, которым удалось от них спастись?

Сеньон позволил себе рассмеяться.

Когда все вышли из палаты, чтобы дать Лудивине возможность одеться, она знаком попросила Марка остаться.

– Ты не мог бы отвезти меня домой?

– Я за этим и приехал.

– Спасибо, что привез мне чистую одежду. Как ты туда вошел?

– Спроси у высокого парня в коридоре…

Лудивина жестом попросила его отвернуться, стянула больничный халат и начала одеваться.

– Он со мной говорил, – сообщила она в спину Марку. – Прежде чем убить меня, этот урод со мной говорил. Мне удалось отвлечь его от мыслей об изнасиловании.

– Что он тебе сказал? – живо поинтересовался Марк, едва сдерживаясь, чтобы не повернуться.

– Он говорил о «большом джихаде», который позволит ему перейти к «малому джихаду». Ты вообще понимаешь, что он имел в виду?

– Большой джихад – это внутренняя борьба, когда человек борется с собственными пороками. Духовная, очищающая борьба, которая в некотором смысле ставит человека на верный путь, готовит его к малому джихаду – тому, про который мы все знаем из СМИ: к священной войне против неверных. Почти все джихадисты должны пройти через этот этап, побороть собственных демонов. Лишь после этого они смогут достойно служить своему делу.

– Теперь мне все ясно. Я напомнила ему, что его извращенные желания противоречат его вере. Поэтому-то он и бросил меня обратно в яму. Ему нужно было время на борьбу с собой…

– Он еще что-то говорил?

– Я… думаю, что он кого-то упоминал.

– Кого именно? – еще сильнее насторожился Марк.

– «Его». Он так и сказал, словно говорил о Боге: этот «он» велел ему вершить догму, но мне показалось, что «он» – все же не Бог.

– Самопожертвование.

– Самоубийство?

– Нет. На языках стран Персидского залива «догма» значит «кнопка». Вроде той, на которую нажимаешь, чтобы взорвать пояс смертника или машину с взрывчаткой. Джихадисты используют это слово, говоря о самопожертвовании, о смертнике, который убивает не только себя, но и как можно больше куффар.

– Да-да, он называл меня похожим словом.

– Кафир? Это единственное число. Означает «неверный». Для них любой кафир заслуживает смерти.

– Мы все правильно поняли, Марк. Он стал исповедовать радикальный ислам.

На этот раз Марк, не сдержавшись, обернулся к Лудивине, стоявшей посреди палаты в джинсах и бюстгальтере.

– Я начал искать все, что связано с этим Антони Бриссоном, – сказал он тихо. – Мы почти уверены в том, что он встречался с Фиссумом. Доказать это пока нельзя, но мы узнали, в какую мечеть он ходил. Судя по нашим схемам, она связана с мечетью, где проповедовал Абдельмалек Фиссум.

– Как именно связана?

– Через одного человека, которого мы считаем радикалом, ваххабита-квиетиста. Обычно квиетисты ведут себя скорее мирно, но мы считаем, что этот выбрал для себя революционный вариант ваххабизма, тот, что призывает использовать оружие. Этого человека видели в нескольких мечетях, в том числе и в мечети Фиссума, и в той, куда ходил Бриссон. Возможно, он их и познакомил. Мы изучаем все звонки Бриссона, смотрим, где именно он бывал, идем последовательно, от более поздних звонков к более ранним. Хотим проверить, не было ли у него собеседников с геолокацией, близкой к Фиссуму.

Лудивина надела мохеровый свитер, который ей привез Марк.

– И как в таком случае выглядит вся картина целиком? – спросила она. – Фиссум в центре, у него знания, харизма, он зачаровывает, вербует, обрабатывает некрепкие души. Он знакомится с серийным убийцей Антони Бриссоном, у которого явно тяжело на душе. Как ты думаешь, Бриссон просто пришел к нему и рассказал о своих демонах? Попросил Бога о помощи? Или Фиссум сам догадался о том, что тот скрывает какие-то жуткие вещи? В любом случае Фиссум сумел разглядеть его истинную сущность. И направил его умения в нужное русло, сделав его радикальным исламистом. Затем Фиссум встретился с Лораном Браком в момент, когда в исламистской вселенной вдруг резко увеличился объем коммуникации. После этого они расстались навсегда, никто не знает, почему. Затем Бриссон убил Брака и Фиссума. Получается, что серийный убийца слетел с катушек и ополчился против своей новой семьи?

Марк мрачно взглянул на нее и покачал головой:

– Нет. Смерть Брака была инсценировкой, призванной отвлечь наше внимание на наркодилеров, чтобы мы не занимались собственно жертвой. Серийный убийца практически никогда не меняет своих методов: он убил Брака так, как умел. Фиссум использовал свои связи, чтобы обеспечить Антони Бриссона наркотиками и таким образом нас запутать. Брак в чем-то играл важную роль, они не хотят, чтобы мы об этом знали.

Лудивина согласно кивнула, вспомнив сделанные ОР выводы. Марк продолжал:

– Фиссум по собственной воле пошел за убийцей, он не сопротивлялся, а Бриссон позволил ему помолиться перед смертью. Он его уважал. Фиссум пожертвовал собой, чтобы не раскрыть какую-то тайну. Уверяю тебя, Фиссум и есть тот самый «он», о котором говорил Бриссон. Это Фиссум велел ему вершить догму. Стать смертником, чтобы не оставить никаких следов. Понимаешь, к чему я веду?

– Они кого-то защищают.

– Да, кого-то, кто, по их мнению, совершит нечто крупномасштабное. Общение между джихадистами не случайно пошло гораздо интенсивнее в момент, когда познакомились Брак и Фиссум. Имам дал Браку какое-то задание, а когда оно было выполнено, велел Бриссону убить его, затем себя, а затем самому совершить самопожертвование. Какую функцию все они выполняли?

– Фиссум – вербовщик, Бриссон – убийца, а Брак… – Лудивина показала жестом, что у нее нет никаких вариантов.

– Посредник! – дополнил Марк. – У Фиссума были свои люди, но он – из-за паранойи, из осторожности или потому, что заметил слежку, – не мог лично общаться с ними, иначе мы бы их засекли. Поэтому он обратился к услугам посредника, и тот их предупредил. Этим посредником был Лоран Брак.

– О боже мой… – выдохнула девушка, вдруг полностью осознав, что все это значит.

– Это боевая группа, Лудивина. Они создали боевую группу, а затем сожгли все мосты, которые могли бы нас к ней вывести. Понимаешь, что это значит?

– Они перешли к финальному этапу своего плана.

Марк с тоской кивнул:

– Скоро они начнут действовать.

44

Абдалла Авад аль-Казим.

Одно его имя уже звучало как стихи.

Если отец научил Джинна думать, а мать научила любить, Абдалла Авад аль-Казим научил его ненавидеть.

Они познакомились в медресе, духовной школе, в Египте, куда Джинн приехал на рабочую встречу. Аль-Казим сразу же заметил ум и потенциал этого необычного чужестранца с сомнительными знакомыми и пригласил его на чай со сладостями в небольшую комнатку в задней части медресе. Аль-Казим был улемом – богословом, получившим образование в престижном мусульманском университете Аль-Ажар, в Каире. Он говорил медленно, длинными, пьяняще-сложными предложениями, словно мало-помалу опутывал каллиграфией звуков, которые, подобно кольцам боа, сжимались, оставляя его собеседника в полной власти его слов. Его борода внушала уважение, его искренний, пронзительный взгляд сквозь небольшие круглые стекла очков – беспрекословное подчинение.

Он заворожил Джинна в первый же миг. И он сам, и его слова. Аль-Казим знал и мир, и Коран: никто лучше старого улема не умел объяснить первый в свете второго. В те времена Джинн уже порядком устал от бесконечных разъездов, от однообразия, с которым ему хотелось покончить. Его тело работало, дух следовал по накатанному пути, но сердце, душа томились без дела. В первую же встречу аль-Казим сумел их пробудить. Он говорил с душой Джинна. С тем, кем он был на самом деле. Не с человеком определенных убеждений, но с тем, что определяло весь его путь, его сущность: с его арабо-мусульманскими корнями.

Аль-Казиму было совершенно ясно: хотя отец Джинна и сделал его шиитом, мать-суннитка имела гораздо большее влияние на его дух. Эта двойственность не должна была сбивать Джинна с толку, напротив, она должна была стать его гордостью, богатством. Джинн уцепился за веру в Бога, чтобы смириться с тем, что его ласковой матери и верной жены больше не было с ним; но после встречи с аль-Казимом смыслом всей его жизни стал Бог. Старик с обезоруживающей легкостью вызывал его на разговор, приводил примеры из Корана и хадисов, точно отвечавшие его внутренним убеждениям.

Шли месяцы. Джинн находил все новые поводы для поездок в Египет: там он шел слушать старика, открывался ему, а тот всегда умел подобрать верный тон для ответа.

Со временем аль-Казим стал ему духовным отцом.

И Джинн, сам того не понимая, вступил на путь обращения. Он отвернулся от отцовской веры, веры холодного, твердого человека, и приблизился к вере матери, жаждая, чтобы его душа и сердце соединились в одно под влиянием улема.

Сам того не заметив, Джинн стал суннитом.

Идеологический разрыв с Партией Аллаха произошел так же постепенно: Джинн сумел не выдать себя. Он продолжал работать на «Хезболлу», но уже без былого рвения. Он отдалился от борьбы, которую вела Партия, подобно тому, как мужчина отдаляется от женщины, с которой уже давно не занимался любовью.

На каждой встрече Абдалла Авад аль-Казим незаметным движением сеял несколько зерен ненависти – всего одно замечание о западном мире, о разложении, о ереси, – и поливал их теплым дождичком религии или истории: так он все крепче укоренял свою теорию, готовил почву для будущей зловещей жатвы.

Любимой мишенью старика оставалась глубинная сущность Джинна, его арабская, мусульманская природа, благороднейшая из благороднейших: его кровное происхождение, квинтэссенция его культуры; он подолгу говорил о былом величии или об умме, мусульманской общине, единой, несмотря на границы между странами, освещающей все вокруг сиянием своей великой культуры. Аль-Казим с удовольствием повторял неизменный вывод: великая тысячелетняя мусульманская империя пришла в упадок в XIX веке, в период масштабной колонизации Востока; подчинение Западу стало возможным благодаря гибели фундаментальных ценностей мусульманского мира. Этот мир был могущественным во времена существования строгой арабо-мусульманской империи, в основе которого стоял чистый, если не сказать жесткий, ислам. Все рухнуло, когда мусульмане отдалились от традиционных ценностей: умма ослабела, и Запад сумел захватить над ней власть.

Аль-Казим вновь и вновь говорил о том, как важны возврат к традиционному исламу, исламизация мусульманской мысли, создание политической и общественной систем, в основу которых лягут исключительно законы шариата. Тогда умма вернется к жизни, объединится под знаменем религии чистых принципов, будет следовать четким правилам, и арабский мир вновь укрепится, сплотится и преумножится, восстанет и вновь будет сам вершить свою судьбу, насаждать свою веру и уничтожать неверных, дабы те не успели окончательно развратить все живое.

Со временем Джинн согласился с каждым словом, с каждой идеей аль-Казима, с каждой его мечтой. Теперь и он мечтал во имя Господа установить прежний четкий порядок, вернуть его своему угнетенному, несчастному, разочарованному народу.

Военная машина обрела идеологию.

За два года поездок в Египет душа Джинна исполнилась верой так, как никогда прежде. Он начал верить, чтобы принять смерть, он научился льстить, чтобы понять жизнь, и от этого смерть стала для него еще более достойной уважения и восторга. Он видел, как его община страдает по вине других народов, как арабский мир перенимает современные западные ценности, коррупцию, пороки Запада, его зависимость от денег, как он теряет свои богатства, а подчас и свою самостоятельность: как мусульман уничтожают на территории бывшей Югославии или в ходе войн на Кавказе, как европейцы и американцы унижают их в Персидском заливе.

По мере того как он все больше убеждался в том, что Бог его любит, рос его гнев. Куколка внутри кокона толстела, готовилась к метаморфозе, спешила расправить крылья ненависти.

Всякий раз, когда Джинну становилось нехорошо, он спешил приехать к учителю, и они без конца говорили о любви Бога, о слабости мусульман, которых пора было пробудить к жизни, о том, как именно это можно было бы сделать, о допустимом влиянии Запада, которое они сравнивали с воздействием телевидения на маленького ребенка: западная цивилизация закрепощает невинные умы, отправляя им гипнотизирующие, насыщенные тайным смыслом послания, сбивая их с истинного пути, отупляя их, чтобы затем легко навязать им свои развращенные нравы, свои товары, повести их по пути потребления, а не по пути, ведущему к Богу.

Два потрясения окончательно сформировали новую личность Джинна.

Американское присутствие на священной земле Мекки и Медины, мало того, присутствие целой армии, строившей свою базу на земле Пророка с позволения Саудовской Аравии. Святотатство. Джинн счел строительство этой базы в непосредственной близости от мусульманских святынь полным отсутствием уважения, явным объявлением войны. Тогда он понял, что его жизненный путь обрел смысл. Его ожесточенность, его участие в боях, в подпольной войне, в работе посредника – все это задумал Бог, причем задумал с конкретной целью. Случайностей не бывает: отныне Джинн должен был вести безжалостную борьбу против неверных, пятнавших святое имя Аллаха, он должен был стать беспощадным солдатом, вершить джихад.

Аль-Казим помог ему совершить большой джихад, разобраться, кто он такой на самом деле, примириться с самим собой, понять, что жизнь – это путь к смерти и раю, и что смерть наступит, когда того пожелает Господь. Иншааллах.

Теперь он был готов к малому джихаду – джихаду плоти, бомб и страха.

Но аль-Казим вновь его удержал. Джинн мог дать их делу куда больше, чем просто жестокое самопожертвование. Каждый моджахед – воин веры – обязан служить Богу всем, чем только может, в соответствии с собственными возможностями. Возможности Джинна были огромны.

Он должен был использовать свои связи, чтобы создать сеть сочувствующих его делу, чтобы вербовать, организовывать. Он был невидим для врага: уникальный шанс. Однажды, когда он почувствует, что час пробил, он раскроет свое лицо и заявит о себе – тогда, когда его уже нельзя будет остановить.

Джинн согласился, продолжил в качестве прикрытия играть в игры «Хезболлы», но при этом внутренне рос, вынашивал собственный план, ткал свою сеть, закладывал основу – или, по-арабски, аль-каиду.

11 сентября 2001 года стало для него примером.

Тогда он удвоил усилия и усердие в создании собственной паутины. Не сотрудничать напрямую с другими джихадистскими организациями и прежде всего не выдавать свое прикрытие. Ждать, наблюдать за их действиями, оценивать их преимущества и брать с них пример, учиться на их ошибках, но не раскрывать себя. Бен Ладен, аз-Завахири, аз-Заркауи, позднее – аль-Багдади: все они внушали ему уважение, но он никогда не приближался к ним, чтобы не рисковать и не попасться на глаза врагу. Ни один истинный хищник не станет показываться добыче.

Шли годы, но вера Джинна не слабела, а лишь крепла. Ее усилила американская оккупация мусульманских земель – Афганистана и Ирака; усилили масштабные попытки американцев подчинить себе правоверных мусульман во всем мире.

Он следил за всеми событиями, изучал каждый промах, искал ошибку. Не такую, которая позволила бы взорвать колонну военных машин с солдатами, нет, другую, более крупную, которая дала бы ему возможность ударить по самому сердцу мира неверных. Джинну не нужна была стычка, он не хотел ранить эго врага – он жаждал крупной победы. Он мечтал всколыхнуть весь мир, мечтал совершить нечто символическое, что останется в памяти людей, что будет иметь серьезные последствия. 11 сентября ввело мир в XXI век, в эру терроризма. Джинн думал о потрясении схожего масштаба – о котором впоследствии станут вспоминать как о поворотном моменте религиозной войны. На подготовку такого потрясения требовалось время. Много времени. Особенно после того, как часть его сети сгинула после возникновения ИГИЛ. Кого-то из его сторонников запугали, арестовали или убили ЦРУ и спецслужбы других государств – но Джинн сохранил крепкую базу, связи во многих странах мира.

Вторым потрясением, ставшим для Джинна сигналом к началу, оказалась смерть Абдаллы Авада аль-Казима. Улем прибыл в Исламское государство, чтобы стать духовным проповедником. При бомбардировке здания, которое французы приняли за склад оружия, погибло шестеро детей, две женщины и аль-Казим.

Аллах разорвал Джинну сердце, указав пальцем на цель. Французы. Божественное послание оказалось как нельзя более ясным. Государство неверных в самом центре Европы, с многочисленным, обуреваемым сомнениями мусульманским населением. Он говорил на их языке. Он сосредоточил на Франции все свое внимание.

За долгие годы у Джинна появились кое-какие накопления – комиссионные, подкупы, оплата его услуг; на жизнь он тратил мало и сумел многое сэкономить. Военная казна, призванная оплатить продуманную им стратегию.

Он принялся изучать каждое действие, каждое движение противника на международной сцене, каждую реакцию, каждое заявление, даже еще не высказанное.

И медленно, но верно обнаружил ошибку. Ту самую, которая должна была позволить ему совершить нечто беспрецедентное.

То, что навсегда изменит образ мыслей людей во всем мире.

Оставалось лишь пробудить подготовленную им базу, найти на месте правильный элемент, входную дверь.

Ключ к его плану.

45

Враг подобен шайтану, дьяволу: он может все узнать.

Он все слышит. Все видит.

Джинн трезво оценивал возможности врага: его этому научили. За телефонами легко могли проследить, даже компьютеры представляли реальную опасность, подключение к интернету легко взламывалось, и все сведения, шедшие через него – сайты, ключевые слова и, конечно, полученные или отправленные сообщения – оказывались в руках служб разведки.

Общение на расстоянии стало большой проблемой для всех, кому хотелось остаться незамеченными. Реальный человек, выбранный в качестве связного, представлял опасность, поскольку устанавливал физическую связь между двумя другими людьми. Если за ним следили, он мог привести врага прямо к своим контактам. Метод был слишком медленным для тех, кто находился на большом расстоянии друг от друга, и слишком сложным в организации: даже для того, чтобы просто договориться о встрече, требовалось приложить много усилий.

Конечно, был еще даркнет, параллельная, никому не подконтрольная сеть, но уже сам по себе факт ее использования – если человека за ним засекали – подтверждал стремление остаться незамеченным и потому мог привлечь еще большее внимание. К тому же для пользования даркнетом требовалось разбираться в компьютерах, а часть людей Джинна этого попросту не умели.

Всем этим способам Джинн предпочитал простой и эффективный метод черновика.

Он подключался к заранее условленной интернет-программе мгновенного обмена сообщениями, отключался от сети, чтобы никто не смог проследить, что он делает, и писал сообщение, которое затем сохранял в черновиках, никому не отправляя. С его компьютера не уходила никакая информация. Его собеседнику достаточно было подключиться к той же системе, зайти в черновики и отключиться от интернета, чтобы никто не смог прочесть черновик одновременно с ним. Сообщение ждало его в папке черновиков – но никогда и никуда не отправлялось по электронной почте. Черновик просто ждал своего часа вдали от потока информации, за которым могли следить. Собеседникам был нужен лишь один на всех аккаунт в системе обмена сообщениями – и ничего больше. Операторы врага, анализировавшие все отправленные и полученные электронные сообщения, ровным счетом ничего не замечали.

Последнее сообщение было предельно ясным: Джинн настаивал на еще одной личной встрече со связным. Он отклонился от правил, которые сам же для себя установил: никогда не встречаться дважды с одним и тем же человеком, чтобы не попасться, если за тем установлена слежка. Но на этот раз Джинн считал, что риск невелик. Операция еще не началась, связного нанял посредник, чтобы увеличить дистанцию между основными игроками.

Момент был слишком важный, и Джинн не был готов удовольствоваться черновиком в «мертвой» системе обмена сообщениями. Он хотел, чтобы каждое его слово отпечаталось в душе его связного. А еще он хотел его оценить. Проверить его решимость.

Джинн припарковался на подземной стоянке торгового центра, на последнем, самом нижнем уровне, там, где ни один телефон уже не ловит сеть. Держаться подальше от технологий. Просто из осторожности. Американцы умеют прослушивать разговоры через телефон подозреваемого, даже когда телефон выключен. Они могут следить за ним дистанционно, при этом подозреваемый ничего не замечает. Джинн полагал, что и французы тоже это умеют. За ним никто не следил, в этом он был уверен, но он все равно действовал по старой привычке. Соблюдал чрезмерную осторожность – которая помогла ему остаться в живых и до сих пор не быть обнаруженным.

Связной показался из-за угла парковки. Он медленно ехал на мопеде, пока Джинн не махнул ему в открытое окно. В тот же момент Джинн подумал, что пора уже сменить машину. Особенно после двух встреч с одним и тем же связным. Он пообещал себе заняться этим сегодня же.

Человек на мопеде остановился возле его машины и заглушил мотор. Поднял визор своего шлема.

Он кивнул Джинну, помня, что тот не терпит каких-либо намеков на их религию, не хочет даже просто поздороваться по-арабски.

– Они готовы? – спросил Джинн.

– Да. Уже вернулись обратно.

– Хорошо. Поезжай в какой-нибудь рабочий квартал Парижа и купи мобильные телефоны. Зайди в магазин, который тебе порекомендуют, такой, где принимают наличные и не ведут тщательный учет продаж, понял? Если все же потребуют удостоверение личности, покажи фальшивое.

– Ясно. Все просто.

– Купи по телефону для каждого, с предоплаченной карточкой, не оставляй никаких следов.

– Старые модели безо всяких гаджетов?

– Нет, купи современные, такие, которые можно перепрошить, чтобы с ними можно было делать все что угодно. Установи на каждый приложение SnoopSnitch.

– Что это?

– Это приложение оценивает безопасность сетей, к которым подключается телефон. Если оно заметит подставную сеть вроде тех, которые службы разведки используют для прослушивания разговоров, значит, телефоном пользоваться нельзя!

– Понятно.

– Ты сообщишь мне их номера через черновик, затем раздашь им телефоны, но разрешишь пользоваться ими только в самый последний момент. Использовать телефоны до того, для личных целей, запрещено, ты понял?

Джинн смотрел на связного с таким напряжением, что тот даже не смог ответить, а лишь кивнул.

– Время пришло? – сглотнув, спросил он.

Джинн словно гипнотизировал его своими огромными зрачками.

– Да.

Человек на мопеде сделал глубокий вдох. Он ждал этого момента с нетерпением, но все же и с некоторым страхом.

– Раздай им телефоны, – продолжал Джинн, – проинструктируй и скажи, чтобы они перебрались на выбранную ими конспиративную квартиру. На этом твое общение с ними закончится, ты не должен за ними следить, не должен знать, куда они переедут.

– Значит, началось… – повторил связной самому себе.

– Не храни никаких следов этих телефонов, не храни их номеров, они тебе не понадобятся. Любая связь между тобой и моими людьми должна исчезнуть.

– Когда все случится?

– Я почти готов, я сам подам им сигнал.

– А я? Как я узнаю? Что мне делать, когда все начнется?

Джинн накрыл рукой в перчатке руку своего собеседника:

– Ты почти закончил свою работу. Но прежде чем мы перейдем к главному, тебе придется еще раз нам помочь.

– Конечно. Что нужно сделать?

– У тебя остался пистолет, который ты мне предлагал?

Связной помедлил, но затем с некоторым стыдом признался:

– Я еще не успел от него избавиться…

– Оставь его у себя и внимательно выслушай все, что я скажу.

Джинн придвинулся ближе и прошептал ему несколько слов. Связного словно бросило в жар. Он задрожал, у него сильно забилось сердце.

Он сделал глубокий вдох и наконец кивнул.

– Обещаю, – сказал он.

Пот градом катился по его лицу.

46

Звон наполненных шампанским бокалов, хрустальный шум праздника.

Промышленники в пошитых на заказ костюмах и шелковых галстуках обменялись поздравлениями и выпили под радостные аплодисменты. Чуть поодаль спокойно беседовали другие посетители. Между столиками то и дело проходили какие-то люди: все в этом оазисе роскошной жизни старались показать себя в лучшем свете. Терраса гостиницы «Барьер ле Фуке», расположенной на авеню Георга V, в здании из стекла и камня, соединившем в себе лучшие черты былого и нового мира, тонула в искусно приглушенном свете ламп: все здесь ласкало чувства, звало к неге. Почти никто из присутствующих не мог устоять перед этим зовом.

Полномасштабное потребление любви. Подготовка, соблазнение, согласие или отказ – и человек тут же исчезал, отправлялся коротать ночь наедине с собой или спешил навстречу столь желанному наслаждению.

Вся эта показная пышность не давала Лудивине расслабиться. Ей было почти неловко среди женщин, разряженных кто словно для светского приема, кто – для вечеринки в низкопробном мужском клубе. Ей казалось, что ее принимаются оценивать, едва она встает с места, что все вокруг разглядывают ее фигуру, решают, насколько она хороша, присваивают ей тот или иной балл. Это было невыносимо.

– Почему мы здесь? – спросила она у Марка.

– Я подумал, что тебе не повредит немного жизни.

– Жизни или пародии на нее?

Марк усмехнулся, бросил на нее пристальный взгляд.

Вторая половина дня не оправдала надежд Лудивины. Она хотела сразу вернуться к работе, но ее задержали сотрудники ГИНЖ, желавшие знать абсолютно все, во всех подробностях. Генеральная инспекция национальной жандармерии должна была получить от нее показания в установленном законом порядке; помимо этого, нужна была внутренняя проверка, по итогам которой принималось решение о том, может ли Лудивина продолжить работу в своем прежнем качестве. Но ГУВБ настаивало на том, чтобы она как можно скорее, в срочном порядке вернулась к расследованию, и потому инспекторы быстро покончили со всеми обычными протоколами безопасности. Она могла приступить к работе на следующий день.

Пока она ждала разрешения, Сеньон сообщил ей о находке, сделанной у Антони Бриссона. В дальнем углу сада при доме его умершей матери.

Труп.

На первый взгляд следователям показалось, что он пролежал в земле не более пятнадцати, а то и десяти дней.

Убийца как следует постарался его обезобразить. Вскрытие подтвердило, что все кости черепа были переломаны. Более того, труп засыпали негашеной известью. В большинстве случаев убийцы используют известь, чтобы не привлекать внимания: она быстро растворяет ткани и хорошо скрывает запах разложения. Иногда с ее помощью жертве «стирают» лицо, чтобы труп нельзя было идентифицировать: похоже, в этом случае убийца стремился именно к этому, поскольку особенно старательно поработал над лицом.

– Есть идеи, кто это мог быть? – спросила Лудивина по телефону.

– Нет, он был без одежды, сама понимаешь, в каком состоянии. Просто жуть. Кожи вообще не осталось, отовсюду торчат куски плоти.

– Мужчина?

– Да, в этом мы уверены.

– В доме не нашли никаких улик? Удостоверение личности, права?

– Обыск еще идет, и скоро мы все узнаем. На подмогу приехали полицейские из ГУВБ. Они следят за всем, что мы делаем, но не отвечают ни на какие вопросы, приятного мало.

– Вечером я увижусь с Марком, спрошу, не нашли ли они чего.

И вот она сидит перед ним в этом чересчур напыщенном – по ее мнению – месте.

– Видишь толстого усача у меня за спиной? Сидит во главе стола, – сказал Марк. – В сером костюме. Это Зинеб Разаф. Не разглядывай на него, он нервный тип. Бизнесмен из Туниса, близок к действующему правительству, ключевая фигура зарождающейся там демократии. Он знает всех, действительно всех, как из числа президентского большинства, так и среди самых политизированных, ожесточенных ваххабитов. Если Разаф вдруг исчезнет, весь официальный диалог между тунисскими политическими партиями просто прекратится. Даже в стране, где началась арабская весна, положение очень шаткое: система так чувствительна, что нужно действовать как можно более осторожно.

– Я поняла, что этот Зинеб важная птица, но зачем мне о нем знать?

– От наших друзей в ГУВНБ[34] мы знаем, что Зинеб Разаф, помимо прочего, поддерживает «ливийское отделение», тайно финансирует незаконную торговлю фальшивыми документами и визами, которую ведет его страна и их политически нестабильный сосед. Он обеспечивает тунисскими паспортами беженцев из Ливии, потому что Европа проверяет тунисцев чуть менее тщательно, чем ливийцев или иракцев. Но прежде всего, он поставляет оружие революционно настроенным исламистским группкам, действующим в районе Бенгази: он выступает в качестве посредника в переговорах с не самыми честными продавцами и оплачивает поставки. По этой причине к нему приковано внимание всех ваххабитов Туниса: они знают, что он втайне поддерживает их дело.

– Почему же вы, зная все это, не арестуете его?

– Вспомни, с чего я начал разговор о нем. Зинеб играет ключевую роль в том, что сейчас творится в Тунисе. Без него демократия пошатнется. Порой лучше знать врагов в лицо, составить о них общее представление, чем свалить какую-то опору, поскольку последствия такого поступка могут оказаться совершенно непредсказуемыми. В любом случае ГУВНБ решила повнимательнее взглянуть на недавние дела Зинеба: возможно, у них есть крот в его организации, но я предпочитаю не знать подробностей. Они хотят узнать, не помогал ли он кому-нибудь за последний год перебраться в Европу. Возможно, какой-то важный деятель мирового терроризма прибегнул к его услугам, чтобы тайком попасть сюда, или обратился за помощью, чтобы перевезти своих людей. Таких зинебов разафов полно. ГУВНБ проверит всех, к кому сможет незаметно подобраться. Я слабо верю в результат, но в таком деле лучше перестраховаться.

– То есть этот урод снабжает пушками террористов, возможно, провозит их на нашу территорию, а мы молчим? Разрешаем ему спокойно выпивать в роскошных отелях?

– Все зависит от точки зрения на этот вопрос. Вот почему я пригласил тебя сюда. Чтобы ты поняла, что оказалась в сложной вселенной. Я уже говорил тебе, что порой нам приходится идти на компромиссы, видеть лес за деревьями. Нужно уметь просто выпить рядом с человеком, про которого знаешь, что он загубил множество жизней, и смириться с тем, что ты ничего с ним не сделаешь – по крайней мере, пока.

– Скажу честно, компромиссы – не мой конек.

– Поэтому тебе нужно привыкать. Если ты хочешь работать со мной, я должен знать, что могу на тебя положиться. Что ты помнишь о нашей цели. Мы должны действовать эффективно, идти до конца, не отвлекаясь на детали.

– Ты говоришь о законности?

Марк снова усмехнулся.

– Нет. Я говорю о том, что тебе придется общаться с людьми, которые тебе не понравятся.

Лудивина поняла, к чему он клонит. Они не станут брать под арест всех, с кем столкнутся. Ей не понравится многое из того, что они будут делать. Но ей нужно помнить о том, что цель оправдывает средства.

Она кивнула:

– Я смогу это пережить, зная, какова наша основная цель.

– Ты знакома с основными понятиями? Я уже говорил тебе, что ваххабизм – это «путь древних». Ваххабиты – это мусульмане-фундаменталисты, выступающие за возврат к традиционному, жесткому исламу. В основном это квиетисты, то есть непримиримые, но все же пацифисты: они не смешивают политику с религией. Но некоторые из них политизируются: с ними все гораздо сложнее, они всегда готовы перейти черту, чтобы оправдать то или иное действие – по крайней мере, на словах. Наконец, есть еще третья группа, самая малочисленная: это джихадисты, те, кто действует в соответствии со своими политическими убеждениями. Они и есть наша цель.

– Я все это поняла.

– Прекрасно. Ключевые слова просты. Не путай «исламский» и «исламистский». Первое – все, что связано с исламской цивилизацией, к примеру искусство ислама, а второе – все, что связано с религиозным радикализмом. Первое прекрасно, второе скорее страшно. Наконец, исламизм означает приход к власти исламских фундаменталистов.

– Понятно.

Слушая краткий курс «Терроризма для чайников» в столь помпезной обстановке, рядом с человеком, финансирующим террористов, Лудивина расслабилась. Она предположила, что Марк именно этого и хотел, что ему нужно было проверить ее решимость, готовность, и постаралась сосредоточиться.

– Кроме всего прочего, мы сотрудничаем с вулканологами.

– Прости, с кем?

– Мы ведем что-то вроде наблюдения за сейсмическими условиями, отмечаем малейшие движения, изменения обстановки: в дальнейшем это помогает нам предотвратить землетрясение. Помнишь, я говорил тебе о прослушке? Я сказал, что у нас есть сеть общего наблюдения. В целом, мы следим за информационной средой: за сомнительными или откровенно пропагандистскими форумами, имеющими иностранные адреса, за соцсетями, за аккаунтами подозреваемых в программах обмена сообщениями. Мы просматриваем их электронную почту, прослушиваем их звонки, но еще наблюдаем за реальными встречами людей, которые, как мы подозреваем, встали на путь радикализации. На самом деле мы забираемся куда глубже. Нас интересуют даже изготовители поддельных документов, даже преступники, совершающие на первый взгляд более традиционные преступления. К примеру, если поддельщики принимаются искать бланки паспортов, мы сразу же настораживаемся: может, им нужно ввезти в страну группу преступников? Потенциальных террористов? Если растет число нападений на инкассаторов, возможно, какая-то террористическая ячейка копит деньги, чтобы устроить теракт. Если мы обнаруживаем торговцев крупнокалиберным оружием, то думаем, а вдруг именно они снабжают все ту же ячейку, чтобы она вскоре нанесла удар? В этом и состоит вся сложность нашей работы: понять, где речь идет просто о преступности, а где – о признаках скорого землетрясения. Поэтому мы сотрудничаем с вулканологами. Мы ищем пики активности на фоне монотонного шума. Сопоставляем их с общим уровнем активности всех участников, замечаем, если на форумах или в профилях в фейсбуке вдруг появляются какие-то странные сообщения, если кому-то начинают приходить закодированные электронные письма, если безо всякого логического объяснения растет количество сообщений или звонков. Короче говоря, если в какой-то момент уровень активности вдруг повышается, мы говорим о «колебаниях» или «шуме». И да, мы считаем, что колебания – очень плохой знак.

– Как раз их вы заметили в период, когда познакомились Фиссум и Брак.

– Именно. Вот только с тех пор шум совершенно стих.

– Затишье перед бурей?

Он жестом подтвердил, что она права:

– Еще один повод для беспокойства. Настоящего.

Марк смочил губы в стакане виски – Hibiki семнадцатилетней выдержки, который он даже не смаковал, а просто прихлебывал: он был слишком увлечен своими мыслями.

– Для нас наиболее опасен межгосударственный терроризм, – продолжил он. – Тот, что исходит из нескольких стран, использует их для своих целей. Если ячейка, действуя по указке из-за рубежа, наносит удар по соседней стране, мы оказываемся в полном дерьме. Нас часто подводят административные проволочки в аналогичных нашей службах соседних государств. К примеру, если из Сирии приходит приказ активизировать группу в Германии, то, даже если в дело вмешаются американцы, информация может прийти слишком поздно: все дело в задержках, в затягивании, в сомнениях, вызванных стратегией конкретного государства, – нельзя раскрыть, что у нас такое-то средство прослушки, нельзя выдать внедренный источник и так далее. Или еще хуже: если поступил приказ ударить по Франции, то, пока американские или немецкие службы предупредят нас и расскажут нам обо всем, что знают, джихадисты, возможно, уже окажутся на нашей территории, заметут все следы или даже совершат задуманное. Часто им хватает всего нескольких часов. В случае с межгосударственным терроризмом работа может занять огромное время: пока мы проведем проверки, пока получим разрешения, пока нам отправят нужные данные…

– Если вы не знаете исполнителей, почему нельзя начать с верхушки пирамиды и попытаться спуститься к ее основанию? Обнаружить заказчиков нелегко, я согласна, но все же возможно!

– Если об атаке не заявлено в открытую, этот клубок невозможно распутать. А ты и сама понимаешь, что об атаке никогда не сообщают заранее. Туманность терроризма не зря носит такое название. Мы имеем дело не с четко структурированной организацией, иначе все было бы слишком просто. Это десятки или даже сотни групп, порой ничем не связанных друг с другом, которые может объединить лишь общая цель: желание поработить или уничтожить нас во имя их веры. Некоторые из них даже враждуют друг с другом – например, из-за политических взглядов. Группы быстро образуются и так же быстро рассыпаются, а их члены переходят в другие организации. Они объединяются, разбегаются, ссорятся и мирятся по каким-то своим причинам. Можно сказать, что это крайне сложно структурированный водоворот. Возьмем, к примеру, «Аль-Каиду» и ИГИЛ – самые крупные и самые известные группировки: у них абсолютно разная структура, задачи, средства, методы, пусть даже сегодня они ставят перед собой более или менее схожую цель – бороться с неверными. Но допустим, что завтра они достигнут своей цели: поверь мне, они тут же начнут бороться друг с другом. Я сейчас говорю лишь о двух самых крупных скоплениях звезд в туманности. Помимо них, в нее входит такое количество спутников, что порой они сталкиваются между собой, и мы оказываемся в настоящем аду. Если те, кого мы ищем, связаны с одним из таких более или менее далеких спутников, дело плохо: чем меньше организация, тем меньше у нее входов, а значит, и информации, которая через них поступает вовне.

– Если исламистская галактика пришла в движение, и ваши вулканологи обнаружили шум, это явно не какой-то крошечный спутник…

– Никаких закономерностей тут нет. Может, пропала пара элементов, а остальные элементы сорганизовались вновь, и все начали общаться между собой. Волна распространилась на большое расстояние – если хочешь, можем назвать ее арабским телефоном, как угодно, – а потом вдруг резко остановилась: либо потому, что говорить на самом деле было совершенно не о чем, либо потому, что всем велели замолчать.

– Но ведь мы знаем, что сейчас у нас под носом действительно что-то происходит.

Марк кивнул:

– Мир исламистов не так-то прост, в нем нет четкого разделения на белое и черное, приходится адаптироваться, проявлять гибкость, порой закрывать глаза на что-то страшное, чтобы через него подобраться к чему-то действительно жуткому.

– Я готова.

Марк высказал еще несколько геополитических соображений, которые счел важными для понимания мусульманского мира, в частности, рассказал о жестоком противостоянии суннитов и шиитов, а затем постепенно перешел к подробному описанию населения стран Персидского залива: он хотел, чтобы Лудивина осознала проблемы и трудности ситуации, от которой европейцы, казалось, были очень далеки. С одной стороны сунниты, с другой – шииты и алавитский режим, стоящий у власти в Сирии и получающий поддержку от иранских аятолл. Шиитское большинство, восставшее в Ираке, где долгое время правило суннитское меньшинство во главе с Саддамом Хусейном, после чего все суннитские общины соседних стран взялись за оружие, желая защитить своих попавших в беду братьев. Огромное влияние, которым во всем регионе пользуется Саудовская Аравия, и явная неоднозначность ее положения: это и священная земля, где расположены Мекка и Медина, и стратегический и экономический союзник американцев, и колыбель ваххабизма, одного из самых жестоких вариантов исламского фундаментализма, в силу чего союз с США многим представляется полным безумием. Господство ИГИЛ в Ираке и Сирии. Преследования курдов – тридцати- или даже сорокамиллионного народа без собственной территории, пытавшегося воспользоваться ситуацией и захватить земли, которые они считают своими, но столкнувшегося с недоверием, а порой и ожесточенным сопротивлением местного населения. В центре всего – космополитичный, нестабильный Ливан и, конечно, Израиль и Палестина. Все это происходит на участке земного шара площадью не больше Европы, меньше чем в трех часах самолетом от Парижа. Пороховая бочка? Нет, скорее целый военный арсенал, готовый взорваться и уничтожить добрую половину планеты. В этой связи Европа просто обязана вмешаться в происходящее, поняла Лудивина. Просто чтобы выжить.

Она скрыла зевок. Никто из окружавших ее в этот миг не смог бы догадаться, что всего сутки назад она лежала в темной яме в ожидании смерти. Даже ей эти события казались далеким прошлым. Она не пыталась отдалить от себя то, что пережила: ей просто так казалось. Череда жутких событий, скрытых в глубинах памяти.

Мурашки на руках подсказали ей, что на самом деле все не так, что воспоминания – по крайней мере, для ее тела – еще слишком свежи. У нее резко потемнело в глазах, от далекого отзвука криков, выстрелов, от ощущения страха все внутри перевернулось. Лудивина решила было, что ее вывернет наизнанку посреди этой шикарной террасы, но все же сумела взять себя в руки, скрыть минутную дурноту.

Она сконцентрировалась на происходящем здесь и сейчас. Марк заканчивал свой рассказ. Она залпом выпила остывший чай, чтобы прогнать из горла кислый привкус.

– Все это очень интересно, и я понимаю, как мне необходима твоя лекция. Спасибо тебе за нее, – сказала она, склонившись к Марку. – И все же, ты уже показывал мне, как исламисты тренируются в парке. Сегодня ты привел меня к тому, кто их финансирует. Но когда же мы отправимся на поле боя, в гущу событий? Теории мне предостаточно.

Марк по-дружески похлопал ее по руке.

– Я не зря рассказал тебе обо всем именно сегодня, – ответил он. – Завтра мы перейдем к делу.

47

Офицеры, проводившие обыск, были специалистами по «разводам»: так они называли умение преступников прятать, скрывать так, чтобы ничего нельзя было найти, при случае охотно «натягивать» силы правопорядка во все дыры и выходить сухими из воды.

Но ГУВБ хорошо знало «Камасутру» своего лучшего врага.

Квартиру имама Фиссума перевернули с ног на голову. Словно постель в страстную ночь любви. И сделали это в несколько приемов.

Полицейские начали мягко, с прелюдии. Смотрели, ласкали, слегка касались, чуть приближались, чувствовали возбуждение, ставили себя на место партнера, постукивали, медленно тянули то тут, то там – стоя, опустившись на колени, а порой даже лежа на полу. Они фотографировали – но лишь поначалу, пока квартира еще выглядела презентабельно: лучше так, чем потом, когда черты уже смажутся, а волосы растреплются.

Затем все ускорилось, возможно, потому, что они ощутили первые уколы разочарования. Они проникали, сдвигали, все сильнее, все резче. Переворачивали, бросали.

Наконец грянул громкий финал: все полетело в разные стороны. Полицейские крушили, ломали, бесчинствовали.

Настоящий развод состоял в том, чтобы не дать партнеру кончить.

Но на этот раз офицеры, проводившие обыск, достигли нирваны. В этом им помог слегка искривленный плинтус. Пара царапин на паркете подтверждала, что его часто сдвигали с места. За плинтусом, в дыре, лежал блокнот в черной обложке.

Строки цифр. Счета. Пара заметок то тут, то там.

Последние две страницы были вырваны.

– Держу пари, здесь-то и было самое главное! – чертыхнулся один из офицеров, проводивших обыск, и передал блокнот товарищу.

