Фердинанд Шаландон

Алексей I Комнин

История правления

(1081–1118)

Фердинанд Шаландон и его книга об Алексее I Комнине

В нынешнее время Византийская империя все чаще становится объектом внимания не только специалистов-византинистов, но и людей, никак не связанных с исторической наукой. И это вполне понятно, поскольку интерес к истокам русской цивилизации и культуры не ослабевает, и даже имеет тенденцию к росту. Однако на фоне этого процесса общие представления о византийской цивилизации остаются весьма туманными, в результате чего возникают многочисленные мифы, которые благополучно уживаются в наших головах с немногочисленными воспоминаниями из школьного или университетского курса истории. Поэтому у широкого круга людей эта империя ассоциируется с одной стороны с православием, которое благодаря политике Византии благополучно утвердилось на Руси в X в., а с другой — с постоянными дворцовыми интригами, в результате которых (в основном) в 1453 г. империя была завоевана турками, а на месте Константинополя появился Стамбул.

Византийских императоров чаще всего представляют себе хитрыми и вероломными, но по именам может быть знают лишь Юстиниана и Алексея Комнина, и то больше по художественным произведениям и кинофильмам. Так, последний представляется в духе романа Вальтера Скотта «Граф Роберт Парижский» недостойным правителем, который то и дело обманывал и строил козни против «чистых и благородных» крестоносцев, шедших освобождать Гроб Господень от «неверных». Все это является результатом также и того обстоятельства, что академическая наука, в том числе византинистика, остается занятием узкого круга лиц, и ее разработки весьма редко доходят до широкой аудитории. В связи с этим издание книги Ф. Шаландона об императоре Алексее Комнине в издательстве «Евразия» должно помочь любознательному читателю узнать истинное лицо этого правителя, поскольку данный труд представляет собой хорошее сочетание научного анализа и систематики с одной стороны и прекрасного изложения материала — с другой.

Фердинанд Шаландон родился в 1875 г. в Лионе. Он окончил Лицей Людовика Великого в Париже и в 1895 г. поступил в Школу хартий, где в 1897 г. получил диплом Высших Исследований, а через два года — диплом архивиста-палеографа. В том же 1899 г. был направлен на работу во Французскую школу в Риме, располагавшуюся в Палаццо Фарнезе. Но уже в 1901 г. молодой ученый вернулся в Париж.

Фердинанд Шаландон изначально зарекомендовал себя не только кабинетным ученым. Те два года, которые он провел в Италии, наполовину были заполнены поездками по стране и изучением архитектурных памятников Средневековья. Посвятив себя исследованиям норманнского владычества на юге Италии, исследователь постоянно ездил в Неаполь, Калабрию, Апулию и Сицилию. Одновременно он занимался изучением письменных документов той эпохи в монастырских библиотеках и архивах. Результатом этих поездок и исследований Ф. Шаландона становится его капитальный труд «История норманнского господства в Италии и Сицилии» (вышедший в 1907 г.), посвященный становлению и развитию Норманнского королевства и охватывающий период с 1016 по 1194 г. В нем история королевства реконструировалась на основе привлечения и анализа новых, найденных ученым в Италии Архивных материалов. Некоторые из них впервые были им опубликованы на страницах данного исследования. К тому же, Ф. Шаландон во многом уточнил хронологию норманнских завоеваний и периодов правления правителей Южной Италии. Ученая общественность высоко оценила работу историка, и в 1909 г. этот труд получил от Французской Академии Большую премию Гобера. Он и по сей день не потерял своего значения и остается важным подспорьем для тех исследователей, кто занимается историей норманнской Италии. Одновременно с этим Ф. Шаландон специально занимался изучением южноитальянских монет эпохи норманнского господства. В результате этих исследований в 1903 г. появилась монография «Нумизматика в норманнской Сицилии».

В связи с этими исследованиями Ф. Шаландон приступил к изучению византийской истории. Надо сказать, что здесь он также не изменил себе и скрупулезно собирал и изучал весь известный ему материал источников, как нарративных, так и материальных. Его замыслом было написать полную историю Византийской империи, начиная со времени Юстиниана Великого. Однако этим мечтам не суждено было сбыться, а после его смерти в 1921 г. в его бумагах было обнаружена рукопись незавершенного тома, который должен был стать исследованием византийской истории до периода Комнинов, и наброски нескольких книг по раннему и позднему византийскому периоду. Одновременно историк занимался и изучением истории Первого Крестового похода, однако основной труд по этой проблематике — «История Первого крестового похода до избрания Готфрида Бульонского» — вышел только после смерти Ф. Шаландона, которая случилась в 1921 г. До конца своей жизни не оставлял он и источниковедческих штудий, занимаясь прежде всего исследованием печатей Византийской империи и стран латинского Востока. Совместно с Г. Шлюмберже он стал автором основательного труда «Сигиллография Латинского Востока», который не потерял своего значения до сегодняшнего дня и используется при исследованиях истории крестоносных государств на Ближнем Востоке.

Однако важнейшие его исследования были связаны с историей Византийской империи при трех первых Комнинах: Алексее I, Иоанне II и Мануиле I (1081–1180). В результате в Париже появились на свет два основательных тома, посвященные данной проблематике: первый — посвященный правлению Алексея I Комнина, вышел в 1900 г., а второй — являющийся непосредственным его продолжением и освещающий политику Иоанна II и Мануила I Комнинов, — в 1912 г. Исследования Ф. Шаландона были весьма благосклонно приняты научной общественностью, и оба тома удостоились от Французской Академии престижной премии Бордена. Впоследствии ученого пригласили написать ряд глав, посвященных норманнскому правлению в Южной Италии и периоду Комнинов в Византии в Кембриджской истории Средних веков.

Предлагаемая вниманию читателей первая часть этого исследования Ф. Шаландона, посвященная периоду правления императора Алексея I Комнина (1081–1118), первого императора из дома Комнинов, является в то же время самостоятельным и законченным научным трудом. Этот труд, основанный на большом фактическом материале, до сих пор остается единственной сводной работой на данную тему, и уже поэтому заслуживает внимания. Ведь Алексей I занимает значительное место как в истории собственно Византийской империи, так и вообще в истории XI и XII вв. Будучи основателем новой династии, этот император дал византийской политике то направление, которое она сохраняла в продолжение всего XII в. Его царствование открыло новую эру в истории отношений между Востоком и Западом, и можно сказать, что для понимания отношений между византийцами и латинянами на протяжении всего данного периода и событий, окончившихся для империи столь трагически в 1204 г., нужно обратиться к первоначальным отношениям между подданными византийского императора и спутниками крестоносных лидеров. С точки зрения истории Византийской империи правление Алексея I также очень важно. Его вступление на престол положило конец той анархии, которая в течение всего XI в. господствовала и особенно благоприятствовала нападениям на империю ее соседей. Алексей возвратил большую часть ее прежней территории и своей политикой подготовил благополучные царствования Иоанна II и Мануила I Комнинов.

Ф. Шаландон изображает деятельность Алексея I как в высшей степени благоприятную для Византии и говорит о том, что ранее первого Комнина на престоле судили с точки зрения его отношений к крестоносцам, не воздавая должного тому делу, которое он выполнил собственно по отношению к своей империи. Достигнув власти при условиях чрезвычайно трудных, когда границы подвергались нападениям со стороны соседей, он сумел дать отпор всем им: норманнам, печенегам, туркам, крестоносцам. Его правление знаменует собой период перехода к стабилизации и остановки в процессе падения Византии. С территориальной точки зрения был даже заметен некоторый прогресс. Император добился этих выгод как переговорами, так и оружием. Алексей был ловким дипломатом. Его сильно упрекали за его политику по отношению к крестоносным вождям, но, по мнению Ф. Шаландона, вероломство последних является более очевидным, чем вероломство Алексея.

Однако поскольку книга Ф. Шаландона вышла более столетия назад, и многие вопросы эпохи правления Алексея I были пересмотрены или уточнены, поэтому необходимо сказать, как в современной науке оценивается тот период, изучению которого посвящена данная книга, и кратко выделить те проблемы, которые в историографии последнего времени получили несколько иную интерпретацию.

Прежде всего, новые исследования (из зарубежных историков назовем исследования П. Лемерля, М. Энголда, из отечественных — Г. Г. Литаврина) скорректировали традиционную точку зрения о том, что в XI в. Византийскую империю поразил серьезный системный кризис. Когда в декабре 1025 г. император Василий II умер после почти пятидесяти лет царствования, он оставил империю доминирующей силой на Балканах и Ближнем Востоке, обезопасив границы вдоль линии Дуная, на Армянском нагорье и за Евфратом. Однако последующие пятьдесят лет она вынуждена бороться за свое существование. Со всех сторон на византийские границы усилили натиск внешние противники. Во внутренние районы Малой Азии проникают турецкие кочевники, дунайские провинции империи были заняты еще одними кочевниками, печенегами. К 70-м гг. XI в. остатки южных итальянских фем Византии были завоеваны норманнскими авантюристами. Об этом всем вполне подробно рассказывается в книге Ф. Шаландона. Почти столь же поразительным оказалось восстановление Византийской империи в период правления Алексея I Комнина (1081–1118). Нельзя объяснить всего этого лишь кризисом византийской социальной и экономической систем.

Если мы посмотрим на период византийской истории после смерти Василия II, то увидим, что это были годы политических и социальных потрясений. У Василия детей не было, а потому ему наследовал брат, Константин VIII, который правил всего три года. Теперь выбор правителя зависел от его старшей дочери Зои. В период с 1028 по 1042 г. у нее последовательно было трое мужей, ставших благодаря этому императорами — Роман III Аргир (1028–1034), Михаил IV Пафлагонец (1034–1041) и Константин IX Мономах (1042–1055). Получив даром и приняв как должное мир и стабильность, достигнутые к концу правления Василия II, эти правители империи радикально сократили расходы на постоянную армию и пограничные войска, чтобы ограничить влияние военной элиты провинции, без учета изменившейся внешнеполитической ситуации. Можно утверждать, что этого изменения не понимали и провинциальные военные элиты, озабоченные, как правило, лишь своим положением в империи и взаимоотношениями с правящей кликой и самим императором. Более глубокие проблемы были в то время заслонены восстаниями в Болгарии в 1030–1040-х гг., вызванными необдуманной налоговой политикой и политическим гнетом. Восстание 1042–1043 гг. под руководством Георгия Маниака, командира имперских войск на Сицилии, быстро прекратилось из-за гибели предводителя, но оно показало, что недовольство провинциальной знати легко может найти поддержку военных. Кратковременное правление Исаака I Комнина (1057–1059), потомственного военного из Малой Азии, показало, к чему идет дело. Хотя империя еще продолжала расширять свои пределы на Кавказе, ее попытки восстановить контроль над Сицилией и Южной Италией провалились. Однако следует признать, что с ослаблением центральной власти в XI в., новые стимулы получило экономическое развитие. Развивается торговля, причем как внутренняя, так и внешняя, интенсивно развивается сельское хозяйство, ориентированное на торговый оборот. Второе рождение переживают в связи с этим ремесленные корпорации и малые города.

Но это было также время культурных и интеллектуальных инноваций и достижений. Активно идет строительство церковных и светских зданий, изобразительного искусства — прежде всего иконописи и книжной миниатюры.

Одновременно растет интерес к классическому античному образованию. Ведущей фигурой здесь был Михаил Пселл. Он привнес новую жизнь в практику риторики и утверждал, с некоторой долей преувеличения, что возродил изучение философии в Константинополе. Культурный подъем XI в. предвосхитил собственно Комниновское возрождение.

Именно поэтому современные исследователи связывают кризис XI в. не с экономическими проблемами и социальной трансформацией, не с вызреванием феодальных институтов, а с кризисом традиционных институтов власти, основанных на бюрократической централизации, и с противостоянием внутри имперской элиты: между старым константинопольским чиновничеством и новой военной знатью.

В связи с обозначенными выше мнениями по поводу развития византийского общества в XI в., несколько по-иному представляется теперь и политика Алексея I Комнина и его непосредственных преемников, направленная на консолидацию правящей элиты империи. Изменения происходили практически на всех уровнях общественной жизни и самосознания. Исследования А. П. Каждана и П. Магдалино показали, что эти изменения были связаны с развитием семейно-клановых связей, активно поощряемых императорами из дома Комнинов. Уже Алексей I, устроив выгодные браки для всех своих детей, вместе с собой приблизил к участию в управлении империей своих ближайших родственников, мать и брата, а также назначил многочисленных родственников и родственников жены на высокие военные посты. Более того, он возвысил всю эту семейную группу до особого статуса высшей социальной и политической иерархии, предоставляя им высокие титулы императорского происхождения. Однако комниновская эпоха привнесла традиции семейно-кланового общества и в другие сферы жизни, которые традиционно рассматривались как принадлежавшие контролю со стороны государственного аппарата и церкви.

Комниновская элита изначально и в основном являлась военной элитой, ведущие представители которой, включая императоров, осуществляли свою власть в качестве военачальников. Таким образом, Алексей восстановил и еще более увеличил влияние военных кругов и военного идеала, от которых всегда зависели выживание и возрождение империи. Режим, созданный Алексеем I, создал из военной элиты империи коллективную личность и дал ей положение единой группы, чем она никогда ранее не обладала. Столетие политической стабильности, которой этот режим наслаждался, тоже являлось беспрецедентным и находилось в разительном контрасте с периодом 1025–1081 гг., с его быстрой сменой императоров, резкими изменениями политики и администрации, городскими бунтами, успешными дворцовыми переворотами и военными мятежами. Комнины сталкивались с многочисленными заговорами, особенно в первой половине правления Алексея, но ни один из них не достиг стадии открытого мятежа, а после 1100 г. ни один из них не угрожал наследованию власти в доме Комнинов. Ни разу до 1180 г. император из династии Комнинов не должен был бороться с провинциальными военными мятежами такого типа, который позволил непосредственно Алексею занять престол. Частично это являлось следствием того, что Алексей, Иоанн и Мануил регулярно возглавляли свое войско, а частично — следствием того, что их империю, которая была меньше по размерам, было легче держать под контролем. Но это также во многом должно быть связано с «групповым сознанием» военных магнатов, которых императоры вводили в состав обширного императорского семейства и назначали на высшие военные и административные посты в центре и в провинции.

Однако не следует думать, что это было чисто феодальной системой передачи власти на местах представителям местных династов. Нельзя рассматривать комниновскую военную знать в качестве группы баронов западного образца, которые обладали полномочиями верховной власти в своих провинциальных цитаделях. Все свидетельства источников относительно провинциальных наместников в период 1081–1180 гг. — правления Комнинов — показывают, что они никогда не были достаточно далекими от двора, чтобы в каком-либо отдельном регионе попытаться создать эффективную основу для своей независимой провинциальной власти. Все же социальная культура Комнинов была культурой придворной. Это и являлось силой того режима, который был создан первым представителем данной династии.

В то же самое время мы должны признать, что книга Ф. Шаландона, посвященная правлению Алексея Комнина в Византийской империи, имеет ряд таких достоинств, которые заставляют исследователей считать этот труд не потерявшим своей актуальности. Некоторые вопросы, разрешенные автором, заслуживают самого серьезного внимания. Так, непосредственной и основополагающей заслугой Ф. Шаландона является разработка фактической истории византийской политики в Малой Азии и реконструкция хронологического остова для всего периода правления Алексея I. На основании анализа всех доступных ученому сведений он воссоздал в целом вполне обоснованную датировку войн этого императора с италийскими норманнами Роберта Гвискара и Боэмунда Тарентского, а также с печенегами и половцами на Балканском полуострове, а также с Иконийским султанатом и отдельными эмиратами турок-сельджуков в Малой Азии. Можно отметить и заслуживающую всяческого внимания реконструкцию хронологической последовательности взаимоотношений Алексея Комнина и лидеров Первого Крестового похода.

В то же время следует сказать несколько слов об определенных историографических новациях Ф. Шаландона, которые в трудах ученых уже XX в. получили свое обоснование. Так, ему удалось вполне обстоятельно показать, что отрицательный образ византийского императора, который сложился в Европе после Крестового похода, не являлся результатом «хитрой» политики Алексея I по отношению к крестоносцам и их вождям, а появился вследствие пропаганды Боэмунда Тарентского, который активно создавал отрицательный портрет этого правителя в 1102–1105 гг., желая организовать коалицию христианских правителей против византийского императора для похода на Константинополь в 1107 г.

Таким образом, книга Фердинанда Шаландона является не только своего рода памятником историографической мысли начала XX в., но и добротным, и в то же время увлекательным исследованием непростой эпохи в истории Византийской империи, которое продолжает быть актуальным в современной византинистике. Его перевод на русский язык будет полезным как специалистам, так и широкому кругу читателей, интересующихся историей этой во многом неизвестной империи и историей крестового движения. Ниже представлена некоторая новая литература по эпохе правления императора Алексея I Комнина.