Тот поднес последний лист блокнота к глазам, чтобы проверить, нет ли на нем заметного оттиска:

– Гляди-ка, он на всякий случай выдрал сразу два листа. Я думаю, что использовал он только один. Так мы ничего не разберем.

Блокнот тут же исчез в пронумерованном пакете.

Лаборатория. Облицованные белым кафелем стены, яркий свет.

Рука в перчатке положила блокнот на стол, аккуратно отрезала канцелярским ножом последнюю страницу. Лаборант поднял страницу пинцетом и переложил на пластину из пористой меди – рабочую поверхность ЭСДА[35], прибора, размерами и видом очень напоминающего небольшой противень. Лаборант осторожно накрыл страницу прозрачной полиэфирной пластиковой пленкой толщиной всего в несколько микрон и включил вакуумный насос.

В помещении зашумела система вентиляции, звук отразился от кафельных стен.

Страницу и пленку засосало, приклеило к бронзе.

Отработанным движением лаборант принялся водить лампой Corona над листом, передавая и бумаге, и пленке электростатический заряд. Затем он посыпал их мелким серым порошком – поляризованным тонером для принтера, и тот раскатился по всей странице, задержавшись в углублениях, едва видневшихся на бумаге.

На белом фоне проступили прямые и округлые линии.

Лаборант был уверен в себе, он по опыту знал, что этот метод обработки позволяет понять, что было написано тремя-четырьмя страницами выше, лишь за счет того, что листы впечатываются друг в друга, потому, что стержень ручки – порой незаметно для глаза – оставляет след на нескольких слоях бумаги.

Насос отключился, и лаборант поднял пластину, принялся рассматривать результат в ярком свете ламп.

То, что еще минуту назад невозможно было разобрать невооруженным глазом, теперь легко прочел бы любой человек.

Размашистый почерк. Разборчивые буквы.

Имя и сумма.

48

Обервилье. Треугольник улиц, ощетинившихся бойницами магазинных витрин, настоящих пушек от коммерции; за каждым из магазинов – большой склад, занимающий несколько домов. Мир оптовиков, где в основном заправляют китайцы, где проходу мешает бесконечная толчея грузовиков и фургонов, где толпы грузчиков без конца заполняют тачки и тележки, а электропогрузчики Fenwick с торчащими вперед вилками без предупреждения выкатываются из ниоткуда, из никому не видимых пакгаузов.

Марк предупредил: придется пройтись пешком, парковаться прямо там не стоит.

Лудивина увернулась от кипы листов картона, которую тащил какой-то пошатывающийся человек, и юркнула в утреннюю толпу, стараясь прикрывать все еще болевшие ребра. Во многих витринах была выставлена готовая одежда: прямые посредники между Китаем и продавцами во Франции поставляли в основном ее, но вообще здесь можно было найти все на свете. Лудивина заметила несколько лавок, где вели оптовую торговлю париками, косметикой, украшениями, изделиями из кожи. Некоторые улицы оканчивались тупиками, в которых виднелись витрины с непонятными надписями, вывески контор с таинственными названиями, занимавшихся импортом и экспортом: вселенная, не подвластная пониманию простого смертного. Лудивина предполагала, что, даже если она предъявит удостоверение жандарма, эти двери все равно вряд ли распахнутся перед ней.

Марк потянул ее под навес, во двор, который заполонили горы поддонов, исписанных китайскими иероглифами, затем в нишу, забитую объемистыми тряпичными мешками. Они прошли вдоль какого-то склада и зашли в него, хотя Лудивина не заметила ни одной вывески, которая могла бы подсказать ей, что именно они там обнаружат.

Внутри, в просторном, наполненном ароматами помещении, было куда темнее и спокойнее, чем снаружи.

Свет проникал через ряд грязных слуховых окошек, выстроившихся вдоль потолочной балки, высоко, под самой крышей. Косые лучи, падавшие сверху, освещали высокие стеллажи со всевозможными коробками и ящиками, от которых шел сильный запах. В центре помещения было свободнее, сотни мешков стояли рядами, образуя параллельные проходы. Мешки были наполнены финиками, арахисом, фисташками, курагой, чуть дальше – сушеными острыми перцами и специями всех цветов: вот почему на складе пахло, как на восточном базаре. Целый угол занимали груды традиционных марокканских туфель без задника, сумок из верблюжьей кожи – тоже с сильным запахом – и горы ковров.

Войдя, они сразу же наткнулись на молодого североафриканца, которого Марк проигнорировал, поскольку явно прекрасно здесь ориентировался. Он провел не отстававшую от него Лудивину за бисерную занавеску, в еще более темную комнату, где с потолка свисало больше десятка мухоловок, покрытых неподвижными черными гроздьями мух: казалось, что они уже целую вечность покачиваются здесь на сквозняке. Пол покрывали два больших ковра. Убранство комнаты составляли стул и газовая плитка, в углу виднелся небольшой телевизор с переносной антенной.

В небольшом дверном проеме показался полноватый усач лет пятидесяти, очень похожий на молодого человека со склада. При виде Марка он нахмурился и что-то пробормотал сквозь зубы.

– Привет, Фарид, давно не виделись, – начал Марк.

– Что тебе нужно?

– Поздороваться.

– Я тебя знаю, ты приходишь, только если тебе нужно что-то узнать.

Марк указал на Лудивину:

– Ладно тебе, Фарид, будь повежливее в присутствии моей новой напарницы.

Торговец переминался с ноги на ногу. Спустя несколько мгновений он все же решился, что-то буркнул по-арабски и пригласил их сесть.

– Фарид, не мог бы ты объяснить моей коллеге, у которой мало опыта в наших делах, что такое хавала?

Лудивина отметила, что Марк правильно произнес арабское слово: она уже не впервые это замечала и задумалась, действительно ли он знает арабский.

Фарид шумно выдохнул и мрачно взглянул на Марка.

– Не только мы этим занимаемся! – вскипел он. – Узкоглазые тоже так делают, они это называют «чоп»!

– Не мне, Фарид, – ей объясни.

Торговец сглотнул и после долгих раздумий повернулся к Лудивине:

– Хавала значит «я обещаю». Это способ передать деньги от одного человека другому, из одной страны в другую, не совершая денежный перевод.

– Как такое возможно? – удивилась Лудивина.

– Для этого нужны два торговца, которые работают вместе. Например, я здесь и мой напарник в Алжире.

– Или в Багдаде, – иронично заметил Марк, и Фарид бросил на него еще более раздраженный взгляд.

– Представьте, что какой-то человек в Алжире хочет передать своей больной матери во Франции тысячу евро, но не хочет обращаться в банк, потому что банк берет слишком большую комиссию, а матери во Франции придется потом платить налоги с этой тысячи. Он идет к одному из моих поставщиков апельсинов и просит оказать ему услугу за небольшое вознаграждение. Он отдает ему тысячу евро, мой поставщик звонит мне и говорит, что в следующем счете сумма, которую я должен ему уплатить, уменьшится на тысячу евро, но взамен я должен буду отдать эту тысячу евро человеку, который придет ко мне и скажет условленные слова. Для моего поставщика апельсинов это дело – пустяк, тем более что он все равно получает свою тысячу евро, не от меня, так от этого парня в Алжире, да еще и комиссию сверху. Для меня это тоже ничего не меняет: какая мне разница, кому платить – поставщику или кому-то, кто живет здесь. Это и есть хавала. Взаимовыручка.

– Иными словами, – подхватил Марк, – это удобный способ передачи денег, не оставляющий нам никакой возможности отследить эти деньги. Все делается втихую, в стороне от банков и информационных систем. Мы не знаем, куда поступают деньги и в каких количествах. Отдельно отмечу, что такой способ очень выгоден для какой-нибудь террористической сети, которая хотела бы получать финансирование незаметно от наших глаз.

В комнату вошел молодой человек с подносом в руках: он поставил на стол мятный чай и тут же исчез.

– Ты понял, зачем мы пришли? – спросил Марк без тени дружелюбия в голосе.

– Мне нечего тебе сказать, – так же сухо ответил Фарид.

Марк поставил на столик перед собой свой стакан с чаем, к которому не притронулся. Он склонился к торговцу и сказал ему очень тихо, с угрожающим видом:

– Если мне надо будет тебя достать, я натравлю на тебя налоговиков и целую свору бухгалтеров, и они разберут всю твою фирму на кирпичики. Меньше чем через полгода ты, твоя жена и пятеро детей будете хлебать говно в сточной канаве. Ты этого хочешь?

Фарид ненавидел офицера из ГУВБ всеми фибрами своей души, это явно читалось у него на лице. Он облизнул губы, опустил глаза, взял со стола свой стакан, от которого все еще шел пар.

– Что ты хочешь узнать?

– Ты расскажешь мне обо всех своих хавала за последние полгода. Не о небольших суммах, которые ты передавал, чтобы помочь золовке или кузену твоей племянницы, на них мне плевать. Мне нужны все операции с незнакомцами, с теми, о ком ты ничего не знаешь и не захотел знать. Мы давно знакомы, Фарид, у тебя нюх, ты за километр чуешь неприятности. Вот что мне нужно. И уж поверь, ты сумеешь разобраться, о чем я сейчас говорю, и назвать те самые имена, потому что тебе придется выбрать: либо ты выдашь мне несколько человек, и они навсегда исчезнут из твоего поля зрения, либо рассердишь меня тем, что я не получу от тебя ничего дельного.

– Я не сделал ничего дурного…

– Фарид.

Марк задрал подбородок, твердо взглянул на собеседника.

– Клянусь, это не то, что тебе нужно. Просто деньги на наркотики, я сразу понял.

– Дилеры?

– Именно.

– Все равно выдай мне имена, адреса, суммы и имя поставщика, который попросил оказать ему услугу.

– Но…

– Если ты сам и не передавал никаких денег сомнительным людям, то твои приятели из Уя или Мант-ла-Жоли, возможно, передавали. Я хочу, чтобы ты навел справки.

– Но у меня будут неприят…

– Ты уже в дерьме, Фарид. Ты пока еще можешь дышать, потому что оно доходит тебе до шеи, но, если ты продолжишь играть со мной в дурачка, вся твоя семья нырнет следом за тобой, и вы все захлебнетесь.

Фарид отшвырнул свой стакан, и горячий чай разлился по столу.

Марк поднялся.

– Мне нужны имена к концу недели. Иначе я перестану удерживать налоговиков.

Они шли к машине под серым ноябрьским небом. Лудивине было немного стыдно. Еще до того, как разговор с Фаридом окончился, ей пришлось бежать в туалет: ее вырвало всем, что она сумела впихнуть в себя на завтрак. Холодный пот. Паника. Ощущение, что она задыхается, что ее медленно накрывает саван смерти. Лудивина хваталась за стены, чтобы не упасть; она задыхалась. Она все же сумела овладеть своим телом, но тут же сдалась и разревелась, сидя на крышке унитаза, спрятав лицо в ладонях. Все смешалось. Ужас от воспоминаний о голом мужчине, эйфория от того, что ей удалось спастись, нравственные компромиссы, на которые ей пришлось пойти. Ей казалось, что она чуть ли не продала себя, чтобы выжить: ей удалось принять это, но порой на нее все же наваливалось чувство вины. В конце концов смятение все же прошло, Лудивина вытерла покрасневшие глаза и, пряча взгляд, вышла к Марку.

Марка было не так-то легко провести. Он удивленно взглянул на нее и тут же, встав между ней и Фаридом, вывел ее на улицу. Он ничего не сказал, когда они остались вдвоем, – словно не мог себе позволить отвлекаться на подобные проявления слабости или считал, что для Лудивины лучше будет с головой погрузиться в работу.

– Деньги – нервная система любой войны, даже войны, которую ведут террористы, – пояснил он. – Террорист-одиночка может взорвать что угодно за гроши – например, за пять минут получив потребительский кредит. Его собственных средств хватает на его перемещения, и потому нам достаточно сложно за ним следить. Но вот крупная операция требует больших затрат. Покупка фальшивых документов, тяжелого оружия, материалов для изготовления бомб, все, что нужно для выбора места, аренды складов, машин и так далее. Тут нет места импровизации: им нужны деньги, а их можно добыть тысячей разных способов. Их может привезти курьер – но он рискует попасться на таможне с сумкой, набитой наличными. К тому же курьеру нужно куда-то ехать, а это не всегда просто устроить. Другой вариант – организованная преступность, которая часто служит террористам источником самофинансирования, но этот вариант связан с множеством рисков, хотя, конечно обокрасть неверного – не грех, раз его деньги послужат делу ислама. Есть даже соответствующие фатвы, краткие практические решения, основанные на догмах Корана. Но вот если террористы связаны с организацией масштабов ИГИЛ, ворочающей миллиардами, то все гораздо проще: нужно лишь, чтобы их посредник на той стороне – в Ираке, в Сирии, в Турции – связался с местным экспортером, а их там хоть пруд пруди. Дальше дело делает хавала.

– Я и не подозревала, что такое существует. Это так просто…

– Вот именно. Мы пытаемся найти источники, чтобы отслеживать такие операции, – источники вроде Фарида, – но все напрасно. К тому же даже если мы обнаруживаем здесь, у нас, какие-то странные вливания, деньги все равно могут прийти откуда-то с другой стороны. Пакистанцы занимаются этим постоянно, их лондонская община пользуется так называемым хунди, но по сути это одно и то же. Денежные переводы поступают отовсюду каждую неделю, ими невозможно управлять, их невозможно контролировать. После того как деньги окажутся в Англии, их можно вмиг перевезти к нам на поезде «Евростар». Мы считаем себя очень умными, потому что у нас есть компьютеры, есть система оповещения, сообщающая обо всех денежных переводах, есть все наши современные примочки для оценки и слежки, но проблема в том, что эти люди придумали торговлю тысячи лет тому назад, это их культура, и они все равно найдут способ обвести нас вокруг пальца. Они над нами смеются. Но мы в любом случае должны это делать. Фарид – один из наших основных источников.

– Тебе обязательно было так на него орать?

– Людей вроде него можно заставить сотрудничать, только если сильно надавить.

– А ты пытался попросить его по-хорошему? Всего раз, просто ради интереса?

Марк остановился перед машиной, повернулся к Лудивине:

– Пару лет назад два идиота хотели взорвать ясли под тем предлогом, что это были ясли при крупной американской фирме. Их схватили, когда они покупали все необходимые материалы. Знаешь, откуда они взяли деньги на эти самые материалы?

– От Фарида? Да, но он ведь не знает, куда на самом деле идут деньги, которые он передает. Он просто оказывает услугу, он же сам сказал. Это его культура. Он виновен лишь в собственной пассивности.

– Только не считай его идиотом. Он прекрасно понимает, что, если его турецкий поставщик просит передать восемь-десять тысяч евро двум бородатым парням, которые никогда не улыбаются, эти парни вовсе не собираются потратить деньги на новую вставную челюсть для своей бабули.

– Его никогда не судили?

Марк пожал плечами.

– Порой правосудие не забирается так далеко.

– Но ведь ты о нем знал… А, поняла! Ты забыл упомянуть Фарида в своих отчетах и теперь держишь его за яйца.

Марк ослепительно ей улыбнулся:

– Ты догадлива.

Он помедлил. Внимательно вгляделся в глаза Лудивине.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Скажи честно. Этот вопрос тебе задает не сотрудник ГУВБ, а мужчина, который обнимает тебя по вечерам. Как ты себя чувствуешь?

Лудивина сделала глубокий вдох и выдавила неестественную улыбку:

– Время от времени меня накрывает, ты сам видел, но будь уверен, я держу удар.

Лудивина отвечала с напряженным видом, словно аятолла, и Марк вдруг сгреб ее в охапку, прижал к себе, запустил руку в волосы. Ей не сразу удалось расслабиться, но спустя несколько секунд она перестала бороться с собой и, забыв обо всем, уткнулась лбом ему в плечо.

– Мне было страшно, – тихо призналась она.

– Знаю.

– Извини за то, что случилось у Фарида… я не сумела взять себя в руки. Обещаю, это больше не повторится. В любом случае не во время работы.

Он снова обнял ее, но уже через миг она легко отстранилась. Ее настроение было совершенно иным. Она снова излучала уверенность в себе. В глазах блестела решимость.

– Что теперь?

Марк оценивающе взглянул на нее, затем кивнул:

– Теперь мы поговорим с настоящим злодеем.

49

У Марка без конца жужжал телефон. Всякий раз он внимательно выслушивал собеседника и отключался, не говоря ни слова. Так продолжалось с раннего утра.

Накануне вечером он отвез Лудивину домой, но она предпочла провести ночь в одиночестве: она разрывалась между желанием ощутить успокаивающее присутствие другого человека и мыслью о том, что она должна сама разобраться со своими переживаниями, не прячась от них в объятиях мужчины, которого, в конце концов, совсем не знала. Едва ее голова коснулась подушки, как в полумраке спальни возникло худое лицо преступника, его резкие черты. Голый мужчина и его жуткие слова. Всякий раз, когда Лудивина пыталась подумать о чем-то другом, ее сердце принималось неистово колотиться, возвращая ее к жизни, возвращая к смерти, которой ей чудом удалось избежать.

«Худшие мысли всегда приходят в голову ночью, когда от них не уйти», – в ярости подумала Лудивина и выпила целую таблетку лексомила. Самый простой способ разобраться с собственными переживаниями.

Когда наутро Марк заехал за ней на своем седане, она на миг задержала его в объятиях, зарылась носом ему в шею, чтобы ощутить его необузданный запах, и поняла, что скучала по его коже.

– Я не спрашиваю, хорошо ли ты спала, – сказал он.

– Не стоит.

– Надо было вчера настоять и остаться у тебя.

– Я часто спала с первым встречным, просто чтобы не оставаться наедине с собой, – искренне призналась она. – Мне нужно доказать самой себе, что это в прошлом. Особенно после того, что произошло.

– Если хочешь, я каждый вечер буду переодеваться разными людьми.

Она рассмеялась. Искренне, самозабвенно.

– Не торопись, выжди, сколько нужно, но когда тебе захочется, чтобы я был рядом – пусть даже просто охранял твой сон, – дай мне знать.

– Это так мило…

– Это нормально.

– Не торопиться. Мужчины нечасто так говорят.

– Время – язык, которым Бог говорит со вселенной. Бесконечное слово, недоступное человеку. Дыхание творения.

– Честно говоря, я не знаю, кажется ли мне это красивым или совершенно безумным. Ты верующий?

– Мог бы им быть.

– Опоздал на автобус?

– Более или менее. Так говорила о времени моя бывшая жена. Ей почти удалось сделать из меня верующего, но все же я так и не добился главного.

– Не сумел поверить?

– Не сумел погрузиться в веру с головой.

– То есть?

– Отбросить сомнения. Целиком отдаться вере, Ему. Если Он существует… Вот видишь… Как только я говорю о Боге, сразу начинаю сомневаться.

– Твоя жена очень религиозна?

– Это часть ее культуры. Она из франко-марокканской семьи. Мусульманка. Выросла в среде, где важную роль играют традиции и вера.

– Ну и ну.

Неожиданное открытие. Порой Лудивина представляла себе Марка полицейским, слегка ожесточившимся из-за работы, из-за постоянной слежки за исламистами; ей казалось, что он мало-помалу скатился к цинизму, делал поспешные, поверхностные выводы, испытывал почти безоговорочное недоверие ко всем, кто происходил не из Франции, особенно из стран Магриба. Теперь ее предположение разлетелось вдребезги. Это открытие ее обнадежило, убедило в том, что в действительности у него широкие взгляды.

– Как раз поэтому я и стал специалистом по исламскому терроризму: я десять лет варился в мусульманской культуре, я немного знаю арабский, так что ГУВБ пришлось лишь обучить меня азам фундаментализма, но в целом я и без того представлял для них интерес.

– Поэтому вы с ней и расстались? Потому что ты боролся против радикальных приверженцев ее религии?

– Нет, плод уже был с гнильцой. Поначалу ей даже нравилось, что я, как она говорила, «навожу порядок в ее религии». Ловлю тех, кто пятнает ислам. Но на самом деле все было гораздо сложнее. К тому же мы больше не были двумя влюбленными подростками, как в начале наших отношений. Мы были обречены.

– Ты считаешь, что они отдаются вере целиком? Те, кого мы преследуем?

– Вере? Несомненно. Я предполагаю, что для кого-то из них так жить проще: когда ты целиком чему-то подчиняешься, то снимаешь с себя всякую ответственность, ведь все – Его воля. Другие отдаются вере, потому что не могут смириться с тем, какие они: для них это способ самоотрицания. Еще кто-то верит, потому что боится жизни: вера придает смысл смерти, которую они начинают дорого ценить. Еще кто-то верит просто по глупости: они делают все, что им скажут. И так далее…

– То есть террористов, отдающихся вере в Бога из любви, не существует?

– Способных взорвать полтора десятка человек из одной любви к Богу? Нет. Те, кто просто любит Бога, довольствуются аполитичным фундаментализмом, не переходят к действиям. Если тебе попадется джихадист, рассуждающий о любви к Богу, это наверняка обманутый муж, пытающийся убедить себя в том, что еще любит жену, которая принесла ему столько горя, хотя в действительности он уже ненавидит ее сильнее всех на свете. О любви к Богу в действительности говорят лишь слепцы, которых переполняет ненависть. Люди, с которых при жизни сорвали кожу, жаждущие, алчущие смерти.

Как раз в этот момент машина притормозила. Они добрались, догадалась Лудивина. Она так углубилась в свои воспоминания о том, как началось это утро, что не обращала внимания на дорогу и теперь не знала, где они; ясно было одно – это одно из ближайших парижских рабочих предместий. Серая, запруженная машинами улица, забитая крошечными магазинчиками, застроенная разномастными, но одинаково уродливыми домами в два-три этажа.

Марк подтолкнул ее к кебабной с витриной, расписанной яркими желтыми и зелеными красками. Ей и правда уже хотелось есть, но она точно не собиралась обедать в этом пропахшем прогорклым салом заведении. Она уже хотела заявить об этом Марку, но тут он, остановившись на ступеньках у двери в кебабную, предупредил:

– Помнишь, я говорил, что мы встретимся с настоящим злодеем? Оба хозяина этого места – бывшие преступники. Старшего подозревают в том, что он сжег дом и всю семью инкассатора, отказавшегося открыть машину его приятелям, которые хотели ее обчистить. Из-за процессуальных нарушений и недостатка улик его не смогли приговорить к пожизненному заключению. В тюрьме Френ он обрел веру. Вышел год назад. Второй не лучше: сводничество, торговля наркотиками, драки, вооруженные ограбления. Иными словами, если ты не проявишь к ним должное уважение, они порежут тебя на кусочки и скормят своим клиентам.

– Ты с ними знаком?

– Никогда не встречался лично, но мне только что описали их по телефону.

– Они знают, что мы придем?

– Нет.

– Они хотя бы на месте?

– Да, мне это подтвердили, пока мы ехали.

– Ясно, отлично. Так зачем мы здесь?

Марк огляделся, словно пытаясь обнаружить что-то на улице, и с удовлетворенным видом снова повернулся к ней.

– Ты все сама увидишь. Разговаривать буду я, ты можешь вмешаться, если захочешь, но лучше будет, если ты помолчишь, так тебе не в чем будет себя упрекнуть.

– Не в чем себя… Ты меня пугаешь! Почему…

Но Марк уже повернулся к ней спиной и толкнул дверь кебабной.

Трое клиентов обедали жареной картошкой и жарким из баранины за столом возле стойки, у которой стоял коренастый мужчина лет тридцати, с обритой наголо головой и черной густой бородой. Едва Марк и Лудивина вошли, как он тут же уставился на них своими темными глазами, смерил их взглядом с ног до головы, и тут же заиграл желваками на щеках под тонкой кожей. Он явно понял, что перед ним представители сил правопорядка.

Марк подошел прямо к нему:

– Мы хотим увидеть Селима.

– Его нет.

– Он в подсобке, его машина стоит за домом.

– Он пошел пешком в магазин.

– Значит, мы подождем здесь, пока он не вернется, прямо у входа, и выставим свои полицейские удостоверения, чтобы порадовать ваших клиентов.

– Что вам от него нужно?

– Просто поговорить.

Не скрывая ярости, мужчина медленно обошел вокруг стойки и исчез за небольшой дверью. За всем происходящим следил повар, высокий худой человек с отсутствующим взглядом, с длинным ножом в руках.

– Что, если он сбежит? – одними губами спросила Лудивина.

– Он этого не сделает.

Марк явно был уверен в себе.

В помещение вошел гигантского роста бородач, по виду сильно напоминавший своего коллегу, но одетый в белый камис, в вязаной куфи на голове. Он встал перед Марком, не обращая внимания на Лудивину.

– Что вам от меня нужно?

Марк указал ему на самый дальний от стойки стол.

Мужчина не шелохнулся, и Марк вытащил свое удостоверение сотрудника ГУВБ.

– Уделишь нам пять минут? Или сразу перейдем к жестким мерам? – с угрозой в голосе спросил он.

– Я хочу увидеть ее удостоверение, – процедил Селим, не глядя на Лудивину.

– Можете попросить у меня напрямую, – ответила она, показывая свое удостоверение.

– ГУВБ и жандармерия? Вы что, заблудились?

– Раз мы действуем вместе, значит, тебе пора сообразить, что ты по уши в дерьме. Иди.

Марк подтолкнул его к дивану в стороне от стойки, Лудивина села рядом со своим напарником.

Почти двухметровый Селим, даже сидя, все равно смотрел на них свысока. Лудивина обратила внимание на его широкие, квадратные плечи, натренированное, мускулистое тело, огромные мозолистые ладони. Если он разъярится, им придется действовать молниеносно, иначе они не сумеют его удержать.

– Как ты связан с Абдельмалеком Фиссумом? – начал Марк.

– Я его не знаю.

Он смотрел полицейскому прямо в глаза, отвечал без колебаний, едва ли не с подозрением.

– Не ври мне.

– Я не понимаю, о ком вы говорите.

– Об имаме Фиссуме. Я прекрасно знаю, что ты был с ним знаком.

– Я о нем не слышал.

– Тогда почему он записал твое имя в своем драгоценном блокноте, а потом выдрал страницу?

– Не знаю, надо было спросить у него самого, пока он еще был жив, да пребудет над ним мир и благословение Аллаха.

– Ага, то есть ты с ним не знаком, но знаешь, что он мертв?

– Об этом пишут все газеты.

Марк выдохнул и оперся локтями о разделявший их стол:

– Я тебе вот что скажу: Фиссум прятал свой блокнот, но не слишком удачно, мы нашли его при обыске. В блокноте была его личная бухгалтерия, та, которую он вел параллельно с официальной бухгалтерией мечети. Ты знал, что имам забирал часть пожертвований? Не себе лично, этому нет никаких доказательств. Возможно, он использовал их, чтобы финансировать менее… законные действия. Твое имя связано с этими деньгами.

Селим покачал головой:

– Я ничего об этом не знаю.

– Докажи. Пока не поздно. Заметь, мы пришли мирно поговорить с тобой, не стали громить твое заведение, не стали надевать на тебя наручники, не стали тебя вязать при всем честном народе. Мы даем тебе шанс объясниться, обо всем рассказать нам в личной беседе, чтобы не терять времени. Но если тебе больше нравятся жесткие методы, я с удовольствием к ним перейду, а вот эта красотка, которую ты с самого начала беседы пытаешься не замечать, будет рада унизить тебя, вывихнув тебе обе руки и упихнув в полицейскую машину на глазах у твоих ребят.

Селим даже не пытался скрыть отвращение, которое испытывал к своему собеседнику. Он в ярости сжал кулаки.

– Имам вырвал страницу с твоим именем и суммой, которую хотел тебе предложить: пятьсот евро. Значит, он точно не хотел, чтобы мы вышли на тебя. Но он зря старался, потому что мы умеем читать все. Твое имя и сумма денег упомянуты в секретном блокноте Фиссума. Селим, ты в дерьме!

Селим молчал. Марк продолжил:

– Если мне придется взять тебя под стражу, твое имя попадет в дело. Сам знаешь, что тебя ждет в этом случае – учитывая твои прежние подвиги и нынешние убеждения. Если в наши времена имя ваххабита, пусть даже и квиетиста, особенно с таким послужным списком, как у тебя, всплывет в деле о терроризме, – сам понимаешь, к чему это приведет. Судья тебя не выпустит.

– Я уважаю своих братьев, живущих в других странах, но не разделяю их методов.

– Если это и есть все твое оправдание, мне не терпится услышать приговор.

– Я никак не связан с имамом Фиссумом. Он приходил поговорить со мной, но я отказался.

– Когда именно?

– Месяца два назад.

– О чем он тебя просил?

– Кое-кого найти.

– Кого?

– Он не сказал.

– Он попросил тебя кое-кого найти, но не назвал имя? Ты издеваешься?

– Я же сказал, я отказался. Я только знаю, что это был кто-то особенный. Он успел сказать мне, какого роста этот человек, как он выглядит, хотел показать фотографию, но я сказал «нет». Я не хотел в это ввязываться. Мы все здесь знаем, с какими людьми водился имам. Я его уважал, но не хотел нарываться на неприятности.

– У тебя что, репутация? – иронично заметил Марк.

– Ты хочешь все знать? Ладно, – разозлился Селим. – Если бы он пришел по-братски, попросил бы меня оказать ему услугу во имя уммы, я бы не отказал. Но он сразу сунул мне под нос пачку наличных и стал говорить, что мне нужно сделать. Я этим больше не занимаюсь. Меня нельзя купить, тем более за закят из мечети.

– Чем занимался человек, которого он хотел найти?

– Не знаю. Он говорил, что этот человек одинок, живет в уединении, но я его больше не слушал.

– Беглый преступник? – вмешалась Лудивина.

Селим не ответил. Марк указал ему на свою коллегу:

– Что, даже не ответишь даме?

Селим нехотя выдавил, не сводя глаз с Марка:

– Не знаю.

– То есть ты вообще ничего не знаешь? – вскипел Марк.

– Я никак не связан с имамом Фиссумом.

– К кому он обратился после тебя?

– Не имею ни малейшего представления. Я его больше не видел.

– У тебя точно есть представление, ты знаешь всех в этих краях. Дай мне наводку, иначе мне придется тебя задержать и помариновать в клетке, а потом сожрать с потрохами.

– Я ничего не знаю. Но если вам интересны мои догадки, я скажу: наверное, он обратился к кому-то из Аржантея, в районе мечети. Там толпы всякой шпаны, в одной горсти наберется сразу с десяток. Имам там всех знал – братьев, сыновей, кузенов. Скорее всего, он пошел к ним.

– Тогда почему он сначала пришел к тебе?

– Потому что меня знают.

– Ты что, звезда?

– В свое время я мог найти кого угодно.

– И всех сжигал заживо?

Черные зрачки полыхнули ненавистью.

Марк поднялся:

– Исповедь окончена. Если хочешь что-то добавить, пока еще есть время, сделай это прямо сейчас.

Селим заговорил по-арабски, грубым тоном. Марк тут же парировал ему, и Лудивина впервые с начала разговора заметила, как броня великана от удивления разошлась по швам.

Едва они вышли из кебабной, она спросила:

– О чем вы сейчас говорили?

– Понежничали немного. Он начал терять терпение. Наверное, собирался нас выставить, обратившись за помощью к своим приятелям.

– Неплохо было бы, если бы ты заранее сообщил мне о том, что вы нашли во время обыска у Фиссума.

– Прости, Лудивина. У нас постоянно что-то происходит, мы находим десятки разных вещей, в основном неважных, а время летит. Но ты права. Обещаю, за обедом я подробно расскажу тебе обо всем.

Внезапно две машины, ехавшие по улице, с визгом рванули с места по направлению к ним. Лудивина схватилась за кобуру, но Марк накрыл ее руку своей и удержал.

Обе машины резко остановились перед кебабной, из них выскочили пять человек с оранжевыми повязками «Полиция» на рукаве. Они ворвались в заведение.

– Твои коллеги? – догадалась Лудивина.

– Да.

– Ты соврал Селиму?

– Естественно. На этот раз все слишком серьезно, мы не можем закрыть на это глаза. Он отправится в КПЗ. Но мы выиграли время, всего за пять минут вытянув из него то, что он знал. Теперь мои коллеги оформят это официально. Идем.

Они уселись в седан, и Марк принялся нервно постукивать пальцами по рулю.

– Нам нужно больше узнать о человеке, которого искал Фиссум. Если он был готов отдать за него часть своих пожертвований, значит, этот человек нам нужен. Имам точно знал, чего хочет, и уточнил, что этот человек одинок, живет на отшибе. Он скрывался? Или это был предатель, который собирался их сдать? У молодежи радикальных убеждений часто возникает такая проблема: когда они вдруг понимают, что дело зашло слишком далеко, они все равно не знают, как повернуть обратно, с кем связаться; их затягивает в водоворот, и они не могут из него выбраться. Может, этот человек просто сбежал.

– А может, мы его уже нашли.

– В смысле? – удивленно спросил Марк.

– Что, если Фиссум и его банда все же сумели его поймать?

– Кого ты имеешь в виду?

– Я имею в виду неопознанный труп, над которым пришлось поработать Бриссону. В конце концов, именно Бриссон помогал имаму.

– Тогда скрестим пальцы и будем надеяться, что твой инстинкт тебя подвел. Иначе мы лишимся единственного серьезного следа.

Марк включил передачу и выжал газ.

50

Сэндвич и бутылка диетической колы на переднем сиденье машины, с видом на стоянку у супермаркета – таким обедом угостил ее Марк. К счастью, его рассказ о том, что удалось обнаружить в ходе обыска у Фиссума, оказался куда более замысловатым. ГУВБ начала большую чистку. Марк сумел найти верные слова и встревожил свое начальство: теперь все всерьез относились к выявленной угрозе. Масштабные задержания, череда допросов, бесконечные обыски, горы документов, в которых еще предстояло разобраться: управление ждала огромная работа, вполне соответствующая затраченным усилиям.

Итак, имам Фиссум прятал за плинтусом в своей спальне блокнот в черном переплете – его тайные счета, весь закят, пожертвования, которые он получал от верующих. Часть пожертвований он направил на никому не известные цели. Пара заметок то тут, то там, горстка имен, с обладателями которых уже – правда, тщетно – работали полицейские, вырванная последняя страница. И ничего больше, лишь унылая пустота, словно имам, вдруг засомневавшись, решил, что не станет оставлять после себя никаких записей, – хотя и не уничтожил все то, что уже существовало. Марк думал, что он рассердился и потому вырвал страницу, на которой было записано имя Селима и сумма в пятьсот евро с вопросительным знаком – словно имам сомневался насчет суммы, которую собирался предложить Селиму.

У ГУВБ пока не было ничего более конкретного, и Марк пообещал Лудивине, что начиная с этого момента будет сразу же сообщать ей обо всем, что узнает сам.

Она уже не в первый раз замечала в нем эту двойственность. Только что он обаятельно улыбался, но в следующий миг уже с суровым видом угрожал тем, кто не желал ему уступить. Легкость, с которой он совершенно естественно, с полной уверенностью в себе, переходил от одного состояния к другому, обескураживала.

Дверь черного хода, с которой они не спускали глаз, наконец открылась, и Лудивина тут же отложила недоеденный сэндвич. На улицу вышел Ишам, стукач ГУВБ из мечети, в которой проповедовал Фиссум. Он повозился с замком и отстегнул свой велосипед.

– Быстро он поправился, – с иронией в голосе заметил Марк.

– Извини, что?

– Он без костыля. Глупо, костыль был хорошим прикрытием.

Лудивина собралась вылезти из машины, но Марк ее остановил:

– Подожди. Хочу убедиться в том, что никто кроме нас не сел ему на хвост.

– Ты о ком? О террористах?

– Вряд ли, учитывая то, какие меры предосторожности они принимают, чтобы оборвать все связи между собой и внешним миром. Но вдруг они послали сюда посредника, кто знает. Вдруг они раскрыли Ишама.

Увидев, что Ишам едет прочь на велосипеде, и его никто не преследует, Марк наконец завел машину и пристроился за ним.

Ишам почти сразу же заметил их и несколько раз обернулся, чтобы проверить.

– Ты уже понял, что это мы, останавливайся давай, – буркнул Марк и прибавил скорость, желая поравняться с велосипедистом.

Но тот вдруг резко вывернул руль влево и ударил по педалям, словно сумасшедший. Он промчался между двух бетонных блоков и ринулся прочь, к перпендикулярной улице, выходившей к крытой галерее, где заканчивалась дорога и начиналась пешеходная зона.

– Чертов придурок!

Марк резко затормозил, Лудивина выскочила из машины и кинулась вдогонку за Ишамом. Тот едва сумел увернуться и не врезаться в детскую коляску, он прибавил скорость и мчался к противоположному концу галереи. Лудивина на миг засомневалась: она знала, что при работе в подобных кварталах полицейским не рекомендуется преследовать подозреваемого, чтобы он случайно не попал под машину и тем самым не спровоцировал десятидневные беспорядки; но она решила, что велосипед – не мотоцикл и что ставки слишком высоки.

На параллельной улице слышался скрежет шин – это Марк пытался отыскать главную улицу квартала.

Лудивина бросилась к мусорному баку, вспрыгнула на него, чтобы взобраться на плоскую крышу галереи, вскрикнула от боли в ребрах. Она молниеносно промчалась по крышам, спрыгнула с другой стороны и рванула к уходившей вниз дорожке. Если Ишам решил сбежать, то на другом конце пешеходной улицы у него будет лишь два варианта: вернуться на парковку, где его встретит Марк, или поехать сюда.

Она увидела велосипед чуть впереди. Ишам притормозил, чтобы оглянуться, и Лудивина воспользовалась этим, чтобы сократить разделявшее их расстояние.

Едва заметив ее, он вновь ударил по педалям, набрал скорость и покатил к грунтовой дорожке.

Лудивина тщательно следила за каждым своим движением. Она касалась земли одними носками, строго контролировала дыхание, руки двигались в такт ногам – она скользила по улице, словно львица, преследующая добычу. Поначалу было непросто: ее тело все еще не оправилось от нападения, но, чуть согревшись от бега, оно словно расплавилось, и Лудивина свыклась с болью настолько, что смогла не обращать на нее внимания.

Ишам обернулся, с ужасом обнаружил погоню и как бешеный помчался вперед.

Но львица не сдавала позиций.

С каждой секундой она все больше отдалялась от него, и потому рассчитывала свой путь заранее, старалась как можно точнее откорректировать траекторию – чего не мог позволить себе Ишам, изо всех сил крутивший педали, мчавшийся куда глаза глядят, в последний миг объезжавший препятствия, тормозивший перед группой подростков, возвращавшихся из училища, или скользивший по грязной луже.

Лудивина неотступно следовала за ним. Она бежала чуть позади, не спуская с него глаз, глубоко, размеренно дыша.

Параллельной проезжей улицы здесь не было, и она задумалась о том, сумеет ли Марк их найти, но тут Ишам резко повернул и выехал на узкую парковку перед высоким и длинным зданием, по виду складом. Открылась дверь, из нее вышли с десяток человек, Ишама занесло прямо рядом с ними, так что они подпрыгнули от неожиданности. Он свалился с велосипеда, ринулся прямо на людей, растолкал их и вбежал в здание без окон.

Лудивина бросилась следом, сквозь группу людей, и оказалась на плохо освещенной лестнице. В полумраке она заметила наверху лестницы Ишама, тот едва переводил дыхание.

Она слышала, как неистово бьется сердце у нее в груди. Воздух начал обжигать легкие. Резко вздымавшиеся ребра разрывала боль.

«Не бросать начатое. Боль – лишь послание, которое можно игнорировать».

Морщась и обливаясь потом, она ворвалась в огромный, едва освещенный зал. Кинозал. По экрану побежали титры, публика – к счастью, малочисленная – уже начала двигаться к выходу, к ней.

Ишам мчался вниз, перепрыгивая через несколько ступенек.

Ему удалось немного оторваться.

Лудивина снова бросилась вперед, сосредоточившись на своих движениях. Она знала, что все дело в ритме, пусть невозможно быстром, но постоянном, и в равновесии дыхания. Она спортсменка, она выдержит, успокоила она себя.

Охранник с мусорным пакетом в руках показался в самом конце зала и сделал Ишаму знак, что ему туда нельзя, но беглец тут же отпихнул его и бросился за противопожарную дверь.

Лудивина выскочила в центральный коридор здания: бордовое ковровое покрытие на полу, бесконечная череда афиш к фильмам и номеров кинозалов. От усталости ее поле зрения сузилось, периферическое зрение почти отсутствовало, поэтому она принялась быстро вертеть головой. Вправо. Влево.

Дверь рядом с написанной на стене огромной цифрой 6 медленно закрывалась, плавно двигаясь на автоматических шарнирах.

«Там. Он может быть только там».

Она рванулась внутрь и оказалась в еще одном гигантском кинозале, где на экране показывали какой-то фильм.

В полутьме она едва различала сидящие, совершенно неподвижные силуэты – словно манекены.

На лестнице никого. Он не успел бы добежать до другого конца зала, до выходов возле экрана.

Он прячется?

Лудивина хотела крикнуть, потребовать, чтобы в зале включили свет, спросить у зрителей, не заметил ли кто человека, только что вбежавшего и севшего рядом, но тут же передумала, не желая сеять панику.

Она медленно пошла вниз по ступенькам, внимательно вглядываясь в темноту в поисках знакомой фигуры. Где же он?

Ее громкое дыхание раздражало зрителей, сидевших вблизи прохода, даже сильнее, чем то, что она шла мимо. Она слышала, как они недовольно ворчали.

Внезапно ее осенило: она на несколько секунд задержала дыхание и прислушалась.

Ничего.

Она снова сделала то же самое чуть ниже.

Сердце стучало у нее прямо в ушах.

И вдруг, когда она уже собиралась набрать полные легкие воздуха, она услышала отрывистое, приглушенное дыхание чуть поодаль, в ближайшем к ней ряду.

Ишам спрятал нос и рот, натянув повыше ворот толстовки: он пытался вести себя как можно тише.

Она подошла ближе, пытаясь опознать его по одному только звуку.

Отдельно сидящая фигура в ряду чуть ниже, лицом к экрану. Просто зритель?

Лудивина двинулась по ряду над ним.

Он резко вспрыгнул на кресло перед ним и с потрясающей, цирковой ловкостью пошел по рядам, прямо по спинкам кресел, вниз, к запасным выходам по бокам от экрана.

Лудивина взобралась на спинку кресла и пошла за ним, внимательно глядя под ноги, чтобы не оступиться и не упасть.

Он был очень близко, всего в трех рядах впереди.

Уже в двух.

Внезапно он оступился и нырнул между рядами головой вперед.

Лудивина прыгнула и приземлилась прямо на Ишама, лежавшего между рядами. Он попытался ее оттолкнуть.

Большая ошибка.

Она ухватилась за протянутую к ней руку, сжала ее, словно тисками, и одним сухим движением вывернула из сустава, вынудив Ишама покориться, понять, что иначе она сломает ему все кости, от локтя до ключицы.