После выхода в свет книги Ф. Шаландона уже прошло столетие, и за этот период в исторической науке появилось немало новых подходов к исследованию периода правления Алексея I Комнина и оценок его деятельности. Поэтому для читателей, которые захотят ближе познакомиться с современными исследовательскими проблемами, связанными с этим императором, в конце библиографии мы приводим список наиболее значимых работ новейшего времени, в которых рассматривается деятельность Алексея Комнина.

Морозов М. А.

Предисловие к французскому изданию

Фигура Алексея I Комнина занимает важное место как во всеобщей истории, так и в истории Византии в частности. Основатель династии Комнин задал византийской политике направление, какого она придерживалась целый век. Его царствование открыло новую эпоху в истории отношений Востока и Запада, и можно сказать: чтобы понять взаимоотношения между греками и латинянами в течение всего XII в. и события, трагической развязкой которых стал поход 1204 г., надо приглядеться к первым отношениям, возникшим между греками и соратниками Готфрида Бульонского. Царствование Алексея было очень важным и с точки зрения истории Византийской империи. Восшествие Комнина на престол покончило с анархией, которая царила весь XI в. и особо способствовала вторжениям варваров — соседей Византии. Алексей вернул империи огромную часть прежних территорий и подготовил славные царствования Иоанна и Мануила Комнинов.

При всем интересе, какой представляет это исследование, царствованию Алексея не посвящена ни одна специальная работа. Один только Вилькен[1] сделал краткий его обзор в книге по истории династии Комнинов, получившей премию Академии надписей.

Это исследование о царствовании Алексея — диссертация Школы хартий. Я рассчитываю вскоре продолжить его очерками о царствованиях Иоанна и Мануила Комнинов. Да будет мне дозволено выразить благодарность Обществу при Школе хартий, которое оказало мне честь, опубликовав мою работу в своей серии «Mémoires et Documents». Благодарю также г-на Огюста Молинье, преподавателя Школы хартий, за заботу, какую он соблаговолил проявить по отношению ко мне, проверив текст и вычитав гранки.

Глава I

Византийская империя после смерти Василия II

(1025–1108)

Упадок империи. Слабость правительства. — Соседи Византии. Продвижение печенегов в область между Балканами и Дунаем. — Неудачные попытки эллинизировать Болгарию. Враждебные отношения между греками и болгарами. — Сербы. Константин Бодин. — Далмация, ее отношения с Венецией. — Италийские норманны. — Турки в Малой Азии. Завоевания Тогрул-бека, Алп-Арслана и Малик-шаха. — Владения греков в Малой Азии. — Партии в империи. Аристократия и сенаторское сословие. — Военная партия. — Духовенство. — Империя утратила всякую способность к ассимиляции.

С момента смерти Василия II до восшествия на престол Алексея Комнина Византийская империя переживала одну из самых тяжелых стадий своего существования. Болгаробойца был последним представителем династии сильных и энергичных императоров, таких как Фоки и Цимисхии, которые могли временно возродить переменчивую фортуну Византии. Преемники Василия были либо фаворитами, которым императорскую власть принес каприз какой-нибудь Зои, либо удачливыми полководцами, чаще всего неумелыми. На троне побывал ряд любовников Багрянородной, которая даже поселила у себя во дворце любовницу мужа и разделила с ней императорские почести[2]. Все императоры были бездарны и занимались только жалкими придворными интригами либо, как Михаил VII, богословскими и философскими спорами. Василевсов, которые оказывались способными, быстро свергали. Исаак Комнин по малоизвестным причинам отрекся после двух лет царствования, а против Романа Диогена после его возвращения из плена поднялось все государство.

Зато по границам империи в этот период упадка росли и укреплялись более молодые и сильные государства, использовавшие любой удобный случай, чтобы отхватить часть от ее большого тела. Большую часть XI в. Византия вела борьбу в Европе с печенегами и норманнами, в Азии — с турками-сельджуками. Каждому шагу вперед кого-либо из этих противников соответствовал шаг назад греческой державы.

С печенегами империя была знакома давно. Этот варварский народ, из того же племени, что и турки[3], уже долго поддерживал отношения с Византией. Обосновавшись в IX в. в современной Валахии и на равнинах Южной Руси, печенеги расселились от Дуная до берегов Дона[4]. Они обступили Херсонесскую фему — самое дальнее из византийских владений на Черном море. Их связи с греками были постоянными. Печенеги «были посредниками богатой византийской фактории Херсонес на всех внутренних землях материка, на Руси, в Хазарии, в Зихии и т. д.»[5] Поэтому Константин Багрянородный советовал сыну сохранять с ними дружеские связи[6]. Значительную перемену в их положение по отношению к империи внесло завоевание Болгарии. Последствия этого события были настолько значимыми, что можно сказать: покорение Болгарии, нарушив политическое равновесие на севере, оказалось вредным для Византии. Печенеги, вынуждавшие соседние народы, русских[7] и венгров, оставаться в мире, служили центром этого равновесия, не соседствуя с империей непосредственно[8]. В результате успехов Цимисхия в Восточной Болгарии[9] греческие войска вышли на берега Дуная. Печенеги оказались в прямом соприкосновении с византийскими провинциями, и их орды, пользуясь ослаблением центральной власти, не замедлили пересечь Дунай, чтобы поселиться на греческой территории. Первое переселение, упоминание которого мы находим в хрониках, произошло при Константине Мономахе. В результате внутренних распрей часть печенегов попросила убежища у василевса, который сделал неосторожный шаг, доверив им три крепости на берегах Дуная и поручив обеспечивать безопасность на границах[10].

Постоянные войны между варварами, поселившимися на греческой территории, и варварами левобережного Подунавья вскоре повлекли за собой частые вторжения в византийские провинции, и территория, занятая печенегами, понемногу начала расширяться. Обосновавшееся там население было еще очень диким и еще долго оставалось в варварском состоянии; свидетельств чему множество[11]. Византийское правительство исчерпало все средства, чтобы цивилизовать печенегов. Обращение некоторых из них в христианство при Константине Мономахе[12], их включение в греческую армию[13] не дали ничего. Постоянное проникновение орд из Южной Руси мешало довести до конца цивилизаторскую миссию, взятую на себя Византией. Постепенно осознав свою силу, печенеги осмелели и начали проникать все дальше вглубь земель, так что настал момент, когда они заняли всю страну между Балканами и Дунаем. С тех пор их дерзкие набеги достигали самого сердца империи; в 1064 г. они вторглись во Фракию и Македонию и дошли до ворот столицы. Ситуация тогда выглядела столь отчаянной, что при дворе одно время подумывали, как некогда во времена Ираклия[14], покинуть Европу[15].

Византия трепетала перед этими опасными союзниками; чтобы добиться некоторого спокойствия, она должна была платить печенегам дань и ежегодно приносить им богатые дары[16]. В 1074 г., при Михаиле VII, подумали было сократить выплаты — едва не вспыхнуло общее восстание[17], и пришлось вернуться к прежнему порядку вещей. Даже во время мира с варварами империя не могла рассчитывать на их верность. Атталиат[18] сообщает, что во время похода на турок, которому предстояло закончиться плачевным поражением Романа Диогена, корпус печенегов перешел на сторону врага за несколько мгновений до битвы. Еще очень повезло тем василевсам, чьи полководцы, посланные сражаться с печенегами, не становились во главе последних, чтобы нападать на империю и разорять ее, как бывало не раз[19].

Период смут и гражданских войн, продолжавшийся с 1078 по 1081 гг., особо способствовал усилению могущества печенегов. Разные претенденты на императорский трон, желая опереться на них, едва ли не приглашали их грабить империю. Печенеги переходили из лагеря в лагерь и, присоединяясь к тому, кто больше платил, могли сначала напасть на Вриенния, а потом соединиться с ним против Вотаниата. В царствование последнего они не раз пересекали Балканы и вступали в бой с императорскими войсками, которыми командовал Алексей Комнин.

Короче, можно сказать, что к моменту, когда власть захватил Комнин, империя потеряла все плоды завоеваний Цимисхия в Восточной Болгарии[21]: от склонов Балканских гор к северу до Дуная расселились печенеги.