Спустя три секунды он был в ее полной власти.

В зале слышались крики и ругань.

– Вот и все! – сообщила Лудивина, едва переводя дыхание. – Это новый эксперимент, спектакль прямо в зрительном зале. Надеюсь, вам понравилось.

Ишам у ее ног стонал от боли и ярости.

51

Зимним вечером сад Лудивины словно превращался в театр теней.

Здесь шел зловещий спектакль. В бледном свете луны на ночном ветру танцевали то скрюченные пальцы, то скелетоподобные, бестелесные конечности. Существа без головы. Без души. Узники собственных наваждений.

«Прямо как религиозные экстремисты».

Молодая женщина сидела в темноте, в кожаном кресле, закутавшись в плед до самых плеч. Она подумала, что слишком отдалась на волю метафоры. «Бедный сад…»

Ишам испугался за свою жизнь.

Не когда он пытался сбежать от Лудивины, а за два дня до этого, когда к нему домой заявились трое ваххабитов и сказали, что говорить с полицией нельзя, что никто не должен помогать полицейским. Имам погиб по вине полицейских, сказали они. После того как Марк и Лудивина расспросили Ишама, им стало ясно, что этих троих, в числе прочих, «приглашали» для беседы в штаб-квартиру ГУВБ в Леваллуа. Это были радикалы. Пока не совершившие ничего опасного, но точно не дружественно настроенные по отношению к французскому государству. Марк сомневался в том, что они были хоть как-то связаны с их расследованием: они запугивали точно такими же словами всех правоверных, ходивших в мечеть погибшего имама. Но допросы еще шли.

Ишам сбежал, потому что боялся всего и всех.

Марк легко его разговорил. Он хотел узнать имена всех, кто когда-то встречался с Фиссумом, а потом исчез.

Ишам назвал имена, удержавшиеся в его жалкой памяти, – с десяток завсегдатаев мечети, истово веровавших, но со временем отдалившихся от имама.

День клонился к вечеру. Марк завез Лудивину в казарму, по пути продиктовав список коллегам в Леваллуа. Это был странный день. Неприятное чувство собственной ненужности, того, что она лишь пассивно наблюдала за происходящим, слепо следовала за Марком вплоть до побега Ишама – когда ей наконец удалось взять инициативу в свои руки. Ей понравилась погоня. Адреналин. Никакого страха. Только действие. Каждый миг погони словно отпечатался у нее внутри. Следовало ли ей переживать из-за этого? Нет, ей так не казалось. Ей всегда нравилась оперативная работа…

Марк производил на нее странное впечатление. Эта его двойственность… Ей очень нравилось, что он был с ней предупредителен, что вел себя с ней так, словно они стояли на пороге серьезных отношений, хотя на деле они лишь начали узнавать друг друга. Но порой животное начало просыпалось в нем столь резко, что ей становилось не по себе, почти страшно. Плюшевый медвежонок вмиг обращался в холодную, расчетливую рептилию: было ясно, что на свет вот-вот появится хищный зверь и что, если придется, он выпустит когти и вцепится в шею при первой же возможности. Что это – профессиональная деформация? Метод работы, выбранный им, чтобы всегда добиваться своего? Она не понимала и не знала, что и думать.

Лудивина отчиталась перед полковником Жианом, обойдя молчанием не самые человеколюбивые методы, примененные Марком, затем заглянула в свой кабинет, чтобы наскоро обсудить все с Сеньоном и Гильемом.

Новая игрушка из киндер-сюрприза на этот раз ждала ее на ее рабочем столе. «Имейте в виду, если я поймаю этого шутника раньше, чем он сам явится ко мне с повинной, я ему целый год буду портить жизнь!» – притворно разъярилась она.

Теперь ее это даже забавляло. Она видела, что ее коллеги явно помогают автору этой затянувшейся детской шутки.

Они обменялись последними новостями, договорились назавтра вместе пообедать, и Лудивина отправилась домой, убеждая себя, что все в порядке, что ей нужно побыть одной, что только это и поможет ей забыть о нападении, что не стоит использовать других для того, чтобы сбежать от собственных проблем.

Она чувствовала себя на удивление спокойно. С момента ее освобождения прошло всего два дня, но она уже сумела пережить происшедшее с ней. Ни рыданий, ни приступов паранойи, ни ночных кошмаров. Редкие вспышки воспоминаний о стоящем над ней голом мужчине, пара слезинок, краткие мгновения стресса, но в целом ничего сверхъестественного – ей нужно было жить с этим дальше, нужно было свыкнуться.

«Все в порядке. Да. Именно поэтому ты сейчас одна дома, в темноте, сидишь лицом к террасе, чтобы не терять сад из виду… но все в порядке»

Мысли о расследовании занимали ее целиком, давали ей то, что ей было больше всего нужно: минуты без мыслей о пережитом.

Чей труп обнаружили в саду Антони Бриссона? В начале Лудивина решила, что этот человек мог быть хорошо знаком с убийцей с железной дороги. Убийство по личным мотивам. Начав свою кровавую охоту, Бриссон заодно свел и личные счеты. Но теперь она уже не была в этом уверена. Вскрытие провели днем, пока Лудивина разгуливала по предместьям Парижа вместе с Марком. Отчет прислали Марку на почту, они прочли его вместе, сидя в машине, склонившись над телефоном. Ничего невероятного. Лудивине запомнилось, что на изувеченной плоти лица обнаружили волокна ткани. Убийца уничтожил лицо жертвы, изуродовал его ударами тупого предмета, возможно кувалды, но перед этим накрыл лицо тканью. В процессе в плоть впечатались волокна ткани, которую убийца затем убрал. Он обработал труп негашеной известью и закопал.

«Если убийца стыдится того, что делает, он закрывает лицо жертвы. Так же поступают те, кто знаком с жертвой, кто не осмеливается смотреть, как она умирает. Антони Бриссон не любил убивать. Он делал это потому, что иначе было нельзя, потому что не хотел попасться, потому что хотел себя защитить. Новые друзья, правоверные, сделали его своим личным головорезом: они называли ему имя, но все же ему не нравилось убивать. То же верно и в случае с неопознанным трупом, Х. С ним тоже расправился Бриссон, сомнений быть не может. Он совершил убийство, потому что его попросили, но сделал это против своей воли – и потому накрыл жертве лицо. Он действовал из преданности. Он выполнял приказ силы, во много раз превосходящей его».

Так же было и в случае с посредником, Лораном Браком, и в случае с основным координатором, Фиссумом. С той лишь разницей, что Х был убит так, чтобы никто никогда не сумел его опознать.

«Потому что он мог привести прямо к террористической ячейке?»

Его ДНК расскажет нам о нем – если только он есть в наших базах данных.

«Нет, его там нет. Если они пошли на такие меры предосторожности, то уж точно не совершат столь грубую ошибку».

Есть еще что-то. Точно.

Ее внимание привлекло какое-то движение на улице, перед домом. Тень. Человек.

«Прямо у меня под окнами».

Сердце заколотилось. Где ее табельное оружие?

«Не в кобуре, нет, прямо здесь, рядом со мной».

Она и правда еще не совсем оправилась.

Зазвонил ее телефон. Марк.

– Алло?

– Я перед твоим домом.

– Ага.

Лудивина выдохнула с облегчением, но не испытала никакой радости.

– Один из парней, которых назвал Ишам, не выходит на связь.

– То есть?

– Мы не сумели его задержать, нигде не можем его найти. Понимаешь?

– Эм-м… Кажется, да.

– Это наш террорист номер один, Лудивина. Можно мне войти?

52

Абель Фремон.

Двадцать пять лет. Отец из Пикардии, мать из Алжира. Вырос в предместьях Парижа, в школе ничем не выделялся, судимостей нет, с местной преступностью тоже не связан, самый обычный парень, скромный, почти невидимый. Его засекли в интернете: он задавал вопросы, связанные с религией, на специальных, все более и более узконаправленных, форумах; он не защищал терроризм напрямую, но признавал, что не готов его осуждать. Его круг общения в Париже стоил ему дела под грифом S, но затем его след затерялся: он исчез из интернета и перестал встречаться с друзьями-ваххабитами из XVIII округа. И не случайно: он познакомился с имамом Фиссумом, мечеть которого находилась совсем рядом с его домом, и стал вести себя гораздо скромнее и осторожнее, так что ГУВБ только сейчас вновь вышла на его след. Один из двадцати тысяч человек, на которых в ГУВБ были заведены дела под грифом S и за которыми невозможно было вести постоянную слежку, внезапно всплыл на поверхность.

– Это свежий отчет, я его только что получил, – пояснил Марк, раскрыл лежавшую перед ним тонкую папку и выложил на стол фотографию.

Они пили чай в кухне у Лудивины, сидя на высоких табуретах за барной стойкой. Она наклонилась, чтобы получше рассмотреть грубоватые черты лица парня на фотографии – настолько неприметного с виду, что ему наверняка легко будет затеряться в толпе студентов. Он может незаметно проникнуть куда угодно: жизнь старательно стирала с его лица всякие знаки отличия, пока наконец религия не одарила его яркими красками, о которых он так мечтал.

– У него хорошие родители, – рассказывал Марк. – Настолько хорошие, что от их поведения попахивает полным пофигизмом. В школе Абель не хватал звезд с неба, но все же как-то учился, не проявлял склонности ни к какому виду спорта, но все же ходил в спортивные секции, попробовал себя в разных профессиях, но нигде особенно не прижился. У него была пара приятелей в его районе, но настоящих друзей не было, иными словами, он все делал наполовину и просто ждал, пока жизнь пройдет мимо. Но вдруг он открыл для себя ислам: подслушал какой-то разговор на улице. Речь шла о религии его матери, его бабки и деда, которых он любил, так что он прислушался. Тот разговор его зацепил. Он, человек, не знавший, что делать со своей жизнью, внезапно понял, что ислам расскажет ему обо всем, даст ему ответ практически на все повседневные вопросы. И для него все стало гораздо проще. Лучше того, чем больше он отдавался религии, тем больше его уважали. Он знакомился с такими же людьми, как и он сам, и они не смотрели сквозь него. Как он мог отказаться от такого? Очень скоро он попал в струю и стал практиковать строгий ислам в точном соответствии со священными книгами, а его окружение окончательно превратило его в истого ваххабита.

– Готового в любой момент совершить теракт? – изумилась Лудивина.

Марк покрутил в руках чашку. Взглянул на девушку своими чистыми, честными глазами. Она поняла, что он готовится перейти к сути дела:

– Думаешь, сами террористы считают себя чудовищами? – спросил он. – Они называют себя «террористами», потому что им навязывают это определение, но в душе они ощущают себя истинными героями. Я приведу пример: ты смотрела «Звездные войны»?

– Фильмы? Да, но не все запомнила…

– Помнишь этих во всех смыслах положительных повстанцев, которые борются против Империи, захватившей власть во всей Галактике и стремящейся подчинить себе все живое? Наши террористы представляют себя такими же повстанцами. Империя – это западная цивилизация: она развращает человека и пытается его подчинить, обращаясь для этого к его порокам. Помнишь, как повстанцы взорвали гигантскую Звезду смерти, секретную базу своих противников, размером с целую планету? Террористы часто используют эту аналогию при вербовке, потому что знают, что «Звездные войны» популярны в молодежной среде. Ты еще не раз обнаружишь, что при необходимости они преспокойно используют нашу «нечестивую» культуру… Понятно, что на базе таких размеров, постоянно строящейся и перестраивающейся, жили и работали тысячи гражданских, многие с семьями, но повстанцы все равно не задумываясь взорвали ее. Это ключевой момент саги, настоящий праздник. Потому что цель гораздо важнее, чем все остальное. Потому что есть такое понятие, как «необходимые побочные потери». Террористы рассуждают точно так же. Гибнут грязные неверные, которые заслужили смерть, или невинные жертвы, которых ждет рай, где их будет вечно тешить Аллах.

Марк отхлебнул чаю и продолжил:

– С их точки зрения хорошие именно они, ведь именно их озаряет свет правды. Ну а мы – угнетатели. Они противостоят нашим империалистическим ценностям, которых более не разделяют или вообще никогда не разделяли. Если молодым людям представляют все именно в таком свете, очень многие загораются идеей стать героями, защитить правое дело. Им дают оружие, они оказываются в подполье, происходящее становится все более и более захватывающим. Вербовщики нащупывают их интересы: видеоигры, фильмы, реконструкция боев, образы доблести и отваги, щедро сдобренные духовностью, и в конце концов заполучают их, потому что – вот она, изюминка! – все их действия станут лишь шагом на пути к вечным райским наслаждениям.

– Какое умелое промывание мозгов, – выдохнула Лудивина.

– Лишь в некоторых случаях. Кто-то, наоборот, действует по собственным убеждениям. Все они вне всяких сомнений экстремисты, но не всеми манипулируют.

– И Абель, судя по тому, что ты мне рассказал, из числа вторых.

– По крайней мере, он был таким вначале. Вербовщики знают свое дело, они работают с эмоциями, а не с разумом, и все эти их подопытные кролики реагируют нутром, не мозгами. Они не анализируют, а лишь чувствуют: это и проще, и глубже, и к тому же у завербованных нет возможности пойти на попятный, по меньшей мере вначале. А потом многие уже просто не успевают остановиться. Им рассказывают об ужасах, которые терпят их братья-мусульмане в Сирии или в Ираке, показывают отлично сделанные, бьющие прямо в сердце пропагандистские фильмы, где страдают женщины и дети, которых уничтожают скоты из Коалиции: классические приемы, которые перемежаются чтением Корана, подтверждающего, что те, кто идет по пути, указанному Аллахом, всегда могут поступить правильно.

– Когда я смотрела новости после терактов, меня всякий раз изумляло, что многие террористы – французы. Для некоторых людей быть французом уже ничего не значит: они прежде всего мусульмане, религия одержала верх над национальной принадлежностью. Наша страна не смогла остаться для них на первом месте, не сумела создать истинную идентичность, построенную на общепринятых ценностях: получается, что наша страна, подобно многим другим, утратила самую суть того, что мы прежде называли патриотизмом.

– Все еще хуже, эти экстремисты ненавидят страну, в которой выросли. И хотя радикальные националисты не хотят даже слышать об этом, но, если ты испытываешь столь сильную ненависть к своей родине, в этом есть не только твоя вина: сама страна явно допустила какую-то грубую ошибку. Государство тоже несет ответственность. Да, растерянные молодые люди находят в исламе ответы, но дело еще и в том, что наши правительства слишком часто обращались с нами как с идиотами. Все то вранье, которым нас без конца пичкали американцы, чтобы вторгнуться в Ирак, чтобы скрыть свои провалы, те ужасы, которые они там творили… Их поддержали англичане и вообще все европейцы, Франция вторглась в Ливию, в Мали, то есть на мусульманские территории. Со временем все эти молодые люди оказались пленниками исламистской пропаганды, собственной непристроенности и своей родины, которую они ненавидят. Они борются за ислам, за спасение мусульман, против лжи, за светлое завтра.

Лудивина чувствовала себя подавленной. Безоружной перед стеной проблем такого масштаба. Она предпочла сосредоточиться на том, что могла сделать сама.

– И как же нам теперь быть? – поинтересовалась она.

– Наши службы проверяют все окружение Фиссума, стараются охватить его как можно шире и как можно глубже во времени. Я хочу заняться прежними сторонниками, которые затем отвернулись от имама: теми, кто сумел начать более «западную» жизнь, отказавшись от ваххабизма, и прежде всего теми, что пьет алкоголь, бывает на вечеринках…

– Для меня исламские террористы выглядят совсем иначе.

– Если мы говорим о тех, кто действует в одиночку, то они действительно с головой окунаются в религию. Но террористическая ячейка с точной задачей действует по-другому, особенно если она была создана уже давно. Она бросает все силы на подготовку к удару, которая порой занимает несколько лет, а ее члены, желая остаться незамеченными, практикуют такию. Изначально так называли искусство скрывать собственную веру, чтобы избежать наказания; сегодня это военная стратегия, призванная подорвать силы врага и допускающая, что для достижения конечной цели мусульманину, возможно, придется попрать все законы ислама. Во имя такии террористы могут курить, пить, встречаться с разными женщинами, и так далее, лишь бы их не поймали и лишь бы они в конце концов сумели совершить нечто куда более масштабное. Я уверен, что они прибегли к этой тактике, чтобы уйти от наших радаров или вообще на них не попадать.

– Ты считаешь, что никто из тех, кто сейчас сидит у вас в камерах, не имеет отношения к террористической ячейке?

– Почти уверен. Начиная с какого-то момента все стало слишком четко рассчитанным. Они все где-то там, на свободе. Они ждут сигнала.

– Ты знаешь, какова их цель?

– Не имею ни малейшего представления. До Рождества осталось меньше месяца, это было бы весьма символично, но мне кажется, все случится раньше. Обратный отсчет начался со смерти Лорана Брака, а с тех пор прошло уже три недели. Мне кажется, у нас осталось очень мало времени.

Лудивина накрыла ладонью руку Марка.

Этим вечером дом казался ей необычно холодным. Ей хотелось, чтобы Марк остался. Она могла себе это позволить: отношения с ним не были бегством, уже нет, напротив, они стали для нее прочной опорой, фундаментом, державшим ее на плаву.

– Ты можешь остаться на ночь?

Его лицо, принявшее суровое выражение, пока они обсуждали столь мрачные вопросы, вмиг преобразилось. Морщины разгладились, глаза засияли, губы разжались и сложились в полуулыбку.

Он кивнул и провел рукой по ее щеке.

«Обратный отсчет».

Лудивина гнала от себя эти слова. До конца ночи ей нужно было быть лишь собой, не думать о будущих жертвах.

У завтрашних призраков будет целая вечность на то, чтобы ее преследовать.

53

Фермерский дом стоял среди бескрайних полей. Из окон открывался полный обзор: ни единого препятствия на расстоянии в несколько сотен метров вокруг. Никто не сумел бы приблизиться к зданию даже тайком, не став живой мишенью для любого мало-мальски тренированного и ловкого стрелка.

Джинн легко нашел для себя идеальный дом. Подыскать жилье во французской сельской местности не составляло труда. Он занялся этим сам: он не мог доверить столь тонкую задачу посреднику, никто не должен был знать, где находится его база. Никто. Даже его собственные бойцы, ожидавшие его приказов.

Выбор места был крайне важен.

Джинну нужно было убежище. Но кроме того, он хотел оказаться подальше от города, от посторонних взглядов. В агентстве не стали вдаваться в подробности: они страшно обрадовались, одним махом получив арендную плату за полгода. Джинн умел притворяться, врать, располагать к себе людей: его этому учили, он занимался этим на протяжении долгих лет… Никто не сумел бы разгадать, кто он такой и что планирует. Такия во всем своем блеске. Джинн выдал себя за менеджера рок-группы, музыканты которой решили пожить с полгода в каком-нибудь тихом местечке и сочинить новый альбом.

Поля вокруг фермы играли ключевую роль в его плане: никто не должен был знать о том, что ему доставляли на дом.

Он сделал заказы через интернет, не встретив никаких трудностей. Азотнокислое удобрение с высоким содержанием азота: ничего подозрительного, во Франции каждый год производили и использовали миллионы тонн таких удобрений. Важно было не хранить в одном месте более тысячи двухсот пятидесяти тонн этого продукта – иначе пришлось бы заявить о них в мэрии, но Джинн оформил заказы у нескольких продавцов и неделю обустраивал амбар за главным домом, так что снаружи не было видно, что происходит внутри. Даже если властям когда-нибудь удастся объединить сведения обо всех сделанных им заказах, на это уйдет столько времени, что Джинна на ферме уже никто не застанет.

Мазут тоже привезли вовремя. Джинн попросил заполнить цистерну до краев – «чтобы точно хватило на зиму», сказал он доставщику.

Джинн заказал через интернет поилки для коров и установил их в амбаре, чтобы делать в них смесь.

Эту операцию мог бы произвести любой начинающий химик. Все дело в пропорциях: насытить, но не перелить. Нужно было залить мазутом шарики удобрения и оставить их в нем до образования густой массы.

Ничего сложного.

Взрывная мощность получившегося в результате продукта на двадцать пять процентов превышала мощность ТНТ; продукт был гораздо более стабильным, чем нитроглицерин, и относительно недорогим.

Случайно ли, нет ли, но смесь, изготовленная Джинном, была широко и давно известна. В 1947 году в порту Техас-Сити взорвался французский корабль, погибло пятьсот семьдесят шесть человек, более четырех тысяч получили ранения. Теракт в административном здании в Оклахома-Сити в 1995 году. Случайный взрыв на французском заводе AZF. И так далее…

Самая доступная из всех самодельных бомб. И самая опасная из них.

Взорвавшись, она раздерет в клочья тела и разбросает их ошметки на сотни метров. Тела мужчин, женщин, детей, без разбора, без колебаний. Огонь не знает жалости. Вот почему он так завораживал Джинна. Добрый гений или демон.

Он сам тоже не знал жалости. Не знал сострадания. Не колебался. Он сам был смертоносным огнем.

Все куффар, все неверные.

Они разрушают мир, извращают ценности, не питают ни малейшего почтения к творению, к человечеству. Миром правит культура неуважения, порнографии, обмана, излишеств, транжирства… Раньше миром правили мусульмане, любил повторять Аль-Казим, когда еще был жив. Они дали миру великое множество открытий, сделанных благодаря Аллаху. Но они отдалились от исконных принципов, от шариата, умма ослабела, ее раздробленность позволила Западу подчинить ее, захватить, поставить доллары на место Бога. Всего за столетие западный мир сумел заразить своим разложением весь земной шар. Вселенная вот-вот погрузится в хаос.

Каждое слово, произнесенное Аль-Казимом, навеки врезалось в память Джинна. Он знал, для чего и почему он все это делает.

Чтобы восстановить мусульманский закон. Чтобы вернуть своему народу былое величие.

Но прежде всего потому, что ему так велит Бог.

Этому научил его Аль-Казим: так было написано в книгах, такова была священная цель всякого правоверного мусульманина!

Как мусульманин, Джинн обязан насаждать исламский закон: это его долг, так начертано свыше. Ислам предполагает единственный вариант поведения – или-или. Фундаментализм не один из вариантов, а единственный вариант. Верить или не верить в Бога. Если в человеке живет вера, значит, он обязан слушать Его слова – все Его слова, не выбирая лишь те, что ему удобны. Слова Бога не выбирают. Умеренных мусульман не существует: они не правы, они заслуживают такое же наказание, что и другие неверные. Смерть.

Вот в чем Джинн каждый день черпал все новые и новые силы. Он знал, что его направляет Господь. Отныне все в его жизни имело смысл: даже худшие страдания были посланы, чтобы сделать его тем, кем он теперь стал.

Моджахедом.

Вынашивавшим свой план так давно, что он стал безупречным.

Джинн снял защитную маску, закрывавшую его лицо от токсичных паров. Оставалось изготовить детонаторы из примитивных мобильных телефонов: создать с помощью вибрирующих устройств роковой электрический ток. Ничего сложного. Главное – сосредоточиться.

Он оглядел амбар и поилки, заполненные смертоносной смесью. Вздрогнул от удовольствия, расплылся в улыбке.

Чтобы взорвать жилой дом, достаточно пяти-десяти килограммов. Он изготовил больше двух тонн.

54

Амфитеатр быстро опустел: студенты ринулись по проходам вниз, к кафедре, словно к сливному отверстию раковины, поглотившему все полученные за утро знания.

Профессор Хасан собрал свои вещи, лежавшие на столе, в луче видеопроектора, и выключил компьютер.

Марк и Лудивина представились и попросили уделить им несколько минут. Марк только что получил от ГУВБ новое уведомление в ответ на свои запросы. Ему выдали три имени: люди, когда-то близко общавшиеся с Фиссумом, известные своими радикальными или крайне строгими взглядами на ислам, но со временем отдалившиеся от имама. Первый сидел в тюрьме и должен был выйти лишь через несколько месяцев. Второй явно отошел от радикального исламизма, встретив любовь: он строил жизнь заново, в гармонии с исламом и со своей родиной. Он постоянно жил на острове Реюньон, и ГУВБ решила установить за ним усиленное наблюдение в случае, если он в ближайшее время прилетит во Францию. Третьим в списке оказался занятный молодой человек тридцати лет, прилежно учившийся в университете, но погрузившийся в ваххабизм, поскольку именно эта идеология пришлась на период его юности – точно так же в семидесятые годы двадцатого века все студенты бредили крайне левыми революционными идеями. Следователям, которые допрашивали его полтора года назад, он сообщил, что смог отойти от ваххабизма, поскольку тот не соответствовал его общим представлениям о культуре. Он возобновил учебу в университете Сержи-Понтуаз, по магистерской программе европейских и международных отношений, использовав для этого небольшое наследство, доставшееся ему после смерти родителей.

ГУВБ направила к его дому машину для тайной слежки, а Марк начал опрашивать его окружение. Он очень быстро пришел к выводу о том, что подозреваемый мало с кем общался, даже в самом университете: время от времени он говорил то с одним, то с другим студентом, но настоящих друзей не завел. Единственным человеком, который, казалось, знал его чуть лучше, был его преподаватель арабского языка, господин Хасан.

– Имя Муса Бакрани вам о чем-нибудь говорит? – спросил Марк.

Преподаватель обеспокоенно кивнул:

– Конечно. Очень хороший студент. У него неприятности?

– Как вам кажется, можно сказать, что он придерживается радикальных убеждений?

– Он? – изумился Хасан и едва не рассмеялся – настолько невероятным показалось ему это предположение. – Нет. Да, он спорщик, да, у него есть четкие убеждения, но он не радикал. Он вступает в беседу всякий раз, когда заходит речь о заезженных стереотипах или когда мы обсуждаем те или иные понятия фундаментализма. Я веду курс по культуре стран Персидского залива, он на него тоже ходит. Он человек страстный, но сдержанный, я в этом даже не сомневаюсь.

– Он говорит о религии на занятиях? – спросила Лудивина.

– Да, конечно. Эта тема его явно интересует, но он ею точно не одержим.

– То есть, по вашему мнению, господин Бакрани вряд ли мог оказаться по другую сторону идеологического барьера?

– Поймите…

Внезапно в глазах профессора промелькнула какая-то тревожная мысль, и он словно утратил толику уверенности в себе.

– О чем вы думаете? – тут же среагировала Лудивина.

– Эм-м… нет-нет, ни о чем, кое-что вспомнилось…

– Связанное с Бакрани? – не сдавался Марк.

– Да. Несколько месяцев назад мы обсуждали на занятиях теракты и роль, которую в них играет ислам.

– И? Он участвовал в разговоре?

– Я думаю, то был единственный раз, когда он вел себя довольно… как сказать? Закрыто. Да, именно так.

– Можете рассказать о той беседе подробнее? – попросила Лудивина.

– Я уже плохо помню, это был долгий разговор о последних терактах. Я говорил, что ислам не может снять с себя всякую ответственность и не провести собственное расследование, попросту заявив, что эти теракты не были делом рук мусульман, потому что мусульмане так себя не ведут.

Марк оперся рукой на стол и внимательно слушал.

– Бакрани не был с вами согласен? – спросил он.

– Вначале он ничего не сказал. Я продолжил объяснять. Террористы заявляют о том, что верят в Аллаха, любят его, подчиняются ему, а затем убивают. Фактически они используют свою веру для оправдания убийства. Не следует забывать про ИГИЛ и ему подобные структуры – «Аль-Каиду», «”Аль-Каиду” в странах исламского Магриба», и так далее, – чьи действия целиком основаны на Коране: их представители оправдывают свои бесчинства вырванными из контекста сурами Корана… Я считаю, что мусульманская община не может не видеть в этом проблему собственно ислама: по моему мнению, мусульманский мир должен осознать свою причастность, принять ее и ответить за происшедшее перед обществом. Если я ничего не путаю, Муса тогда молчал на протяжении всей дискуссии. Обычно он пылко участвует в беседах, но в тот раз промолчал. Это показалось мне странным.

– Вы думаете, дело было именно в теме? В ответственности мусульман за теракты и за рост исламистских настроений?

– Я в этом уверен. Но почему вы задаете мне все эти вопросы? Надеюсь, с ним ничего не случилось?

– У него хорошие оценки? – осведомилась Лудивина.

– Да, прекрасные. Я очень беспокоюсь. У него неприятности?

Лудивина поморщилась и шагнула к профессору:

– Сколько вы его уже не видели?

– Неделю.

Марк выпрямился:

– Он часто пропускает занятия?

– За последний год он еще ничего не пропускал.

Марк и Лудивина переглянулись: они думали об одном и том же.

В глубине души оба были уверены, что узнали имя террориста номер два.

Студенты бродили по коридорам университета, не сводя глаз со своих телефонов, словно те были частью их самих. Но ведь так и есть на самом деле, вдруг осознала Лудивина. Это коммуникационный аппендикс. Все, что нельзя сказать в лицо, можно легко и быстро сообщить через социальные сети. Лайки, комментарии, репосты, фотографии – все эти многочисленные повседневные ритуалы составляли язык параллельной реальности. Лудивина задумалась о том, сколько студентов на самом деле предпочитает свою интернет-жизнь реальности, плоти, настоящим чувствам.

– Не будем пороть горячку. Давай для начала проверим, вдруг у него бабушка заболела, и он сейчас у нее, где-нибудь в глуши, – перебил ее размышления Марк.

– Согласись, что такое совпадение по времени вряд ли случайно.

– Соглашусь. Мы разузнаем о нем все, что сможем. Мне он кажется очень и очень подозрительным.

– Давай подведем итоги. Фиссум вербует людей, промывает им мозги, а когда понимает, что их уже не сбить с верного пути, отдаляет их от себя. Таков был первоначальный план, и он уже какое-то время придерживался его, когда вы на него вышли. Потом, пять месяцев назад, все ускорилось: Фиссум познакомился с Лораном Браком, и тот стал посредником. Брак – человек, за которым вы не следили, потому что ни в чем его не подозревали. В то же время Фиссум встретил Антони Бриссона, у которого было совсем плохо с головой, и решил сделать его своим карманным головорезом. Возможно, Бриссона привели к имаму, когда тот сорвался, метался между духовностью и желанием смерти. Имам указал ему путь, подыскал для него роль. Бриссон стал его чистильщиком. Два месяца назад Фиссум хотел отыскать кого-то и попытался нанять для этого хорошего сыщика. Удалось ли ему отыскать того человека? Возможно, да: возможно, именно его труп нашли в саду у Бриссона. Затем мы выходим на финишную прямую: пора сжигать мосты. Фиссум велел убить Брака – тот выполнил свою задачу, какой бы она ни была, – а затем принес себя в жертву идее, пошел на смерть, чтобы ничего не выдать нам в случае, если бы мы до него добрались.

– Да. Возможно, мы обнаружили двух членов ячейки. Абель Фремон и Муса Бакрани, два человека, которых Фиссум превратил в радикальных исламистов, которые затем притворились, что придерживаются более спокойных взглядов, а теперь сгинули черт знает куда.

– У тебя есть другие источники? Есть на кого еще надавить?

– Мы с тобой всех опросили, – ответил Марк и лишь затем отреагировал на тон Лудивины. – Думаешь, я себе слишком многое позволяю?

– Я все понимаю про обстоятельства и ставки. Но… Ты им всем угрожал – и Селиму в кебабной, и Ишаму, твоему главному источнику, и даже торговцу из Обервилье. Ты не думаешь, что тем самым подливаешь масла в огонь, что лишь подтверждаешь стереотипы, которыми они оперируют, вербуя себе новую паству?

– Мы работаем в спешке, чем-то приходится жертвовать. Поверь, если бы у меня был иной, но столь же эффективный метод работы, я бы использовал его. Но у нас нет возможности спокойно все обсудить с ними за чашкой чая.

– Но ведь ты мог бы поговорить с ними по-арабски, возможно, это хоть немного расположило бы их к тебе…

– Зачем? Чтобы они поняли, что я не расист? Чтобы решили, что я одержим мусульманами? Это моя работа, Лудивина. Я преследую исламских фундаменталистов. Не фашистов в гитлеровской Германии. Не партизан из Красных бригад. Не марионеток из Еврейской бригады или других экстремистских движений. Нет! Моя задача состоит исключительно в том, чтобы ловить исламистов, желающих убивать во имя Аллаха. Я не виноват в том, что мусульмане сами перевирают суры Корана и оправдывают ими свои бесчинства. Если через двадцать лет террористы, которыми кишит наша страна, станут убивать во имя Будды, я буду бороться с революционерами-буддистами, и плевать, если они решат, будто я расист или подумают, что я мог бы обращаться с ними повежливее. Вопрос не в этом, и да, я действительно не всегда с ними нежен, но для меня важен результат. Я не стану начинать каждый разговор с оправданий и заявлений о том, что я десять лет прожил с мусульманкой, принял мусульманскую культуру, до сих пор люблю ее и восхищаюсь ею! Это было бы нелепо…

Лудивина не настаивала. Она понимала, какой выбор стоит перед Марком, хотя и не во всем была с ним согласна. Ни один связанный с религией вопрос нельзя решить в два счета. К вопросу об исламе во Франции трудно найти правильный подход – учитывая и значительное мусульманское население в стране, и ее колониальную историю, и интеграцию, с которой сама Франция справилась из рук вон плохо, и пропасть, отделившую последнее поколение французских мусульман от их родных стран, лишившую их всяких ориентиров, всякой веры в себя. Кто они – французы, поскольку родились и выросли именно здесь? Или представители стран, из которых приехали их родители, – несмотря на то, что сами они всю жизнь прожили во Франции? Какую родину им следует выбирать – ту, где их не воспринимают как обычных людей, или ту, о которой они знают лишь по традициям и культуре? Сколько молодых людей сегодня задают себе эти вопросы? Подобная оторванность от корней способствует тому, что человек определяет свою идентичность именно по религиозной принадлежности. Он не чувствует себя полноправным гражданином той или иной страны – зато везде, где бы он ни оказался, его считают мусульманином. Прежде всего мусульманином. Это острая, сложная тема, в связи с которой у всякого не-мусульманина прежде всего возникает желание извиниться, много раз повторить, что ему интересна эта культура, что он исполнен к ней уважения, и лишь затем перейти к сути вопроса, осмелиться на критику. Не-мусульманину приходится постоянно осторожничать, иначе его сочтут нетолерантным, расистом. В ходе расследования, особенно если нужно действовать быстро, подобная ситуация всегда представляет собой большую проблему.

Исламские террористы лезут в эту брешь, расширяют ее с каждым терактом, роют яму, в которую в конце концов должен рухнуть весь мир. Это хорошо продуманный план: после каждого теракта все больше и больше чуть менее тонко чувствующих умов тычет в ислам пальцами, объединяется в группы, противопоставляющие друг другу две части общества. В результате мусульмане чувствуют себя все более и более изолированными, порицаемыми, все менее и менее свободными в рамках собственной веры. Подчас это приводит к исходу – или к священной войне. Вот он, план исламистов. В глубине души они знают, что никогда не выиграют войну в Ираке или в Сирии, что территории, подвластные ИГИЛ, рано или поздно придется оставить: но если все мировые государства начнут рвать друг друга на части, то умма вновь сплотится, обретет мудрое руководство, вооружится и установит халифат более или менее во всем мире.

Каждый несет ответственность. И мусульмане, которым нужно порвать с экстремизмом, исходящим от их религии, и все остальные жители Земли, которым нужно научиться уважать ислам, при условии, что тот, в свою очередь, станет уважительно относиться ко всем прочим религиям мира.

«Прекрасная утопия, чудная мечта о гармоничной жизни…» – с горькой иронией подумала Лудивина.

Она вдруг заметила, что Марк говорит по телефону. Он резко оборвал разговор и схватил ее за руку. Сжал ее. Слишком сильно.

Его зрачки блестели в свете неоновых ламп.

– Мы нашли главного, – очень тихо сказал он.

55

Конференц-зал здания ГУВБ в Леваллуа был как две капли воды похож на любой другой конференц-зал любого учреждения по соседству: длинный стол, экраны на стенах, холодный свет, полное отсутствие украшений.

Лудивина села рядом с Марком, напротив двух мужчин в брюках и рубашках, выглядевших так, словно они не спали уже дня три.

– Мы действовали следующим образом, – сразу же начал объяснять первый мужчина. – Нанесли на карту все точки, в которых засекали телефон Антони Бриссона. Его геолокация в хронологической последовательности.

Второй мужчина включил свой компьютер, и на экранах в зале появилась картинка. Программа демонстрировала карту Парижа и окрестностей во все более детальном масштабе, пока на экране наконец не остался только запад парижского региона. На экране стали появляться красные точки со стрелочками, указывающими перемещения, в углу мигали даты, часы и минуты.

– Вы видите, что большую часть времени он проводит в одном и том же довольно ограниченном районе, – продолжил первый агент, – у себя дома или у клиентов, которых ему удалось найти. Нас же интересовали отклонения от курса: случаи, когда он выезжал, обычно ненадолго, куда-либо за пределы своей зоны комфорта. Мы обнаружили несколько таких отклонений. Мы провели расследование и отбраковали большинство. Но одно отклонение показалось нам важным.

В этот момент черточки на экране соединили дом Бриссона с какой-то точкой в Париже. Красная точка пульсировала на месте примерно час, если судить по тайм-коду, после чего стрелочки повели Бриссона обратно домой.

– Он ездил на вокзал Сен-Лазар. Ну и что такого, скажете вы. Но, внимательно изучив распечатку его звонков, мы обнаружили, что в полдень того же дня, за шесть часов до поездки, он ответил на звонок с телефонного номера, привязанного к предоплаченной карточке, по которой был сделан, собственно, только этот самый звонок. Звонили откуда-то из района канала Сен-Мартен, в Париже.

При этих словах четверо следователей обменялись многозначительными взглядами. Таких совпадений не бывает. На подобные предосторожности мог пойти только явный параноик… или террорист.

– Мы с Луи раздобыли все записи с камер наблюдения на вокзале Сен-Лазар за тот день, когда там побывал Антони Бриссон. Железнодорожники хранят видеозаписи в течение двух недель: нам повезло, что мы так быстро ими заинтересовались, еще пара дней, и мы бы остались ни с чем. Мы просмотрели записи и нашли его.

– Он с кем-то встречался? – спросил Марк.

Компьютерщик кивнул, едва не лопаясь от гордости.

– Вот он, сходит со своего поезда.

На экранах появилось цветное изображение в хорошем разрешении. Плотная толпа заполнила платформы и недавно отремонтированный вестибюль вокзала Сен-Лазар. Картинка застыла, курсор мышки указал на худощавую фигуру.

Лудивина тут же узнала его. У нее бешено заколотилось сердце. Она сжала кулаки.

Включилась новая запись, сделанная в другой части вокзала, ближе к трехэтажному торговому центру по другую сторону от гигантского центрального вестибюля. На экране вновь появился Антони Бриссон: его выдал курсор мышки. Он шел в толпе, вертя головой по сторонам, словно кого-то искал, пока какой-то человек не подошел к нему и не повел к эскалатору, а от него прямо к витринам одного из магазинов торгового центра. На экране сменились изображения с трех камер, снятые под разным углом: одна из записей была сделана издалека, так что на ней вообще ничего нельзя было разобрать. Ни на одной из записей не было видно, как выглядит собеседник Бриссона: воротник пальто у него был поднят, кепка надвинута на голову, чтобы скрыть верхнюю часть лица.

– Не ищите, ничего лучше все равно не найдете. Рост примерно метр восемьдесят, вес около семидесяти килограммов. Европеец, магребинец или, возможно, азиат. Они простояли там меньше двенадцати минут и разошлись. Бриссон поехал домой на поезде, второй мужчина вышел на улицу, где мы потеряли его след. Но это он, руководитель ячейки.

– Почему вы решили, что это руководитель? – громко спросила Лудивина.

– Антони Бриссон приехал только для встречи с ним и сразу после этого убил Абдельмалека Фиссума. Последний не сопротивлялся – возможно, потому, что Бриссон передал ему инструкции с самого верха. Бриссон выполнял приказ, иначе он никогда в жизни не покусился бы на жизнь имама-ваххабита. Кроме того, ваше похищение – затея рискованная, даже отчаянная. Похоже на задание: последнее, самоубийственное нападение. Кто обладал подобным влиянием на незаурядную личность вроде серийного убийцы Антони Бриссона? Тот, кто стоит на самом верху ячейки. Тот, кто руководит, командует, кто провозгласил себя вестником, несущим своим моджахедам слово Господа. Тот, кто может потребовать, чтобы вы пожертвовали собой, и кому вы беспрекословно подчинитесь.

Лудивина кивнула. Эти рассуждения показались ей вполне разумными.

– К тому же этот человек – мастер своего дела. Он ни на миг не забывает о камерах наблюдения, он явно заранее запомнил их расположение. Ни одного лишнего движения: он ничего не касается, не оставляет следов; мы попытались проследить за ним до прибытия на вокзал или после того, как он вышел оттуда, но ничего не нашли. Он идет через мертвые зоны, выбирает пути, на которых вообще нет камер, а в сумке у него на плече – я в этом уверен – лежит запасной комплект одежды, чтобы его не сумели опознать. Профессионалов подобного уровня почти не встретишь, даже у нас. Он прошел качественное обучение. Бывший сотрудник иракской разведки, вроде тех, кем кишит ИГИЛ? Возможно. В любом случае он иностранец или, по крайней мере, очень давно уехал отсюда в тренировочный лагерь. Это лидер. Это НТ.

– НТ? – переспросила Лудивина.

– Нулевой террорист. В случае эпидемии медики выявляют нулевого пациента, с которого все началось. НТ – источник нашей проблемы. Устранив НТ, мы устраним корень зла. После этого нам проще будет найти тех, кого он заразил, – членов его ячейки.

Марк кивнул:

– Это он. Этот безумец. Качество вроде сносное, может, используем алгоритм симуляции разрешения, чтобы сделать снимок?

– У нас нет ни единого годного угла съемки, чтобы увеличить снимок. Он все время прячется! И все время держит в тени лицо – ту часть, которую можно было бы рассмотреть между воротником пальто и кепкой. Ничего не выйдет.

– И нам не поможет ни одна программа распознавания лиц?

– Нет. Извините.

– Все равно вы немало сделали. Молодцы, ребята!

– Мы примерно представляем себе, как он выглядит со спины, – подытожила Лудивина, – и знаем, что он прошел обучение в лучших тренировочных лагерях. Возможно, он раньше работал в разведке. У вас хорошие отношения с коллегами в странах Персидского залива?

Марк догадался, к чему клонит Лудивина.

– Мы передадим данные в ГУВНБ, – сказал он, – но не стоит обольщаться, никто не сумеет опознать его по нескольким снимкам со спины, а спецслужбы наших «союзников» в странах Залива редко выдают нам своих бывших сотрудников. Хотя, конечно, попробовать стоит.

– Я отправлю данные в ДБО, – заявил первый компьютерщик, – у них есть связи на местах.

Марк встал:

– Лудивина, я вернусь и продолжу следить за допросом всех подозреваемых, которых мы взяли: у ключевых фигур в нашем деле сегодня последний день задержания. Если они что-то знают, то должны сегодня же признаться. Вы с командой знаете дело Лорана Брака лучше, чем мы: я бы хотел, чтобы вы продолжили работу над ним. Узнайте, какую роль он играл, в чем конкретно посредничал, почему убийца сделал все, чтобы сбить нас и отправить по ложному следу, на поиски наркотиков. Можешь этим заняться? Конечно, я не собирался тебе приказывать…

Лудивина криво усмехнулась и бросила на него многозначительный взгляд:

– Приказывай мне, пока можешь.

Она возвращалась домой. В парижский ОР.

В свое убежище.

56

Каждый предмет в кабинете был кирпичиком поддержки в стене, на которую опиралась Лудивина. И кружка «Нью-йоркские гиганты» – память об Алексисе, и книги по криминалистике, и ароматическая свеча с запахом янтаря, и даже коллекция игрушек из киндер-сюрприза, выстроившаяся на полках у нее за спиной. Все эти вещи успокаивали Лудивину, и потому сейчас они были для нее особенно важны. Она довольно быстро оправлялась после похищения – но понимала, что отчасти ее поддерживал адреналин ежедневной работы. Как только первичное расследование закончится, дни вновь станут привычно тягучими, и у нее появится время на размышления. В этот момент ей понадобится помощь. Психолог? Нет, ей не слишком хотелось к нему обращаться. Может, просто поговорить с Сеньоном… Или снова поехать в горы, к Микелису и его семье, в их тайную обитель, где нет места людскому безумию.

Вернувшись в ОР в тот день, Лудивина столкнулась с худшим: коллеги бросали на нее кто печальные, кто гордые, кто смущенные, а кто сострадательные взгляды. Все старались поддержать ее – кто словом, кто жестом, советом, предложением, но это внимание не помогало Лудивине, а, наоборот, вновь наполняло ее ужасом, разбивало ее броню. В конце концов она сухо отмахнулась от окруживших ее жандармов, почувствовала, что ей срочно нужно побыть одной, перевести дух, отогнать подступившие слезы. Успокоившись и снова ощутив уверенность в себе, она обсудила текущие вопросы с коллегами и полковником Жианом. Затем они с Сеньоном и Гильемом вернулись к себе в кабинет для мозгового штурма. Работа, только работа. Они распечатали фотографии Абеля Фремона и Мусы Бакрани на листах формата А3 и прикрепили их к стене. Фотографии смотрели на них холодными, а в случае с Абелем еще и пустыми, глазами: этот взгляд было трудно стерпеть, и жандармам казалось, что им ни за что в жизни не удастся образумить этих людей.

Когда они дошли до обсуждения вероятной роли человека, чей труп обнаружили в саду Антони Бриссона, Лудивина позвонила капитану Форно в ИКРНЖ:

– Капитан, нам нужен ваш ясный ум.

– Неужели мрак, в который вы погрузились, столь беспросветен?

– Все зависит от того, на что вы способны. У нас есть неопознанный труп, его ДНК не внесена в базы данных, часть кожи и плоти разъело известью. Несколько лицевых костей сломано. Нам нужно узнать имя этого человека.

– Что ж… Я уже говорил вам, что на основе ДНК биологический отдел может сделать выводы о базовых приметах этого человека: цвет кожи, глаз, цвет и фактура волос, пол. Если поработать чуть дольше, мы сможем примерно оценить форму носа, подбородка, ушей.

– И больше ничего?

– Насколько это срочно?

– Очень срочно.

– У меня будет доступ к телу?

– Я получу разрешение судьи.

– В таком случае я заберу голову и сварю ее в бульоне.

Лудивина тут же вспомнила жуткую процедуру, которую всеми силами старалась стереть из памяти. Уголовные антропологи отделяли голову от неопознанного трупа и варили ее в огромной скороварке, пока вся плоть не отставала от костей и не вываривалась из черепа. Чтобы запах смерти не заполнил весь отдел, в скороварку обычно добавляли бульонные кубики. Лудивина узнала об этом методе, приехав в лабораторию с одним судьей: тот удивился, почуяв в коридорах приятный запах. Шутник-судмедэксперт предложил судье заглянуть в кастрюлю и оценить почти готовое блюдо. Бедный судья бежал в туалет быстрее, чем голодный гепард бежит за добычей.

– Насколько это будет эффективно? – дрогнувшим голосом спросила Лудивина.

– Когда череп очистится, я отправлю его в сканер, вроде большой микроволновки, и запущу сложную программу, которая анализирует все точки соединения мышц с костями, изношенность костей, и так далее. Это позволит составить более или менее точное представление о том, как человек выглядел при жизни. На основе результатов мы составим 3D-модель его лица.

– Достоверную?

– Скорее да. Мы не слишком зацикливаемся на мелких деталях. Мы пришли к выводу о том, что очень точный портрет дает меньше откликов, а вот примерный портрет, наоборот, работает куда лучше: он вызывает у людей какие-то воспоминания, они начинают думать, и, если они и правда были знакомы с человеком, то в конце концов узнают его.

– Наш труп били чем-то тяжелым прямо в лицо.

– Ничего страшного, если понадобится, мы соберем пазл. Я все же озадачу еще и биологический отдел, пусть они изучат ДНК и дадут нам дополнительную информацию. Тогда мы составим для вам серию портретов с разными вариантами черт лица. Дайте нам неделю, максимум десять дней, с момента, когда мы получим тело.

Она повесила трубку со странным чувством, вроде того, что испытала, когда настояла на эксгумации двух тел, а затем узнала, что их половые тракты ждут своего часа где-то в хранилище. Может, она слишком торопится? Неужели и правда стоит и дальше уродовать этого несчастного? Может, его уже пора оставить в покое? Предать земле?

«Но под каким именем? Не лучше ли пожертвовать частью земной оболочки ради того, чтобы вернуть телу имя?»

Лудивина взяла телефон и набрала номер судьи.

Судья дал согласие. Повесив трубку, Лудивина потерла ладонями щеки, повторяя себе, что она все сделала правильно. Затем она вернулась к тому, чем ее группа должна была заниматься в первую очередь. Отметив, что Гильем и Сеньон, каждый в своем углу, вяло возятся с бумагами, она хлопнула в ладоши:

– До сих пор мы считали, что Лоран Брак играл роль посредника между Фиссумом и его бывшими последователями, – напомнила она. – Но, возможно, он делал что-то еще. Что еще имам мог ему доверить?

– Забрать оружие? – предположил Сеньон.

– Да, или смастерить взрывчатку, – добавил Гильем.

– Судя по его образованию, он в таких делах не разбирался.

– Сегодня все образование идет через интернет, а у Брака, судя по всему, руки росли из нужного места. Белоручкой он точно не был.

Лудивина соединила кончики пальцев обеих рук: получилась клетка. Клетка для мыслей.

– Во время обыска у него дома находили чеки на необычные товары? – спросила она. – Особенно в больших количествах?

– Мы не обыскивали его дом, – ответил Гильем.

– Ты шутишь?

– Нет! Мы были у него, но, если ты помнишь, решили не настраивать против нас вдову. Мы посмотрели по верхам – компьютер, бумаги, – но нигде не рылись. Не помню, чтобы мы находили там какие-то счета, но мы могли их не обнаружить, особенно если они были среди вещей жены.

Лудивина выдохнула. Тогда она приняла поспешное решение. И волки сыты, и овцы целы… насколько верно она поступила, сделав выбор в пользу возможных откровений вдовы и не проведя полный обыск?

– Все равно сейчас никакой обыск нам уже не поможет, – вмешался Сеньон. – Если даже Брак что-то прятал, вдова наверняка от всего избавилась. И потом, вряд ли так хорошо подготовленные люди могли оставить хоть какие-то следы.

– Если в Париже что-то взорвут, а СМИ узнают, что мы не провели обыск у одного из террористов, нас распнут! – всполошился Гильем.

– На тот момент он считался жертвой жестокого убийства, – оборвала его Лудивина, – и мы проявили должное уважение к его вдове. В любом случае расследование ведут не СМИ. Я попрошу Меррика отправить туда людей для обыска, лучше поздно, чем никогда. Начнем сначала. Брак – посредник Фиссума. Возможно, он помогает с оружием или взрывчаткой. Что еще?

– Если его убили, значит, он слишком много знал, – заметил Сеньон. – Можно предположить, что он знал террористов лично, знал, где они прячутся. Может, он сам подыскал им убежище.

– Неплохо. Нужно проверить все его перемещения, просмотреть все звонки и выплаты, хоть отдаленно похожие на комиссию агенту или гарантийный депозит. Что еще? Думайте, парни!

– Геолокация? – предложил Гильем.

Лудивина одобрительно ткнула в его сторону указательным пальцем:

– Можно попробовать. Посмотрим на его перемещения и проверим, не было ли у него на пути интересных нам точек. Гильем, среди его вещей был мобильный телефон, ты сумел его взломать? Нашел что-нибудь интересное? Может, фотографии?

– Я не видел ничего, что бы меня заинтересовало, но могу перепроверить.

Лудивина встала и принялась ходить по кабинету, то есть без конца мерить шагами крошечное пространство между трех столов.

– О чем ты думаешь? Выглядишь, словно львица в клетке.

– О налаженности.

– Чего?

– Их методов работы.

Сеньон и Гильемом переглянулись.

– Что ты имеешь в виду?

Лудивина остановилась и пояснила:

– Это террористическая группа, которой, возможно, руководят из-за границы, по крайней мере, их лидер, НТ, как его называет ГУВБ, похоже, не здешний. Они готовятся уже давно, не меньше года. За это время разведка успела выйти на Фиссума, но это никак не повлияло на операцию, потому что у них все четко разделено. У каждого есть своя конкретная роль, никто ни о ком не знает ничего лишнего. Брака в какой-то момент наняли в качестве посредника, но…

Лудивина размышляла вслух, высказывая мысли по мере того, как они приходили ей в голову.

– Но? – переспросил Гильем.

Лудивина удивленным тоном закончила мысль:

– Всего один уровень безопасности между Фиссумом, стоящим в центре всей структуры, и исполнителями на местах!

– В смысле? Не понимаю, к чему ты клонишь…

– Они все делают строго по правилам, принимают все возможные меры предосторожности, действуют медленно и терпеливо, отделяют всех от всех – отдельно пешки, отдельно тот, кто отдает приказы, отдельно координатор, отдельно головорез, отдельно посредник, отдельно ячейка, которая нанесет удар. Но в последний момент Фиссум оказывается всего в одном шаге от собственно террористов. Оба конца цепи соединяет одно-единственное звено безопасности. Разве такое возможно?

– Но их же там не семьдесят человек. Не так легко найти тех, кто готов предать свою страну и убить кучу гражданских во имя какой-то там религии.

– В одной только Франции дела под грифом S заведены примерно на десять тысяч исламистов! Когда ты так хорошо организован, как Фиссум, когда у тебя в запасе столько времени, сколько было у него, ты точно сумеешь найти столько людей, сколько твоя душа пожелает. И потом, ему не нужны сотни, всего с десяток человек, включая тех, кто просто оказывает поддержку. До конца пойдут трое или четверо – по крайней мере, я очень надеюсь на то, что их немного.

– Ладно, допустим, все так. И что ты думаешь? – спросил Сеньон, возвращая ее обратно к основной мысли.

– А вдруг задача Брака состояла в том, чтобы нанять еще одного посредника? Человека, которого никогда не видели в компании Фиссума, того, кого никто ни в чем бы не заподозрил. Такой посредник мог был передать членам ячейки информацию, их активировать. Второй слой защиты, просто на всякий случай. Если судить по тому, как осторожно они действуют, мне просто не верится, что Брак сам мог играть столь важную роль – притом что Фиссум наверняка подозревал, что находится под наблюдением ГУВБ, пусть даже и временным. Им нужен был кто-то невидимый. Наверняка из еще более удаленного круга. Кто-то, кто никогда не встречался с Фиссумом.

– Хорошо. Но кто? У Брака почти не было друзей. Мы собирались опросить его окружение, но поняли, что он общался только с женой.

– Еще Брак общался с другими верующими в своей мечети. По крайней мере, с тем, кто познакомил его с Фиссумом.

– Но тот человек слишком явно связан с ними обоими, обращаться к нему было бы неосмотрительно.

– Тюрьма! – воскликнула Лудивина. – Там он и обратился в ислам! Гильем, достань мне список заключенных, с которыми он вместе сидел. В камере и в блоке. Мне нужны все имена. Затем позвони в пенитенциарный центр и спроси у знавших его сотрудников, с кем, как им кажется, он встречался во дворе на прогулках. Они должны знать, благодаря кому он встал на путь радикального исламизма. А мы с Сеньоном проверим по базам данных все имена, которые ты узнаешь, и посмотрим, что нам удастся найти.

– Не стоит сбрасывать со счетов тех, кто еще не вышел, – заметил Сеньон. – Нет лучшего посредника, чем заключенный, передающий сведения в комнате для свиданий.

Меньше чем за три часа они выделили из списка два имени. Двух заключенных, с которыми был близок Лоран Брак: они тоже исповедовали ислам и оказали на него сильное влияние. Оба уже отсидели свой срок.

– Я нашел первого, – без особой радости в голосе объявил Сеньон. – Четыре месяца назад он попал в серьезную аварию на мотоцикле, не может ходить, сейчас находится в реабилитационном центре в Нормандии. Вряд ли это тот, кто нам нужен.

Лудивина покачала головой.

– А второй?

– Вот адрес, – сказал Сеньон, повесив трубку, и показал им листочек с какими-то записями.

– Что на него есть?

– Ничего с тех пор, как он вышел десять месяцев назад. Не попадался на глаза органам правопорядка. Я позвонил в ФСРП[36] и в полицейский участок по его официальному адресу, но ни там, ни там мне ничего не сказали. Похоже, они вообще толком не знают, о ком идет речь.

– Безработный?

– Он встал на учет на бирже труда, как и положено после выхода из тюрьмы, но с тех пор о нем ничего не было слышно. Подал заявление в кассу взаимопомощи, чтобы получать пособие. И все.

– Пособие получает?

– Вероятно.

– Значит, он хотя бы жив.

– Живет по тому же адресу, что и до отсидки? – спросил Гильем.

– Нет, – ответил Сеньон. – Оставил в полиции адрес какой-то глухой дыры.

Гильем поморщился:

– Если его никто никогда не видел, как мы можем быть уверены в том, что это он раз в месяц получает пособие?

Лудивина вытащила свой пуленепробиваемый жилет.

– Давайте подышим воздухом, – предложила она.

– Засада вечером в пятницу? – скривился Сеньон. – Ты уверена?

– Не засада, мой дорогой, у нас на это нет времени. Скорее встреча. Вопрос в том, кто откроет нам дверь.

57

В болезненном свете грязных прожекторов, на спортивной площадке у самой дороги дети играли в футбол. Небольшой спальный район на другой стороне шоссе таращил глаза-фонари, словно следил за своими солдатами.

Конец дня, конец недели, конец всяких сил: прохожие тащились по домам, глядя себе под ноги, ссутулив плечи. Лишь изредка кто-то проявлял странные отклонения: шел бодрым шагом, улыбался.

Сеньон остановился на серой, мрачной улочке. Трое жандармов вылезли из машины и застегнули куртки, прикрывая свои пуленепробиваемые жилеты. Они почти час добирались по загруженным дорогам до городка Вильжюиф: уже стемнело, пробирающий до костей холод сковал землю, и она едва дышала, словно умирающий зверь.

Гильем сверился со своим айфоном и указал на перпендикулярную улочку:

– Вон там, в ста метрах.

Старые, покосившиеся домишки, неухоженные сады, уродливые гаражи, недавно построенная многоэтажка, словно случайно оказавшаяся в этих местах: район жил с перебоями, фонари стояли чересчур далеко друг от друга, во многих не горели лампочки, и целые участки улицы оставались во мраке. В сегодняшнем мире то, чего не видно, не существует – это правило действует с тех пор, как появились телевидение и интернет: быть на свету или вовсе не быть. Сид Аззела жил в современном небытии.

Гильем остановился перед хлипкой, приоткрытой калиткой, за которой виднелась дорожка, поросшая редкой травой. Дом с вывороченными ставнями, стоявший в глубине участка, словно отвернулся от квартала, застыдился его. Казалось, что эта хибара вот-вот развалится и рухнет.

– Он тут живет? Ты уверен? – спросила Лудивина.

– Он указал этот адрес.

В доме было так же темно, как и на улице.

Трое жандармов, вытянув раскрытые руки вдоль корпуса, осторожно двинулись по дорожке к дому – настороженные, готовые действовать.

Когда они подошли ближе, у них не осталось никаких сомнений в том, что дом заброшен. Облезший фасад украшали бесконечные граффити, сломанные жалюзи в окнах второго этажа едва держались на карнизах, разбитые окна открывали всем ветрам нутро когда-то вполне приличного особняка.

Лудивина бесшумно взошла по ступенькам крыльца и носком толкнула дверь, уже давно оставшуюся без замка. Она вытащила из кармана фонарик и осветила белым лучом растрескавшуюся напольную плитку, заплесневелые стены прихожей. Она вошла внутрь, сразу за ней шагали Сеньон и Гильем, державший в руке второй фонарик.

– Никого, – едва слышно выдохнул Сеньон.

Лудивина не ответила и прошла дальше. В доме отчетливо пахло сыростью, но было и еще кое-что…

«Сильный, довольно приятный запах… пахнет едой!»

Она постучала пальцем себе по носу, указывая коллегам на то, что заметила. Здесь кто-то жил – или, по крайней мере, недавно сюда заходил.

Справа – две комнаты, заваленные хламом и строительным мусором. В свете фонарей блеснули пластмассовые шприцы. Среди алюминиевых банок и бутылок то тут, то там виднелись кучи изорванной, заношенной до дыр одежды. Высилась стопка листов картона, явно служившая кому-то матрасом. Неподалеку валялись использованные презервативы – змеи порока, свидетели того, как красота обернулась уродством.

Никого.

Лудивина вернулась в прихожую, откуда вверх вела покосившаяся лестница; еще одна лестница, за хлипкой боковой дверцей, шла вниз, в подвал.

Указав пальцем на потолок, она дала коллегам понять, что хочет подняться вместе с Гильемом, и жестом велела Сеньону оставаться на месте, но тот живо замотал головой.

– Мы больше не делимся! – категорично прошептал он. – Хватит глупостей!

Ступеньки ужасно скрипели от каждого шага: серия жутких взвизгов, сложившихся в хохот безумной ведьмы, когда Лудивина все же решила ускориться.

«Поздно прятаться».

Лестница вывела их на просторную площадку, куда выходило пять закрытых дверей.

Лудивина чувствовала, как бьется ее сердце – в постоянном, но быстром темпе. Она старалась обращать внимание на происходящее вокруг, сохранять спокойствие, все видеть, но не упускать из виду главное – безопасность каждого из них. Они не имеют права утратить самообладание, если на них вдруг с криками выскочит какой-нибудь наркоман: они не должны думать, что перед ними террорист.

Она поняла, почему ей было не по себе. Воспоминание о том, как на нее напали в ее собственном саду, еще не стерлось – удар электрошокером, легкость, с которой Антони Бриссон сумел ее одолеть… Для нее он навсегда останется голым мужчиной. Тем, кто толкнул ее на словесную проституцию, чтобы выжить. Тем, кто вытащил ее из ямы, чтобы попытаться ее изнасиловать и убить. Ублюдком, чудовищем.

Сеньон резко стукнул ее по плечу, возвращая к реальности. Он указал товарищам на низ одной из дверей: под ней мерцал тусклый свет. Словно там горела свеча.

Все трое одновременно положили ладони на табельное оружие, но не стали пока доставать пистолеты из кобуры. Стараясь не шуметь, они приблизились к двери, окружили ее. Сеньон встал справа от проема, Лудивина – слева, Гильем – по центру. Лудивина уже собралась было крикнуть «Жандармерия!», но в последний момент оттолкнула Гильема вбок. Никого не ставить по центру. На всякий случай…

– Жандармерия! Назовите себя и откройте дверь! – приказала она звонким, громким голосом.

Спустя всего мгновение дверь треснула под ответным напором свинца и пороха. Смертоносный ливень взорвал гипсовую лепнину, изрешетил деревянные брусья, расшвырял во все стороны осколки и пыль. Выстрелы звенели в ушах жандармов, словно крики ярости.

Лудивина съежилась, втянув голову в плечи, выдернув из кобуры свой «ЗИГ Зауэр», изо всех сил стараясь не закрывать глаза в наступившем хаосе. Сеньон прижался спиной к окну, держа у лица свой полуавтоматический пистолет. Лудивина не увидела Гильема, но поняла, что пули, поразившие дверь, летели как раз туда, где он стоял, пока она не отпихнула его в сторону.

Она с ужасом заметила, что Гильем лежит на полу: вид у него был ошеломленный. Похоже, он остался цел, но сильно испугался. Она жестом велела ему не двигаться.

Стрельба прекратилась. Лудивина колебалась. Стоит ли воспользоваться паузой и кинуться вперед, или лучше отойти и сообщить в ГВНЖ? Как они будут удерживать этого безумца, пока не подоспеет подмога? Что, если элитное подразделение будет добираться сюда целый час, а стрелок тем временем вытащит автомат Калашникова и прошьет их пуленепробиваемые жилеты, словно скальпель – живую плоть? Что, если он взорвет себя?

Сеньон вопросительно качнул подбородком, словно спрашивая у Лудивины, что она думает делать. Он указал на дверь.

Она помотала головой.

«Слишком опасно».

Она чувствовала, что, будь она здесь одна, непременно решилась бы. Но не сейчас, не с Гильемом и Сеньоном. Это безумие. В конце концов, она не могла больше вести себя безрассудно. Необдуманные решения остались в прошлом.

Отступить и оцепить периметр.

Она услышала в комнате какой-то шум, узнала характерный щелчок зажигалки.

«Он что-то поджег!»

Первое, о чем подумала Лудивина, – фитиль. Он их всех взорвет.

– На улицу! – крикнула она товарищам.

Едва они дернулись с места, как за дверью раздался выстрел. Один. Затем сильный удар. Что-то упало.

Затем ничего. Из-за двери больше не было слышно ни единого звука.

Сеньон и Лудивина переглянулись. Они думали об одном.

– Черт с ним, – бросила она, развернулась и двинулась к двери.

Сеньон резким ударом ноги сшиб и без того едва державшуюся на месте створку, выставил перед собой пистолет.

Их встретило хищное дыхание ада, заставившее их резко отпрянуть назад.

Языки пламени уже лизали стены на уровне человеческого роста, заполняя комнату удушающим жаром. На полу валялись три пустые канистры – судя по запаху, из-под бензина. Огонь неистово пожирал то, что еще недавно было спальней и кухней.

В центре комнаты, в жадных объятиях пожара, лежало тело. Под нижней челюстью гвоздикой алело входное отверстие от пули, из него по капле сочилась кровь. Прямо в мозг. И пистолет все еще у него в руках.

Сид Аззела поджег дом и покончил с собой.

Лудивина хотела броситься в комнату, попытаться схватить труп, вытащить его из огня, но пламя неистовствовало, словно ревнивая любовница, кидалось ей прямо в лицо. Сеньон оттащил ее назад.

Они ничего больше не могли сделать.

Им оставалось лишь смотреть на творение дьявола.

58

Сирены пожарных машин разгоняли собравшихся на улице зевак. Дом горел, ленты пламени исступленно рвались к небу изо всех окон и дверей, словно прославляя неведомое, всеми забытое божество.

Слишком поздно, сообщил старший пожарный. Они обильно заливали пожар водой, чтобы не дать огню распространиться, но дом и все, что в нем было, уже нельзя было спасти.

Лудивина стояла на необработанной земле, заменявшей придомовой сад, чуть в стороне от работавших пожарных: она не хотела им мешать. Сеньон, уперев руки в бока, как завороженный смотрел на огонь. Гильем с потерянным видом сидел на пне.

– Ты спасла мне жизнь, – прошептал он. – Если бы я остался стоять перед дверью, словил бы пять-шесть пуль, не меньше.

– На тебе был жилет, – попыталась успокоить его Лудивина.

– И что с того… Он мог попасть мне в горло, в бедренную артерию – и все.

Лудивина положила руку ему на голову:

– Получается, мы квиты?

Гильем поднял на нее глаза, но не смог улыбнуться.

– Он нас ждал, – едва слышно сказал Сеньон.

– Так это или не так, но он был готов. Он знал, что рано или поздно к нему придут.

– Ты все правильно поняла. Лоран Брак должен был найти доверенного человека, который и сделал всю самую грязную работу. И вот он, этот человек, догорает у нас на глазах.

– Он тоже выполнял приказ, – вмешался Гильем.

– Почему ты так думаешь?

– Выстрелы. Как только он услышал, что мы копы, тут же начал палить как сумасшедший, а потом облил все бензином и выстрелил себе в голову. Он все сделал быстро, без колебаний, как будто давно к этому готовился. Явно дождался, пока пламя добралось прямо до него, и только потом застрелился. Приказ был четким: поджечь нас, если получится, но главное – не попасться нам в руки живым. И да, он немного поторопился.

– Любитель, – подытожил Сеньон. – Если бы он постарался, мог бы обставить все получше и заодно грохнуть всех нас.

– Да. Он все делал быстро, стараясь успеть главное – убить себя. Чтобы мы ни при каких обстоятельствах не смогли заставить его говорить.

Сеньон шумно выдохнул: он был расстроен и зол.

– И он справился с задачей…

– Нам нужно забрать труп и взять анализ ДНК, – решительно заявила Лудивина. – Нужно найти родственников Сида Аззелы, взять у них образцы ДНК для сравнения – чтобы убедиться в том, что в пожаре погиб именно он. Мы разберем по кирпичикам всю его жизнь. Восстановим его перемещения, его траты. Это он создал ячейку по приказу Брака. Он – последнее звено на пути к ним. Дело срочное и важное, так что мы возьмемся за него завтра же, несмотря на выходные. Жаль, что вы не побудете с семьями, но делать нечего.

В глубине души Лудивина мало на что надеялась. Все было подготовлено так тщательно, что она не рассчитывала ни на малейшую ошибку. Но проверить стоило. Больше им ничего не оставалось.

Сеньон мрачно кивнул, не сводя глаз с пожарища.

Поздно вечером ей позвонил Марк: хотел узнать, как у нее дела. Лудивина уже пару часов подряд смотрела ваххабитские пропагандистские видеоролики, пытаясь лучше понять, с кем имеет дело, и ей явно не хотелось продолжать: от увиденного она чувствовала себя подавленно. Она предложила Марку заехать к ней, они поговорили, а потом поднялись в спальню и медленно, нежно занялись любовью. Лудивина опасалась этого момента. Да, голый мужчина не успел ее изнасиловать, но его мотивы, смерть, которой ей едва удалось избежать, не шли у нее из головы: она боялась, что от прикосновений Марка только расплачется, что они вгонят ее в дрожь, в страх. Но вышло иначе. Она с удивлением поняла, что сполна отдалась наслаждению, сумела отвлечься от всего вокруг, что ее тело словно перестало ей принадлежать, а затем снова вернулось к ней, и она кончила, в первый раз тайком от Марка, словно чтобы проверить, а потом еще раз, вместе с ним. Сладкая, нежная ночь, в которой жар любви сменила зимняя прохлада, заставившая их плотнее прижаться друг к другу во сне, стать одним целым, дышать друг другом, а к утру, к моменту пробуждения, ощутить, что они уже скучают, что им уже снова хочется оказаться вместе.

Утром, пока Марк в кухне готовил кофе, в гостиную вошел Сеньон.

– Гильем поехал в институт судмедэкспертизы, проследить за взятием образцов ДНК, – сообщил он. – Мне кажется, он хотел взглянуть на труп. Чтобы пережить свой страх.

– Он поехал один? – забеспокоилась Лудивина.

– С Магали.

– Вам удалось что-то найти на месте? – спросил Марк.

– На пепелище работают криминалисты. Наши коллеги из ОР, Бен и Франк, сейчас тоже там. Скоро я узнаю все подробности, но вряд ли они что-то найдут, там все сгорело дотла.

– Вы будете проверять окружение погибшего?

– Мы с этого начнем. Он оставил в ФСРП и на бирже труда свой номер телефона, мы изучим его звонки, сообщения и подключения к интернету, может, найдем что-то интересное. Но я ни на что не надеюсь.

– Знаете название его мобильного оператора?

– Я еще не смотрел, а что? – ответил Сеньон

– Будем надеяться, что оператор позволит нам проверить их базовые станции. Если да, мы узнаем, покрывали ли они работу конкретного номера. Тогда, даже если он никому не звонил, мы все равно сумеем по геолокации телефона восстановить его перемещения за последние недели.

Лудивина кивнула, но тут же заметила:

– Все члены группы Фиссума принимали меры предосторожности, вряд ли этот человек совершил какую-то ошибку.

– Он не прошел обучение у Фиссума, его нанял Брак. То, как он вчера спешил, говорит о том, что он не профессионал. В любом случае если нам хоть чуть-чуть не повезет, у нас ничего не получится. Я займусь его телефоном, пока вы работаете на месте.

Лудивина и Сеньон согласно кивнули и, залпом выпив свой кофе, вышли на улицу, под свинцовое небо. Осень долго собиралась, но теперь наконец вполне вступила в свои права и, словно оправдываясь за опоздание, рассыпала повсюду намеки на то, что скоро наступит суровая зима.

Чуть дальше по бульвару деревья уже украсили к Рождеству, и Лудивина вдруг поняла, что у них совсем мало времени. Марк боялся, что ячейка осуществит запланированное до праздников, но Лудивина, напротив, считала, что конец года – самое подходящее время для теракта, самое символичное. Взорвать бомбу в Рождество. Разорвать всем сердце.

Стены домов на бульваре были оклеены предвыборными афишами, поверх которых виднелись провокационные, расистские лозунги, написанные краской от руки.

– Это все плохо кончится, – с досадой шепнула она.

– Нет, Лулу, мы доберемся до них раньше.

– Я не об этом. О нашей стране, обо всем мире.

– Что с тобой?

– Ты видишь параллель между жаждущим власти исламизмом и уставшими от политики развитыми европейскими странами? Возьми сторонников ИГИЛ, возьми любых ваххабитов, кричащих о том, что арабские мусульманские страны уже все перепробовали – от колониального рабства до независимости, демократии, извращенной современными ценностями, или диктатуры, и ни один из этих вариантов не сработал. Единственный период в истории, когда их народы процветали и даже контролировали большую часть земного шара, – это эпоха, когда все они верили в основные ценности, описанные в Коране. Поэтому исламисты и твердят, что на свете есть лишь одна действующая конституция – их собственная. Создав ее, они меньше чем за два столетия подчинили себе территории от Индии до берегов Атлантического океана. Меньше чем за двести лет – во времена, когда люди повсюду передвигались на лошадях… Вот о чем говорят исламисты. Их сила – Коран и ничто другое. «Вернитесь к основам, и Бог снова нас защитит». А что в это время происходит в Европе? У нас пышным цветом цветут крайне правые партии. И что они говорят? Ровно то же самое! Они тоже утверждают, что мы уже все перепробовали, что ни один подход – ни левый, ни правый, ни даже центристский – не сработал и что нам пора решиться на настоящие перемены, без страха вернуться к истокам наших западных ценностей. Да сколько можно? Мне тошно от этого сходства! В обоих случаях всем правит не разум, а страх и отчаяние. Мы – очевидцы столкновения культур, и каждый из нас реагирует одинаково: мы замыкаемся в себе. Наши различия нас не украшают, нет, с каждым новым терактом они все больше отдаляют нас друг от друга, но всем на это плевать.

– Ничего подобного, есть те, кто открыто говорит о братстве, об уме, о толерантности, о любви… Вспомни многотысячные демонстрации после терактов! Если это не коллективное послание…

– Шок действительно заставляет всех шевелиться, но дай обыденности время, и она вновь вступит в свои права. Просто дождись выборов, и ты все сам увидишь… Клянусь тебе, Сеньон, наш мир теряет всякие ориентиры. Он гибнет от страха!

Темнокожий гигант приобнял ее за плечи, словно старший брат:

– Ты испортила мне весь настрой, спасибо.

День оказался точно таким, как и это мрачное утро. Хмурым, бесконечным и совершенно неплодотворным. Они нашли отца Сида Аззелы – мать уже давно умерла – и сообщили ему, что предполагают, что его сын погиб накануне ночью. Казалось, эта новость его не слишком расстроила. Они мало общались в последнее время; отец вел себя крайне сдержанно, не проявил никаких эмоций. Жандармы тампоном взяли у него образец слюны, чтобы сравнить его ДНК с ДНК обгоревшего трупа, а затем, с его согласия, осмотрели квартиру. Ничто в ней не свидетельствовало о том, что старик делил кров с кем-то еще. Затем следователи связались с четырьмя братьями и сестрами Сида Аззелы и встретились с тремя из них. Те проявили куда больше эмоций, чем их отец. Лудивина настойчиво повторяла: они лишь предполагают, что Сид мертв, но не уверены в этом на сто процентов. Следователи воспользовались ситуацией, чтобы задать родственникам несколько вопросов. Никто из братьев и сестер не поддерживал его религиозный экстремизм, хотя один из братьев вполне понимал Сида. В последнее время тот якобы чувствовал себя чуть лучше, начал снова ходить в обычной одежде, а не только в джелабе, стал более открытым, но для тех, кто знал его с самого рождения, все равно было ясно, что с ним что-то не так. Такия, подумала Лудивина, искусство скрывать, которым Сид не владел в совершенстве, так что родные все про него понимали. Ни один из членов семьи по-настоящему не общался с ним после того, как он вышел из тюрьмы: он заходил в гости из вежливости, но и только. В последние месяцы он замкнулся в себе, явно чувствовал себя не на своем месте: это было очевидно несмотря на его попытки выглядеть по-западному. Никто не знал, как ему помочь, как реагировать, все лишь молились, чтобы это прошло, хотя и сами не могли вырваться из цепких лап повседневных забот.

Одна из сестер на прощание сунула жандармам коробку печенья, которое сама испекла. Лудивина собралась было выбросить коробку в урну возле подъезда, но Сеньон ее остановил:

– Ты серьезно, Лулу? Она старалась, пекла, а ты просто выбросишь все в помойку? Это неуважение!

– С каких пор мы принимаем подарки от свидетелей?

– Это не подарок, а гостеприимство, она щедра, вот и все. Марокканцы все такие, ты никогда не уйдешь от них голодным! – пошутил он.

– А что, если она на самом деле что-то скрывает? Что, если она тоже придерживается радикальных взглядов и решила убить пару копов? Кто тебе сказал, что она не подмешала в тесто яд?

– Это уже паранойя. Ее дети ели это же печенье у нас на глазах. Давай мне коробку, я умираю с голоду. Если ты помнишь, мы еще не обедали.

Лудивина с ужасом смотрела, как Сеньон лакомится печеньем. Они продолжили работу в мрачной тишине.

Сид почти не встречался с прежними приятелями из своего района – с теми, с кем дружил, пока не попал в тюрьму за торговлю наркотиками. Он виделся всего с парой человек, но ни о чем таком им не говорил. К тому же его прежние друзья не слишком хотели откровенничать с представителями правопорядка.

Жандармы проверили окружение Сида Аззелы, но ничего не обнаружили.

Когда они вечером вернулись в казарму, полковник Жиан приказал им взять выходной в воскресенье. Они ходили по кругу. Им нужно было отдохнуть, хотя бы немного, и взглянуть на все свежим взглядом.

В тот же вечер Сеньон и Летиция пригласили Лудивину на ужин, настояв на том, чтобы она пришла с Марком. Они позвали Гильема и Мод, выпивали и жарили мясо на вулканическом камне в ожидании Марка, который с извинениями присоединился к ним только в конце ужина. ГУВБ пока не сдается, только и сказал он.

Тихое воскресенье, утренняя прогулка по рынку, свежие овощи на обед, отдых у камина, с книгой, под музыку, и ожидание: днем Марк получил сообщение и уехал в Леваллуа, пообещав Лудивине держать ее в курсе.

Он вернулся к вечеру. Его лицо ничего не выражало. ГУВБ была вынуждена отпустить последних подозреваемых, против которых не выдвинули никаких обвинений: шесть дней ареста, допустимые в случае опасности теракта, подошли к концу.

– Могу я задать тебе дурацкий вопрос? – спросила Лудивина.

– Давай.

– Французские спецслужбы применяют пытки?

– Ты шутишь? Мы же не в кино. Конечно нет. Я не стану клясться, что ГУВБ время от времени не грубит своим клиентам, порой мы нагоняем на них страху, но не более того.

– Даже если на кону жизни сотен граждан Франции?

– Пытки все равно ничего не дают. Вообще ничего. От боли человек признается в чем угодно, даже в том, чего не делал, лишь бы ему больше не было больно. И потом… мы ведь не психопаты, – добавил Марк. – Я такой же полицейский, как и ты, просто работаю в спецслужбе. Не воображай себе всякие ужасы, о них пишут в книжках, но в жизни их не существует.

Лудивина успокоилась – на счет Марка, на счет всей своей страны. Она не смогла бы мириться с тем, что порой Марк может быть другим – совершенно другим, начисто лишенным гуманности. Только не он.

Они так и не обнаружили ни единой зацепки.

Сотрудников ГУВБ в Леваллуа беспокоил один вопрос: стоит ли распространить фотографии Абеля Фремона и Мусы Бакрани, обнародовать все, что удалось узнать полиции, и тем самым, возможно, подтолкнуть террористов к действию? Зная, что полиция идет за ними по пятам, они могут ударить раньше намеченного срока. Или лучше держать расследование в тайне и надеяться, что полиция сумеет раскрыть ячейку прежде, чем она совершит теракт.

ГУВБ решило действовать тайно в течение ближайших дней. Предполагалось, что этот метод работы так или иначе себя оправдает.

Лудивина долго не могла заснуть. Не могла отключиться. Невозможно расслабиться, зная, что где-то поблизости какие-то люди готовятся убивать, сеять ужас, что жизни людей висят на волоске, который может оборваться от малейшего просчета любой из сторон.

Ее вырвал из сна звонок на мобильный телефон Марка.

ГУВБ.

– Они что, никогда не спят? – буркнула она.

Марк молча выслушал собеседника и, как часто бывало, без единого слова повесил трубку.

Но тут же встал с постели.

– Одевайся, – сказал он. – Кое-что случилось.

59

Тот же конференц-зал, тот же изможденный дуэт.

Компьютерщик ГУВБ подключил свой ноутбук к экранам, на которых тут же появилась та же, что и в прошлый раз, карта Парижа и окрестностей.

Аналитик заговорил хриплым от усталости голосом:

– Вот данные о телефонных переговорах Сида Аззелы. На первом снимке отмечены места, в которых он находился, когда получал звонки или сообщения либо сам кому-то звонил или писал.

Аналитик жестом попросил переключить на следующее изображение, и на экране возникли точки другого цвета, со стрелочками, соединявшими их между собой и указывавшими направление движения: десятки, сотни стрелочек. Цифры на счетчике, указывавшем дату и время, то и дело принимались мелькать с бешеной скоростью, демонстрируя все новые данные.

– Это его перемещения. То, что мы видим всякий раз, когда его телефон ловил сеть того или иного оператора. Это не звонки, а именно перемещения телефона. Естественно, мы предполагаем, что этот телефон лежал в кармане Сида Аззелы, а не кого-то еще.

Лудивине показалось, что у нее дежавю: та же карта, что и в случае с Антони Бриссоном. Она вдруг поняла, как сильно связана с технологиями жизнь современного человека. Мобильный телефон – больше не игрушка, не просто аксессуар, это способ обеспечить себе постоянный доступ к виртуальному миру, существующему параллельно с реальностью, к миру интернета, электронной почты, социальных сетей, за короткое время ставшему для нас таким же необходимым и реальным, как тень для нашего тела. Лудивина сразу сумела подобрать такую яркую аналогию. Означает ли это, что для нее жизнь – свет, а виртуальный мир – тьма? И все-таки как забавно понять, насколько все люди в мире привязаны к своим телефонам. Даже преступники. Тот факт, что у человека нет мобильного, что с ним невозможно связаться по телефону, уже сам по себе вызывает подозрения, словно доказывает наличие злого умысла.

– Сид приближался к местам или к людям, которые есть в наших базах данных по этому делу? – спросил Марк.

– Мы пока не слишком хорошо понимаем, что именно он делал, знаем только, что он много перемещался с места на место. Вы и сами видите. Очень много. Отслеживать его передвижения – до ужаса кропотливое занятие. Поможет ли нам геолокация его телефона? Мы запишем все его перемещения, соотнесем их со временем, которое он провел в каждой точке, чтобы понять, нет ли среди них вероятных целей наших террористов или их укрытий. Но это адская работа.

В разговор вмешался компьютерщик:

– Наше внимание привлекли два случая, когда сигнал пропадал, тут… и тут. Два разных места, которые Аззела посетил с перерывом в несколько дней, в первый раз где-то в девяносто третьем департаменте, во второй – неподалеку от Руасси.

– Аэропорт? – спросила Лудивина.

Цель, которую вполне могла выбрать для удара террористическая ячейка.

– Почти. Мы уточнили координаты – вы сейчас все увидите на экране, – и сумели определить точное место: торговый центр «Аэровиль».

Еще одна вероятная цель.

– О чем конкретно говорит то, что сигнал пропадал? – настойчиво спросила Лудивина. – О том, что он отключил телефон?

– Да. Оба раза мы теряем сигнал примерно на час.

– Возможно, у него просто оба раза разрядился телефон.

– Конечно. Но мы обязаны убедиться в том, что он не отключал его из соображений безопасности.

– Откуда вы знаете, что он оставался в этих местах, а не уходил за этот час куда-то еще?

– По фотографиям.

Компьютерщик постучал по клавишам, и на экране появились четыре видеозаписи. Заговорил аналитик:

– Мы определили примерную область возможных перемещений Аззелы в период, пока его телефон был отключен. Команды на местах собрали все записи с камер наблюдения в рассчитанных нами зонах. Записи уличных камер, камер на банках, на магазинах и так далее. Мы тщательно просмотрели все записи за те самые часы тех самых дней, которые нас интересуют.

– Вы знаете, что он делал? Он попал на видеозаписи? – восхитилась Лудивина.

– К несчастью, нет. Вероятнее всего, он уходил в какое-то место, где нет камер видеонаблюдения, и маршрут ему разрабатывали заранее. Но в этой массе данных мы обнаружили одно совпадение. Сами знаете, мы тут совпадений не любим.

– Какое именно?

Компьютерщик загрузил видеозаписи. Виды улиц, в основном плохо кадрированные, в низком разрешении: камеры должны хранить сотни часов записей, а жесткие диски не способны вместить изображения хорошего качества, поскольку те занимают слишком много места.