Результаты политики Болгаробойцы в Западной Болгарии тоже в большой мере сошли на нет. Условия, на каких произошло присоединение Болгарии к империи, точно не известны. Вероятно, Василий обещал соблюдать часть привилегий духовенства и знати[22]. Но греческое правительство не выполняло взятых тогда обязательств. Так, акт Василия[23], сохранявший за болгарской церковью привилегии и независимость, конечно, был нарушен, коль скоро у этой церкви больше не было патриарха, а был греческий архиепископ[24]. По тем немногим документам, которые дошли до нас, ясно видно, что византийцы попытались провести эллинизацию. Бывшее Болгарское царство разделили на фемы, и в письмах Феофилакта мы встречаем целый ряд упоминаний штатных чиновников фем — дук, стратигов, сборщиков налогов и т. д.[25] Но ассимиляцию, предпринятую Византией, завершить не удалось — болгарский дух, очень живучий, противился греческому, и эллинизм восторжествовать не смог. У всего населения, принадлежавшего к болгарскому племени, любовь к независимости была еще очень жива. В 1040 г. на призыв Петра Деляна поднялась вся страна[26], и Маниак[27] во время своего мятежа рассчитывал на поддержку со стороны болгар[28].

В конце XI в. общее настроение там было еще очень неприязненным к византийцам. Разительные свидетельства такой враждебности в отношениях между греками и болгарами мы находим в письмах Феофилакта. Вся переписка архиепископа Охридского наполнена руганью по адресу его славянской паствы: «Я чувствую запах плесени, — писал он, — когда они (болгары) чувствуют запах овечьей шкуры»[29]. В другом месте, вспоминая учение Эмпедокла[30], он восклицает: «Ненависть порождает головы без туловищ, а здесь неустройство породило множество туловищ без голов, ибо не является ли каждый охридец существом без головы, не умеющим почитать ни Бога, ни человека? С подобными чудищами я вынужден общаться». И добавляет: «Какими бы созидательными силами ты ни обладал, от надежды присоединить голову к этим туловищам надо отказаться». В том же письме Феофилакт сравнивает себя с орлом Зевса, которого осаждают квакающие лягушки[31]. В письме, адресованном Никифору Вриеннию, зятю Алексея Комнина, архиепископ Охридский говорит о натуре болгар как о матери всех зол[32].

Цитаты, говорящие об этом озлоблении, можно было бы приводить долго — все письма Феофилакта изобличают враждебное отношение епископов, духовенства, крестьян к грекам. Архиепископ жалуется всем своим адресатам на печаль и скуку, какие он чувствует, живя среди этих дикарей. Отсюда соответственно легко сделать выводы о чувствах, какие должны были испытывать болгары к своим угнетателям. Именно в этом плане очень интересна переписка Феофилакта, в которой мы находим отзвук национального протеста Болгарии против иноземного ига. Знание о состоянии духа населения всей западной части империи позволит нам понять описанный далее быстрый успех похода Роберта Гвискарда, к которому из ненависти к византийцам примкнуло много болгар.

На западной границе упадком империи воспользовались хорваты и сербы, чтобы разорвать все узы, связывавшие их с Византией. С восшествием на престол Звонимира Хорватское королевство достигло наивысшего могущества, и в 1076 г. в Сплите два легата Григория VII короновали Звонимира королевской короной Хорватии[33].

Южная Сербия, частично завоеванная Василием Болгаробойцей, не была подчинена. Ею управлял Константин Бодин, один из вождей восстания 1071 г. В результате энергичного подавления восстания Бодин, попав в плен, был заключен в монастырь святого Сергия в Константинополе, а потом через недолгое время передан Исааку Комнину, которого тогда назначили дукой Антиохии. Вскоре он был освобожден венецианцами, которым заплатил отец; вернувшись на родину, он воспользовался внутренними распрями в империи и добился, чтобы его признали королем. Во время восшествия Алексея на престол он спокойно правил. Он был союзником империи, но при первых же ее неудачах он ее предаст[34].

Теперь мы переходим к византийским владениям на берегах Адриатики. Вопрос отношений фемы Далмация с Византией в XI в. очень запутан. Еще «Василий I разрешил далматинским городам платить славянам, чтобы жить в мире, то, что они прежде платили империи. Они должны были отдавать стратигу только некую малость, βραχύ τί δίδοσθαν τώ στρατήγώ, выражая покорность василевсу или его представителю»[35]. В 998 г. император, признав, несомненно, свершившийся факт, пожаловал дожу Венеции титул Dux Dalmatiae [дуки Далмации (лат.)] и поручил ему управлять в качестве патрикия и проконсула[36]. В последующие годы случился целый ряд нападений хорватов на города Адриатики. В 1018 г. Венеции при доже Оттоне Орсеоло пришлось сразиться с хорватским князем Крешимиром II, атаковавшим Зару и другие далматинские города[37]. Рачки[38] и Васильевский[39], исходя из актов дарения хорватских государей Заре, полагают, что с 1010 г. Венеция потеряла далматинские города, а в 1018 г. боролась за то, чтобы вернуть их под свою власть. После побед Василия II в Болгарии хорваты добровольно покорились[40]. В 1057 г. Византия еще обладала правами, коль скоро за этот год мы находим упоминание об экспедиции византийского стратига из Бари, который взял в плен жену Крешимира II и отправил ее в Константинополь[41]. Васильевский считает, что Крешимир в то время управлял в качестве стратига и патрикия[42]. За несколько лет до этого, в 1050 г., Венеция якобы вернула себе Зару и еще некоторые города[43].

До 1075 г. нам больше ничего не известно. В этом году Венеция запретила далматинским городам принимать на своей территории норманнов[44]. Мне кажется вероятным, что к тому времени она вернула себе прибрежные города. Впрочем, должно быть, ее власть была не очень сильной, коль скоро мы увидим, что Рагуза примет сторону Роберта Гвискарда против республики.

Об отношениях Италии с империей в период, который занимает нас, и о завоеваниях норманнов я еще буду говорить дальше. Здесь достаточно сказать, что к моменту восшествия Алексея Комнина на престол у Византии в Италии не осталось больше ничего и что норманны уже готовились к высадке на берегах Иллирии.

На всех своих европейских границах византийцы отходили назад. Ситуация в империи, в Малой Азии, была не лучше, и греки повсюду отступали перед сельджуками. Создавать свою державу потомки Сельджука принялись в начале XI в. Они лишили монархов Буидов их государств, а через недолгое время стали независимыми от халифов, перестав признавать их религиозный авторитет[45]. Благодаря быстрому расширению своих завоеваний они скоро подошли к границам Византийской империи. Византия с давних пор пыталась захватить Армению. В результате вторжения Тогрул-бека в 1018–1019 г.[46] Сенекерим, царь Васпуракана[47], в 1021 г. уступил свое государство Василию в обмен на Севастию[48], Лариссу[49] и еще несколько городов[50]. После этого греки решили завоевать все мелкие армянские государства. Завоевание шло медленно, и лишь в 1046 г. Константин Мономах наконец, прибегнув к хитрости, взял верх над последним царем Ани из династии Багратидов, Гагиком II[51], добившись от него уступки государства в обмен на несколько городов[52]. Теперь вся Армения была в руках греков, но с того дня Армянское государство перестало играть роль буфера, и произошло столкновение между греками и турками.

За несколько лет могущество турок-сельджуков значительно выросло: они завоевали Азербайджан, Месопотамию и Мосул[53]. В 1049 г. Тогрул-бек продвинулся до Трапезунда, и Исааку Комнину пришлось отражать вторжение[54]. В том же году турецкий флот появился перед Константинополем[55]. Воспользовавшись волнениями, которые возникли после смерти Константина Мономаха в 1054 г., турки достигли Евфрата, через который вскоре переправились. С тех пор они почти непрерывно добивались успехов. Они потерпели неудачу под Манцикертом, но в 1057–1058 гг. оказались под Мелитеной[56], в 1059 г. разорили Васпуракан, Галатию, Фригию[57] и осадили Севастию.

Алп-Арслан, преемник Тогрул-бека, продолжил его завоевания с неменьшим успехом[58]: в 1062 г. он занял Ани, столицу Армении и последний оплот независимости[59]. В царствование Евдокии Макремволитиссы турки взяли Мелитену, подступили к Кесарии и разорили область Антиохии[60].

Под управлением женщины империя сражаться не могла; поэтому василисса Евдокия повторно вышла замуж и привела к власти Романа Диогена, одного из самых блестящих полководцев империи. Первые походы нового василевса замедлили, не остановив, продвижение турок, которые дошли до Неокесарии[61]. Тогда ситуация осложнилась из-за мятежа франкского командира Роберта Криспина, попытавшегося стать независимым[62]. Однако греческая армия подошла к Кесарии и Лариссе; но между тем турки достигли Икония, который станет центром их владений в Малой Азии. Через недолгое время Роман Диоген был разбит и попал в плен при Манцикерте; ему пришлось платить за себя выкуп, а также выплачивать дань султану.

Гражданская война, вспыхнувшая в то время, облегчила туркам завоевание. В Византии воцарилась анархия, и каждый пытался урвать для себя частицу империи. Руссель де Байоль, один из франкских командиров на византийской службе, мечтал создать себе независимое государство в Малой Азии[63]. Вотаниат, которого восставшие в Азии войска провозгласили императором, обратился к сельджукам за помощью, чтобы идти на Константинополь. Вероятно, этими событиями воспользовались и другие греческие вожди, чтобы стать независимыми, и я вместе с Фишером склонен допустить существование мелких греческих государств в Пафлагонии и Трапезунде[64].

Общая дезорганизация империи сильно упростила туркам продвижение; надо добавить, что им посчастливилось оказаться под властью трех выдающихся людей подряд — Тогрул-бека, Алп-Арслана и Малик-шаха. Даже не исключено, что население империи, задавленное налогами, не слишком враждебно воспринимало завоевания турок[65]. Последних всегда изображают безжалостными и жестокими по отношению к побежденным, однако надо принять в расчет мнение Самуила Анийского, изобразившего Малик-шаха идеальным образцом государя[66].

Итого к моменту восшествия Алексея Комнина на престол турки владели в Малой Азии Кесарией Каппадокийской, Иконием, Филадельфией, Смирной, Себастией, Неокесарией. Греки еще были хозяевами северных провинций — Ираклии Понтийской, части Каппадокии[67], Пафлагонии, Трапезунда[68].

Таким образом, с внешней стороны упадок был полным; ему значительно способствовали внутренние раздоры византийцев. Весь период, о котором я только что говорил, был заполнен борьбой партий за власть. Прежде всего мы встречаем очень сильную аристократию: «Все памятники правовой документации из провинций наряду с præsides [председателями (лат.)] или стратигами, чиновниками фиска, епископами и игуменами монастырей сообщают о могущественных местных домах, которые злоупотребляют старинными правами патронажа, посягая на свободу подданных империи»[69]. Было выдвинуто утверждение, что эта аристократия состояла из городских семейств, которые, как в Италии, образовали особую касту[70]. Но такая трактовка неточна. Лев Мудрый отменил всякую городскую автономию, потому что «эти учреждения, — пишет он в своей новелле, — более не соответствуют существующему порядку вещей, при котором один только император должен заботиться обо всем»[71]. Эта новелла уничтожила влияние старинных семейств. Однако есть несколько примеров его сохранения, прежде всего, должно быть, в отдаленных провинциях; так, у Никифора Вриенния мы читаем, что в конце XI в. в далеких провинциях Азии еще некоторое влияние имели архонты[72]. Тем не менее это были лишь исключения. Чаще всего старая аристократия трансформировалась и приспосабливалась к новым условиям, в которых оказалась.

При Льве Мудром окончательно восторжествовала бюрократия. И старинная аристократия поняла: чтобы по-прежнему играть некую роль, нужно войти в состав всемогущей администрации. Ей легко было проникнуть в новую иерархию. Действительно, в Византии все должности, за исключением высших правительственных, если и не были совсем продажными, тем не менее требовали от тех, кто их получал, выплатить некую денежную сумму по тарифу, очень высокому[73]. Тем самым аристократия получала преимущество и могла за деньги приобретать должности или почести. В самом деле, продавались не только реальные должности, но и почетные титулы, что существенно упрощало провинциальным землевладельцам доступ в ряды новой чиновничьей и титулованной аристократии. При Романе Лакапине некоторое количество архонтов с Пелопоннеса получило от правительства разные почетные титулы и заняло места в иерархии[74].

Таким образом, потомки старинных семейств архонтов, крупных землевладельцев вступали в иерархию, и тем самым старинная знать сливалась с сенаторским сословием, которое составляли высшие чиновники на действительной службе или в отставке и их потомки[75]. Это сословие административной знати отнюдь не было замкнутой кастой. Доступ в него имел любой чиновник, получавший место в иерархии; после этого он пытался окончательно упрочить свое положение, приобретя особую земельную собственность, то есть отдельно записанную в податной книге[76]. То есть любой чиновник был склонен злоупотреблять своим служебным положением, дабы во что бы то ни стало сделаться землевладельцем. Этим объясняется, почему центральная власть запрещала правителям провинций покупать и приобретать движимое и недвижимое имущество в тех областях, которыми они управляли[77].

Этот класс чиновничьей аристократии стал с X в. врагом мелкой собственности. «Сильные» были тяжким бременем для народного класса. «Оно [сословие властелей] не только вымучивало от имени государства, в звании воевод (стратигов), писцов и дозорщиков, протонотариев — государственные подати и повинности, но и действовало в свою собственную пользу, прикрываясь покупными титулами, цену которых все-таки следовало воротить в продолжение как можно более краткого срока. Государственное жалование, получаемое по должности, представляло только проценты на внесенную при получении должности сумму; оплачиваемая жалованьем должность была своего рода помещением капитала с целью получения ренты. Но проценты были недостаточно высоки; а притом многие ограничивались покупкой одних чинов и титулов без жалованья. Ловкий и оборотливый грек редко руководился при этом одним честолюбием; он надеялся воротить свое другим путем; он полагал, что взносом двенадцати литр[78], чего стоил титул протоспафария, он вместе с тем приобретал некоторые полномочия в отношении к "убогим" и к их крестьянским участкам. Жадность к стяжанию, своекорыстие, бессовестная готовность на всякий обман и беззаконную проделку составляли общую и характеристическую принадлежность сословия властелей, по свидетельству самих византийских государей X столетия»[79].

Злоупотребления, порождаемые таким порядком вещей, побуждали государство в X и XI вв. вести борьбу с крупной собственностью. Эта борьба, следить за ходом которой довольно наглядно позволяют новеллы императоров, в течение всего этого периода происходила с переменным успехом. Но после смерти Василия Болгаробойцы в ней побеждала знать, и центральная власть больше не могла давать отпор торжествующей аристократии.

В то время существовали очень могущественные семейства: в Адрианополе — Вриеннии, в Малой Азии — Фоки, Склиры, Маниаки, Вурцы, Вотаниаты, Комнины[80].

Именно эта азиатская знать была самой многочисленной и сильной. Поэтому в Малой Азии чаще всего и вспыхивали мятежи — Варды Фоки, Склира и Исаака Комнина, если упоминать лишь самые известные. Именно эта знать брала верх вместе с Исааком Комнином, Романом Диогеном, Вотаниатом. Особо ее заботила турецкая война, поскольку от нашествий сельджуков больше всех доставалось ей, и поэтому, выбирая императора, она всегда передавала власть знаменитому полководцу.

Влияние аристократии опиралось на настоящую военную силу. Уже в V в. в империи были частные воины[81]; в XI в. у частных лиц имелись уже настоящие армии. «Василий II, возвращаясь в 995 г. из похода в Сирию против сарацин, остановился дорогой у богатого магната, принадлежавшего к фамилии Малеинов […] Евстафий Малеин принадлежал к тем богачам, которые в состоянии были, вооружив своих рабов и крестьян (париков), выставить военный отряд в несколько тысяч человек. […] Он [василевс] подумал, — говорят историки, — что человек, располагающий 3.000 вооруженных рабов и пользующийся большим влиянием на соседей, может поднять бунт не менее опасный, чем восстания Фоки и Варды Склира. Малеин приглашен был сопровождать императора в столицу и затем более не возвращался из Константинополя на свою родину»[82].

Между европейской и азиатской знатью отношения были не просто соперническими, а даже откровенно враждебными. Можно сказать, что в конце XI в существовала едва ли не тенденция к разрыву между Европой и Азией. Атталиат пишет о презрении, какое жители Адрианополя питали к азиату, а Никифор Мелиссин предложит Алексею Комнину разделить с ним империю — Запад одному, Восток другому.