– Вот!

Изображение замерло, на экране возникла небольшая легковая машина серого цвета. Спустя какое-то время соседняя видеозапись замерла на изображении той же машины в другом месте, на выезде с парковки.

– Первая запись – зона, где мы в первый раз потеряли сигнал телефона Аззелы, в девяносто третьем департаменте. Вторая запись…

– Сделана спустя несколько дней, когда он ездил в район Руасси, – догадалась Лудивина. – Машина та же.

– Именно. И в ней не он.

– Насколько вероятно, что человек, никак не связанный с нашими террористами, дважды, с перерывом в несколько дней, оказался рядом с Сидом Аззелой в двух разных местах?

– Такая вероятность существует, но она очень мала.

– Вы уже проверили, не следила ли за ним полиция? Вдруг это Бригада по борьбе с наркотиками?

– Мы проверили, наблюдения не было.

Лудивина потерла руки. Забавно, но Сид Аззела привел их к тому, что они не должны были видеть, лишь потому, что не хотел оставлять следов.

– Когда этот человек выезжает с парковки, можно разглядеть на записи его лицо? Или он прячется? Есть другие изображения?

– Нет, он очень осторожен, его нигде не видно.

– А хоть на одной записи виден номер машины? – спросила Лудивина, внезапно в чем-то засомневавшись. – Похоже, он не французский.

– Номер толком не разобрать, потому что он заляпан грязью. Мы думаем, что это сделано нарочно. Но у нас есть специальная программа, при помощи которой мы сумели увеличить изображение и слегка улучшить разрешение кадра. Таких программ, как показывают в кино, у нас, конечно, нет, но и этого оказалось достаточно, чтобы с высокой долей достоверности прочесть номер. Мы перебрали все варианты для фрагментов, где ничего не видно, и получили тридцать семь возможных вариантов номера. Тщательно проверили все варианты и выявили тот самый номер.

– Чей он? – нетерпеливо спросил Марк.

– Итальянского агентства по аренде автомобилей. Город Бари.

Это был НТ. Нулевой террорист. Лидер, идеолог. Это мог быть только он. Бари – порт на юге Италии, перевалочный пункт, торговый город. Идеальное место для того, чтобы незаметно высадиться с корабля, прибывшего из Турции, Египта или даже Ливии. В маленькой серой машине сидел руководитель террористической ячейки, дававший Сиду Аззеле последние инструкции.

– Великолепная работа, парни, – похвалил коллег Марк.

– Мы только проверяли, основную работу сделала команда Микаэля. Они занимались этими записями в полном составе, приступили вчера утром и только сейчас закончили.

– Вы связались с итальянскими полицейскими? – спросила Лудивина, которой уже не сиделось на месте.

– Да, уже связались. Знаете, у нас часто говорят, что со службами разведки других европейских стран невозможно сотрудничать, но иногда все получается легко и быстро. Иногда. Сотрудника агентства, который сдал эту машину в аренду, вызвали в тот же день, и он сразу ответил на наши вопросы. И нам отправили ксерокопию прав, предъявленных при аренде автомобиля.

– Вы знаете, как он выглядит?

Лудивина была уверена в том, что столь предусмотрительный и осторожный человек наверняка использовал фальшивые права, что имя ничего им не даст, но вот фотография – она действительно могла здорово помочь им в поисках. А помощь им сейчас очень бы пригодилась.

– Сотрудник агентства попытался составить фоторобот, но он мало что помнит. Записи с камеры в агентстве, естественно, ничего не дали, наш преступник все время держится от нее в стороне или стоит к ней спиной.

– Хорошо, а что с копией прав?

– Они были выданы женщине.

– НТ – женщина?

– Права выданы на имя какой-то девчонки родом из Сербии. Мы их проверили, и они, естественно, оказались фальшивыми. Но сотрудник агентства уверен, что имел дело с мужчиной. Он с большим трудом вспомнил, что тот мужчина куда-то спешил, что его жена искала какой-то потерянный чемодан и очень из-за этого расстроилась, так что не смогла присутствовать при аренде машины. Работник агентства все равно составил договор аренды, но жена клиента так и не появилась, а тот совершенно отчаялся, потому что очень спешил; в конце концов работник просто выдал ему ключи.

– Вот черт… – выдохнула Лудивина, пряча лицо в ладонях.

– Вот именно. Наш преступник заговорил этого агента, изобразил спешащего мужа, воззвал к мужской солидарности и прочей ерунде. Он хорош.

– Это он, сомнений нет, – подвела итог Лудивина. – Так хитроумно может вести себя только он сам, только НТ. То есть у нас ничего нет?

– На него самого? Ни малейшей крупицы данных, кроме того, что описание, данное агентом, на первый взгляд совпадает с тем, которое у нас уже было. Рост, телосложение. Агент вроде бы помнит, что тот мужчина был загорелым: на вид житель Средиземноморского региона или Ближнего Востока.

– Он оплатил аренду машины карточкой?

– Да, но счет зарегистрирован в Сьерра-Леоне, изучить его будет непросто, а с учетом того, как хорошо подготовлен наш преступник, мы вряд ли сумеем узнать личность владельца счета. Но мы все равно этим занимаемся. Стараемся ничего не упустить.

– А машина? Что с ней стало? – поинтересовался Марк.

– Ее вернули с неделю назад, в агентство в аэропорту Шарль де Голль. Ключи бросили в ящик, договор оставили в машине, но не заполнили.

– Свидетели, камеры? Что там есть на месте?

– Шесть наших сотрудников только что отправились туда, чтобы хоть что-нибудь узнать, но этот человек до сих пор вел себя крайне осторожно, так что они вряд ли что-то найдут. Естественно, он вычистил всю машину, к тому же ее после этого уже арендовали снова.

– Нужно проверить все такси, работавшие в том районе в тот день. Ему надо было как-то оттуда уехать.

– Мы этим уже занимаемся. И записями с камер общественного транспорта, вот только мы не очень хорошо понимаем, что искать: парней в кепках, скрывающих лицо, в наших краях полно. К тому же раз он так хитер, то вполне мог изменить внешность. Он каждый раз нас обводит вокруг пальца.

– А что можно восстановить за период, пока он пользовался арендованной машиной?

– Я жду сведений от агентства, все их машины оборудованы устройствами слежения.

– НТ его уничтожил, я даже не сомневаюсь.

– Мы проверим пункты оплаты платных дорог, – продолжил аналитик, – камеры наблюдения за шоссе и все прочее, но их бесконечно много, а действовать придется скорее наобум, так что это займет много времени. Очень много.

Компьютерщик добавил:

– Я подключу таможню, пусть проверят рамки эконалогов.

Марк повернулся к Лудивине и пояснил:

– Помнишь рамки для сбора эконалогов, которые установили почти на всех дорогах Франции?

– С которыми ничего не вышло? Водители стали бастовать, и правительство отказалось от этой идеи? И они теперь никак больше не используются?

– Они должны были фотографировать номерные знаки грузовиков, чтобы рассчитывать их маршрут и размер налога. Ты не задумывалась о том, почему эти рамки до сих пор не разобрали?

– Неужели они нужны вам? – изумилась девушка.

– Нет, прежде всего таможне. Они следят за грузовиками с подозрительным грузом. Проверяют маршрут, присутствие на дороге. Таких рамок в стране сейчас порядка ста семидесяти, таможенники их слегка модифицировали и используют для своих целей.

Компьютерщик продолжил:

– Мы сообщим им данные о номере машины, и они проверят, не засекали ли ее рамки. Проверка идет в автоматическом режиме, это гораздо быстрее, чем просматривать тысячи часов видеозаписей.

– Когда они смогут прислать результаты? – спросила Лудивина.

– Даже мы не можем творить чудеса в час ночи с воскресенья на понедельник. Но скоро.

Лудивина провела рукой по волосам, закрыла глаза, откинулась на спинку кресла.

Они приближались к нему. Шаг за шагом.

Они дышали ему в спину. В конце концов, он оказался не таким уж неуловимым. Он не мог быть неуловимым. Один человек не может вечно противостоять всем службам целой страны.

Спустя какое-то время они до него доберутся, она в этом даже не сомневалась.

Короткое время.

Столь ценное для сотен, тысяч жизней.

60

Секрет успеха – в разделении. В разделении всех участников, в разделении мест.

У Джинна была база, был шлюз, было запасное убежище. Шлюз стал его привычкой. Он всегда его использовал. Если ему нужно было выбраться из уединенного фермерского дома, он всегда проезжал через шлюз. Обычно эту роль играла парковка с двумя выездами. Он составил целый список таких парковок в местах, куда собирался ездить. Он заезжал внутрь и тут же выезжал с другой стороны, а затем запоминал, какие машины выехали следом. Он следил, чтобы ни одна из них не поехала за ним. Если бы он делал все по уму, в каждом шлюзе стояла бы другая машина: так он мог бы запутать следы. Но у него не было времени купить несколько машин, не оставляя следов, и расставить их по всей округе: это было рискованное дело, а он не хотел рисковать, и потому удовольствовался обычными предосторожностями. Его команда действовала по той же схеме. База и запасное убежище.

Срок приближался, и Джинн решил, что пришло время доставки.

Он провел в пути больше двух часов и наконец свернул на узкую улочку в северном предместье Парижа: здесь у него была назначена встреча. Он приехал сюда в четвертый и последний раз. Он не любил снова делать одни и те же вещи, еще меньше любил общаться с людьми, но выбора не было. У него были средства и возможность изготовить бомбу, не привлекая к себе внимания. Его команда должна была исчезнуть, сойти с радаров, чтобы иметь возможность в любой момент перейти к действию. Снова разделение. У каждого своя роль.

И все же им надо было встретиться – для доставки. Больше никаких посредников, их и так уже было достаточно. На этот раз дело был слишком важным, он не мог доверить его никому. Кроме того, Джинн считал, что они ушли далеко вперед и их уже не поймают. Никто не знал, кто он такой и где скрывается его команда. На всякий случай он планировал удвоить бдительность и принять еще более серьезные меры предосторожности. Начинался последний этап его плана, пора было готовиться.

Джинн остановил пикап на свободном месте меньше чем в двадцати метрах от раздвижной двери старой автомастерской: им предстояло многое выгрузить, так что лучше было припарковаться поближе. Он знал, что в самой мастерской места уже нет, что фургон туда просто не поместится.

Едва он приехал, навстречу ему вышли трое молодых людей: они были готовы.

В кузове пикапа, просевшем под тяжестью груза, плотно стояли штабеля картонных коробок. Все они были пронумерованы от руки – предосторожность, на которую Джинн пошел, чтобы проще было пересчитать коробки после разгрузки, чтобы ничего не забыть. На боках коробок виднелись крупные надписи фломастером: «Кухня», «Спальня», «Гостиная». Так груз не вызовет никаких вопросов у случайных прохожих. Группа молодых людей, помогающих с переездом, никому не покажется подозрительной.

Они тут же молча взялись за дело и меньше чем за час выгрузили все коробки. Они задыхались, обливались потом: в каждой коробке лежало несколько килограммов взрывчатой смеси.

Абель опустил длинную раздвижную дверь, закрывая за собой вход в мастерскую.

– Теперь вся взрывчатка у вас. Я уже выдал вам детонаторы, – сказал Джинн. – Это та самая машина?

Часть мастерской занимал белый фургон, рядом с ним блестела новенькая «БМВ».

– Да, – ответил Муса. – Жилеты и оборудование для дорожных работ уже внутри. Я думаю, мы все доставим за четыре ходки.

– Абу Юсеф готов? – спросил Джинн.

– Марко? Он сделал все, что вы хотели. Мы потратили на его вербовку восемь месяцев, но теперь все в порядке, он работал как проклятый, и показал, на что способен.

– Он расположил к себе работодателей?

– Не то слово. Он с ними выпивал, чтобы они совершенно расслабились. Он им нравится, они его ни в чем не подозревают.

– Ориентиры?

– Я же говорю, все в порядке. Он все подготовил и дал нам инструкции, у нас есть нужное оборудование, мы приступим сегодня же, во второй половине дня. У нас есть рабочая одежда, знаки, все, что необходимо, чтобы никто ничего не заподозрил. Марко, то есть Абу Юсеф, выдал нам бланки приказов на случай, если нас станут проверять, но вообще мусора никогда не проверяют дорожные работы, у них есть дела поважнее. Фургон готов, пол поднимается, к нему крепится раскладная лестница. Нам нужно просто припарковаться прямо над канализационным люком, мы знаем, какие из них открыты и как ехать. Мы спустимся, встанем в цепь и расставим заряды.

Джинн был доволен дисциплиной, тем, как подробно его ребята знали план, но хотел снова услышать все детали и убедиться, что они ничего не забудут. В столь сложном деле важна каждая мелочь.

– Не забудьте поставить сверху коробки, в которых вы доставите заряды, и пропитать их аммиаком, – напомнил он. – Тогда собаки, натренированные на поиски взрывчатки, не отличат их от обычного мусора из канализации.

– Да, мы помним. Потом мы сожжем фургон в поле подальше от Парижа, чтобы не оставлять никаких следов. Мы все сделаем как надо. Остается только молить Аллаха, чтобы все получилось.

– Об этом не беспокойся. Французы слишком предсказуемы. Они сделают ровно то, чего мы от них ждем. Вы дали Абу Юсефу оружие, чтобы он мог поступить как должно, если его выследят?

– Да, мы все сделали. Живым его не возьмут.

– А вы сами?

– У нас все есть. Ахмед встречался со своим поставщиком, забрал оружие и патроны, их привезли с Балкан, канал налаженный, товар хороший.

– Когда вас проверяли?

– Полгода назад, как мы и планировали.

– Хорошо. Если бы тогда за вами установили слежку, вас бы сегодня здесь не было.

Абель поднял руку, словно на уроке, чтобы что-то сказать:

– Эм-м… а мы точно отправимся в рай? Мне казалось, Коран запрещает самоубийства…

– В Коране не говорится о самоубийстве, его упоминают хадисы, но, когда ты умираешь во имя Аллаха и забираешь с собой куффар, то не совершаешь самоубийство, а становишься шахидом. Ты знаешь, что мучеников в раю ждут семьдесят две юных девы. «Никто из тех, кто войдет в рай, не пожелает вернуться в этот мир, даже если ему дадут за это все, что есть на земле. Лишь мученик может пожелать вернуться в этот мир и быть убитым десять раз, а причиной тому станет почет, который он увидит». Твоя жизнь здесь – проверка, лишь смерть будет вечной, великой наградой тем, кто ее заслужил. Зачем ждать и грешить, зачем рисковать, зачем бояться ада, если ты можешь открыть себе двери в мир вечного блаженства? Ты сделаешь это ради себя, ради уммы, ради своих братьев-мусульман, ради того, чтобы спасти наших детей от гнета Западного мира, который сам по себе уже есть творение шайтана, дьявола, ради процветания законов ислама, ради их соблюдения. Ты сделаешь это ради Господа. Неверные здесь называют вас террористами, радикалами, но на самом деле вам повезло, вы осознали, что происходит в нашем мире, и подчинились единственному истинному закону, шариату. Вы стали моджахедами. Гордитесь этой честью, заслужите ее – идите до конца! Тогда вы пройдете испытание жизнью на земле, и Аллах одарит вас своей вечной милостью. Докажите, что, если неверные любят жизнь, то мы, напротив, любим смерть.

Казалось, Абеля успокоили эти слова. Он живо кивнул, но тут же задал новый вопрос:

– А… я хотел узнать… вы сами, где вы будете? Когда мы отправимся в рай.

– Когда вы, воины Аллаха, посеете ужас в телах и душах неверных, я стану лучником, что вонзит стрелу прямо в сердце врага. А теперь, братья, преклоним вместе колени во имя нашего общего дела.

Муса охотно согласился. Абель словно в чем-то сомневался. Он несколько раз поджимал губы, будто не мог решиться.

– Вы думаете, у нас все получится? – наконец выпалил он.

Джинн одарил его своей змеиной улыбкой – льстивой, гипнотизирующей.

– Конечно, друг мой. У нас все получится, и куда лучше, чем у множества наших предшественников. Более того, мы откроем путь сотням последователей. Наше дело велико, мы обязаны действовать, чтобы его поддерживать. Раньше было одиннадцатое сентября, теперь будем мы. Образец, источник вдохновения, больше того – необходимость, которая подтолкнет толпы наших нерешительных братьев. Сложное, символичное деяние ободрит сотни «одиноких волков», как они сами себя называют, и их бесконечные, постоянные удары посеют великий, вечный страх. За это нас будут прославлять до скончания веков.

Юноши обняли друг друга за плечи, возбужденные словами и тоном Джинна. Он с улыбкой наблюдал за ними. Затем Муса указал на угол мастерской:

– Мы будем счастливы помолиться вместе с вами.

Джинн взглянул на часы. По его собственным меркам, он был здесь уже слишком давно, но юноша настаивал, и он согласился. Они виделись в этом мире в последний раз, он вполне мог позволить себе насладиться этим моментом. К тому же им следовало возблагодарить Бога за Его милосердие, пообещать Ему, что скоро все они будут рядом с Ним.

Они прославят Его имя, Его величие словами, начертанными кровью.

Его имя столь прекрасно, что для его прославления не хватит крови во всей стране.

61

Ночь издевалась над нею, норовила вырвать из рук тонкую нитку сна, чуть только Лудивине удавалось ее ухватить. Нить скользила сквозь пальцы, и Лудивина в своей голове все бежала и бежала вперед, пытаясь ее поймать.

Шли часы, и вот уже за окном медленно зашевелился рассвет. Окончилась бессонная ночь.

«Черная ночь».

Под цвет мыслей.

– Не можешь заснуть? – прошептал Марк, лежавший с открытыми глазами.

– Прости, я слишком много верчусь?

Он сжал губы, словно показывая, что это не имеет никакого значения.

– Не думаю, что я смогла бы делать твою работу, – тихо призналась она. – Это постоянное давление…

– К нему привыкаешь.

– Не знаю… Едва я отвлекаюсь, едва думаю отдохнуть от работы, как чувствую вину. Я словно пытаюсь убежать от самой себя… Если эти ненормальные начнут действовать, если погибнут люди, я никогда себе этого не прощу.

– Ты за свою карьеру уже выслеживала разных уродов, и они совершали убийства, пока ты их искала. Ты смирилась. Это не твоя вина, хотя ты, конечно же, можешь упрекать себя в том, что действовала недостаточно быстро и не успела им помешать. Но ты все равно их искала и однажды сумела остановить. Я часто думаю о том, сколько жизней не сумел спасти. В такие минуты я пытаюсь представить себе, сколько других жизней я все же спас. Это нелегко, но такова моя роль. Для защиты общества нужны люди вроде нас с тобой.

Лудивина знала, что он прав. Она и сама считала себя защитницей от Зла, трудившейся, пока простые смертные жили обычной жизнью, даже не подозревая о том, что ходят по краю пропасти.

Она повернулась, уставилась в потолок.

– Мои безумцы мне нравятся больше, чем твои. Я их лучше понимаю.

– Террористы в большинстве случаев не безумны, и это лишь делает их еще более страшными. Маргиналы, неудачники, люди – жертвы манипуляций, неудовлетворенные жизнью, действующие по убеждениям – да, но не безумцы. Помимо отдельных терактов, у них есть штаб, есть план, есть общее видение, стратегия.

– Ты словно говоришь о войне.

– Спустя несколько десятков лет в учебниках по истории напишут, что третья мировая война началась 11 сентября 2001 года.

– Третья мировая война? Серьезно? Ты правда так думаешь?

– Она совсем не похожа на все прежние войны, но это точно она. Военные действия идут в самых разных местах – в Ираке, Сирии, Мали, Сомали, Йемене… Помимо этого, то тут, то там устраивают точечные атаки – во Франции, в Бельгии, в Англии, в Испании в США, в Ливии, в Индонезии, в Афганистане, в Пакистане и так далее. Мы живем в условиях постоянной осады, и мы к ним уже привыкли. Армия патрулирует наши улицы, вокзалы, охраняет школы; как только мы решаем где-то собраться, нас обыскивают с головы до ног, и это кажется нам вполне нормальным. Мы знаем, что в любой момент, в любом месте может раздаться взрыв, мы нигде не чувствуем себя в безопасности, мы думаем о терактах, когда едем в метро или в поезде, идем за покупками или в места, где собирается много людей. Поначалу у многих из нас страх сидел где-то глубоко внутри, но со временем мы к нему привыкли – как привыкают жители страны, участвующей в войне. Мы живем с ним. Человек удивительно легко приспосабливается ко всему на свете. Мы живем так, как живут во время войны. Говорим так, как говорят во время войны. Даже террористы утверждают, что они лишь сопротивляются оккупации Запада…

– Да, но все же говорить о третьей мировой войне…

– На сегодняшний день наши враги – это Исламское государство Ирака и Сирии, «Боко харам» в центральной Африке, «”Аш-Шабаб” в Африканском Роге», «”Аль-Каида” в странах исламского Магриба». Есть еще талибы, о которых меньше говорят, но которые, тем не менее, постоянно действуют в Афганистане и в Пакистане, есть «Кавказский эмират» близ России, есть «Абу-Сайяф» в Азии, и так далее… Формируются небольшие исламские государства, сотни тысяч мужчин и женщин едва ли не во всем мире берутся за оружие. С нашей стороны в коалицию, призванную им противостоять, входит порядка шестидесяти стран, которые воюют уже на протяжении нескольких лет, и этой войне не видно конца. Сначала ВИГ, потом «Аль-Каида», теперь ИГИЛ, завтра кто-то еще: меняются лишь названия, идеология остается. Я вижу противостояние мирового масштаба, в котором с обеих сторон участвуют целые армии и от которого страдает гражданское население. Кто знает, к каким результатам оно приведет?

Лудивина не отрываясь рассматривала пятно на потолке, слушая тихие слова своего партнера. Чем дольше она смотрела на пятно, тем большую часть ее поля зрения оно занимало. В какой-то момент она перестала видеть на совершенно белом потолке хоть что-то кроме этого пятна.

– Думаешь, они могут расширяться? – шепотом спросила она.

– Не знаю. Даже если нам удастся путем военного вмешательства решить проблему на местах – а это будет непросто, – нынешний конфликт объединил тысячи исламских радикалов во всех уголках планеты. Даже если мы уничтожим ИГИЛ и их союзников, все эти люди все равно никуда не денутся. Те, кто выживет в боях, возможно, вернутся в свои родные страны. Многие перед этим окажутся в тюрьме, кто-то станет пробираться домой тайно, – так вот, эти выжившие будут представлять для мирового сообщества серьезную опасность: они останутся экстремистами и продолжат свою подрывную деятельность. И я совершенно уверен в том, что возникнет целая сеть, что появится база данных членов этой сети – точно такая же, как та, которую создал Бен Ладен во время войны в Афганистане: база данных всех боевиков-исламистов, прибывших со всех концов света, положившая начало «Аль-Каиде». Еще раз повторю, мы вряд ли сможем победить в этой войне военными силами, а если даже и сможем, это все равно ни в коем случае не будет означать, что все наши проблемы остались в прошлом. Это будет означать лишь, что в мире появилась «Аль-Каида II» или ее аналог, возможно еще более сильный, модернизированный и рассеянный по планете, готовый в любой момент ударить исподтишка, каким-то новым, доселе невиданным способом. И если мы прямо сейчас не станем ничего делать, они так и продолжат, сидя на своих территориях, планировать атаки, вербовать все новых и новых людей средствами сильнейшей пропаганды и расширяться.

– Это никогда не кончится…

– Это точно продлится очень и очень долго. И мы должны быть сильными. Поскольку, как нам подсказывает само его название, цель терроризма – в том, чтобы нас терроризировать, запугать, разобщить, заставить нас реагировать нутром, забыв про разум и руководствуясь ужасом, который мы испытываем. Чем больше на нас нападают, тем яростнее нам нужно бороться с этим инстинктом. И тем труднее нам приходится. Но они добиваются именно этого. Они хотят сбить нас с пути. Раздробить нас, сделать нас легкой добычей.

Лудивина сжала зубы. Она едва не разрыдалась от ощущения собственной слабости, изнуренности. Травма, нанесенная ей недавним нападением, делала ее куда более чувствительной к собственным тревогам: они обрушились на нее внезапной лавиной. Голый мужчина, смерть, психологическое насилие, – почти все ее силы уходили на то, чтобы сопротивляться этому, и теперь, в момент откровенности, на нее внезапно навалились все осаждающие ее страхи.

Она вытерла щеки ладонью, но ком в горле никуда не делся. Ей нужно было во что бы то ни стало от него избавиться.

– Порой я испытываю тот страх, о котором ты говоришь… я боюсь, что в худшем случае этот конфликт кардинально изменит все наше общество. Двадцать первый век начинается с глобального кризиса – экономического, социального, демографического, миграционного, кризиса идентичности… под угрозой оказалась даже целостность нашей планеты. Я боюсь, что все эти страхи заставят нас наделать много глупостей. Если говорить только о терроризме, то какие страны, участвующие в конфликте, меньше всего от него страдают? Диктатуры. Государства, в которых никому не нужны конкретные доказательства, где малейших сомнений достаточно для того, чтобы начисто избавиться от угрозы, противника, где можно бросить в тюрьму или даже уничтожить любого, кто вызывает хоть какие-то подозрения, где законы нужны вовсе не для того, чтобы защищать свободы граждан, но лишь для того, чтобы защищать систему, где во имя безопасности допускаются любые виды слежки, любые методы. И, возможно, сегодня, в столь тревожное время, население наших демократических стран решит, что перед лицом безжалостного противника нам самим тоже следует ужесточить тон, и будет готово выбрать авторитарных глав государств, а те не побоятся заявить, что должны любой ценой обеспечить безопасность в стране. Я не говорю, что это случится завтра, но в этом и состоит знаменитый принцип лягушки: если бросить ее в кипящую воду, она выскочит и спасется, но если опустить ее в холодную воду, которая станет постепенно нагреваться, то лягушка поймет, что вода вокруг нее кипит, лишь когда будет уже слишком поздно. Самые экстремистские партии, как правые, так и левые, крайне редко получали такую поддержку, какую имеют сейчас: уровень их одобрения растет. Идеологический и экономический контекст все больше этому способствует… Законы, направленные на увеличение масштабов слежки, сами по себе не плохи, но важно следить за ростом их числа на фоне появления все более губительных для свободы идей. Важно создать правильную среду, обеспечить разумную умеренность, но прежде всего обуздать наши страхи, ведь именно из-за них мы творим невесть что.

Марк посмотрел на нее. Она на одном дыхании выпалила все то, что не давало ей покоя, – словно впервые за целую вечность нашла собеседника, которому могла излить душу. Все потрясения последних месяцев, которые она старалась спрятать как можно глубже, наконец-то вырвались наружу, обрели форму в словах, в конкретном страхе. Все шлюзы открылись.

Он погладил ее по щеке. Она восприняла этот жест как приглашение отбросить все тревоги и напоследок добавила:

– Мы должны стать воспитанными людьми, должны оценить ставки, сложности и тонкости происходящего в мире, научиться рассуждать без страха. Думать об общности, а не об отдельном человеке. Нам нужны деньги, нужно финансирование всей образовательной и общественной системы: в условиях полностью разрушенного общества, в ситуации, когда нам к тому же совершенно необходимо защищать страну, обеспечить это крайне сложно. Мы живем в поворотный момент развития наших демократических стран, ведь демократия в любой момент может обратиться в дым.

Марк не нашел слов, чтобы ей ответить. В каждую эпоху, начиная с самого зарождения цивилизаций, человечество переживало кровавые войны, трансформации стран, менталитетов, людей. Разве можно было надеяться на то, что этот век будет иным? Разве люди уже начали учиться на своих собственных ошибках?

Оставалось лишь надеяться, что это так и что человечество это докажет.

62

Кольцо сжималось.

Наконец-то.

Марк Таллек выступал на собрании в конференц-зале на втором этаже здания парижского ОР. Напротив него сидели Лудивина и двое ее коллег, полковник Жиан, Магали, Франк, Бен и начальник отдела Меррик. Все благоговейно слушали Марка, а он водил шариковой ручкой по прикрепленной к стене карте Франции.

– Рамки для сбора эконалога засекли арендованную машину в нескольких местах после ее появления на территории Франции, а позднее еще трижды на одной и той же прямой, неподалеку отсюда, на шоссе N2, между Тьё и Сен-Мар. Машина двигалась в сторону департамента Эна.

– И Бельгии, – заметил Франк.

– Да, вот только у наших бельгийских коллег на эту машину ничего нет. К тому же мы полагаем, что, раз ячейка действует в Париже, он не стал бы выезжать так далеко из своей зоны комфорта.

– Маячок GPS, установленный компанией, в которой арендовали машину, ничего нам не дал? – осведомилась Луди-вина.

– Нет, как мы и предполагали, НТ его снял и переставил на какую-то другую машину.

– Он трижды проехал через эту рамку? – задала вопрос Магали.

– Да, прежде чем сменил машину. Все подсказывает нам, что его убежище находится где-то в том районе. В глуши.

Гильем недоверчиво возразил:

– Нет, это вряд ли. В небольших городках люди знают друг друга в лицо, там нельзя остаться незамеченным…

– Поэтому у нас остается два наиболее правдоподобных варианта. Либо у них есть какой-то неизвестный нам сообщник, у которого они все живут, – на этот случай мы ведем масштабную проверку всех наших баз данных и ищем всех живущих в этом районе радикалов. Либо же они прячутся на лоне природы, в каком-то укромном месте. Это может быть хижина, ферма, заброшенный дом, или даже вагончик для кемпинга, палатка в лесу, все что угодно.

– И часто они прячутся на лоне природы? – забеспокоился Меррик.

– В последние дни перед атакой довольно часто. Они собираются вместе, проходят психологическую подготовку, а затем наносят удар.

Жандармы в тревоге переглянулись. Марк поднял руку, привлекая их внимание, и продолжил:

– Еще одна гипотеза такова: им нужна была настоящая база, чтобы тренироваться и чтобы изготовить взрывчатку. Так что спросите всех своих коллег в этом районе, не поступало ли в последнее время жалоб на странные выстрелы.

– В сельской местности, в самый разгар сезона охоты? – саркастически заметил Франк.

– Именно. Крестьяне легко замечают разницу между выстрелами из карабина и из автоматического оружия. Заодно спросите про звуки взрывов. И они точно прячутся в каком-то бедном, удаленном от всего месте.

Полковник Жиан кивнул.

– Мы со своей стороны работаем с поставками удобрений, – продолжил Марк. – Рецептов изготовления взрывчатки не так уж много, особенно если ее надо изготовить из ничего. Нужные для этого нитраты и перекись водорода можно получить из моющих средств, гербицидов, дезинфицирующих средств. Или из удобрений. Проверьте через своих коллег на местах, не было ли в последнее время случаев кражи химикатов из супермаркетов, специализированных магазинов, с заводов, из лабораторий, с садоводческих предприятий, из ветеринарных клиник, и так далее. ГУВБ займется проверкой всех крупных магазинов в регионе. Если члены ячейки вели себя осторожно, то наверняка всякий раз покупали нужные им вещества в небольших количествах, и мы их не обнаружим. Но лучше перепроверить. Еще мы для очистки совести проверим все квитанции на доставку удобрений, то есть просмотрим тысячи заказов.

– У нас на это нет времени!.. – в ярости бросила Лудивина.

– Выбора нет. Так что я на вас рассчитываю.

Марк сказал это с очень серьезным видом, и никто ни на миг не усомнился в том, что нужно действовать быстро.

Шли часы. Зловещий обратный отсчет, который, как казалось всем в ОР, мог завершиться в любую минуту.

Телефонные звонки, входящие сообщения по факсу, электронные письма с вложениями в виде документов, которые нужно распечатать, зарегистрировать, расшифровать… всякий раз следователи непроизвольно косились в угол экрана, проверяли, много ли времени уже прошло.

Когда все случится? Сегодня? Этой ночью? Завтра? На этой неделе? Сколько будет раненых? Сколько погибших? Сколько оборванных жизней, убитых горем семей?

Следователи страшно волновались, понимали, что продвигаются к цели очень, слишком медленно. На сколько их обошла ячейка? Знают ли ее члены о том, что ОР идет по их следу? Естественно, после нападения на здание ОР и самоубийства Сида Аззелы СМИ уже чуяли сенсацию, искали связи, прикидывали, что за операцию ведут жандармы, предполагали, что те безуспешно пытались кого-то ликвидировать. Разбитый фасад казармы прекратили бесконечно снимать на телевизионные камеры лишь спустя полторы недели после нападения.

Марк позвонил в конце дня и попросил Лудивину включить громкую связь.

– Мы нашли третьего, – мрачно сообщил он. – Ахмед Менуи. Обширное преступное прошлое. Все говорит о том, что он из фанатиков, которые находят в религии утешение, возможность загладить ошибки прошлого, но верят с той же слепой решимостью, с той же яростью, с которой раньше вершили свои незаконные дела. Он был связан с незаконной торговлей оружием и за нее попал в тюрьму: через него террористы вполне могли добыть автоматы и любое другое оружие.

– Как вы на него вышли? – поинтересовалась Луди-вина.

– Через единственный лаз, который они нам оставили: Сида Аззелу и его благословенный телефон. Мы сравнили все его перемещения и продолжительные остановки с данными, указанными в делах радикалов, о которых известно нашей службе, в частности с их домашними и рабочими адресами, если таковые у них имеются. Сид трижды побывал в районе, где живет Ахмед Менуи. Мы тут же отправили своих сотрудников на место, для проверки, но Ахмед пропал пять дней назад. В прошлый четверг он не вышел на работу, никто не знает, где он, его телефон не подает признаков жизни.

– И что, за ним вы тоже не вели наблюдение? – разозлился Гильем. – На него заведено дело под грифом S, у него гигантский преступный послужной список, и при этом он живет себе и в ус не дует?

– Мы полагали, что он одумался. У него появилась постоянная работа, подружка, он часто бывал на людях, курил, время от времени выпивал. Он больше не посещал подпольную мечеть. Да, теперь вы, конечно, можете сказать, что он обвел нас вокруг пальца, но если бы мы следили за каждым ваххабитом, в том числе и бывшим, нам пришлось бы использовать для этого всю армию Франции, и этого…

Почувствовав, что обстановка накаляется, Лудивина перебила Марка:

– Его подружка что-то знает?

– Мы ее задержали, но я ни на что не рассчитываю. Он и ее тоже обдурил – хотя, возможно, она нам зубы заговаривает. Но он совершенно точно не сказал ей, куда едет.

Вмешался Сеньон:

– Может, волшебный телефон Сида приведет нас к их укрытию?

– Этого точно не будет, по крайней мере, таково мое мнение. Сид был среди них самым неопытным, всего лишь посредником, они точно не стали бы так рисковать: у них все четко разделено. Мы вытянули из него все, что могли. А вы до чего докопались?

– Мы собираем все сведения, которые предоставляют нам коллеги на местах, – ответила Лудивина. – Сортируем их в зависимости от того, насколько они нам интересны. Завтра мы с Сеньоном сами поедем туда и проверим наиболее интересные факты.

– Есть что-то серьезное?

Тишина. Колебания от искренности к надежде, а затем наконец горькая правда.

– Вряд ли, – после паузы призналась Лудивина. – Но ничего лучше у нас нет, так что мы не станем ничего упускать.

Гильем наконец осмелился на вопрос, который не решались задать его коллеги:

– Они пропали уже пять дней назад, значит ли это, что все вот-вот случится?

Из динамика послышался треск: Марк тяжело вздохнул и лишь затем ответил:

– Мы передали все имеющиеся у нас сведения в министерство, в стране введен критический уровень террористической опасности. Мы предполагаем, что атаки могут последовать в любой момент.

В тот вечер Марк не приехал ночевать к Лудивине, и она долго гнала от себя призрак сна, пока наконец изнурение не взяло верх.

Наутро, когда она в казарме готовилась к разведывательной поездке в департаменты Эна, Уаза и Марна, на экране ее мобильного вновь высветилось имя Марка.

Едва увидев его имя, она поняла, что это не личный разговор. Внутри у нее словно что-то оборвалось, по телу побежали мурашки.

Она боялась того, что сейчас услышит. Она с трудом заставила себя ответить.

Он скороговоркой бросил в трубку:

– Мы нашли убежище. Готовься, мы захватим тебя по пути, выезжаем на место.

63

Они вихрем мчались в черном фургоне, расчищали путь – мигали фарами оказавшимся перед ними машинам, требовали, чтобы те уступили дорогу, потеснились, пропустили их вперед.

Лудивина говорила по телефону. Прижав трубку плечом к уху, она повернулась к Марку:

– Полковник спрашивает, нужно ли вызвать ГВНЖ?

– Не сегодня. ГОР[37] уже в пути, следом приедет ПСРПВУ.

Сеньон, в последний момент попросивший взять его с собой, спросил:

– Как вы вышли на убежище?

– В результате кропотливой работы. Но мы ни в чем не уверены. Мы попросили все компании, которые используют в производстве удобрений вещества, необходимые для изготовления взрывчатки, передать нам все квитанции на доставку заказов любого объема в нашем районе за последние полгода. Квитанций было так много, что мы потратили бы на работу с ними целую жизнь. Тогда мы решили начать с заказов, сделанных новыми клиентами. Таких квитанций оказалось гораздо меньше. Все заказы доставляли по адресам в сельской местности, тут ничего подозрительного обнаружить не удалось. Из них три адреса относились к домам или фермам, взятым в аренду совсем недавно. По одному из этих адресов было поставлено в общей сложности более тысячи двухсот пятидесяти килограммов от разных производителей, а заказчик не подал обязательную декларацию в местную мэрию. Заказы были сделаны меньше трех недель назад. Это удобрения, которые используют для пшеницы. Мы навели справки и выяснили, что азотистые удобрения обычно вносят в почву в конце зимы, а не в начале декабря.

– Насколько вероятно, что это наши террористы?

– Я бы сказал… пятьдесят на пятьдесят. Совпадений и правда много. Но мы вполне можем наткнуться на начинающего фермера, который еще не знает всех правил или решил запастись удобрениями заранее. Правда, нам все же кажется, что новичок, тем более в деле, в котором накопить деньги не так-то легко, не стал бы так поступать.

Последние километры тянулись дольше всего. Постоянное ощущение того, что они все делают слишком медленно, упускают из виду главное.

За окном открывались голые, печальные, распаханные поля, бледные луга. Небольшие рощицы с облетевшей листвой, рассыпанные то тут, то там, придавали унылому пейзажу хоть какую-то глубину. Ферма, амбар, порой конюшня в конце грунтовой дорожки – и больше ничего. Когда вдали показался небольшой лес, фургон притормозил, и Лудивина заметила еще три похожих фургона: они стояли в стороне от дороги, в подлеске. У фургонов ходили люди в черной спецназовской форме, в черных балаклавах, со штурмовыми винтовками за плечами.

Один из спецназовцев подошел и открыл боковую дверцу еще до того, как их фургон полностью остановился.

– Отдельно стоящая ферма, – объявил он без всякого вступления. – Вокруг широкое открытое пространство. Нас заметят с расстояния метров двести. Нужен вертолет прикрытия с тепловой камерой и «Милликам 90», чтобы знать, что нас там ждет, иначе мы рискуем попасть в корраль Окей.

– Движение заметили? – спросил Марк.

– Ничего с тех пор, как мы приехали.

– Люди на ферме есть?

– Мы никого не видели.

Марк вылез из фургона в сопровождении коллег из ГУВБ, высокого и крепкого рыжеволосого парня по имени Джей Би и Фарида, мужчины лет тридцати с пронзительным взглядом. Сеньон и Лудивина последовали за ними.

– Нужно опросить соседей, жителей ближайшей деревни и окрестных ферм, – предложила Лудивина, – вдруг они знают, кто тут сейчас живет.

Из соседнего фургона выбралась невысокая, полноватая брюнетка в роговых очках. В руках она держала три телефона.

– Это их убежище! Совершенно точно.

Марк подошел к ней.

– Что ты узнала? – спросил он.

– Я только что говорила с девицей из агентства по недвижимости. Она сдала ферму какому-то высокому красавцу, менеджеру группы: его музыканты собирались в ближайшие полгода в тишине и покое записывать здесь новый альбом.

– Музыканты, которым зачем-то понадобилось больше тонны удобрений? Это и правда они. Не станем тратить время на опрос соседей, времени нет. Я хочу знать, почему там тихо: потому что они прячутся или потому, что их там вообще нет. Во втором случае мы в полном дерьме.

Начальник ГОР покачал головой:

– Я не отправлю своих парней через полосу шириной двести метров, если есть риск, что по ним будут стрелять из боевого оружия. Нам нужна поддержка, бронированные машины.

Марк сжал зубы в бессильной ярости:

– Если я вызову вертолет и мы не найдем их на ферме, но они сами заметят его, возвращаясь, то они спрячутся, и мы останемся ни с чем.

– Тогда подождите хотя бы, пока нам привезут нужное оборудование.

– Сколько на это уйдет времени?

– Два, от силы три часа.

Марк кивнул. Никто не собирался рисковать жизнями спецназовцев. Он повернулся к девушке с тремя телефонами:

– Татьяна, как его описала сотрудница агентства по недвижимости?

– Симпатичный брюнет, с виду откуда-то из Средиземноморья, лет сорок с лишним, а то и все пятьдесят, хорошо сохранившийся. Прекрасно говорит по-французски, но с иностранным акцентом, правда, она не смогла определить, с каким именно. Я попыталась узнать подробности, расспросить об особых приметах, но она ничего больше не сказала. Она общалась с ним по телефону и электронной почте, видела его всего раз, когда он подписал все документы и получил от нее ключи.

– Он не осматривал ферму, прежде чем снять?

– Кажется, нет, он был в «заграничном турне», попросил выслать ему детальные фотографии дома и обеспечить его музыкантам инкогнито. Она ничего больше не сказала, но я уверена, что он хорошо ей заплатил за молчание.

Лудивина подошла к Марку:

– Так что же мы будем делать?

– Будем ждать, выбора нет.

Лудивина шепотом выругалась.

Они приблизились с юга, прошли вдоль ручейка, протекавшего в небольшом овраге, залегли в мокрой траве и, передавая друг другу бинокль, принялись рассматривать дом и амбар. Никаких признаков жизни они не заметили, даже над трубой не вился дымок. Еще более странным казалось то, что у дома не видно было ни единой машины – хотя, конечно, машину могли спрятать в амбаре.

Тем временем привезли оборудование для ГОР, подъехала ПСРПВУ, еще несколько машин и грузовиков и толпа специалистов во внушающих робость униформах. Марк потребовал, чтобы все они расположились в ближайшем лесу и на соседней ферме, но ни в коем случае не преграждали узкие сельские дороги, где их бы тут же заметили. Он уже опасался, что вся округа, в том числе и террористы, если они все еще находились где-то неподалеку, знает о том, что к ним пожаловали представители сил охраны порядка. Лудивина не разбиралась в иерархии сотрудников ГУВБ и в том, насколько самостоятельно действовал каждый из них, но ей показалось, что операцией руководят Марк и девушка в очках.