Рядом с аристократией мы видим сенат, который, очень вероятно, пополнялся за счет ее представителей. Какими возможностями в те времена располагал византийский сенат, наследник римского? Г-н Лекривен[83] полагает, что он играл роль законодательной власти, но определить эту роль очень трудно. Действительно, мы знаем, что законодательную власть у сената отняли[84], и тем не менее Вотаниат читает новеллу именно перед ним[85]. Во всяком случае, в делах о ереси сенат, конечно, играл роль — мы увидим, как он участвовал в процессе Итала и проводил предварительное следствие вместе с представителями патриарха[86]. Принял он участие и в дебатах церковного собора, созванного для осуждения Льва Халкидонского. Главное, у сената был престиж, связанный с его названием. «Его власть далеко не слабела, она росла до самого падения Константинополя. Несмотря на деспотизм правительства, сенат выгадывал от врожденного порока империи — отсутствия наследования власти, отсутствия императорской фамилии. Эта аристократия штатских и военных чиновников образовала, при недолговечных династиях, постоянную корпорацию, значение которой было тем больше, что империя представляла собой не более чем администрацию, а резиденция сената находилась в ее административном центре — Константинополе. Это был один из главных органов власти Византийской империи — в той же степени, что император, Святой дворец и народ Константинополя»[88]. Права избирать императора у него больше не было, но он всегда это избрание утверждал[89].

Наряду с аристократией и сенатом существенную роль играла армия. Ее надо представлять себе скорей как римские легионы, чем как западноевропейские армии, в которых в ту эпоху важнейшую роль играла личная храбрость[90]. Военная экспансия Византии началась со вступлением на престол Македонской династии. Ее первым важным успехом было завоевание Крита в 961 г. С тех пор, в славные царствования Фоки, Цимисхия, Василия Болгаробойцы, завоевания следовали одно за другим, укрепляя боевой дух и значимость армии. Отныне войска уже имели традиции, уставы; для них писали трактаты по тактике[91]. Воины были важным фактором в империи. Константин VII Багрянородный в одной из новелл говорит, что армия для государства все равно что голова для тела[92]. Пселл, которому любой милитаризм был противен, писал, что армия — это нерв государства[93]. После смерти Болгаробойцы армия обнаружила, что эпоха больших и выгодных походов на болгар и нечестивых агарян для нее закончилась. Начиная с мятежа Маниака центральная власть ощущала непреодолимое недоверие к себе со стороны военного элемента. С тех пор армия проявляла открытую враждебность в отношении власти, опасавшейся мятежа в любой момент[94]. Как раз этот дух неповиновения и проявился в провозглашении Исаака Комнина василевсом, так что в восшествии Комнина на престол надо видеть победу военной партии. Исаак сам постарался заверить, что намерен придать своему царствованию военный характер, и велел изображать себя на монетах с мечом в руке. Но отречение Комнина быстро лишило военную партию превосходящей позиции, которую та, как ей казалось, закрепила за собой. Новое значение армии придали нашествия турок; но после поражения Романа Диогена большие походы временно прекратились. С тех пор ни один император не вставал во главе своих войск, и, совершенно естественно, армия привязывалась к своим полководцам, Вриенниям, Вотаниатам, Комнинам, стараясь делать их императорами[95].

Политические инициативы военной партии провалились в результате усилий партии, которую мы знаем плохо. Царствование Зои было чрезмерно благоприятным для расширения влияния дворцовых служащих и, в частности, евнухов императорского гинекея[96]. Они использовали доверие к себе, чтобы раздавать должности и почести своим ставленникам. Так сформировалась партия, которую можно было бы назвать гражданской в противоположность военной. Вся политика этой партии сводилась к тому, чтобы сохранять свое влияние всеми возможными средствами и прежде всего — отстраняя от дел тех, кто мог бы свергнуть их власть. При императрице Феодоре эта партия была всемогущей, она добивалась удаления способных полководцев, как Исаак Комнин или Вриенний, и поддерживала бездарного воина Никиту[97]. Именно вожди этой партии выбрали в преемники Феодоре патрикия Михаила Стратиотика, которого заставили поклясться, что он всегда будет с ними советоваться[98]. Недоверие, которое Стратиотик по наущению гражданской партии выказывал армии, привело к мятежу Исаака Комнина[99]. Побежденная им, эта партия возродилась при слабых преемниках этого василевса. В царствование Евдокии она вернула себе все влияние, и мы увидим, что в событиях, предшествовавших восшествию на престол Алексея Комнина, она сыграла важную роль.

Сильную партию представляло собой духовенство. Политическая и религиозная роль, какую сыграл Михаил Керуларий, принесла патриарху громадную популярность[100]. Керуларий «остался в глазах соотечественников поборником православия в борьбе с заблуждениями латинян»[101]. Народ Византии испытывал к нему настоящее почтение. После его смерти в тюрьме, куда его заключили, Исаак Комнин был вынужден, чтобы успокоить народ, устроить патриарху торжественные похороны[102]. Отблеск славы Керулария падал на его преемников, и между византийским народом и духовенством, которое, на взгляд большинства, хранило настоящее православие от нападок латинян, установилось более тесное единство, чем когда-либо.

Таковы были главные партии, непрерывная борьба между которыми заполняла историю империи в течение всего XI в. Было высказано утверждение[103], что, несмотря на эти раздоры, Византия все еще сохраняла большую способность к ассимиляции. Не думаю, что с этой теорией можно согласиться. Валахи Афона и Фессалии, турки из долины Вардара, печенеги с берегов Дуная, павликиане из Филиппополя — все они сохраняли индивидуальность. В Болгарии эллинизация, несмотря на усилия Византии, не продвинулась со времен Василия II. Империя все еще манила к себе армян или турок, занимавших высокое положение в своих странах, но это были единичные случаи. У Византии в XI в. больше не было умения ассимилировать народы, которые она подчинила. В разных элементах, из которых состояла империя, мы замечаем «зародыш раздробленности и будущих конфедераций». Этот зародыш, который весь XI в. рос, казалось, должен был привести к скорому распаду империи; но развитие в этом направлении остановилось благодаря тому усилию, какое к управлению Византией приложил Алексей Комнин.

Глава II

Происхождение Комнинов.

Юность Алексея и его пришествие к власти

Комнины — выходцы из деревни Комни под Адрианополем. — Старейшие представители этой фамилии участвуют в византийской истории при Василии II (976–1025). — Мануил Комнин; его сыновья. Рождение Алексея. — Отречение Исаака Комнина. Политическая линия Анны Далассины, матери Алексея. — Опала Комнинов после падения Романа Диогена; их возвращение в милость. Женитьба Исаака Комнина на кузине василиссы Марии, жены Михаила VII. Фавор Комнинов следует связывать с удалением Дук. — Боевое крещение Алексея при брате Исааке. Его поход на Русселя де Байоля. — Состояние империи. Недовольство, вызываемое управлением евнуха Никифорицы, фаворита Михаила VII. Влияние Комнинов. Женитьба Алексея на Ирине Дукине. Политическое значение этого брака. — Мятеж Вотаниата и отречение Михаила VII. Фавор Алексея Комнина при новом василевсе. Комнин подавляет мятежи Вриенния и Василаки; он сделан великим доместиком и севастом. — Непопулярность Вотаниата, ее причины. — Популярность Комнинов, их борьба с фаворитами Вотаниата. Усыновление Алексея императрицей Марией; значение этой меры. — Приготовления к мятежу Комнинов; сбор войск в Чорлу. Бегство Комнинов. Алексея провозглашают императором в Схизах, он идет на Константинополь. Взятие и разграбление столицы.

Среди больших семейств, фамилии которых упоминаются на каждой странице византийской истории в XI в., семейство Комнинов — одно из самых знаменитых. Думаю, надо отказаться от выдвинутой Дюканжем гипотезы, которая связывает с ним старинный римский род, последовавший в Византию за Константином[104]. Если предание об этом древнем и славном происхождении сохранилось, то как объяснить, что мы не находим упоминаний о нем ни у Анны Комниной, ни у Никифора Вриенния, притом что оба с такой готовностью распространяются о более или менее мифическом происхождении Дук и о их брачных союзах с болгарским царским домом[105]? К этому столь решающему соображению надо добавить свидетельство современника — Пселла[106], который сообщает, что Комнины были родом из деревни Комни в долине Тунджи, под самым Адрианополем[107]. Позже они приобрели большие владения в Малой Азии близ Кастамона[108], на реке Гёкырмак, притоке Кызылырмака.

Впервые под пером византийских историков фамилия Комнин появляется при Василии II[109]. Хронисты упоминают двух персонажей с такой фамилией: Никифора[110], правителя Васпуракана, и Мануила, но ничего не говорят о родственных отношениях между ними. Слуга[111] и друг Василия II Мануил Комнин, часто упоминаемый в истории под именем Эротик, был родоначальником семьи. Он оставил двух сыновей, Исаака и Иоанна.

Восхождение своего дома к высотам начал Исаак[112]. Он прославился в войне с турками, и когда, устав от владычества Михаила Стратиотика, полководцы азиатской армии восстали, василевсом они в 1057 г. провозгласили его[113]. После двух лет царствования Исаак по малоизвестным причинам отошел от власти[114]. Он предложил корону своему брату Иоанну, который был куропалатом и великим доместиком[115]. Тот был женат на Анне Далассине, дочери одного из высших чиновников Италии, которая родила ему восемь детей: Мануила, Исаака, Алексея, Адриана, Никифора, а также Марию, Евдокию и Феодору. Анна Далассина тщетно пыталась убедить мужа принять власть, которую ему предлагают. Она напоминала ему об опасностях, какие в Византии грозили членам любой семьи, когда-либо обладавшей властью: как потенциальные претенденты на престол они всегда вызывали подозрение у царствующего василевса. Все старания оказались напрасны, и куропалат отказался наследовать брату[116], притом что нет никаких объяснений этого бескорыстия, необычного во времена, когда верховной власти вожделели все. Тогда Исаак Комнин выбрал преемником Константина Дуку. Некоторое время существовала причудливая ситуация, которую мы знаем очень плохо. Исаак как будто передумал отрекаться от власти, и только когда Пселл добился провозглашения Константина, василевс решился удалиться в Студийский монастырь, где вскоре умер[117].

У нас нет никаких сведений об истории Иоанна Дуки и его семьи в царствование Константина. Вриенний указывает только, что новый василевс неизменно выказывал величайшее уважение предшественнику и его брату[118]. Иоанн Комнин умер вскоре после Константина, несомненно, во второй половине 1067 г.

Анна Далассина осталась одна с восемью детьми на руках. Мы точно не знаем, сколько лет тогда было Алексею. Зонара[119] говорит, что в 1118 г. ему было семьдесят, откуда следует, что в 1067 г. ему было девятнадцать. Но Анна[120], рассказывая о походе византийцев на турок в 1070 г., пишет, что к тому времени ее отцу было четырнадцать лет. Думаю, надо исходить из возраста, указанного к моменту смерти, — такая гипотеза более правдоподобна и к тому же делает другие события более вероятными. В таком случае не придется допускать, что главнокомандующим греческими войсками Алексей стал в двадцать два года. Какими бы ни были его таланты, мне это представляется маловероятным[121].

Смерть Иоанна Комнина вынудила Анну Далассину играть решающую роль в воспитании детей. Эта женщина, которой предстояло оказать очень сильное влияние на судьбу сыновей, была любопытной личностью. У нас мало сведений о ней, но все данные, какие мы можем собрать, говорят о том, что большой ум и перворазрядные политические способности она ставила на службу громадному честолюбию. Она так никогда и не утешилась после утраты императорской короны, возложить которую ей на голову следовало бы только мужу, и навсегда сохранила глубокую ненависть к Дукам, которые эту корону у нее похитили[122]. Всю жизнь Анна Далассина пыталась вновь обрести утраченную возможность; наконец одному из сыновей удалось достичь той самой власти, которая была предметом всех ее мечтаний.

О воспитании и школах в Византии мы не знаем почти ничего. Несомненно, Алексей должен был получить образование, аналогичное тому, какое через несколько лет дали Константину, сыну Михаила VII. Феофилакт, который был учителем юного принца, сообщает, что физические упражнения, верховая езда, охота, тренировки с копьем и луком чередовались с обучением истории и с умственными упражнениями, пригодными для того, чтобы облагораживать речь и развивать ум[123]. Но это очень неопределенные данные. Среднее образование в Византии должны были давать довольно хорошее, коль скоро «Пселл, когда учился в школе, знал наизусть всю "Илиаду" и мог объяснить в ней просодию, тропы и все образные выражения»[124]. Позже Алексей, видимо, прошел курс той высшей школы в Константинополе, которая сверкала тогда ярким блеском и привлекала отовсюду в столицу империи молодых людей, жаждущих знания. Пселл, который в те времена был одним из самых просвещенных и знаменитых преподавателей, хвалился, что среди его учеников есть арабы, кельты и даже один вавилонянин[125]. Несомненно, именно там Алексей вместе с необходимыми философскими и богословскими познаниями усвоил столь выраженное пристрастие к религиозным дискуссиям, которое позже побуждало его лично дискутировать с еретиками.

Но это только гипотезы; однако что бесспорно, так это результат, которого добилась мать Комнинов. Ей удалось сделать из своих сыновей Исаака и Алексея — я говорю лишь о тех, за чьей политической карьерой мы можем проследить, — людей, которые неизменно выказывали умение выполнить задачу, продиктованную тем высоким положением, какого они сумели достичь. Это наглядно показывает, какое влияние на их формирование оказала мать, какой авторитет Анна сумела сохранить у них впоследствии. В первые годы царствования Алексей предоставил ей просто неограниченные полномочия.

Анна Комнина сохранила для нас текст хрисовула, каким новый василевс жаловал Анне Далассине регентство. Вся преамбула этого акта — не более чем длинное изъявление благодарности сына матери, и всемогущий василевс, Изапостолос[126], в конце восклицает, что он и мать — прямо-таки одна и та же душа в двух телах[127]. В то время империя попала под власть женщины, и, чего в Святом дворце очень давно не видели, эта женщина совершила при дворе реформы и ввела почти монастырские обычаи[128] вместо распущенности, какая были в чести уже много лет. В то время Анна Далассина осуществила мечту, какую лелеяла очень давно, и смогла несколько лет наслаждаться властью и считать себя всемогущей василиссой; как и у императора, у нее была печать, на которой вырезали слова: «Боже, защити Анну I Далассину, мать василевса»[129]. Но ее триумф был лишь скоротечным, сохраняться ее влиянию довелось недолго, и она сама печально завершила жизнь в большом Пантепоптском монастыре.

После смерти мужа Анна Далассина примкнула к партии василиссы Евдокии Макремволитиссы, своей родственницы[130], и Романа Диогена[131]. Ее поведение, несомненно, объяснялось ненавистью к Дукам, которых Роман как раз отстранил от опеки над юными василевсами. Мать Комнинов оказалась тогда в большом фаворе и выдала дочь Феодору за одного из сыновей Романа Диогена — Константина. Должно быть, это был политический брак с целью закрепить положение семьи Комнинов, ведь Константин как будто имел очень дурную репутацию, на что намекает Вриенний[132].

Комнины пользовались тогда при дворе большим доверием; старший, Мануил, был поочередно назначен протостратором[133], потом командующим Восточной армией[134] и за успехи в войне с турками получил титулы протопроедра и куропалата[135]. Если верить Зонаре, Мануил своими успехами якобы внушил подозрения василевсу[136]. Проверить это утверждение очень трудно — как его согласовать с поведением Алексея, который вскоре после смерти Мануила попросил императора принять его на службу[137]?

Переворот, который совершил кесарь Иоанн Дука в пользу Михаила VII, разрушил всё строение, возведенное Анной Далассиной. Падение Романа Диогена на время лишило Комнинов фавора. Мать Алексея сохранила верность свергнутому василевсу. Вопреки опровержению Вриенния она, должно быть, продолжала переписываться с низложенным императором[138]. Подвергшись за это преследованиям[139], она была изгнана с детьми на один из Принцевых островов[140]. Изгнание Анны Далассины продлилось недолго — вскоре ее призвали обратно и вернули в милость. Тогда Михаил VII женил Исаака Комнина, ставшего старшим после смерти брата, на Ирине, дочери одного из аланских князей и двоюродной сестре василиссы Марии — дочери Баграта IV, царя Армении[141].

Как объяснить этот внезапный перелом событий? Известно, что Роман Диоген, освободившись из турецкого плена, обосновался в Малой Азии и начал гражданскую войну с партией, которую возглавляли Михаил VII и кесарь Иоанн Дука[142]. А ведь у Комнинов в Пафлагонии были значительные владения[143]; их сторонники могли предоставить Диогену существенную поддержку. Значит, одной из причин возвращения Комнинов в фавор был страх[144].