Лудивина увидела в бинокль почтовый фургон. Он подпрыгивал на ухабах дороги, ведущей к ферме.

Силы поддержки расположились поблизости и были готовы рвануться на помощь из ближайших укрытий, располагавшихся примерно в двух-трех сотнях метров.

Повсюду царило напряжение. Воздух словно разредился, пение птиц стихло. Все внимание сосредоточилось на маленьком желтом фургоне, приближавшемся к ферме.

Он подъехал к дому и завернул на импровизированную стоянку у входа, остановился в мертвой зоне, так чтобы стрелять по нему из окон было как можно сложнее. До сих пор все шло точно по плану.

Лудивина нервничала. Она знала, что спецназовцы прекрасно натренированы, умеют правильно реагировать и бороться за свою жизнь в куда более сложных ситуациях, но ее сердце словно съежилось в ожидании выстрелов.

Она увидела, как боковая дверца фургона, со стороны, дальней от дома, открылась и оттуда высыпало восемь фигур в черном, с оружием в руках, все сгруппировались, спрятались за машиной.

Марк взял свою рацию, сменил канал.

– На дороге никого? – спросил он.

– Никого, мертвая тишина, – ответил чей-то голос.

Они не стали перекрывать дороги, чтобы лишний раз не напоминать о своем присутствии, но все пути доступа в их сектор оставались под контролем – на случай, если террористы решат вернуться в свое убежище.

Лудивина увидела в бинокль, как спецназовцы, разбившись на две группы по четыре человека, выбрались из укрытия, бесшумно двинулись к дому с разных сторон фургона и заняли позиции по сторонам от входной двери. Лудивина знала, что боковые стены фермы находятся под прицелом у четырех снайперов ПСРПВУ. У нее не было собственной рации, так что она знала лишь о том, что видела в бинокль.

Издалека спецназовцы напоминали современных ниндзя. Она заметила, как они с помощью небольших зеркал, прикрепленных к телескопическим штангам, заглядывают в окна дома. Они переговаривались знаками. Вторая группа обогнула дом, чтобы тем же способом проверить все остальные его помещения, а первая группа тем временем более тщательно обследовала входную дверь.

Прошла бесконечная минута.

– Приближается машина, – тявкнула рация Марка, – с севера. Остановить?

– Сколько внутри людей?

Тишина. Затем:

– Двое. Мужчина и женщина. Старики.

– Да, – приказал Марк. – Задержите их, пока мы тут закончим.

На ухе у Марка был закреплен наушник, от которого шел проводок к другой рации, лежавшей у него в кармане: так он в режиме реального времени следил за происходящим на ферме. Лудивина кивком спросила его, что там происходит.

– Они считают, что дверь заминирована, – ответил он.

– Вот черт… – выдохнул Сеньон, лежавший в траве рядом с коллегой.

Лудивина увидела в бинокль вторую группу спецназовцев: они вернулись в ее поле зрения и двинулись к амбару, который тщательно осмотрели, не выпуская из рук оружие. Казалось, что каждый их шаг длится вечность: Лудивина спрашивала себя, почему они не могут влезть в окно, хотя в глубине души и сама знала все ответы. Она теряла терпение, больше не могла без конца бояться внезапного нападения, стрельбы со стороны замаскировавшихся террористов, которых никто не заметил.

Спустя некоторое время вторая группа вернулась к первой, стоявшей у входной двери дома.

– Отправляйте саперов, – бросил Марк в воротник своей куртки.

На дороге показался бронированный автомобиль. Быстро преодолев расстояние до фермы, он остановился рядом с почтовым фургоном. Два человека во взрывозащитных костюмах вылезли через заднюю дверцу и подошли к двери в дом.

В ужасе от мысли о том, что она может прямо сейчас увидеть, как ее коллеги взлетят на воздух, Лудивина передала бинокль Сеньону: того трясло от нетерпения.

– Не могу на это смотреть, – сказала она. – Скажешь, когда все закончится.

Она считала секунды. Прекратила, досчитав до ста двадцати.

Справа от них, довольно далеко, на краю глинистого поля, в папоротниках пряталась пара спецназовцев. Снайпер и наводчик. Они напоминали скульптурную композицию – расплывчатое пятно, почти незаметное в кустах подлеска.

«Способные нести смерть, оставаясь незамеченными».

Лудивина выждала еще несколько минут.

– Они заходят, – вдруг бросил Сеньон.

Лудивина вернулась на свое место, подняла голову, пытаясь хоть что-то разглядеть невооруженным глазом. Она увидела, как тени входят в дом. У нее пересохло в горле.

Сейчас послышатся выстрелы.

Она не знала, действительно ли она этого ждет. Да, возможно, они понесут потери, зато перехватят одного или нескольких членов ячейки. Или их встретит все та же тишина, полное отсутствие уверенности в чем бы то ни было.

Из дома вышли два сотрудника ГОР, один поднял руку вверх, помахал в их сторону.

Марк выпрямился: он явно был разочарован.

– Пусто, – только и сказал он.

Лудивина уже жалела о том, что вокруг них так тихо.

64

Внутри дом казался совершенно безжизненным.

Ферму обставили только самым необходимым – никаких украшений, никаких признаков того, что здесь кто-то жил. Повсюду, в том числе и в кухне, идеальная чистота. Безукоризненный порядок в спальне, кровать застелена так аккуратно, словно в ней никогда никто не спал. Лудивина считала, что дом часто отражает сущность его обитателя. В данном случае так и было. В этом доме жил призрак.

Лудивина осматривала помещения в компании Марка, Сеньона, Джей Би и Фарида. Сотрудники ГОР стояли на посту снаружи, а все окрестности оставались под наблюдением на случай, если кто-то из террористов сюда вернется.

– Тут всего одна спальня, – отметила Лудивина.

– Остальные могли спать в гостиной, – предположил Фарид.

Обстановка в доме казалась совершенно неживой, словно застывшей во времени: Лудивина с трудом могла представить себе, что тут действительно жил хотя бы один человек, не говоря о целой группе.

– А если это приманка? – вдруг осенило ее. – Наживка, которую они нам кинули, чтобы мы потратили время впустую?

– Не стоит преувеличивать, – ответил Марк. – Они очень осторожны, прекрасно организованы, но это не значит, что они способны предугадать каждый наш шаг. У них были другие задачи, поважнее.

Вмешался Джей Би:

– Взрывчатка на двери предназначалась для того, чтобы взорвать дом. Они не стали бы тратить ее впустую.

– Вы ведь ее не уничтожили? – забеспокоился Сеньон.

– Нет. Слишком опасно для саперов, к тому же по бомбе можно понять, как именно ее сделали. Некоторые террористические группы применяют характерные методы изготовления детонаторов. Кроме того, мы надеемся обнаружить отпечатки пальцев, следы ДНК.

– Вы их не найдете, – возразила Лудивина, уже успевшая осмотреть весь дом. – Этот тип безупречен. Он не оставил здесь ни следа: в мусорном ведре ни единой бумажки, туалет сияет и пахнет хлоркой. Держу пари, он даже не спал на здешних простынях, чтобы не оставить на них волосков или частичек кожи. У него наверняка был с собой спальный мешок и коврик. И он никогда не снимал перчаток.

– Думаю, преувеличивать все же не стоит, – тихо возразил Фарид.

Лудивина указала на пульт от старого телевизора:

– Вокруг пульта слой пыли. И так с каждым предметом в доме: он ничего здесь не трогал, ну или почти ничего. Этот дом был для него словно раковиной, маскировкой, необходимой, пока он готовил взрывчатку из удобрений. Здесь точно жил НТ, и он сюда точно не вернется.

– То есть это даже не убежище всей ячейки, – разочарованно протянул Сеньон.

– Получается, этот человек – подрывник, – подытожил Марк. – Не знаю, где его обучали, но он точно не любитель. Он иностранец, знает все возможные методы маскировки, у него была сеть сообщников, позволившая ему создать ячейку, он безупречно врет, может притвориться добродушным, умеет располагать к себе людей, обладает солидными средствами и знает, как изготовить взрывчатку и детонаторы. Спецслужбы. Но чьи? Иракские? Сирийские? Алжирские? Черт, да мы о нем вообще ничего не знаем!

– Все еще хуже, – добавила, входя в дом, Татьяна. Очки в роговой оправе она держала в руке. – В амбаре полно поилок с остатками смеси… Это жуть какая-то. Пахнет топливом, повсюду разбросаны пустые мешки от полусотни килограммов аммиачной селитры. Он изготовил не меньше двух тонн взрывчатки.

Марк провел рукой по лицу.

– Это много, да? – тревожно спросил Сеньон.

– Достаточно для того, чтобы взорвать целый квартал в Париже, – мрачно ответил Фарид.

Возле дома резко затормозили два седана. Из них высыпали люди в деловых костюмах. Начальство ГУВБ, кто же еще, подумала Лудивина.

Марк тут же подобрался и приказал Джей Би и Фариду:

– Пройдитесь по округе, соберите как можно больше сведений о том, кто здесь жил. Соседние фермы, местный продуктовый, отделение банка, ближайший халяльный магазин, а еще лучше – все халяльные магазины по пути отсюда в Париж. Опросите всех. Татьяна снова поговорит с девушкой из агентства по аренде недвижимости. Найдите мне хоть что-то о нем.

– ОР может заняться телефонными звонками в этом районе, – предложила Лудивина. – Проверим все номера, с которых и на которые здесь звонили, и сравним список со всеми номерами, на которые мы вышли с начала расследования.

Марк кивнул.

Он был сух, резок. Авторитет и эффективность без намека на эмоции.

– Идем наружу, нет смысла загрязнять дом своими следами. Пришлите сюда службу криминалистического учета, плевать мне на сохранение тайны. Пусть эксперты проверят каждый миллиметр в этом доме. Если здесь остался хоть один отпечаток пальцев в трещине паркетной доски, я хочу его получить.

Жандармы и их коллеги остановились на ночевку в дешевой гостиничке у шоссе, меньше чем в десяти километрах от фермы. На парковке фургоны ГУВБ стояли вперемежку с фурами. Двери комнат в конце коридора оставались открытыми, жандармы и полицейские переходили из номера в номер: кто-то прижимал телефон к уху, кто-то держал в руках блокнот, все обменивались обрывками информации, вносили их в ноутбуки, сидя прямо на кроватях, среди завернутых в прозрачную пленку бутербродов, которыми собирались поужинать.

Сотрудничество с жандармерией позволило обеспечить круглосуточное наблюдение за фермой силами ГНВЖ[38]: это сделали на всякий случай. Никто всерьез не верил в то, что НТ вернется.

Обстановка в гостинице оставалась напряженной и очень мрачной. Настроение у всех было угнетенное. Казалось, что бы они ни сделали, все равно опоздают. НТ их здорово опередил. Он готовился загодя и не совершил ни единой ошибки – это сводило следователей с ума. Никто не может действовать так безупречно. Просто не может. Они словно имели дело с каким-то сверхчеловеком.

В течение дня Лудивина и Сеньон собирали информацию. Им не удалось узнать ничего нового, помимо того, что они и так уже знали от девушки из агентства по аренде недвижимости: обитатель фермы ездил на небольшой серой машине, скорее всего «Пежо» – 207 или 208. Одна из самых распространенных во Франции моделей. Про номер машины никто не мог сказать ничего конкретного.

Двое жандармов расспросили коллег из ОР о том, что тем удалось узнать, но проверка телефонных номеров пока не дала никаких результатов.

Лудивина заснула в половине первого ночи, под стук клавиш ноутбука: Марк, сидевший на кровати рядом с ней, все еще что-то писал.

Ночь была беспокойной – Лудивине не спалось на тонком гостиничном матрасе – и слишком короткой.

В районе пяти утра в дверь постучали, Марк встал, чтобы открыть.

В проеме стояла осунувшаяся, растрепанная Татьяна с покрасневшими от усталости глазами. Она так и не сняла ботинки: этой ночью она явно еще не ложилась. Она подняла ноутбук, который держала в руках, и показала Марку изображение на экране. В коридоре мелькали какие-то тени. Все куда-то собирались.

– Ближайшая заправка, – сказала Татьяна, демонстрируя Марку снимок с камеры видеонаблюдения. – Восемь дней назад. Вот серая машина, «Пежо 208», а вот наш террорист.

На экране показался высокий, худощавый мужчина в кепке, все время державшийся спиной к камере.

– Ты уверена? – спросил Марк.

Все, что случится дальше, зависит от ответа Татьяны, вдруг поняла Лудивина.

– Я провела там всю ночь, так что я уже ни в чем не уверена. Но я проверила номер, он зарегистрирован на автомастерскую в районе Суассона, покупатель еще не оформил документы, а может, в систему внесли фальшивые данные, я пока не поняла. Я передала данные в Леваллуа, и мне только что перезвонила Доми. В понедельник утром в Сен-Дени водителю этой машины выписали штраф. У меня есть адрес.

Марк кивнул и повернулся к Лудивине: та уже успела выбраться из постели.

– На этот раз нам понадобится ГВНЖ.

65

Всё вокруг постепенно пробуждалось от сна.

Загорался свет в окнах. По тротуарам куда-то спешили люди, с каждой минутой их становилось все больше. Машины выезжали со стоянок, смешивались с потоком на шоссе, а он, в свою очередь, делался все плотнее.

Электрички, автобусы, трамваи мчались во все концы. Офисные здания освещались квадрат за квадратом, словно складывая воедино детали в гигантском тетрисе современных стеклянных небоскребов. Каждый заступал на свою работу, становился крошечной деталькой в огромном механизме повседневности.

По одной из улочек неподалеку от центра Сен-Дени настороженно расхаживали несколько мужчин и женщин. Пытаясь выглядеть как можно более непринужденно, они старательно осматривали каждый угол, заходили в вестибюли домов, тщательно выбирали кого-то из прохожих и осторожно задавали ему вопросы о районе, его жителях, прежде всего о тех, кто поселился здесь совсем недавно.

Марк, Джей Би, Фарид, Татьяна, Лудивина и Сеньон собрались точно в том же месте, где водителю автомобиля НТ был выписан штраф.

Фарид заговорил первым:

– Хозяйка булочной утверждает, что совсем недавно в старой автомастерской, вон там, обосновалась группа молодых людей. Они ведут себя очень замкнуто.

– То же самое сообщил житель соседней улицы, – заметил Сеньон.

– И мне сказали то же самое, – объявила Татьяна.

Марк повернулся к Лудивине.

– Что с ГВНЖ?

– Едут по Кольцевой.

– Вели им рассредоточиться и ждать возле выездов из Парижа, пока мы не узнаем больше. Начнем сейчас же, дело срочное, мы должны понять, где террористы. Солнце встанет через полчаса, возможно, они как раз сейчас молятся – если, конечно, они все еще там. Джей Би, вызывай ГОР, мы заходим. Пусть ПСРПВУ оцепит квартал.

Сотрудники группы оперативного реагирования ждали приказа в машинах, припаркованных в трех улицах от мастерской. ПСРПВУ тоже предупредили, ее машины стояли еще чуть дальше, чтобы не привлекать внимания.

Меньше чем за четверть часа улицу перекрыли, в вестибюле каждого здания на ней расположились сотрудники полиции, а по мостовой, по направлению к металлической двери старой крошечной автомастерской, куда едва могли бы поместиться две машины, с двух сторон двинулись колонны людей в черном.

В квартирах дома напротив, в срочном порядке занятых службами охраны порядка, расположились лучшие стрелки: на серый домишко со всех сторон были направлены дула орудий и оптические прицелы.

Лудивина, Марк и Сеньон в тяжелых бронежилетах двигались вдоль стен домов за одной из колонн, на почтительном расстоянии от нее. Джей Би и Фарид точно так же следовали за другой колонной.

На земле возле входной двери валялся навесной замок, цепочка, закрывавшая калитку, свисала до земли. Группа оперативного реагирования резко дернула вверх раздвижную дверь мастерской и ворвалась внутрь с криком:

– Полиция!

Лучи света от фонариков скрещивались друг с другом в темноте мастерской, дула автоматов обследовали каждый угол. Быстрые шаги, взмахи рук, условные знаки пальцами, резкие броски вперед – и финальный крик, от которого все вокруг стихает, а напряжение резко падает:

– Пусто. Чисто. Выходим.

Марк, Лудивина и Сеньон тут же вошли в почти пустое помещение автомастерской. Верстаки были почти пусты, только по углам валялось несколько забытых инструментов, стояло более сложное оборудование – шлифовальный, заточный станок… Возможно, мастерскую какое-то время не использовали по назначению, но недавно она явно снова ожила. У входа показались Джей Би и Фарид, Лудивина их остановила.

– Не ходите здесь, – сказала она, указывая на длинный след от колес на полу. – Все это может нам пригодиться.

На чердак, перекрывавший две трети от площади мастерской, вела приставная лестница. Лудивина обнаружила наверху Марка, он кончиком пальца переворачивал брошенные в углу спальные мешки. Девушка тут же заметила пять разложенных рядом друг с другом молитвенных ковриков.

– Спальных мешков тоже пять? – спросила она.

– Да.

– Теперь мы хотя бы знаем, сколько их. Нам осталось идентифицировать всего двух человек.

– Трех, – поправил ее Марк. – НТ тут не ночевал. Он параноик, он крайне осторожен и мог присоединиться к ним только в момент атаки. Пятеро парней, живших здесь, – это его ячейка. Абель, Муса, Ахмед и еще двое. НТ скрывался на ферме. Теперь он наверняка прячется в какой-нибудь дешевой гостинице неподалеку отсюда. Все случится очень и очень скоро…

– Нужно исследовать следы шин на первом этаже, я могу срочно вызвать команду экспертов, – сообщила Лудивина, вытаскивая телефон из кармана.

Едва она окончила разговор, как ее позвал Сеньон:

– Ты должна это увидеть!

Она обнаружила его внизу: он сидел на корточках перед грудой разбросанных инструментов. Он указал на механический пресс, стоящий на верстаке:

– Они недавно изготовили себе номерной знак, но не убрали матрицу с буквами и цифрами. Мы знаем номер их машины.

– Отлично! Я вызову Филиппа Николя, он привезет команду специалистов по идентификации преступников и все здесь осмотрит.

– Наверху есть оружие?

– Нет.

– Черт. Значит, это не основное убежище.

– Но эту ночь они провели здесь. Там спальные мешки, упаковки от продуктов, пустые бутылки из-под воды.

– Если у таких ребят нет никакого оружия, значит, они взяли его с собой.

– Или у них есть отдельное укрытие, хотя я с трудом могу представить себе, что они не держат оружие при себе, на всякий случай…

От входа послышался голос Татьяны:

– Марк! Сюда, бегом!

У нее за спиной переминался с ноги на ногу старик в видавшей виды куртке, с совершенно белыми волосами, резко контрастировавшими с очень темной кожей.

Марк скатился по лестнице вниз, бросился к выходу.

– Этот человек живет по соседству, – объяснила Татьяна. – Не могли бы вы повторить моему коллеге все то же, что только что рассказали мне?

Старик облизнул губы, а затем заговорил с сильным акцентом:

– Жители этого дома уехали сегодня утром. Примерно за полчаса до вашего приезда. Я все видел в окно.

– Сколько их было?

– Кажется, пятеро.

– Они говорили о том, куда едут?

– Нет, но даже если бы и говорили, я бы все равно не услышал. Они были очень… сосредоточены. И спешили! Они не закрыли за собой дверь и, похоже, сильно нервничали.

– Почему вы так думаете?

– Они выезжали так быстро, что помяли свою красивую машину.

Он развернулся и указал на угол соседнего дома, на калитку. На земле валялись осколки стекла. Марк щелкнул пальцами, требуя, чтобы их скорее собрали.

– Вы не могли бы описать мне их машину? – настойчиво попросил он.

– Она была большая, красивая.

Спустя минуту офицеры ГУВБ уже знали, что из гаража выехал черный полноприводный автомобиль какой-то немецкой марки, но какой именно, старик не запомнил.

Едва Татьяна отошла в сторону вместе со стариком, Марк повернулся к Лудивине.

– Черт, всего каких-то полчаса.

– Они выехали вместе, не оставив здесь никаких личных вещей, – подвела итог девушка. – Я немедленно объявлю в розыск номер, который они используют. Может, это очередная ловушка, но мне так не кажется. Они нервничали, а их уровень подготовки сильно не дотягивает до уровня НТ. Может, это наш шанс.

Марк покачал головой.

– У меня плохое предчувствие. Очень плохое. Все случится сегодня, Лудивина.

Его темные глаза скользнули по ее лицу.

– Они уехали ради этого, – убежденно повторил он. – Они нанесут удар.

66

В повседневной работе служб по борьбе с терроризмом обычно фигурируют огромные массивы данных: их собирают на местах и затем подвергают эффективной обработке. Многочисленные следы, по которым идут спецслужбы, появляются благодаря работе сотрудников ГУВБ, и прежде всего в результате слежки за цифровым пространством – за деятельностью в интернете, телефонными переговорами, – но, кроме того, еще и благодаря более или менее добровольным показаниям обеспокоенных членов семей, представителей образовательных учреждений, полицейских и жандармов, соседей, осведомителей, имамов, у которых вызывают подозрения некоторые верующие, порой журналистов; и, конечно же, благодаря анонимным звонкам и письмам. Трудность повседневной работы состоит вовсе не в поиске данных, но в том, чтобы найти сотрудников, необходимые средства и как следует разобраться во всем, что сумела собрать ГУВБ – или хотя бы определить основные приоритеты.

Зато в начале конкретного расследования собрать точные сведения о нужных людях порой куда сложнее. Круговая порука в спальных районах, страх проговориться полиции, царящий в рабочих кварталах, страх мести, намеренное замалчивание – из симпатии к подозреваемым или, реже, к их убеждениям: допросы не дают почти ничего, так что человеческий фактор отступает на второй план, а на первое место чаще всего выходят технологии. В мире, зависимом от средств связи и механизмов, уже не способном отличить себя от своего виртуального дублера, технологии стали несравненным подспорьем для следователя – вездесущим, жизненно необходимым.

Обнаруженные в гараже следы колес и осколки фары позволили быстро определить марку оставившей их машины. Проверка по базам данных производителей автопокрышек указала на модель автомобиля, на котором они могли быть установлены. Радиус поворота колеса и шасси, рассчитанный по следам, и анализ фрагментов фары – каждый автопроизводитель использовал стекло с четко определенными параметрами, – позволили сузить круг: в гараже стояла «БМВ» модели X5. В стремлении во что бы то ни стало предотвратить грядущий теракт все службы работали во много раз быстрее, чем обычно. На полный анализ потребовалось чуть больше часа. Часа, на протяжении которого все агенты, работавшие на месте, сходили с ума от беспокойства, терзались мыслью о том, что тратят время зря.

Когда в мастерскую приехали специалисты по идентификации преступников, Лудивина потребовала, чтобы Филипп Николя выдал ей комбинезон: она хотела участвовать в их работе. Она оставалась в стороне, ничего не трогала, но по крайней мере не чувствовала себя бесполезной. Она изучала каждый найденный в мастерской предмет, помогала снимать отпечатки пальцев, передвигать тяжелые ящики. Под одним из таких грязных ящиков они обнаружили билет на электричку. Медон – Париж, вокзал Монпарнас.

– Выглядит как новый, – заметил один из специалистов по идентификации преступников.

– Покажите мне, – попросила Лудивина, пока билет еще не убрали в прозрачный пакет.

Не касаясь билета, она принялась его изучать. Билет был прокомпостирован.

– Его использовали неделю назад.

Она тут же вышла из мастерской и, даже не сняв белый комбинезон, подозвала Марка:

– Кто-то из известных нам террористов как-то связан с Медоном?

Марк задумался, затем повернулся к Татьяне. Та покачала головой:

– Нет.

Он не успел спросить ее, с чем связан ее вопрос: в этот же миг затрещали все рации.

Сразу после того, как жандармы определили номер машины, ее объявили в розыск со строгим предписанием – не предпринимать никаких действий.

Со временем к номеру добавилось описание марки и модели автомобиля. Камеры наблюдения на Парижской кольцевой только что засекли эту машину.

Она ехала по внутренней стороне Кольцевой, на уровне Порт-де-Сен-Клу.

Лудивина схватилась за телефон, чтобы предупредить бригаду ГВНЖ, дежурившую в районе Порт-Дофин; все бросились к фургонам.

Несмотря на царившую вокруг суету, Лудивина вдруг замерла, о чем-то задумавшись.

– Марк! – окликнула она. – Можете забросить нас на вокзал в Медоне?

– Мы едем к «БМВ»!

– А мы нет.

Марк на секунду изумленно замер, затем указал пальцем на седан с тонированными стеклами:

– Попроси Ренана.

Захлопали двери, скрипнули шины, включились сирены и мигалки, и две трети армады вмиг скрылось из виду.

Сеньон уселся в машину вместе с Лудивиной, спросил:

– Почему мы не едем с ними?

– Зачем мы там? Мы и так обо всем узнаем по телефону. Кое-что не дает мне покоя. Хочу проверить одну вещь.

– Поясни, чтобы я был уверен, что мы не потратим время зря.

– Пятеро подозреваемых выехали отсюда рано утром. Сейчас их обнаружили к юго-западу от Парижа, при этом они едут в нашу сторону. Что они делали все это время?

Водитель резко тронул с места. Сеньон ухватился за кресло сидевшей перед ним Лудивины:

– Откуда мне?..

– Что, если они все это время высаживали террористов – по одному? Первого – непонятно где, но явно где-то далеко. Второго – в Медоне… Может, билет на поезд подтверждает, что они ездили туда на разведку?

– Слишком легкая разгадка!

– Они сильно нервничают. Они готовятся совершить теракт и умереть. При этом они – не профессионалы. Даже если НТ все время ошивается поблизости, он все равно не следит за ними днем и ночью, а сами они не слишком аккуратны. И потом, к чему им аккуратность? Скорее всего, они уверены, что, даже если мы и доберемся до мастерской, это случится уже после того, как они выполнят свой план. Им плевать на то, что они могут по неосмотрительности оставить какие-то следы. На самом деле мне даже кажется очень странным, что следов так мало. Их пятеро: скорее всего, они хотят совершить пять взрывов одновременно, и «БМВ» сейчас как раз развозит их по местам.

Сеньон закусил губу, не зная, что и думать.

– Пригородный вокзал недалеко от Парижа. Что мы будем делать в толпе пассажиров?

– Ничего, просто внимательно посмотрим по сторонам.

– Попроси ГВНЖ выслать нам подкрепление.

– У них и так достаточно дел с «БМВ». Если спецназовцы полезут в толпу, паника обеспечена. Эвакуировать вокзал из соображений безопасности тоже нет смысла – вдруг никакой опасности там нет? А если, наоборот, там окажется один из террористов, он может взорвать себя в толпе или сбежать, изменить свою цель, и в результате мы останемся ни с чем. И потом, ты и сам говоришь, что это слишком легкая разгадка. Но я хочу во всем убедиться сама. Если мы что-то найдем, вызовем подмогу.

За окном проносились улицы, дома. Водитель включил сирену, прокладывая себе дорогу через пробки.

Лудивина пристегнулась, а затем бросила Сеньону:

– Застегни куртку, чтобы никто не заметил твой жилет, когда мы приедем на место. На всякий случай.

67

Двигатель «Порше Кайен GTS» мерно урчал, движение вокруг становилось все более свободным. В машине с сильно тонированными стеклами, конфискованной жандармерией в ходе расследования давнего дела о наркоторговле, а затем переданной ГВНЖ, ехали четверо спецназовцев в полной боевой готовности.

Второй автомобиль той же модели ехал следом, за ним на некотором отдалении следовали три фургона, набитых людьми и оборудованием.

Они не теряли из виду своей цели, ехали вперед, ожидая приказа.

Руководитель группы, сидящий во втором джипе, только что отчитался о ситуации и о ресурсах, которыми располагает спецназ. Теперь он ждал обратной связи.

Правильнее всего было бы вынудить террористов на «БМВ» свернуть с Кольцевой, направить их в оцепленный район, заранее эвакуировав оттуда всех жителей, и лишь затем приступить к задержанию. Но времени на то, чтобы действовать по подобному сценарию, просто не было. Кольцевую решили не перекрывать, чтобы террористы не услышали объявлений по радио и не поняли, что их выследили; поэтому даже сейчас прямо за фургонами спецназа двигались невинные люди, не имеющие ни малейшего представления о том, что неподалеку от них со скоростью семьдесят километров в час мчится настоящий пороховой склад.

Вертолет держался поодаль. Его вызвали для обеспечения поддержки в момент штурма, но пока велели ни в коем случае не приближаться.

Текущий сценарий развития событий был одним из худших: террористов окружало слишком много людей. Но в отсутствие альтернатив штаб ГВНЖ – на всякий случай – уже разработал свой собственный план действий. Совершенно безумный план. Вполне соразмерный грозящей опасности.

Теперь все ждали, пока на самом верху иерархической пирамиды, выстраивающейся в подобных случаях, – в Елисейском дворце – будет принято окончательное решение. Президент прервал официальный завтрак с представителями профсоюзов и присоединился к кризисному штабу, куда отовсюду поступали всевозможные сведения.

Часть советников предлагала выждать в надежде на то, что «БМВ» сама выедет из чересчур людной зоны: после этого задержать их было бы куда проще и безопаснее. Другие, напротив, настаивали на том, что террористы рано или поздно заметят слежку, тогда ГВНЖ лишится всех своих преимуществ и не сможет напасть неожиданно. В худшем случае, то есть если «БМВ» была заминирована, и при этом в ней действительно находилось огромное количество взрывчатки, террористы могли взорвать автомобиль прямо на Кольцевой. Силы охраны порядка не успели бы принять никаких мер предосторожности, и взрыв имел бы катастрофические последствия. Повсюду вокруг ехали машины, мотоциклы, автобусы, в том числе и школьные, – иными словами, это был бы кромешный ужас… Самые старые и опытные военные утверждали, что важно остановить «БМВ» на Кольцевой, на прямом шоссе, где окружить преступников, в конце концов, довольно легко; если же «БМВ» успеет въехать в Париж, то предугадать ее маршрут и окружить будет гораздо сложнее. Основная задача состояла в том, чтобы в момент захвата удалить от машины террористов как можно больше гражданских лиц, но это казалось практически невозможным на оживленном шестиполосном шоссе. Обстановка в кризисном штабе накалялась, президенту предлагали самые разные варианты поведения, рассчитывали риски, готовили заявления на случай успеха и провала операции; каждая служба хотела применить свой план действий, заменить им план ГВНЖ, старалась дать ответы на все возможные вопросы. В то же время все задействованные подразделения с бьющимся сердцем готовились выступать по приказу.

Решение нужно было принять быстро. Значение имела каждая секунда.

Сидящий во втором «Порше Кайен» руководитель группы спецназовцев выслушал указания своего начальства, кивнул и повернулся к подчиненным:

– Мы не станем терять то незначительное преимущество, которым сейчас обладаем. Нам дан приказ атаковать. Они не должны въехать в Париж.

При этих словах человек у него за спиной открыл свой ноутбук и спросил:

– Сколько у меня времени?

– Они запустили процедуру, у тебя меньше двух километров. Остается молиться о том, чтобы «БМВ» прямо сейчас не свернула с Кольцевой.

Он хлопнул водителя по плечу, и тот рванул вперед.

– Поравняйся с ними. Но сделай это медленно, чтобы они ничего не заметили. Парни, готовьтесь.

68

Здание вокзала в Медоне соединяло намеки на ар-деко с более современной, не представляющей никакого интереса архитектурой. Лудивина решительным шагом пересекла его безликий главный зал. Сеньон неотступно следовал за ней.

Она сразу же обнаружила первую, хорошо видимую отовсюду камеру видеонаблюдения. Но прежде чем засесть в кабинете и начать просматривать долгие часы записей, она хотела ознакомиться с устройством вокзала, обследовать его, обнаружить все входы, понять, что здесь могло заинтересовать преступника, что заставило его выбрать именно это место в качестве цели теракта. Она ничего не знала о плане террористов. Почему Медон? Почему направление на вокзал Монпарнас? Она предполагала, что правильнее всего будет сесть в поезд, проверить, к какой конкретной мишени ведет эта пригородная ветка. Может, она проходит мимо полицейского отделения? Или школы? Или храма?

Платформы располагались под вокзалом, на подземном уровне, примерно на десятиметровой глубине. Двое жандармов спустились по череде лестниц и оказались на длинной центральной бетонной полосе, разделяющей четыре пути. Вот уже несколько месяцев, оказываясь на каком-нибудь вокзале, Лудивина должна была делать над собой огромное усилие, чтобы прогнать жуткие картины – воспоминания о первом крупном расследовании, которое она вела вместе с Сеньоном и их бывшим коллегой Алексисом.

«Настоящий момент. Только здесь и сейчас».

Из котлована под вокзалом рельсы охряным языком бежали к горизонту, постепенно выходя к поверхности земли. Ухоженные частные дома, голые деревья, прохожие на улицах: все вокруг словно напоминало о том, что Медон – довольно зажиточное предместье. Может, как раз поэтому террористы его и выбрали? Потому что хотели ударить по всем слоям общества? Лудивина не была в этом уверена, ей казалось, что должно быть что-то еще. Что-то связанное с маршрутом пригородного поезда.

– Прокатимся на электричке? – спросил у нее Сеньон. – Ближайшая через пять минут.

– Нет, пока подожди.

Она наблюдала. Поезда ждала плотная толпа служащих, студентов. У большинства в руках были телефоны, кто-то уткнулся носом в книжку, кто-то тихо беседовал или просто смотрел в пустоту.

На платформе было холодно: солнце закуталось в одеяло из серых облаков, почти не светило, не грело.

«Что здесь привлекло ваше внимание? Что здесь имеет для вас символическое значение?»

Лудивина осматривала вокзал – медленно переводила глаза с колонн на погашенные фонари, разглядывала провода над рельсами, снова принималась изучать платформы, – но ее взгляд ни за что не цеплялся. Впереди, вдали от вокзала, пути поднимались над домами, выходили на насыпь.

«Почему именно Медон? Зачем уезжать так далеко от убежища? А потом ехать в Париж? В этом нет никакой логики…»

Если только их цель не находится где-то рядом. Следователь вновь взглянула на насыпь и пришла к выводу о том, что из поезда должен открываться хороший вид на частные дома и многоэтажки, стоящие ниже уровня путей.

– Давай все же прокатимся на ближайшей электричке.

– Уверена?

– Ты сядешь у окна справа, я – слева. Ищем все, что могло бы стать для них символической целью. По пути мы наверняка увидим виадуки или что-то подобное – хорошая мишень. Место, которое мы ищем, должно быть совсем рядом, иначе они не поехали бы так далеко.

– Да, но стрелять из поезда не так-то просто…

– Не нужно быть метким стрелком, чтобы выбросить из окна взрывчатку. Хотя я ни в чем не уверена… Высовываешь руку в окно и в нужный момент отпускаешь. Да, можно и промахнуться, но…

– Вот черт… Ладно, я сяду справа.

Они медленно пошли вдоль платформы, слушая, как рельсы гудят при приближении поезда. Они уходили все дальше от здания вокзала, и толпа вокруг становилась все менее плотной. Многие пассажиры подошли ближе к краю платформы.

Состав въехал на вокзал, скрипнули разогретые лезвия колес. Холодный воздух наполнился запахом резины от тормозов.

Лудивина заметила в самом конце платформы одинокого человека: он сидел на последней скамейке, не сводя напряженного взгляда с кабины машиниста.

Девушка нашарила руку Сеньона и как можно более незаметно схватилась за нее ладонью.

Это лицо она бы узнала из тысячи.

До сих пор он был для нее лишь фотографией в деле. Но сейчас Абель Фремон сидел прямо перед ней, всего в двадцати метрах.

69

До спецназовцев, сидящих в кабине «Порше Кайен», не доносилось почти никаких звуков извне. Они молчали, сосредоточенно наблюдая за своей целью. «БМВ» ехала прямо перед ними, по скоростной полосе.

Головная машина довольно сильно оторвалась от всей группы, чтобы при необходимости перекрыть дорогу – в случае, если «БМВ» вдруг соберется свернуть с Кольцевой. Террористов необходимо было удержать на шоссе. Сейчас вся группа ехала по почти прямому участку, с обеих сторон от шестиполосной дороги высились толстые стены: они смогут защитить фасады ближайших домов от случайных пуль.

Руководитель группы приказал водителю:

– Догони их и пристройся справа. Нам надо поравняться с ними.

Урчал мотор, готовый в любой миг резко набрать обороты, но водитель пока щадил педаль газа. Он слегка надавил на нее, и машина скользнула вперед по асфальту, оказалась на уровне Х5.

План уже ввели в действие, были мобилизованы сотни полицейских: они блокировали все ближайшие выезды на Кольцевую, чтобы освободить дорогу. Еще дальше впереди полностью перекрывали другую сторону Кольцевой, чтобы по ней нельзя было проехать в противоположную сторону. Комиссар Марк Таллек из ГУВБ подтвердил по рации, что его фургоны заняли позиции перед движущимися по Кольцевой машинами и замедляют движение, чтобы отделить террористов от мирного населения. Полицейские не могли убрать с дороги лишь автомобили, ехавшие прямо перед «БМВ».

Оставалось правильно выбрать момент.

Как только они выедут на пустую часть Кольцевой, террористы поймут, что их окружили, и нанесут удар. Но действовать раньше, не достигнув безопасной зоны, никто не собирался. Все следовало скоординировать точнейшим образом, в распоряжении спецназа имелся участок длиной всего несколько сотен метров.

За окнами мелькали дорожные знаки. Между «Порше» и «БМВ» протискивались ни о чем не подозревающие мотоциклисты.

– Ну и? – бросил руководитель группы программисту на заднем сиденье.

– Я еще не вышел на их блютус.

– Торопись.

– Я стараюсь, но сигнал до меня не доходит.

Руководитель группы заметил посреди выезда на Кольцевую грузовик, якобы попавший в аварию и перегородивший всю полосу. По крайней мере, полиция не действует в открытую. Он скрестил пальцы в надежде на то, что террористы еще ни о чем не догадались.

«Еще две минуты. Всего две минуты», – умолял про себя руководитель группы.

Окна «Порше» были сильно тонированы, так что снаружи нельзя было рассмотреть пассажиров автомобиля. Правда, тонировка мешала обзору. Окна «БМВ Х5», рядом с которой ехали спецназовцы, тоже были слегка тонированы, и разобрать, что происходит в машине террористов, было почти невозможно.

– Они двигаются, – сообщил водитель. – Не знаю, что именно они делают, но они там двигаются.

– Может, заметили, что выезд перекрыт, а движение навстречу редеет? Циско, что там блютус, сигнал доходит?

– Все не так просто, шеф, надо подъехать как можно ближе.

Приблизиться к террористам еще сильнее, не привлекая внимания, казалось невозможным. Машины ехали бок о бок, их разделяло не более полутора метров.

– Есть! Поймал! Готовьтесь!

ГВНЖ получила у компании «БМВ» все проектные коды доступа. Теперь специальная программа поймала сигнал блютус из машины террористов и проникла в информационную систему «БМВ».

– Я на месте, – сообщил Циско. – Но сигнал может в любой момент оборваться, действуем прямо сейчас, или я ничего не гарантирую!

– Только когда окажемся в безопасной зоне! – скомандовал руководитель группы.

Выбранный для операции участок Кольцевой следовал за туннелем – чтобы террористы ничего не заметили заранее.

Все полагались на эффект неожиданности. Если террористы хоть что-то заподозрят, им достаточно просто открыть огонь, и они устроят настоящую бойню. Первыми жертвами станут военные в соседней с ними машине.

Ехавшие чуть позади закамуфлированные фургоны ГВНЖ готовились рвануть вперед и принять участие в штурме. За ними следовали многочисленные машины ГУВБ.

Движение по встречным полосам почти прекратилось.

– Они поймут, что что-то не так, – бросил водитель. – Мы не успеем доехать до зоны.

Стрелок, сидящий у него за спиной, за последние десять минут не произнес ни единого слова: вцепившись в свой «НК-МР5», он целился в колеса «БМВ». Стекло с его стороны было доработано и падало вниз мгновенно, по нажатию кнопки. Это был единственный стрелок, непосредственно занятый в штурме: он нес основную ответственность за стрельбу. Но в случае контратаки он же становился первой мишенью для террористов.

Руководитель группы заметил туннель прямо перед машиной. Он натянул на лицо черную маску, чтобы остаться неузнанным.

– Меньше трехсот метров, – предупредил он.

В зеркале заднего вида выстроились остальные участвующие в штурме машины, готовые к бою.

Встречные полосы почти совсем опустели.

Если террористы взорвут свою бомбу, все в этой машине погибнут, подумал руководитель группы, но тут же вновь сосредоточился на времени.

Полутьма, оранжевый свет ламп. Они на месте.

– Прямо перед выездом отключай их, – велел он программисту. – Связь еще есть?

У него быстро билось сердце. Ответа пришлось ждать чересчур долго.

– Что там, сигнал есть или все пропало?

– Нет, все в порядке, я в системе.

Впереди забрезжил серый дневной свет.

– Сейчас!

Одним щелчком программа отключила всю электронную и информационную систему «БМВ Х5».

Приборная доска почернела, двигатель заглох, машина продолжала реагировать только на движения рулем и педалью тормоза.

В тот же миг водитель «Порше» рванул вправо, чтобы оказаться как можно дальше от «БМВ».

Позади них на боевые позиции выехали фургоны, перегородившие все шоссе. Еще дальше, за ними, машины ГУВБ выстроились в линию и резко затормозили, останавливая движение на Кольцевой.

Окно со стороны стрелка упало, «НК-МР5» нацелился на правые колеса «БМВ».

Грянули сухие очереди, затрещали пули, грохнули разорванные покрышки. Несколько выстрелов попало в корпус автомобиля.

Террористы, совершенно не ожидавшие нападения, не успели даже понять, в чем дело, а их джип уже перестал слушаться руля, и его резко занесло. Он врезался в металлическое ограждение разделительной полосы, отскочил к центру шоссе.

«Порше Кайен», двигавшийся параллельно с ним, изо всей своей мощи рванулся вперед и, едва избежав столкновения, приблизился к своему двойнику, двигавшемуся в паре десятков метров впереди.

После удара «Х5» бросило вбок по асфальту: автомобиль покачнулся, перевернулся раз, другой, высек из мостовой сноп искр и наконец замер, лежа на крыше, среди обломков и осколков стекла.

Оба «Порше» затормозили в двадцати метрах впереди, фургоны замерли в тридцати метрах позади «БМВ», все боковые дверцы тут же открылись, сотрудники ГВНЖ высыпали наружу и укрылись за своими машинами, за боевыми щитами.

Из БМВ высунулась рука, затем через окно вылез человек, еще один выбрался через приоткрытую дверцу. Они что-то искали.

Со всех сторон посыпались призывы не двигаться. На террористов наставили десятки дул.

Джип террористов был выведен из строя. Оба «Порше» отъехали в сторону и остановились у противошумовой стены, чтобы не оказаться на линии прицеливания коллег.

Один из террористов поднял автомат Калашникова, направил его на военных – и тут же оглушительная очередь подкосила его, бросила на спину. Второй террорист наставил на фургоны свой пистолет и успел дважды выстрелить, прежде чем у него взорвались пробитые пулями колени, и он повалился на землю.

В салоне «Х5» шевелилась какая-то тень: кто-то внутри двигался к багажнику.

Снова послышались приказы жандармов – немедленно сдаться, не двигаться.

Запах пороха, растекавшегося по асфальту бензина из «БМВ», напряжение – от всего этого невозможно было дышать.

Человек в салоне «БМВ» по-арабски выкрикнул слова, прославлявшие Аллаха.

Взрыв разметал во все стороны сотни искр, рванулся вверх жутким огненным шаром, разорвал в клочья тела пассажиров «БМВ». Взрывной волной смело все дорожные знаки, расшвыряло людей, выбило окна в машинах. Прямо к небу поплыл черный гриб дыма.

Черный гриб ненависти.

70

Абель Фремон закрыл глаза. Он что-то шептал себе под нос.

«Он что, молится?» – подумала Лудивина.

Сеньон готовился, если понадобится, запрыгнуть в стоящий перед ними поезд и поднять тревогу.

Абель вытащил из кармана телефон и бегло взглянул на экран – похоже, проверил, который час.

«Он ждет условленного момента. Наверняка их атака четко скоординирована. Все ударят одновременно».

Абель больше не смотрел на поезд, он задумчиво изучал свои ботинки.

Лудивина жестом велела Сеньону вернуться на платформу. Сейчас ничего не будет. Он ждет другого поезда.

Пока вагоны один за другим выезжали с вокзала, жандармы, чтобы не привлекать внимания, отошли подальше и сели на скамейку.

Лудивина хорошо понимала, что лучше дождаться специализированной оперативной группы, которая и займется Абелем. Но если он попытается подойти к поезду, сесть в него, она тут же возьмет его на мушку. Тут она поняла, что на нем, вполне возможно, надет пояс смертника.

– Возвращайся на вокзал, – тихо сказала она Сеньону. – По пути позвони Жиану и Марку, пусть они срочно вышлют подкрепление. Перекрой все пути доступа на платформы, чтобы никто не мог сюда выйти, затем останови движение всех поездов. Главное – никаких объявлений! Нужно задержать его здесь, но так, чтобы он ничего не заподозрил.

– Я не оставлю тебя с ним одну.

– Выбора нет! Нужно обеспечить безопасность пассажиров, нельзя никого сюда пускать!

Сеньон сжал кулаки.

В тот же миг у обоих жандармов зазвонили телефоны.

– Операция здесь завершена, – сообщил Марк Лудивине, – мы нейтрализовали по крайней мере троих. Еще двое где-то болтаются, нужно отыскать их, пока они не…

– Абель Фремон сидит в пятнадцати метрах от меня на вокзале в Медоне.

Марк ответил после долгой паузы:

– Если у него при себе смартфон, он все быстро поймет, СМИ уже лезут к нам со всех сторон. Мы едем, но он никуда не должен уйти, слышишь? Ни в коем случае.

– Я знаю.

– Держитесь.

«Ни в коем случае». Слова Марка все еще звенели в голове Лудивины.

Сеньон тоже повесил трубку. Гильем рассказал ему обо всем, что произошло.

– Я перекрою все подходы, – бросил Сеньон и направился прочь, не слишком быстро, чтобы ни у кого не вызывать подозрений. Лудивина взглянула на Абеля Фремона, одиноко сидевшего на скамейке.

Он беспокойно вертел в руках небольшой металлический предмет.

«Детонатор?»

Он не станет подрывать себя прямо здесь, когда вокруг никого нет, это бессмысленно. Интересно, почему он не ждет в середине платформы, там, где вокруг него наверняка окажется куда больше людей? Потенциальных жертв?

И тут Лудивина догадалась, что за предмет он вертит в руках. Ключ от дверей в поезде. Он что, собирается открыть их во время движения? Чтобы обеспечить себе большее пространство для действий, чтобы сбросить бомбу на мишень? Это рискованный план, вокруг наверняка окажутся другие пассажиры, они могут ему помешать, вытолкнуть его на рельсы! Даже в начале поезда он все равно не будет оди…

Лудивина закрыла рот рукой: она все поняла.

Нет, на нем, скорее всего, нет никакого пояса смертника. Он ему не понадобится. Бомба – это сам поезд.

Он сядет в первый вагон, чтобы открыть своим ключом дверь в кабину машиниста. Он убьет машиниста и сам будет управлять поездом…

Лудивина представила себе, какой ущерб может нанести электричка, на полной скорости врезавшаяся в здание вокзала Монпарнас… Это будет настоящая резня. Жуть. Все пассажиры самой электрички и все, кто окажется в вестибюле вокзала, будут вмиг уничтожены, изорваны в клочья…

Этот человек ни при каких обстоятельствах не должен сесть в поезд. Если ему удастся запереться в кабине машиниста, Лудивина вряд ли сумеет его остановить – хотя она и вооружена.

Ему нельзя даже приближаться к следующему поезду. Нельзя даже допускать возможности того, что он сумеет от нее уйти.

«Ни в коем случае».

Сколько времени понадобится оперативной группе ГВНЖ, ПСРПВУ или даже БПВ, чтобы добраться сюда? Двадцать минут, полчаса?

Лудивина повернулась к табло отправления поездов и с ужасом обнаружила, что следующий поезд прибудет меньше чем через десять минут. Сеньон сделает все необходимое для того, чтобы поезд не въехал на вокзал, чтобы десятки, даже сотни невинных людей были в безопасности.

Абель все поймет. Это точно.

Лудивина осмотрела ближайшие платформы. Пара десятков человек. Слишком много.

С того места, где сидел Абель Фремон, можно было обстрелять даже ближайшую к вокзалу улицу, убить ни о чем не подозревающих прохожих.

Он не должен понять, что его раскрыли. Лудивина должна нейтрализовать его раньше.

Она инстинктивно поднесла руку к кобуре.

Сеньон успел только подняться в здание вокзала. Он наверняка увел за собой всех пассажиров, которых смог предупредить, не привлекая внимания.

На вокзале оставалось слишком много людей.

Никто, даже сам Абель Фремон, не понимал, что сейчас произойдет.

«Он читает молитву».

Лудивина знала, что и Сеньон, и железнодорожники сделают все, что нужно: на экране появится объявление о том, что поезд задерживается на десять минут, это объяснит, почему электричка отсутствует, позволит выиграть немного времени. Но как эвакуировать всех пассажиров?

Абель снова взглянул на экран телефона.

Выбранная жандармами стратегия не позволит продержаться до прибытия специалистов. Если Абель прочтет новости у себя на смартфоне, если получит сообщение о том, что его сообщники не сумели воплотить задуманное – что бы это ни было, – ситуация может выйти из-под контроля. А ведь есть еще пятый террорист, он все еще на свободе, он тоже может догадаться, что их план провалился, и позвонить Фремону.

Абель вытащил из кармана коробочку и проглотил ее содержимое. Лудивина знала, что он делает. Она читала, что террористы чаще всего поступают так прямо перед атакой.

«Коктейль из болеутоляющих. Он готовится. Он принял таблетки, чтобы действовать как можно дольше, даже если его ранят».

Лудивина нервно раскачивала ногой, не в силах успокоиться.

Вдруг Абель поднялся с места.

У девушки сильно забилось сердце.

Он помедлил, а затем пошел по направлению к ней, к вокзалу.

Почему он меняет позицию? Он о чем-то узнал от сообщников?

Если он пройдет мимо Лудивины, то окажется ближе к пассажирам, ожидающим поезда. Она не может этого допустить. Слишком опасно. Он может взять заложников, может ранить невинных людей, если вдруг у него при себе граната…

«Ни в коем случае».

Нужно реагировать. Нужно принять решение.

Может, он просто решил купить воды, сходить в туалет…

«Решайся! Если он пройдет мимо, все пассажиры окажутся в его власти!»

Лудивина одним движением распахнула куртку, выхватила пистолет, прицелилась:

– Жандармерия! Абель Фремон, не двигайтесь!

Молодой человек замер от изумления, держа руки в карманах.

– Выньте руки из карманов и медленно поднимите их над головой. Выполняйте! – рявкнула Лудивина.

Потухший взгляд юноши словно загорелся: краткая вспышка где-то в глубине черепа словно соединила его с внешним миром. Все синапсы в его мозгу электризовались. Он пытался понять.

– Быстро! – настаивала Лудивина. За ее спиной слышались крики: люди в панике отбегали подальше от них.

– Как вы догадались? – совершенно спокойно спросил Абель.

«Если на нем пояс смертника, то он стоит ко мне слишком близко… Может, он сейчас его подорвет!»

Лудивина пыталась овладеть собой. Стрелять нельзя ни в коем случае. Если она его убьет, но при нем ничего не обнаружат, у нее не будет никаких оправданий. Если она промахнется или если он не погибнет сразу, то может выстрелить в ответ, подорвать свой пояс… В худшем случае ее пуля попадет во взрывчатку.

«Выиграй время. Сними напряжение».

– Мы нашли билет на поезд у вас в мастерской, – бросила она, уже спокойно, но все так же уверенно. – Теперь вынь руки.

Абель пожал плечами, и Лудивина чуть не нажала на курок, но в последний миг остановилась.

– При мне нет никакой бомбы, – с обескураживающей прямотой заявил он.

«Он может врать!»

– Ты собирался врезаться на поезде в здание вокзала Монпарнас?

Абель нахмурился:

– Вы и об этом знаете?

– Мы знаем обо всем, – заявила она. – У вас не было ни единого шанса. Теперь все кончено. Оставь свои мечты о смерти и сдавайся. В этом мире есть будущее для всех, и даже для тебя.

Абель медленно покачал головой. Глаза его запылали отвращением, ненавистью.

– Мое будущее решает Аллах, а не вы.

– Ты что, хочешь умереть прямо сейчас? Не успев ничего сделать в жизни?

– Я солдат Аллаха, в этом моя жизнь. Я защищаю свою религию от угнетателей вроде вас, от куффар, которые заслуживают лишь смерти. Нет никаких законов, кроме закона Аллаха.

«Прекрасно, он отвечает, продолжай, удерживай его внимание…»

– Если я убью тебя прямо здесь, ты никому и ничему не успеешь послужить. Хочешь, чтобы после твоей смерти и тут, и на небесах о тебе помнили как о полном неудачнике?

– Я стану для своих братьев символом борьбы! Что вы думаете? Что после нас все закончится? Это только начало, слышите? Только начало!

– Исламское государство постепенно уступает свои позиции в Ираке и в Сирии. Нет, Абель, это конец.

«Поддержать диалог. Выиграть время».

Для этого можно перейти на «ты». Это создаст связь.

– Вы ничего не поняли! Мы создадим Халифат на новом месте! Здесь мы вернем себе все то, что вы украли у нас там. Наши братья всегда будут готовы продолжить борьбу. Они станут распространять по интернету призыв, и тогда мусульмане во Франции и вообще во всем мире поймут, что их так называемая родина хочет сделать их глупыми, не ведающими Бога баранами, которых легко контролировать, но что на самом деле есть лишь один путь, путь Аллаха! Шариат для всех!

Абель вспотел. Одной рукой он бурно жестикулировал, но другую так и не вытащил из кармана пальто. Эта рука не давала покоя Лудивине. В чем дело, он просто нервничает? Или что-то замышляет?

Лудивина старалась выровнять дыхание, чтобы не сорваться. Чтобы не выстрелить.

– Братья призовут к восстанию разъяренных жителей пригородов, – убежденно продолжал Абель, – и начнется гражданская война! Таков план ИГИЛ! Здесь воцарится хаос, ненависть! Французы станут бороться друг с другом. Из-за страха к власти придут крайне правые партии! Все вокруг продолжат во всем обвинять мусульман. В конце концов все будут ненавидеть их так сильно, что у них не останется другого выхода, и они возьмутся за оружие. Все! И тогда они встанут на истинный путь Аллаха, они все превратятся в моджахедов! Всю Европу охватит война! А потом ислам одержит победу во всем мире! Вот как все будет! Говорю вам, это только начало! Да, ИГИЛ теряет свои позиции, но скоро мы воцаримся прямо здесь!

Им овладела ненависть, религиозное возбуждение. Он повторял кем-то внушенные, затверженные наизусть слова, врезавшиеся ему в душу, словно успокаивая себя, словно пытаясь придать смысл своим безумным поступкам.

«Что он делает второй рукой?»

Лудивина чувствовала, что ею постепенно овладевает паника. Ее указательный палец все сильнее нажимал на курок, но она осознала это лишь в самый последний момент: она едва успела остановиться, не выстрелить. Может, снова велеть ему вытащить руку из чертова кармана?

«Нет, нельзя терять связь. Контролируй его словами, черт подери!»

Она решила вернуться к сути:

– Ислам – одна из крупнейших религий мира. Религия, возникшая так давно и пленившая так много душ, не может призывать к войне.

Это была совершенно сюрреалистическая беседа: смерть могла грянуть в любую секунду, любой из них мог погибнуть.

– Что вы вообще знаете об исламе?

– То, чему меня каждый день учит великое множество мусульман: уважение, толерантность, любовь. Знаешь, что такое дислексия? Это когда человек не может правильно читать, переставляет буквы в словах. Ты и твои друзья – дислектики от религии. Вы не понимаете смысл того, что читаете, и думаете, что поступаете правильно, но на самом деле идете по неверному пути, потому что неправильно все прочли.

Абель покачал головой, отрицая все, что услышал, но Лудивина настойчиво продолжала:

– Дислексия – это недуг, но с ним можно жить, его можно вылечить. Ты тоже можешь встать на путь выздоровления. Ислам действительно существует, и твоя вера глубока, но ты ее неверно понял, ты неверно прочел некоторые слова. Обещаю, ты сможешь найти выход.

– Хватит говорить со мной об исламе, ты его недостойна! Ты пятнаешь мою веру!

Он вдруг резко дернулся, но так и не вытащил руку из кармана. Лудивина вновь едва не спустила курок. Она так больше не могла. Сердце колотилось у нее в висках.

– Мы можем тебе помочь…

– Замолчи!

– Абель…

– Закрой рот!

Поняв, что он впал в истерику, Лудивина повысила голос, стараясь не потерять контроль над собой:

– Прекрасно. А теперь подними руки и встань на колени!

– Я всю жизнь вставал на колени перед всеми и ничего за это не получал, ни благодарности, ни уважения. Лучше умереть, чем встать на колени перед бабой из полиции, которая не верит в Аллаха! Сдохни!

Он резким жестом выдернул руку из кармана. Все длилось не больше секунды: Лудивина лишь успела заметить, как поездной ключ летит на платформу… Пальцы Абеля сжимали револьвер, направленный прямо на нее.

Лудивина не дала себе убить его, установила с ним контакт. Но теперь, когда она заметила в его руках оружие, было уже слишком поздно.

Абель Фремон первым спустил курок.

По платформам громким эхом раскатился звук от двух выстрелов.

Щека Абеля раскрылась красным цветком, задняя часть черепа разлетелась, выбросив гейзер крови и мозговой жидкости.

На платформе напротив стоял Сеньон с дымящимся пистолетом в руках.

Лудивина рухнула на колени.

Пуля попала ей прямо в сердце.

71

Лудивина лишь успела понять, что все кончилось.

Она ощутила сильный толчок прямо в грудь. Пуля ударила на уровне сердца, сотрясение волной разлилось по телу, сломав несколько ребер, треснувших раньше, когда ее избивал голый мужчина.

Легкие разом выпустили из себя весь воздух.

В тот же миг сердце словно остановилось.

Девушка отлетела назад, ударилась о колонну и опрокинулась вперед, повалилась на колени, всем телом рухнула на землю. Теряя сознание, она увидела, как платформа катится куда-то вбок. Перед глазами поплыли черные точки. Свист разрывов буравил барабанные перепонки.

Она не могла дышать, грудь сдавило так, что она вцепилась пальцами в щели, словно пытаясь найти лаз, выбраться из этого умирающего тела. Она широко раскрыла рот, то ли хватая им пустоту, то ли давая душе возможность выскользнуть наружу.

Но все же сердце билось, она слышала его стук. Оно не остановилось. Наверняка оно выкачивает всю кровь из тела; с каждым ударом тело холодеет, скоро оно заледенеет, застынет в объятиях смерти.

Сеньон перемахнул через пути, вспрыгнул на платформу рядом с Лудивиной, перевернул ее лицом к небу. Он впал в панику. Он осмотрел тело коллеги, пытаясь понять, куда попала пуля, а поняв, совершенно побледнел.

– Держись, моя Лулу, держись!

Он дернул за ремни на чем-то тяжелом, стянул с Лудивины ее свинцовую оболочку.

Резко вернулся воздух, он ворвался ей в легкие, и она выгнулась, задыхаясь. Каждый вдох отдавался болью во всем теле, но она все же могла дышать. Сердце по-прежнему бешено колотилось. Она мысленно осмотрела себя и не нашла ни единой открытой раны, из которой бы вытекала ее теплая кровь.

Сеньон бросил пуленепробиваемый жилет, в который попала пуля, и обхватил ее лицо своими огромными ладонями. Он плакал и смеялся одновременно:

– Вот же черт… Не может быть… Ты в порядке, в порядке. Я с тобой…

Она притянула его к себе и крепко сжала в объятиях.

72

Пятый террорист быстро понял, что весь план провалился: СМИ без конца передавали новости с затянутой дымом Кольцевой, почти в прямом эфире рассказали о выстрелах на вокзале в одном из ближайших пригородов Парижа. В интернете, в социальных сетях на все лады склоняли слово «терроризм» – леденящий душу тотем современной эпохи.

Террорист в панике бросился бежать как можно дальше от вокзала в Мезон-Альфоре.

СМИ начали публиковать фотографии троих известных полиции террористов почти одновременно со взрывом на Кольцевой: они напоминали, что один из людей на фотографиях все еще скрывается от властей.

Меньше чем через час ГУВБ и парижский ОР уже получили несколько важных свидетельств. Сотни людей звонили сообщить о том, что видели людей на фотографиях в том или ином конце страны. И некоторые сообщения оказались точными и правдивыми.

Следователи предположили, что террористы собирались применить свой план с захватом поезда не единожды: они наверняка выбрали в качестве мишени и другой вокзал, желая убить как можно больше людей. Когда «БМВ» задержали на Кольцевой, она ехала из Медона; следователи учли, сколько времени было у террористов на то, чтобы высадить двоих своих товарищей в разных местах, и пришли к выводу о том, что первый из них высадился в одном из восточных или южных предместий Парижа.

Следователи уделили особое внимание свидетельствам, подтвердившим, что человек, очень похожий на Мусу Бакрани, бегом покинул здание вокзала в Мезон-Альфоре. Они просмотрели записи с камер видеонаблюдения и быстро восстановили маршрут движения молодого человека.

Вопреки всем ожиданиям, он отправился прямо в автомастерскую в Сен-Дени. Вероятно, он решил, что кто-то из его товарищей сумел уйти от полиции, и вернулся обсудить с ними новую стратегию. Никто из террористов не обладал осторожностью, умом и природной недоверчивостью их лидера, НТ. Удача наконец-то улыбнулась органам охраны порядка – ведь они заранее обнаружили это убежище ячейки. Если бы Муса Бакрани вернулся на их первоначальную базу, местоположение которой так и не было известно следователям, он сумел бы уйти…

Сотрудники ПСРПВУ, прятавшиеся близ мастерской, схватили Мусу Бакрани так неожиданно и так быстро, что он не успел даже вытащить пистолет. Его повезли в Леваллуа, в штаб-квартиру ГУВБ.

В порядке исключения Лудивине, залечивавшей сломанные ребра собственным методом – работой, – разрешили присутствовать при допросе. Допрос вел Марк. Бакрани поместили в маленькое помещение, где стоял только стол и два стула.

– Муса, назови мне имена своих товарищей, которые сгорели в машине.

Высокий, крепкий парень замкнулся в себе в первую же минуту допроса, из него нельзя было вытянуть ни слова.

– Пойми, если я не узнаю хотя бы их имен, их похоронят как собак, среди других безымянных трупов, в общей могиле.

Эта мысль явно не понравилась выжившему террористу: он впервые взглянул Марку прямо в глаза. Марк воспользовался ситуацией и сгустил краски:

– Никто никогда не узнает о том, кем они были. Кем были эти мальчишки, отдавшие жизнь за Аллаха. Они останутся анонимами. Ты сам знаешь, как устроен современный мир: если никто не знает твоего имени, ты словно вообще не существуешь. Они погибнут ни за что. Довольно глупо проделать такую работу, а в результате оказаться в общей могиле с неверными, возможно с евреями, с…

– Не оскорбляйте их память, они встретили славную смерть, теперь они в раю.

– Вот только об этом никто никогда не узнает – если, конечно, ты не заговоришь. Они хотели, чтобы о них узнал весь мир, чтобы все поняли, на что они были способны, а в результате погибли и лишились имен. Назови нам их имена, доставь им хотя бы это удовольствие: пусть о них скажут с экранов телевизоров, пусть о них напишут газеты. Пусть родители получат возможность похоронить их достойно, как мусульман, в отдельной могиле, под их собственными именами.

Марк блефовал с самого начала. Он знал, что сумеет идентифицировать всех террористов, когда завершится расследование, но хотел выиграть время, получить подтверждение. К тому же его беспокоил еще один, вполне конкретный вопрос, который он берег напоследок.

– Ладно, сыграем по-другому. Абель был на вокзале в Медоне. Ты – на вокзале в Мезон-Альфоре. В машине сидели еще трое. Кто именно? Там был Ахмед, а кто еще?

Муса явно был изумлен. Получается, ГУВБ знала их имена? Тогда зачем его сейчас допрашивают?

– Сам видишь, не все неверные такие уж идиоты, – заметил Марк.

Глаза Мусы забегали по сторонам, словно он пытался что-то понять, собрать какую-то невидимую информацию где-то прямо перед собой.

Марк решил, что пора перейти к сути:

– Кто из вас был подрывником? Отличная работа. «БМВ» была набита под завязку, взорвалась от первой же искры.

– Ахмед, – одними губами произнес Муса.

– Повтори?

– Бомбу сделал Ахмед.

Марк не ожидал такого ответа. Он решительно отказывался верить в то, что это правда.

– Как он ее изготовил?

– Не знаю, вроде из удобрений.

– Где именно? В мастерской?

– Нет, у него было для этого укромное место, но я не знаю, где именно. У нас было правило – ни о чем друг другу не говорить.

Марк подозревал, что Ахмед Менуи снабжал ячейку оружием, которое добывал благодаря своим давним связям с организованной преступностью, но никогда не думал о том, что он же мог изготовить и бомбу. Картинка складывалась, в ней даже прослеживалась определенная логика, непонятно было одно: где террорист этому научился.

– Откуда он знал, как изготовить бомбу? Этому в школе не учат.

– В интернете есть обучающие ролики, нужно просто все делать так, как показано в них.

Марк скривился. Он понимал, что изготовить бомбу по обучающим роликам вполне возможно, хотя и рискованно. Он понимал также, что никакие риски и опасности не могли остановить террористов. Он решил проверить, насколько искренне говорит задержанный:

– Какова была цель сидевших в «БМВ»?

Муса немного поколебался. Он явно что-то обдумывал. Наконец он со вдохом признался:

– Изначально мы планировали взорвать Елисейские Поля вечером тридцать первого декабря.

– До тридцать первого декабря еще почти месяц! Ты что, издеваешься?

– Нет-нет, так все и было! Мы даже добыли грузовик, чтобы притвориться дорожными рабочими и пролезть через люки в канализационную систему. Мы хотели заложить заряды через каждые сто метров, всего больше двух тонн. Собирались все разместить на этой неделе, пока перед праздниками еще не начали принимать повышенные меры безопасности. Мы дождались бы тридцать первого числа, а потом – бабах! – взорвали бы самую красивую улицу в мире и всех тех, кто гуляет по ней и считает себя выше других.

– Почему вы передумали?

– Потому что струсили! Нас дважды чуть не сцапали. Там вечно толпы, полицаи нервничают, если ты припарковался больше чем на десять минут. Я был уверен, что у нас ничего не выйдет, так что мы решили отступить. Тут-то Ахмед и предложил действовать по-другому: набить «БМВ» взрывчаткой и въехать на рождественскую ярмарку в начале Елисейских Полей.

– Вы собирались взорвать машину прямо там?

– Да.

– Почему сегодня?

– Потому что Ахмед боялся, что наш фургон на Елисейских Полях уже запомнили. Мы не могли больше ждать. Днем в среду, когда там толпы туристов и школьников. Хорошее время! Это было бы символично: бабах – и все тут. Потом мы добили бы из «калашей» всех, кто еще движется, а потом приехала бы полиция, и мы бы подорвали себя. Ахмед хотел превратить ваши праздники в воспоминания о смерти.

– В «БМВ» была не вся ваша взрывчатка. Где остальное?

Муса вновь бросил на Марка изумленный взгляд. Немного подумал.

– В грузовике, который мы сожгли.

– Вы сожгли свою бомбу?

– В конце концов нам понадобилось бы гораздо меньше взрывчатки, чем мы сначала планировали. И что нам было с ней делать? Две тонны взрывчатки не влезли в машину!

Муса давал признательные показания, так что Марк решил задать ему ключевой вопрос:

– Кто руководил группой?

– Ахмед.

– Уверен?

Две пары черных глаз, не моргая, смотрели друг на друга.

– Вы хотите задавать мне вопросы или получать ответы?

– Почему он?

Муса пожал плечами.

– Потому что он, вот и все. У него были деньги, пушки, он знал, как сделать бомбу, он был старше нас всех, у него было больше опыта, у него была харизма. Понятно?

Ахмед был НТ.

Марк наконец-то увидел всю картину целиком. Абдельмалек Фиссум – идеолог; Лоран Брак – козел отпущения, которого привлекли, чтобы он нанял не известного ГУВБ посредника, Сида Аззелу; Антони Бриссон – уборщик; и, наконец, сама ячейка в составе Абеля Фремона, Мусы Бакрани, Ахмеда Менуи – лидера, нулевого террориста, с которого все началось, – и еще двух неизвестных, чьих имен никто до сих пор не знал.

– Откуда ты знаешь Ахмеда? – поинтересовался Марк.

– Ниоткуда. Я увидел его в последний момент.

Получается, что людей для ячейки отбирал Фиссум.

– От кого он получал приказы?

– В смысле?

– Ахмед руководил вами, но сам-то он кому подчинялся?

– Никому. Ахмед был особым человеком… Он не стал бы никому подчиняться. Вы его не знаете. У него была тысяча жизней, это было сразу видно. Он все умел делать. Не знаю, откуда он взялся, он ничего такого не рассказывал, но я уверен, что он погиб с улыбкой, да пребудет с ним мир и покой во имя Аллаха.

На этот раз Марк был вынужден с ним согласиться. Именно Ахмед отыскал в «БМВ» автомат и открыл огонь по сотрудникам ГВНЖ, прежде чем его застрелили.

– С ним в машине были еще двое, кто они?

– Почему вы спрашиваете у меня, если и без того уже знаете все имена?

– Помоги мне все подтвердить, чтобы мы положили тела в соответствующие могилы.

Муса покачал головой. Он понял, что ГУВБ еще не всем знает. Это была точка разрыва, Марк не сумел больше ничего из него вытянуть и вышел в коридор, где у полуоткрытой двери его ждала Лудивина.

– Вот кого мы называем «террористами», – устало бросил Марк.

– С ним сложно спорить. Вряд ли у нас получится его переубедить.

– Он верен своим убеждениям, так что у нас ничего не выйдет. Он явно рассказал нам только то, что хотел. Мы ничего больше от него не добьемся. Даже не пытайся обсуждать с ним его веру.

– Возможно, со временем какой-нибудь имам сумеет склонить его к более умеренной версии ислама.

– Его представления о религии идут у него от сердца, он не станет даже слушать ни о каких иных версиях ислама. Мы с ним принадлежим к двум разным цивилизациям, мы садимся за стол переговоров, чтобы понять, что именно нас разделяет, – шестерка или девятка. Порой нам встречаются те, кто способен одуматься, понять, что все дело в точке зрения, но он… он вряд ли на такое способен.

– Он довольно быстро признался, – заметила Лудивина.

– Так часто бывает. Им хочется рассказать о фактах, раз уж о религии с нами не поговоришь. Ты не слишком разочарована?

– Чем?

Марк кивнул на задержанного, сидящего в комнатке:

– Им. Часто они совсем не такие, какими мы их себе представляем. Мы ждем, что они окажутся злыми гениями, с живым умом, с готовыми ответами на любые вопросы, но в большинстве случаев они просто безумцы с промытыми мозгами. Ты же слышала, они отказались от своего масштабного плана, потому что их чуть не сцапали. Елисейские Поля, ни много ни мало! А чего они ждали? Думали, все отойдут в сторонку и позволят им спокойно заложить бомбу? Это же самая охраняемая улица в Париже! Что за дурацкая идея… К счастью для нас, в большинстве случаев все заканчивается именно так. Поэтому-то мы их и ловим.

Теперь они медленно шли по коридору.

– Ты говоришь, что обычно они такие же, как Муса. Означает ли это, что некоторые… куда хитрее?

– К несчастью, да. Есть умные и ловкие фанатики, которые тщательно готовятся, а затем делают свое дело. Это те редкие люди, которые до последнего момента так и не попадаются нам на глаза – а затем оказываются на первых полосах всех мировых газет, рядом со списками своих жертв.

Сделав еще несколько шагов в тишине, он признался:

– Я расстроен тем, что мы не взяли НТ живым.

– Но ведь лидеры очень решительны! Ахмед ничего бы нам не сказал…

– Возможно, но мне все равно хотелось взглянуть ему в глаза. Надо будет изучить его прошлое, понять, откуда он взялся, где и чему его обучали. Нельзя верить всему, что он придумал и рассказывал всем вокруг, в том числе и государству. Возможно, это поможет нам отыскать новые следы, выйти на другие ячейки.

Лудивина накрыла ладонью руку Марка:

– Самое главное – то, что мы сделали сегодня. Мы их поймали. Конечно, будут еще и другие, и весь этот цирк начнется сначала, и, возможно, мы снова сумеем их раскусить и остановить, но пока давай насладимся сегодняшней победой. Война наверняка будет долгой. Нам важно ценить каждый наш шаг вперед.

Марк кивнул. Но его явно ничто не радовало.

– О чем ты думаешь? – спросила его Лудивина.

– Работая во Франции, мы всегда будем выходить только на исполнителей. Кто их финансировал? Кто долго работал в тени, чтобы убедить их в необходимости терактов? Этим занимаются люди вроде Зинеба Разафа, тунисца, которого я тебе недавно показывал в баре той шикарной гостиницы. Они ведут двойную игру с нашими стратегическими и экономическими интересами, и тем самым обеспечивают себе неприкосновенность. Это сильные среди сильных. К ним невозможно подступиться, они так и останутся недосягаемыми, и с этим мы уже ничего не поделаем.

Лудивина не нашлась что ответить. Она просто молча слушала.

Марк прав, мир несправедлив, полон разочарований. Но она знала, что в этом мире есть и скрытые сокровища и что как раз благодаря им жизнь порой играет яркими красками, становится более или менее терпимой.

Лудивина, как никто другой, понимала, что сама выбрала для себя путь в этой жизни.

Она выбрала надежду.

Она цеплялась за нее изо всех сил.

73

Когда вся Франция узнала о том, каких чудовищных терактов ей чудом удалось избежать, по стране прокатилась волна возмущения. Взорвать Елисейские Поля, выбрав в качестве цели невинных детей, а затем направить переполненные электрички на парижские вокзалы – одних этих слов хватило для того, чтобы в воображении французов, еще хранившем воспоминания о недавних трагедиях, возникли самые жуткие картины. Это было невозможно, немыслимо, недопустимо. Телевизионные выпуски новостей без конца передавали видео с забитой полицейскими Кольцевой, посреди которой дымилась взорванная машина. Для страны, все еще не забывшей о предыдущих терактах, все еще ощущавшей свою уязвимость, новости о провале жуткого плана террористов стали чуть ли не вызовом. В социальных сетях возникло множество групп, твердивших об объединении нации. Очень скоро все пришли к мысли о том, что французам нужно доказать: страна способна объединиться. Пора отправить всему миру, и прежде всего галактике террористов – где бы она ни находилась, серьезное, веское послание. Сказать: «Нет!» Всем вместе. Утописты от ислама берутся за оружие, чтобы нести ненависть; Франция выйдет на улицы и ответит им братской сплоченностью.

Было решено устроить марш свободы. Он должен был пройти на парижской площади Республики – там, где часто устраивались массовые манифестации, в месте, название которого словно давало символический отпор системе несвободы, которую фанатики хотели навязать западному миру.

Лудивина не знала, хочется ли ей принять участие в марше. Имеет ли она на это право – ведь служба в армии обязывает ее быть беспристрастной. СМИ устроили вокруг марша такую шумиху, что там наверняка соберется огромное количество людей. Она не была уверена в том, что хочет оказаться в толпе. Лучше провести субботу дома, в тишине и покое: это точно пойдет ей на пользу. Возможно, с ней рядом будет Марк. Она на это надеялась. Она уже думала о будущем. Их отношения начались совсем недавно, но она успела привязаться к нему. Секундный прилив счастья, когда на экране телефона высвечивалось его имя; вечера, когда ей хотелось петь и танцевать в ожидании встречи с ним; их ночи, то нежные, то бурные, когда она засыпала лишь на рассвете. Ей нравилось все это. Марк вел себя так, словно их отношения были чем-то само собой разумеющимся, словно вопрос об их будущем был делом решенным, и от этого каждый раз, когда она смотрела, как он утром пьет кофе в кухне, когда он целовал ее, говоря: «До вечера», у нее внутри словно распускался прекрасный цветок. Она была влюблена и знала об этом. Влюблена всем телом, всем сердцем, всей душой.

На этот раз Лудивина была готова отдать всю себя целиком. Она решила испытать судьбу. Раскрыться, рискнуть, пусть даже потом ей придется вновь собирать себя по кусочкам. Но Марк вселял в нее уверенность в себе: редкое умение для мужчины.

Коллеги из ОР всю неделю окружали ее заботой: они беспокоились из-за того, что ей пришлось пережить, боялись, что для нее это будет уже слишком. Как ни странно, она и на этот раз перенесла все довольно легко. Она умерла, а затем воскресла на руках у Сеньона. Ей удалось пережить терроризм, фанатизм. Вот что было по-настоящему важно. В первую ночь ей даже снились кошмары – но они не повторились. Она была уверена, что не последнюю роль в этом сыграли жаркие объятия Марка.

За праздничным пятничным ужином у Сеньона и Летиции собрались Гильем с женой, Магали, Бен, Франк, Лудивина и Марк: на этот раз он даже не опоздал. Все слишком много ели и пили, безудержно хохотали, матерились, божились, смеялись над всеми и вся лишь для того, чтобы ощутить, что они живы. Они праздновали все вместе, соблюдали давно сложившийся ритуал, но в то же время помнили о том, насколько все они разные, насколько они не похожи друг на друга.

На следующий день, в субботу, Марку все же пришлось оставить Лудивину одну. В марше свободы участвовали все представители служб безопасности: всех пришедших тщательно обыскивали, на каждом углу стояли заграждения из полицейских машин, на крышах дежурили снайперы. На подобных мероприятиях редко обеспечивали такой уровень безопасности. ГУВБ работала не покладая рук: за особо опасными элементами заранее установили наблюдение. Нельзя было даже представить себе, что в столь знаменательный день хоть что-то пойдет не по плану. На поддержание порядка были брошены все силы. Даже солнце ярко светило с самого утра, словно и его тоже пригласили на праздник.

Это безумное расследование не прошло для Лудивины бесследно. Слова обвиняемых все еще звучали у нее в голове, и от них ее бросало в дрожь. Она вновь и вновь думала обо всем, что узнала, представляла себе, что радикальные исламисты перестанут воевать в Ираке и Сирии, разработают более хитроумную стратегию, решат подорвать систему изнутри. На протяжении долгих лет они будут скрывать свое истинное лицо, прибегнут к такии, притворятся обычными людьми, станут программистами, полицейскими, военными, техническими специалистами, займут все возможные ключевые посты, а затем, в условленный момент, нанесут удар. А вдруг один из снайперов, защищающих всех, кто вышел на площадь Республики, примется стрелять по толпе во имя собственных идеалов? А вдруг программисты отключат основные роутеры, обеспечивающие всем нам доступ в интернет, или устроят беспрецедентную серию кибер-атак, которая просто парализует страну? А вдруг специалисты из «Электроэнергетической компании Франции» отключат электроснабжение, чтобы помочь террористам одновременно устроить как можно больше терактов? А вдруг какой-нибудь военный в день взятия Бастилии откроет огонь по президентской трибуне? А что, если социальные службы, работающие в проблемных кварталах, вовсе не стремятся погасить бушующее там пламя, но лишь его раздувают? Делают все для того, чтобы пригороды объяло огнем, и жители всей Франции ополчились друг на друга. Чтобы этнические и социальные критерии оказались для всех важнее единства нации. Чтобы к власти пришли экстремисты. Чтобы французы стали еще более уязвимыми, чтобы страна разделилась на два лагеря, чтобы она вскипела, наполнилась ненавистью, чтобы совершенно утратила всякое доверие, всякое представление о добре и зле.

Лудивина зашла слишком далеко: она потерялась в собственных мыслях, понимая, что навсегда сохранит воспоминания о минувших неделях. Флешбэки во время прогулок, внезапная паника в толпе, безумные, тревожные мысли – все это будет преследовать ее до конца жизни, не будет давать ей покоя на улицах, на вокзалах, в магазинах, даже в минуты отдыха, в парке или на пляже… Она вспомнила слова Марка и с горечью осознала, что он, возможно, был прав, когда сказал, что психология современного человека – это психология жертвы войны.

«Мы мыслим и думаем так, словно живем в условиях долгой осады, словно наши войска постоянно ведут бои, а мы постоянно страдаем от точно спланированных, молниеносных ударов».

Этой стране, этой исторической эпохе нужна была собственная точка объединения. Стойкий символ, который сохранится в веках.

Площадь Республики.

74

Людской поток слегка покачивался на месте. Море людей с белой, коричневой, черной, желтой кожей всех возможных оттенков. Волны мужчин, женщин, детей. Гордые надписи на транспарантах, слова мира, силы, единства, любви. Солидарное море расплескивалось во все стороны – но все головы в нем были повернуты к центру, словно весь народ объединился, восхваляя Республику.

Кто-то пел, кто-то скандировал, кто-то смеялся, кто-то порой утирал слезы.

Эта толпа была вовсе не сборищем незнакомцев, нет, это было единое существо, возникшее прямо здесь, в общем порыве единения, голем из плоти и надежды, слепленный, чтобы разбить ужас, который хотела посеять горстка террористов. Это существо двигалось, во весь голос заявляло о своем воодушевлении, о решимости. Теперь оно сплавляло воедино тысячи частичек, призванных стать для него оболочкой, оберегающей его на пути.

В самой гуще толпы стоял, спрятав руки в карманы пальто, потрясенный человек. Надер Ансур, беженец из Иордании, во Франции уже три года. Он держался прямо, едва ли не гордился тем, что пришел сюда, что стоит в этой дышащей добротой толпе. Сейчас он почти ощущал себя стопроцентным французом.

В его прошлом не было ничего особенно примечательного или постыдного: это была жизнь человека, росшего среди палестинцев, а затем и иорданцев – родни, приобретенной, когда отец женился во второй раз. Позднее он вынужден был бежать – уже после того, как пережил множество трагедий, отсидел в тюрьме, потерял все и всех, родителей, братьев, сестер. Он оказался во Франции, совершенно один, в грязном центре приема для бездомных на Порт-де-Клиши: все общежития для беженцев уже были переполнены. Надер не обладал какой-нибудь редкой или важной профессией, не имел склонности к какому-нибудь виду искусств, он был всего лишь выжившим – вот что было важнее всего. Он довольствовался малым, был от природы активным, волевым человеком и вскоре сумел неофициально устроиться мойщиком посуды на кухне ресторана в Леваллуа-Перре. Надер был молчуном, но умел слушать и всего за год выучил французский. Потом он принялся его совершенствовать, расширять свой словарный запас, читая бесплатные газеты, которые раздавали у входа в метро. Вскоре он накопил достаточно денег и присоединился к группе ливийцев и эритрейцев, вскладчину снимавших квартиру в Клиши. Он был рад уехать из центра для бездомных: ни вид на Кольцевую, ни запахи и звуки, ни другие обитатели этого места его не слишком прельщали.

Надера часто предавали в жизни – и родные, и женщины, и государственная система. Он никому не доверял, не любил откровенничать, не ценил жизнь в коммуне. Квартиру в Клиши он быстро сменил на другой клоповник, откуда спустя полгода бежал в Женвилье, где ему наконец удалось снять собственное жилье – плохонькую старую студию, которая, однако, полностью отвечала его невысоким запросам. Студию – безо всякой надежды на ремонт – ему сдавал сварливый старик, Надер платил ему наличными три раза в год. Это вполне устраивало Надера, ведь у него не было ни средств, ни надежды получить что-либо более пристойное на законных основаниях. Чем дальше он уезжал от Парижа, от городского смога, тем сильнее ощущал себя самостоятельным, тем выше – так ему казалось – взбирался по социальной лестнице. Он прикрепил к двери туалета старую карту Франции и обвел на ней Бретань, не без доли иронии говоря себе, что однажды доберется туда и поселится у моря, вдали от Парижа, как и подобает знатному господину, каким он к тому времени станет.

Надер ни с кем не общался, постоянно перемещался от одного ресторана к другому в поисках работы мойщиком, и мог позволить себе всего лишь два удовольствия: когда у него выпадала свободная минута, он кормил голубей в парке неподалеку от дома, а по пятницам старался не пропускать молитву в мечети.

В этот субботний вечер он оказался в людском потоке, на марше свободы едва ли не по воле случая, движимый скорее любопытством, чем какими-то патриотическими чувствами.

Мимо него по гигантской площади Республики, казавшейся крошечной в море людей, прошла группа молодежи. Они дули в трубы; они подхватили его под руки, стали кричать, что он и они – единое целое. Надер расплылся в робкой, удивленной улыбке.

Он осторожно попытался отойти в сторону, чтобы никому не мешать: он был лишь неприметным беженцем в огромной толпе. Сколько здесь собралось народу? Двадцать тысяч? Сорок? Со всех сторон подходили все новые и новые участники. Это впечатляло.

Надер устроился у скамейки, на которой уже сидели другие люди, и принялся разглядывать голубей, примостившихся на фасаде ближайшего дома.

Потом он перевел взгляд на окружавших его людей. На семьи, учившие своих детей тому, что они – богатство Франции. На подростков, размахивавших картонными плакатами и призывавших забыть о ненависти. На парочку, целовавшуюся так, словно они были одни в целом мире. На отца, усадившего на плечи маленькую дочь. На двоих полицейских неподалеку. На троих парней, открыто пристававших к двум девчонкам гораздо младше их. На профсоюзных деятелей в кепках с одинаковыми логотипами и в самодельных футболках с лозунгом «Нет терроризму!». На предприимчивого продавца воды в бутылках, которому наверняка пришлось потратить немало времени на то, чтобы весь его товар проверили полицейские: меры безопасности на марше были очень серьезные. На одинокого мужчину, который с печальным видом бормотал что-то себе под нос так усердно, что на лбу у него выступил пот.

Надер стоял совсем рядом с ним. Мужчина скорее походил на «простого коренного француза», как порой говорили по телевидению, но говорил по-арабски: Надер сразу узнал свой родной язык.

Мужчина читал молитву.

Присмотревшись, Надер вдруг понял, что мужчину трясет, что он весь дрожит. Он говорил все быстрее. Что-то с ним явно было не так.

Надер заметил у него в руках мобильный телефон.

Мужчина собирался нажать на кнопку вызова. Он закрыл глаза, упомянул имя Аллаха, Его славу, и положился на Его милость.

Надер кинулся на него. Мужчина его не видел, не ожидал ничего подобного и тут же повалился на землю под его тяжестью. Они покатились по мостовой, мужчина выпустил из рук телефон. Он попытался спихнуть Надера, ударил его локтем в бровь, но Надер держал его, сжимал изо всех сил. Мужчина с каплями пота на лбу был взбешен тем, что его прижали к земле: он продолжал отбиваться, бил Надера кулаком в лицо, снова и снова, так что тот уже ничего не видел из-за заливавшей ему глаза крови. Но не ослаблял хватки.

Он держал вспотевшего мужчину, словно перед ним был сам дьявол. Он навалился на него и старался удержать как можно дольше, как можно крепче. Как можно дальше от телефона.

От детонатора.

Толпа вокруг них расступилась, слышались крики. Надер уже готов был отпустить мужчину, он чувствовал, что скоро потеряет сознание, что больше не может ничего сделать, как вдруг двое спецназовцев в черном кинулись на его противника, прижали его к асфальту.

Надер собрал все свои силы, чтобы не отключиться, перекатился на живот и принялся оглядывать землю, хотя из-за крови почти ничего не видел.

Меньше чем в метре от себя он увидел мобильный телефон, указал на него пальцем:

– Это бомба, – произнес он, старательно выговаривая французские слова. – Бомба!

Снова послышались крики. К Надеру кинулись спецназовцы, но слух уже пронесся по всей площади, толпа всколыхнулась, и лишь по чистой случайности при ее паническом бегстве не пострадал никто из участников марша.

Но Надер Ансур все понял правильно. Телефон и правда был детонатором.

Это и правда была бомба.

Это была беда.

Это был террор.

75

В канализационных коллекторах под площадью Республики обнаружили около двух тонн взрывчатых веществ: они должны были сдетонировать от простого звонка с мобильного телефона террориста. Две тонны взрывчатки, которые могли погубить сотни или, скорее, тысячи человек.

Муса Бакрани обманул Марка и ГУВБ. Чтобы выиграть время. Он и его товарищи вовсе не собирались взрывать Елисейские Поля. Они действительно планировали отправить террористов-смертников на рождественскую ярмарку и в пригородные поезда, которые должны были врезаться в вокзалы и уничтожить как можно больше неверных; но в конечном итоге все эти атаки имели единственную цель – поднять волну возмущения, какая всегда поднималась во Франции, когда страна оказывалась настолько истерзанной, израненной, несчастной. Чтобы затем, по горькой привычке, французы, как и всегда, вышли на многолюдный марш. В обычное для таких маршей место – на площадь Республики.

По иронии истории, хотя теракты и удалось предотвратить, марш все же состоялся. Трагедии, которая привела бы к бесчисленным жертвам, оставила бы страну обескровленной, оглушенной горем на долгие годы, не произошло лишь по чистой случайности. Этой случайностью стал Надер Ансур. Он вел себя крайне скромно, робко, изо всех сил пытался избежать общения с журналистами, но те все же сумели его разыскать: уже в понедельник его фотография, взятая с удостоверения беженца, украсила все первые полосы газет. Фотография национального героя.

Неприметный беженец вмиг стал символом для всей страны.

Символом смелости, подтверждением того, что борьбу с терроризмом должны вести не только спецслужбы. Победу не одержать, пока в общее дело не внесет свой вклад каждый человек, каждый француз. От профессионального полицейского до простого гражданина. Полиция просто не может быть повсюду, не способна делать все. Это не просто борьба, это война, и в ней участвуют все жители страны, ведь победить Зло можно лишь сообща.

СМИ хотели узнать о Надере Ансуре все: кто он такой, откуда, чем живет. Простой беженец, из тех, на кого вечно показывают пальцем на улицах, сумел спасти Францию. Эта история была слишком хороша, и вскоре газеты уже склоняли ее на все лады, почти совершенно забыв о самих террористах.

И все же существовал еще и шестой террорист, о котором никто даже не знал. Последнее звено цепи. Марко Иззени, он же Абу Юсеф. За всю свою жизнь он ни разу не попался на глаза спецслужбам, потому что не делал ничего необычного. Он бывал в клубах, выпивал, встречался с женщинами, устроился работать ассенизатором. Чтобы получить эту работу, он приложил большие усилия. Это была его мечта, его навязчивая идея: он предпринял немало попыток, пока наконец не сумел сорвать куш. Столь успешную и столь безупречную операцию по внедрению вряд ли сумели бы провести даже спецслужбы. Он обладал знаниями и оборудованием, которые помогли террористам поместить взрывчатку в канализационные стоки под площадью. Он был самым незаметным членом ячейки: именно ему выпала обязанность нажать на кнопку и все взорвать.

Абу Юсеф отказался говорить, он избрал тактику упорного молчания, совершенно не вязавшуюся с впечатлением, которое успели составить о нем его коллеги, потрясенные тем, как ловко он сумел их обмануть. Ничто не могло заставить Абу Юсефа заговорить, и Марк Таллек понял, что он не сломается, что у ГУВБ нет способа его расколоть. Все, что им удастся узнать, они узнают в ходе расследования, не от Юсефа.

Но Франции было все равно. У нее появился новый идол.

Во вторник в газете «Ле паризьен» появилась сделанная украдкой фотография Надера Ансура – тот с встревоженным видом шел по улице, его распухшее лицо было покрыто синяками, – под заглавием «Истинное лицо символа». Этим было сказано все. Надер стал истинным символом современной Франции, которая не могла сама защитить себя от всех опасностей и потому вынуждена была полагаться на своих «незаконных детей». Таково было ее будущее.

Все телеканалы, все радиостанции бились за право взять у нового героя самое первое, эксклюзивное интервью, но Надер старательно скрывался от них, не изменяя своим привычкам. Он долгие годы пытался вести как можно более незаметную жизнь, и теперь совершенно не собирался внезапно предстать перед всеми телекамерами Франции.

Но все же одно приглашение он не смог не принять.

Надер Ансур всегда чтил иерархию, питал уважение к авторитету – даже если этот авторитет преследовал его в родной стране. Так что, когда президент Франции выразил желание принять его в Елисейском дворце и выразить ему благодарность от имени всего государства, Надер не сумел отказать.

Его, простого иммигранта, примет сам президент. Какой поворот судьбы, какая удача. Его родители были бы самыми счастливыми людьми в мире.

Он знал, что на встрече его будут ждать толпы журналистов, что они забросают его вопросами, что станут фотографировать, но важность события перевесила все сопутствующие неудобства. Нельзя отклонять приглашение президента приютившей тебя страны.

Известие о том, что Надер Ансур придет на прием, взволновало общественность, донельзя возбудило журналистов. Один-единственный человек принес такое счастье целой стране.

Прием назначили на четверг.

В тот день президент принимал всех своих героев. Того, кого все во Франции уже знали и хотели видеть, и тех более скромных профессионалов, кто работал не покладая рук, лишь бы террористы не сумели нанести удар. В Елисейский дворец пригласили в первую очередь руководителей ГУВБ и жандармерии. И все же Марк Таллек тоже оказался в числе приглашенных. Само собой разумеется, он собирался держаться в тени, избегать всяких контактов с прессой, ненужных специалисту вроде него; но любопытство все-таки одержало верх, он не мог пропустить такой момент, мечтал хотя бы издалека увидеть, как вершится история.

Он шутливым тоном сообщил Лудивине, что побудет личным телохранителем нового символа Франции, проследит за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Лудивина вволю посмеялась над ним и его самомнением.

В означенный день Лудивина вместе с коллегами планировала посмотреть по телевизору официальное выступление героя Франции. Следователи собрались в конференц-зале на первом этаже здания ОР. В глубине души Лудивина гордилась тем, что Марк присутствует на приеме у президента. Она надеялась, что он нет-нет да и мелькнет на экране, но лишь она будет знать о том, что это он.

Открыв дверь в конференц-зал, она увидела на длинном столе в центре помещения всю свою коллекцию игрушек из киндер-сюрприза.

– Не может быть…

Сеньон, Гильем, Магали, Бен, Франк и даже капитан Меррик выстроились в ряд у стола, свистели и хлопали в ладоши.

– То есть в этом участвовали все, – заключила Лудивина.

Сеньон тут же проговорился:

– Это была идея Магали!

– Я надеялась, тебя это развеселит, – подтвердила та, отбросив со лба челку. – Мы хотели отвлечь тебя от работы. Решили, что тебе полезно будет иногда подумать о чем-то другом. После всего, что случилось весной…

– А я по их милости доедал шоколад и поправился на два килограмма! – делано запричитал Франк.

Лудивина поблагодарила коллег, хлопнув кого по плечу, а кого – по животу. Наконец-то и эта тайна была раскрыта. Затем следователи разбрелись кто куда: одни вернулись в свои кабинеты, другие включили выпуск новостей и тут же увидели на телеэкране крыльцо Елисейского дворца, широко распахнутые, несмотря на сильный дождь, стеклянные входные двери. Швейцары в ливреях с золотой каймой готовились принять во дворце простых смертных. Сейчас – как пояснили, заполняя паузу, двое ведущих – президент как раз принимает приглашенных в одной из гостиных дворца.

Лудивина бросила взгляд на расставленные перед ней игрушки. Как раз такие ребяческие, но в то же время трогательные знаки внимания и делали их группу столь уникальной. Их объединяло самое жуткое – и самое смешное. Лудивина почувствовала внезапный прилив нежности, от которого глаза у нее наполнились слезами.

«Не хватало только расплакаться прямо здесь и сейчас», – в шутку обругала она себя.

На самом деле она едва ли не гордилась тем, что способна дать волю любым эмоциям.

Недавние страхи все еще готовы были вырваться из темниц, в которые она их заточила. Крики, чувство, что она пошла на сделку с совестью, ощущение неминуемости смерти, жуткий и в то же время нелепый образ голого мужчины…

Ее спас Гильем, просунувший голову в дверь со словами:

– Лудивина, тебе звонит капитан Форно из ИКРНЖ. Спрашивает, не хочешь ли ты узнать, что получилось из какого-то там бульона. Я ничего не понял…

– Да-да, переведи сюда звонок, пожалуйста.

На телеэкране замелькали какие-то тени: вот-вот должны были появиться все приглашенные.

«Как невовремя», – подумала Лудивина.

– Можешь заодно принести мне ноутбук? Спасибо!

Зазвонил телефон, стоявший на столе прямо перед ней. Она сняла трубку, а Гильем тут же поставил перед ней раскрытый ноутбук.

– Лейтенант, я выслал вам блюдо, приготовленное по нашему тайному рецепту, – весело объявил в трубку Форно.

– Вы довольны результатом?

– Вам решать! Мы выполнили задачу. Полученное изображение обычно довольно точно передает черты жертвы.

Лудивина открыла свою рабочую почту, нашла присланный Форно документ. Сейчас, когда первичное расследование давно завершилось, она не ждала от результатов ничего особенного – но все же понимала, что будет очень полезно идентифицировать обезображенный, изъеденный известью труп, который Антони Бриссон закопал в саду возле дома матери.

На телеэкране показалось несколько человек: знакомая фигура президента с широкой улыбкой на лице, рядом с ним – довольно высокий человек лет пятидесяти, смугловатый, со все еще покрытым синяками лицом. «Неприметный иммигрант», как его называли в СМИ, выглядел куда более харизматично, чем ожидала Лудивина, хотя и старался изо всех сил спрятать глаза от телекамер. Ему явно было не по себе. Двоих мужчин окружала небольшая толпа, Лудивина попыталась отыскать в ней Марка, но тут компьютер пискнул, сообщая о том, что вложения полностью загружены.

Лудивина тут же открыла папку.

– Для начала я составил всего три портрета, – пояснил Форно, – но, если понадобится, предложу и другие варианты причесок, бороды и так далее.

Лудивина взглянула на три портрета, созданные программой по реконструкции черт лица. На первом портрете мужчина был лысым, на втором – с короткой стрижкой, на третьем – с волосами чуть подлиннее.

У девушки замерло сердце.

Она перестала дышать.

Ее рот широко раскрылся от изумления.

Невозможно. Она не могла поверить своим собственным глазам.

76

Марк Таллек старался держаться в стороне.

Глава государства подошел поздороваться с ним, поздравил его наравне со всеми присутствующими сотрудниками ГУВБ – но Марк не хотел попасть на официальные снимки и отворачивался от всех направленных на него камер. Вся церемония казалась ему совершенно сюрреалистической. Сам Надер Ансур, казалось, до конца не осознает происходящего, не понимает, где он и что с ним.

Марка удивила непринужденность самого президента и всех его сотрудников: все шло легко, естественно. Рукопожатия, пара слов для каждого присутствующего, хорошее настроение, обещания всего, что государство может предложить новому герою, который вежливо кивал в ответ. Но больше всего Марка удивила та легкость, с которой он попал во дворец. Едва протокольная служба Елисейского дворца сверила его имя с именем на его удостоверении, как ему разрешили пройти внутрь: никакого обыска не последовало, ему даже не пришлось проходить сквозь металлодетектор. Ничего такого. Он вполне мог принести с собой свое табельное оружие, и никто бы этого не заметил. Это казалось ему совершенно ненормальным – но в то же время и вполне понятным. Кто мог представить себе, что каждого гостя Елисейского дворца станут обыскивать, заставят снять ботинки и ремень, вынуть из карманов все содержимое, сложить в коробку, а затем шагнуть сквозь рамку? В Елисейском дворце все работало по-другому. Протокол не предполагал подобных мер безопасности, даже в случае с простым приглашенным. Надер Ансур был свободен как ветер. Равно как и все остальные присутствующие. Проведенная заранее проверка позволяла убедиться в том, что человек не представляет опасности; считалось, что все приглашенные уже сполна подтвердили чистоту собственных намерений.

Здесь и сейчас имели значение лишь образ и репутация. Лишь она давала доступ во дворец, поддерживала в нем безопасность. Жизнь каждого гостя заранее раскладывали по полочкам и тщательно оценивали.

Первая леди прохаживалась по гостиной с видом человека, чувствующего себя в своей стихии, и все же Марку виделись в ее взгляде нотки сомнения, усталости. Напускная доброжелательность политиков. Сколько подобных церемоний они должны посетить за год? Марк принялся внимательно рассматривать само помещение, позолоту, обои, светильники… Как много исторических событий, как много тайн они повидали. Гостям подносили шампанское и печенье на серебряных подносах. Все пребывали в восхищении и от самого дворца, и от происходящего с ними. Всех переполняла гордость.

Президент, стоявший в окружении двух своих скромно молчавших советников и державшихся слегка поодаль телохранителей, знаком попросил слова. Он произнес показавшуюся импровизированной речь, упомянул о том, что и для него самого, и для его гостей эта церемония наверняка станет исключительным, очень личным событием, и подчеркнул, что в столь мрачный час каждый гражданин просто обязан ни на миг не терять бдительности – ради блага всей страны. Франция многое давала своим сынам, но в то же время сама нуждалась в их помощи, в их внимании. Вот в чем заключалась основная задача всех французов на сегодняшний день. Президент подчеркнул ироничность того факта, что на фоне все большей нетерпимости по отношению ко всему чужому героем страны стал простой иммигрант, и поздравил с этим всех присутствующих, а затем поприветствовал Надера Ансура и заявил, что страна не забудет о его подвиге. Надер стал символом для всей Франции, и президент собирался воздать ему должное.

После этого советники дали понять, что пришло время продолжить церемонию.

Марк вместе со всеми собравшимися двинулся ко входу во дворец, в зал, стеклянные двери которого, выходившие во двор, были широко раскрыты. Марк и сейчас старался держаться позади, но при этом не терял из виду президента и Надера Ансура. Для него присутствие здесь было личной наградой. Половину помещения занимала целая толпа фотографов, операторов, журналистов с микрофонами; во дворе продолжался сильнейший ливень; распорядители выстраивали приглашенных для общих снимков, стараясь удержать президента и Надера в самом центре группы. Весь процесс, как показалось Марку, был довольно бессистемным и неорганизованным, приглашенных расставляли в зависимости от их ранга, но многие все равно пытались локтями проложить себе дорогу и оказаться как можно ближе к центру событий. Марк осторожно отошел в сторону, желая остаться лишь свидетелем, не принимать непосредственного участия в этом светском маскараде.

Напротив него выстроилась целая армия фотографов: они ждали официального разрешения, чтобы начать охоту за идеальным кадром. Многие, казалось, были готовы на все, лишь бы ничего не упустить. Один из фотографов без конца передвигал свой штатив, стараясь встать точно по центру. Нетерпение нарастало, но обстановка все же оставалась сдержанной – в силу привычки, из уважения.

Зажглись прожекторы, их свет на миг ослепил всех собравшихся.

Марк отвернулся, чтобы дать глазам привыкнуть.

Рядом с ним стоял крепко сбитый телохранитель в костюме. Окинув его взглядом профессионала, Марк тут же понял, что под слегка топорщащимся на спине, в районе пояса, пиджаком прячется пистолет.

В глубине зала замелькали вспышки фотоаппаратов.

Торжественная церемония началась.

У Марка в кармане завибрировал мобильный телефон.

Он украдкой вытащил его, взглянул на экран.

Лудивина.

Стоит ли снять трубку? Поколебавшись, Марк все же решился и едва ли не с изумлением принял звонок.

– Ты же знаешь, где я? – спросил он тихим шепотом, стараясь не улыбаться.

Но тон Лудивины тут же его насторожил:

– Это он! Марк! Это НТ!

– Что? О ком ты говоришь?

– Надер Ансур! Это НТ! Это его лицо!

– Что?

Хотя Марк и не понял до конца, что она имеет в виду, его живой ум тут же расставил все по местам.

Елисейский дворец. Президент страны. Целая толпа журналистов. Эти кадры увидит весь мир. Они войдут в историю. Сохранятся на века.

Полное отсутствие проверки для всех, кто официально приглашен на прием.

Он повернулся и увидел, как на телекамерах одна за другой загораются красные лампочки.

Все выходят в прямой эфир.

«Отличный момент для того, чтобы все здесь взорвать».

Это полное безумие. Действовать по наитию. По звонку. По инстинкту.

По одному лишь убеждению.

Полное безумие – действовать прямо сейчас. Нет, ему нельзя. Он не должен.

«Отличный момент для того, чтобы все здесь взорвать!» – заорал его внутренний голос. В голове у него визжала сирена. Волосы на теле встали дыбом. Он весь дрожал.

Красные лампочки камер не мигая смотрели на него, на десятки других свидетелей. Глаза судей. Глаза вечности.

Сирена у него в голове больше не визжала: она оглушила его, череп ломило от боли.

Марк выпустил из рук телефон и кинулся к стоявшему рядом телохранителю. Быстрым, точным движением вытянул пистолет у него из-под пиджака. Локтем отпихнул его в сторону.

Телохранитель вскрикнул.

В воздухе показался пистолет, направленный прямо на президента.

Все собравшиеся в панике бросились врассыпную.

Марк прицелился.

Навел пистолет прямо на Надера Ансура, прямо на его щеку.

Тот держал руку в кармане. Что-то бормотал сквозь зубы.

Сейчас он нажмет на кнопку и взорвет свой пояс смертника.

Тут же раздался выстрел.

Висок Надера Ансура взорвался в прямом телевизионном эфире, кровь символа Франции забрызгала президента.

К президенту со всех сторон кинулись охранники, прикрывая его от выстрелов, выхватили чемоданчик, который вмиг превратился в пуленепробиваемый щит; в тот же миг еще два выстрела поразили Марка прямо в корпус.

Агент ГУВБ ухватился за стоявший рядом с ним бюст Марианны и рухнул на черно-белый, в шахматную клетку, плиточный пол. Возле него грохнуло, разлетевшись вдребезги, мраморное лицо французского символа.

Кровь Марка медленно вытекала на пол, смешиваясь с кровью Надера Ансура, который, казалось, так и смотрел на него из пустоты.

Марк попытался сопротивляться удушающей силе, тащившей его куда-то внутрь, пару раз моргнул, набрал в легкие воздуха, но что-то в глубине его тела неотвратимо затягивало его, и спустя несколько мгновений он уступил, отказался от тщетных попыток. Марка Таллека поглотил мрак.

77

Успокаивающий полумрак. Тепло. Ощущение собственной целостности, дарованное полностью отключившимся сознанием. Путешествие внутрь самого себя, ведущее по одному из двух возможных путей: окончательное распыление сущего или быстрое возвращение назад, в телесную оболочку.

Писк приборов, далекий шум вентиляции.

Чья-то ладонь на запястье.

Поцелуй в лоб.

Это присутствие, эта ласка – не случайность, не выдумка.

Марк ухватился за них, как потерпевший кораблекрушение в бурном бескрайнем океане хватается за спасательный круг. Теплое, живое присутствие потянуло его за собой.

И он вынырнул на поверхность.

Непокорные светлые локоны, милое, с хитринкой лицо, встревоженный взгляд сапфировых глаз, стоящие чуть вкось клыки за чувственными губами.

Лудивина.

Марк вновь потерял сознание, на этот раз лишь на миг. Очнувшись, он сразу заговорил.

– Президент? – спросил он.

– В порядке. По крайней мере, невредим.

– А я?

Марк не ощущал все свое тело целиком, какие-то части казались ему бесконечно далекими, словно набитыми ватой. Он испугался, что парализован.

– Врачи говорят, что тебе крупно повезло, хотя у тебя разорвано легкое и прострелена печень. Охранники не сразу поняли, что ты не нападаешь на президента, а защищаешь его. Повезло, что они не целились в голову.

– А он? Надер?

– Это был не настоящий Надер Ансур. Но оба мертвы. Настоящий Надер Ансур погиб несколько недель назад, вероятнее всего от рук Антони Бриссона, по приказу Фиссума. Ненастоящего убил ты. Помнишь, имам искал какого-то конкретного человека, хотел даже нанять для этого дела «охотника»? Он вовсе не собирался уничтожать никакого предателя, как мы тогда решили. Ему нужен был двойник. Кто-то, похожий на НТ, и при этом одинокий, живущий в уединении. Человек, чьего исчезновения никто бы не заметил. Они выбрали Надера Ансура, потому что он идеально подошел на эту роль: и внешность, и годное прошлое – все, что было нужно НТ, чтобы подобраться к президенту.

– НТ заранее знал, что попадет в Елисейский дворец?

– Да, и на площади Республики тоже оказался именно он. Все это было частью их плана. Бомбы под площадью не должны были взорваться, НТ знал, где именно искать Марко с детонатором. Не знаю, предупредил ли он Марко о том, как все случится, но дрались они взаправду. Марко так сильно поработал над лицом НТ, что мне кажется, он все знал. Распухшее лицо в синяках было нужно, чтобы НТ казался похожим на Надера Ан-сура.

– Он был вооружен?

– Пояс смертника. НТ наверняка навел справки и знал, что высоких гостей не обыскивают перед входом в Елисейский дворец. Он как раз собирался взорвать пояс, когда в дело вмешался ты. Это совершенно очевидно, если взглянуть на снимки.

Марк на миг закрыл глаза, чтобы все обдумать.

Выверенный до секунды, невероятно сложный, коварнейший план. Новоявленный символ Франции убивает президента страны в прямом телевизионном эфире. Все вековые ориентиры вмиг рушатся. Разве страна сумела бы оправиться от такой чудовищной катастрофы?

– Кто такой НТ? – спросил Марк.

– Мы не знаем. Мы пока нигде не нашли никаких его следов. ГУВНБ подозревает, что он раньше работал на «Хезболлу», а затем обратился против них. Естественно, они в этом не уверены, нужно копать, а они ничем не хотят нам помочь. Вполне возможно, мы никогда не узнаем его настоящего имени. Но наутро после приема у президента в редакции всех крупных французских газет пришло одно и то же письмо. В нем всего несколько слов.

– Что там написано?

– «Мы действуем по зову Аллаха. Мы лишь начало». И подпись: «Джинн».

Муса Бакрани легко обвел спецслужбы вокруг пальца. Ахмед никогда не был никаким лидером. Поняв, что у ГУВБ на них почти ничего нет, Бакрани выиграл для своих сообщников время, отомстил за погибших товарищей, выдумав для властей альтернативную версию событий. Он вряд ли когда-нибудь освободится из тюрьмы.

– На этот раз все и правда закончилось, – заключила Лудивина, целуя Марка в лоб.

Марк почти сразу же заснул.

Ему снились сны и даже кошмары.

В самом ярком кошмаре Марк бежал по пустыне, а за ним гналось полиморфное существо, обращавшееся то песчаной бурей, то гигантским столбом пламени, то потоком горячего воздуха. Оно страшно вопило и старалось его поймать – но не чтобы сожрать, а чтобы подчинить его себе, своей жуткой природе.

К великому счастью, существо так и не сумело его догнать.

78

На кладбище было спокойно, почти безлюдно.

То тут, то там виднелись чахлые деревца, крепко вцепившиеся корнями в почву, поближе к закопанным в нее телам. Лудивина решила, что деревья кажутся такими корявыми и некрасивыми оттого, что питаются человеческими соками.

Она стояла немного в стороне, неподалеку от группы людей, собравшихся возле одной из могил: человек пять-шесть, не больше. Лудивина чувствовала себя обязанной побывать на повторных похоронах Элен Триссо и Джорджианы Нистор. Сейчас здесь во второй раз хоронили Джорджиану. Для Лудивины это был вопрос уважения, ведь именно она заставила извлечь девушек из их последнего пристанища, вновь разрезать их безо всякой нужды, просто потому, что ей это показалось необходимым. Сегодня она пришла на кладбище, чтобы извиниться перед ними.

Марк пришел вместе с ней. Он приобнимал ее, опирался на ее плечо. Каждое движение давалось ему медленно и с трудом, но он был горд тем, что наконец выписался из больницы.

Священник произнес несколько слов, и на гроб посыпались пригоршни земли. Затем все собравшиеся разошлись, оставив Джорджиану Нистор в ее могиле, в вечном одиночестве.

Лудивина лучше, чем кто бы то ни было, понимала, что именно пережила эта несчастная девушка. Она вздрогнула от ужаса. Марк сжал ее в объятиях, желая утешить.

Лудивина утерла слезу, пока та еще не успела скатиться у нее по щеке. Она разрешила себе испытывать эмоции, сорвала броню, за которой так долго скрывалась, и потому казалась самой себе куда более чувствительной, чем прежде. Но повседневные горести сполна окупались столь же повседневными радостями.

Они с Марком наугад пошли вперед, среди надгробий.

На душе у Лудивины было тоскливо. Чтобы покончить с бумажными делами и окончательно завершить расследование, ей пришлось вновь погрузиться во все его детали. Она многое узнала о террористах, по большей части совсем молодых людях. Как и предупреждал ее Марк, каждый из них выбрал фанатизм по своим причинам. Некоторые террористы были изгоями, неудачниками, неудовлетворенными жизнью людьми, доверчивыми и легко поддающимися манипуляции, мечтателями, озаренными светом веры, и так далее. Но были среди них и хорошо образованные, вполне состоявшиеся люди, явно сделавшие сознательный выбор. Они так сильно ненавидели систему, что по собственной воле встали на путь тотальной борьбы. Вероятно, конкретная идеология была для них лишь предлогом. Для всех них исламизм стал путем к славе, реваншем, ответом, возможностью наказать. Но, помимо этого, их объединяло еще и абсолютное принятие смерти. Они хотели принести себя в жертву. Отринуть то, чем они прежде являлись. Отринуть всякую надежду.

Лудивина решила рассказать об этом Марку. Он выслушал ее, а затем повел к небольшому холму, возвышавшемуся над кладбищем.

– Что объединяет всех этих молодых людей? – спросила она. – Почему все они с такой готовностью шли на смерть?

– Они поверили в то, что им рассказали, в обещания вечного покоя в раю.

– Это понятно, но что еще? Помимо всего этого должно быть что-то еще, что-то, сидящее у них глубоко внутри, что заставило их захотеть выслушать эти рассказы, поверить им.

Марк провел ее через заросли кустарника к вершине холма, где стоял, возвышаясь над кладбищем, огромный мавзолей, окруженный каменной стеной.

– Залезай, – сказал Марк.

Лудивина замешкалась: если она взберется на стену, то окажется на краю пропасти, метрах в десяти от земли.

– Давай, – настаивал Марк.

Лудивина собралась с духом, подтянулась – Марк помогал ей, сломанные ребра страшно болели, – но, попытавшись встать на стене во весь рост, покачнулась, едва не потеряла равновесие.

– Как ты себя чувствуешь?

– Не слишком хорошо. Зачем все это?

– Ты боишься упасть, когда стоишь на краю тротуара?

– Конечно, нет. Даже если я споткнусь, то пролечу до земли всего сантиметров двадцать. Но тут…

– Ты взрослый человек, ты прекрасно умеешь держать равновесие. Стена достаточно широка, по ней вполне можно пройти, почему же ты вдруг не можешь даже распрямиться?

– Из страха упасть?

– Ты каждый день ходишь, выпрямившись во вест рост, так почему же сейчас ты должна упасть? Обычно, когда ты куда-то идешь, ты ничего не боишься.

– Не знаю, но сейчас мне не по себе. Так зачем я здесь?

– Помимо всего прочего, людьми нас делает способность прямо ходить. Мы прекрасно контролируем свое внутреннее равновесие – на самом деле, мы даже не задумываемся о нем, оно дано нам изначально. Я расскажу тебе кое-что любопытное о нас как биологическом виде и о нашей системе в целом. Готова слушать?

– Да…

– Когда мы стоим на крыше дома или на краю бездны, то вовсе не боимся упасть. В глубине души мы прекрасно знаем, что умеем держать равновесие, умеем с самого рождения, ничего сложного в этом нет. Нам не по себе на краю пропасти, потому что единственное, что удерживает нас на месте, – это сильнейшее желание остаться в живых. Тебе тревожно, потому что твое подсознание подсказывает: вся твоя жизнь в настоящий момент зависит от того, сделаешь ли ты еще один крошечный шаг по направлению к бездне. Если ты ничего не боишься, значит, у тебя отсутствует всякое стремление к саморазрушению. Если же ты хоть немного опасаешься, значит, в тебе живет сомнение, оно скрывается где-то внутри тебя и заставляет тебя задаваться этим вопросом. На самом деле, ты боишься вовсе не бездны, ты боишься самой себя.

– Я совершенно не хочу умирать, но мне сейчас очень неуютно.

– Почти все мы устроены точно так же. В нас с самого рождения горит искра жизни, но вместе с ней в нас есть и дыхание смерти. Что это – отголосок наших врожденных инстинктов, природный атавизм, играющий роль аварийного выключателя для нашего вида, преобладающего над всеми прочими видами живых существ? Ответа на этот вопрос мы не знаем. Но прямо сейчас тебе неуютно, потому что бездна нашептывает всем твоим органам чувств, что все может закончиться прямо здесь, прямо сейчас.

Марк протянул ей руку, помог спуститься:

– Все террористы услышали бездну, все они купились на ее обещания. Именно это их и объединяет. Зов пустоты.

Лудивина сделала глубокий вдох. Пары шагов по твердой земле хватило, чтобы чувство тревоги отступило, рассеялось. Она обхватила себя руками, думая о том, что сказал Марк, обо всем, что она пережила за последний месяц.

Она понимала, что когда-то, в будущем, другие люди тоже услышат зов пустоты. Остановить их будет непросто. Человечество ждет крайне важная задача: ему придется как следует поработать, чтобы не дать Злу растечься, разлиться по всей земле.

С неба медленно падали первые в этом году хлопья снега.

Лудивина остановилась среди надгробий, раскинула руки, наслаждаясь переполнявшим ее чувством. Желанием жить.

Марк удивленно смотрел на нее. Она повернулась к нему, и ее лицо озарила улыбка.

– И что теперь будет с нами? – спросила она.

В его глазах, в его внимательном, испытующем взгляде читалась бесконечная нежность:

– У меня сложный характер.

– Со мной непросто ужиться.

– Нам придется нелегко. Мы оба должны будем работать над собой, усмирять собственную гордыню.

– Но, может, в конце концов оно того стоит?

Улыбка. Ласковый взгляд. Ощущение близости, родственности душ. Словно их связали друг с другом невидимые нити любви.

Отбросив всякую осторожность, Марк произнес:

– Мир становится вполне сносным, если ты не один. Тебе так не кажется?

Он протянул ей руку.

Финальная песня:

The Sound of Silence

[песня дуэта «Simon & Garfunkel» в исполнении группы «Disturbed»]

Послесловие и благодарности

Этот роман появился на свет несколько лет назад, во время моей поездки в Ливан. Как можно исследовать столь важное для меня понятие Зла, не учитывая всего того, с чем мы сталкиваемся в современной жизни, не принимая во внимание феномен терроризма? Я написал два варианта этой книги, которые вы никогда не прочтете. Первый я бросил писать в январе 2015 года, после серии терактов, начавшихся с нападения на редакцию «Шарли эбдо» второй – в ноябре того же года, после бойни в театре «Батаклан». Оба раза моя история оказывалась слишком схожей с событиями, которые мы переживали в реальной жизни, и я просто не мог писать дальше. Творчество должно доставлять удовольствие, даже в том случае, когда писатель понимает, что хочет сказать нечто важное, значимое, а я больше не испытывал никакого удовольствия от письма.

Мне понадобилось время, чтобы вернуться к этому роману, решиться начать все с начала. Но я чувствовал, что должен об этом рассказать, и потому вновь и вновь брался за него. Всякий раз я опять начинал почти с нуля: мне хотелось положить перед собой чистый лист бумаги, испытать вдохновение. И вот, наконец, я создал тот самый чистовой вариант – тот, что вы сейчас держите в руках. Так работает писатель: когда внутри тебя живет какой-то сюжет, он рано или поздно находит способ вырваться наружу, вытягивает за собой соответствующий ему контекст, придает ему подходящую форму.

Те, кто уже не впервые читает мои книги, возможно, удивятся тому, что на этот раз я не стал сгущать краски так сильно, как это обычно делаю, что моим героям всякий раз удавалось одержать верх. Изначально я думал, что сюжет будет развиваться иначе, но пока писал, понял, что просто не могу подарить террористам ни единой победы, пусть даже и на страницах романа: это казалось мне невозможным, недопустимым. Я хотел, чтобы читатели сумели понять Джинна, увидеть его уязвимые места, хотел показать, что даже чудовище все равно остается прежде всего человеком, рассказать о том, что именно его сломило – но при этом ничуть не собирался его оправдывать.

Вся эта история – плод моего воображения, подкрепленный тщательно собранными материалами. В ней сплетены правда и выдумка. Я описываю места и технологии, которые чаще всего действительно существуют, упоминаю реальные города, кварталы или даже страны, чтобы сделать сюжет более достоверным, но в целом все в этой книге – вымысел. Все персонажи тоже придуманы мною, а значит, все слова, сказанные ими на страницах романа, никак не связаны с любыми упомянутыми здесь организациями или учреждениями. Это роман, и потому к нему вполне применима обычная формулировка: любое сходство с реальными людьми и событиями совершенно случайно.

Прежде всего, я бесконечно благодарен своей семье: моей жене Фостин за ее любовь и поддержку, за то, что она пробуждает меня к жизни, когда я ухожу в себя, с головой погружаюсь в творчество. Ее черты прослеживаются в персонаже Лудивины. Я также благодарен своим детям, которые часто отвлекают меня, когда я пишу. Навязанные ими перерывы в работе радуют меня куда больше, чем десяток хорошо написанных страниц, а время, проведенное с ними, вдохновляет меня на все новые и новые творческие свершения. Я вас люблю.

Я благодарен Оливье, который всегда ратует за правдоподобность расследования и способен ради нее словом разрушить целые главы придуманного мною сюжета – но почти всегда готов предложить мне иной вариант. Друг мой, я знаю, что порой еще позволяю себе небольшие вольности, особенно в том, что касается скорости расследований, но я делаю это только ради блага книги! Спасибо за то, что ты всегда рядом, всегда на посту и всегда выкладываешься на все сто, но не обольщайся, Eagles sucks!

Спасибо Национальной жандармерии и Службе информации и связей с общественностью французской армии за доверие, за щедрость, с которой они раскрыли передо мной свои двери. Большинство персонажей моей книги – чистая выдумка, но нескольких я создал, вдохновившись встречами с французскими военными.

Спасибо Франсуа за время, потраченное на работу со мной, за все уточнения. Я до сих пор так и не могу забыть историю про бульонные кубики!

Если в текст романа вкралась техническая ошибка, если в нем встретилось неудачное сокращение, то виноват в этом один лишь я, и я заранее прошу за это прощения у читателей.

Спасибо всем тем, чьих имен я не могу здесь назвать, но кто помог мне разобраться в тайнах и сложностях ведения расследований.

Спасибо всем сотрудникам издательства «Альбен Мишель» за их кропотливую работу. Если бы не они, моя книга, конечно, существовала бы, но не дошла бы до рук читателей. О, вы, скрупулезные мастера слова, я знаю, чем вам обязан. Вас очень много: я упомяну здесь лишь Ришара, мой личный риф в подчас бурном море писательского мастерства, и Стефани, мой самолет-разведчик, что всегда находит меня, где бы я ни был, где бы ни болтался по воле волн. Спасибо за ваш острый глаз, за доверие, за слова одобрения.

Дорогие читатели, мы можем общаться в социальных сетях (но давайте попробуем не сгинуть в них…):

Твиттер

@ChattamMaxime

Фейсбук

Maxime Chattam Officiel

Самое эффективное оружие борьбы с терроризмом в долгосрочной перспективе – это, конечно же, образование и культура. Многие дети во всем мире страдают от отсутствия доступа к этим благам. Мы просто обязаны принять все возможные меры для того, чтобы все дети на Земле получили хотя бы минимальное образование, чтобы они обрели базу, которая позволила бы им лучше понять жизнь, окружающий их мир, чтобы они научились делать правильный выбор. Собственный выбор. Если мы не имеем возможности заняться этим напрямую, то можем хотя бы помочь тем, кто это делает.

Я поддерживаю деятельность ЮНИСЕФ (Детского фонда ООН), поскольку вижу, как упорно этот фонд идет к стоящим перед ним целям, знаю, к чему он стремится и каких результатов уже добился.

Вы можете поступить так же, как я: можете помочь фонду в работе, сделав пожертвование, пусть даже совсем небольшое.

Это очень нужно фонду.

Это очень нужно нашим детям.

Это очень нужно нашему миру, нашему будущему.

Никто не знает, что за лес вырастет из крошечного семечка, которое вы сегодня бросите в землю.

Максим Шаттам

Бейрут, ноябрь 2011 г. – Эджкомб, 14 июля 2017 г.

Примечания

1

Перевод с французского Норы Галь. – Здесь и далее, кроме особо отмеченных случаев, прим. пер.

2

Перевод с английского Алексея Шадрина.

3

См. романы того же автора «Первобытное зло» и «Терпения дьявола». – Прим. автора.

4

См. роман «Терпение дьявола». – Прим. автора.

5

Роковая женщина (фр.).

6

Экспертно-криминалистический отдел.

7

SNCF, Национальная компания французских железных дорог.

8

Автоматизированная система идентификации отпечатков пальцев.

9

Система учета судимостей.

10

Система по анализу совпадений насильственных действий преступного характера, своего рода аналог американской системы ViCAP, позволяет найти общие черты у преступлений, совершенных далеко друг от друга, на основе базы данных, в которую вносятся насильственные преступления и признанные подозрительными дела. – Прим. автора.

11

Антикриминальная бригада.

12

Главное управление внутренней безопасности, одна из спецслужб Франции. – Прим. автора.

13

Генеральное управление национальной жандармерии.

14

Национальная картотека подозреваемых, связанных с оборотом наркотиков, общая база жандармерии, таможни и полиции, позволяющая координировать действия различных органов при работе с подозреваемыми, относительно которых ведется судебное расследование в связи с оборотом запрещенных веществ.

15

Региональный отдел судебной полиции.

16

Полицейская служба розыска, помощи, вмешательства и устрашения.

17

Группа вмешательства национальной жандармерии.

18

Организация запрещена в России. – Прим. ред.

19

Уголовный центр национальной жандармерии.

20

Институт криминалистических исследований национальной жандармерии.

21

Быстрый метод сбора ДНК, используемый французской жандармерией, название образовано от Gendarmerie + Sample and Go, буквально «собери образцы и иди».

22

Главное управление внешней безопасности, внешнеполитическая и военная разведка Франции.

23

Управление разведки и безопасности Министерства обороны.

24

Антитеррористическое управление, орган судебной полиции.

25

Директорат безопасности обороны.

26

Агентство по борьбе с терроризмом.

27

Центральный отдел сбора криминалистической информации.

28

Офицер судебной полиции.

29

Бюро по борьбе с терроризмом национальной жандармерии.

30

Управление по борьбе с наркотиками, агентство Министерства юстиции США.

31

Автоматизированная национальная картотека ДНК.

32

Взвод по осуществлению наблюдения и вмешательства жандармерии.

33

Генеральная инспекция национальной жандармерии.

34

Генеральное управление внешней безопасности, французские спецслужбы, работающие с тем, что происходит за пределами страны, в отличие от ГУВБ, осуществляющего контрразведку внутри страны.

35

Прибор для выявления рельефных неокрашеных давленых штрихов и следов рук на бумажных носителях методом электростатического репродуцирования.

36

Федеральная служба реинтеграции и пробации.

37

Группа оперативного реагирования, подразделение ГУВБ.

38

Группа наблюдения и вторжения жандармерии.

Content

Максим Шаттам
Зов пустоты

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

Финальная песня: The Sound of Silence

Послесловие и благодарности

Примечания