Кроме того, это повторное обретение милости произошло тогда же, когда стало расти влияние евнуха Никифорицы. Кесарь Иоанн Дука приблизил его к Михаилу VII как доверенного человека, Никифорица же обратился против собственного господина и сумел вытеснить его из фаворитов императора. После этого Дука удалился в Малую Азию[145]. А ведь Исаак Комнин был назначен командующим восточными схолами[146] как раз по удалении кесаря[147]. Между разными событиями не могло не быть тесной связи; к несчастью, об интригах, ареной которых тогда был Священный дворец, мы не знаем ничего[148].

До тех пор Алексей играл неприметную роль, и его биография сливалась с историей его семьи. Отныне будущий василевс сам примет активное участие в политических интригах. Боевое крещение Алексей получил под командованием брата[149]. Вриенний долго распространяется о возникших в то время всевозможных трудностях[150]. К войне с турками добавился мятеж Русселя де Байоля, одного из многочисленных норманнских вождей на византийской службе, попытавшегося стать независимым правителем в феме[151] Армениак[152]. Поход, предпринятый против мятежника, сложился для императорской армии неудачно, и Алексею, поскольку его брат Исаак попал в плен, пришлось сыграть некую роль. Если верить его дочери и зятю, он якобы сумел не допустить полного разгрома византийских войск, вызволил брата и даже одержал некоторые успехи в борьбе с турками. Молва об этих подвигах якобы обогнала обоих братьев на пути в Константинополь, и они, вернувшись в столицу, оказались в атмосфере энтузиазма и услышали восторженные возгласы населения[153].

Атталиат[154] и Скилица[155], списывавший с него, изображают события далеко не столь славными. Вилькен напрочь отвергает свидетельства Никифора Вриенния и Анны Комниной[156]. Однако я думаю, что часть рассказа обоих хронистов следует признать истиной, сделав большую скидку на преувеличение. Алексей в своем первом походе должен был показать военные таланты и обратить на себя внимание, ведь в противном случае было бы очень трудно объяснить, почему ему доверили столь важную командную должность, на которую, как мы скоро увидим, его назначили. Кроме того, в связи с этим назначением Атталиат[157] и Скилица[158] говорят об Алексее в таких выражениях, которые побуждают предположить, что он уже зарекомендовал себя.

В результате событий, о которых мы только что говорили, ситуация в империи лишь ухудшилась, и Руссель де Байоль только что провозгласил василевсом родного дядю Михаила VII — опального кесаря Иоанна Дуку. Евнух Никифорица, в то время всесильный, благодаря помощи турок сумел взять верх над мятежниками, и кесарь, чтобы избежать наказания, добровольно облачился в монашескую рясу[159]. Остался самый опасный противник, Руссель: жена выкупила его у турок, и он еще держался в феме Армениак[160]. Один из самых знаменитых византийских полководцев того времени, Никифор Вриенний, отец историка, потерпел от мятежника тяжелое поражение[161]. Именно тогда Алексею было поручено возглавить новый поход на Русселя де Байоля[162]. Михаил VII назначил Комнина стратопедархом[163], но из-за скудости императорских финансов войско ему предоставили лишь очень малочисленное[164].

Таким образом, Комнин выступил в поход в худших условиях. Возможно, в поведении императора нужно видеть следствие интриг Никифорицы. Избавившись от Иоанна Дуки, логофет мог видеть угрозу своему влиянию только в популярности Комнинов. Союзные императору, оба брата обладали значительным авторитетом. А ведь Атталиат говорит, что как раз в момент, когда Алексею было поручено командовать походом на турок, евнух попытался удалить от императора его мать и родственников[165], чтобы, несомненно, не осталось никого, кто мог бы затмить его самого. Кроме того, мы обнаруживаем, что Анна Далассина пыталась помешать Алексею принять командование, предложенное ему[166]; и, наконец, назначение Исаака Комнина на пост δούξ [дуки (греч.)] Антиохии на самом краю азиатских владений[167] совпало с отправкой Алексея в одну самых отдаленных фем восточной границы. Яне стану настаивать, что у логофета был тайный замысел избавиться от обоих братьев, мешавших осуществлению его амбиций, и обвинять его, что он намеренно хотел их сжить со света, не давая им войск, но как минимум могу сказать, что, удаляя Исаака и Алексея Комнинов из Константинополя, Никифорица отсылал подальше двух потенциальных соперников и в то же время обрекал их лишиться популярности после почти заведомого поражения — во всяком случае, одного из них.

Планы евнуха, если таковые были, потерпели провал благодаря ловкости молодого стратопедарха, сумевшего компенсировать малочисленность войск мудрой тактикой. Не давая боя, Алексей смог при помощи нескольких искусных операций отсечь Русселя де Байоля и его сторонников от поставок провизии[168]. «К внезапной развязке привело неожиданное событие: Руссель, узнав о появлении на землях империи сельджука Тутуша, или Тутаха, во главе значительных сил, попросил его о союзе. Тутуш сделал вид, что согласен; но, поскольку его убедили хитрые послания Алексея, он завлек Урселя под предлогом личной встречи к себе в лагерь только затем, чтобы захватить в плен. Когда разоруженные франки, оставшись беззащитными, заняли пиршественные места, их схватили и связали. Урсель в цепях был выдан Алексею. Все франки, рассредоточенные в Романии, сложили оружие»[169].

Подлинным рассказам, впрочем, не очень интересным, какие Анна Комнина и Вриенний оставили о переговорах Алексея с жителями Амасии, можно судить о ловкости, с какой будущий василевс уже тогда вел политические интриги. Лишь преодолев тысячу препятствий, стратопедарх смог завершить поход и доставить своего пленника в Константинополь через Малую Азию, целиком охваченную восстанием. Алексей сумел привнести в свою победу умеренность и не побоялся помочь Русселю в тюрьме, куда его заключил император[170].

Успехи, каких в то же время добился Исаак Комнин в управлении Антиохией, лишь укрепили репутацию и популярность обоих братьев.

Только что описанные события пришлись на 1073 и 1074 гг.[171] О роли, какую Алексей играл в следующие годы, мы с уверенностью не знаем ничего. Империя переживала тогда жестокий кризис. Мы только что говорили о событиях в Малой Азии; не спокойней был и запад. Восстали все славяне западных фем[172]; италийские норманны, раззадоренные успехами, с каждым днем делались опасней и уже появились на берегах Далмации. На Дунае волновалось население пограничных городов, а печенеги в ходе одного из вторжений дошли до стен Константинополя[174].

Своей алчностью евнух Никифорица вызвал всеобщее недовольство[175]. Скупка зерна, которую он организовал, привела к страшному голоду[176]. В то же время, поскольку великий логофет исчерпал финансы империи, у василевса больше не было денег, чтобы платить солдатам, и вспомогательные войска Адрианопольской области бунтовали, требуя жалованья[177].

Это общее недовольство скоро проявилось в мятеже войск Запада, провозгласивших василевсом своего полководца Никифора Вриенния[178], тогда как через несколько месяцев[179] солдаты азиатской армии, вожди сената и знати объединились вокруг другого полководца — Никифора Вотаниата, которого приветствовали как императора в Ираклии[180].

Во время этих событий Алексей хранил верность Михаилу VII. Комнин в то время был одной из известнейших фигур в Византии. Его военные таланты и успехи, престиж его дяди Исаака, одного из последних полководцев, чьи победы прославили империю, — все это способствовало его выдвижению на первый план. Его положение было настолько видным, что мы сейчас узнаем, как Дуки и сама императорская семья старались с ним породниться.

Удалившись после своего мятежа в монастырь, кесарь Иоанн Дука вовсе не отошел от политики; сам его уход, не давая активно участвовать в событиях, позволял ему более здраво судить о вещах и людях. Дука угадал, какую роль сыграют Комнины, и с тех пор пытался породниться с этой семьей. Поскольку его старший сын Андроник был на пороге смерти, кесарь хотел обеспечить своему дому сильную поддержку и счел, что лучше всего выбрать для этого Алексея. Несомненно, в уединении политическая ненависть кесаря улеглась; с согласия невестки он задумал связать свою семью с семьей Комнинов путем брака своей внучки Ирины с Алексеем, овдовевшим после смерти первой жены из рода Аргиров[181].

Этот план, предполагавший объединение двух из самых могущественных семейств византийской аристократии и слияние в будущем их интересов и прав, имел в высшей степени политический характер и, естественно, поначалу встретил общее сопротивление. Алексей, похоже, сразу же понял все его преимущества и очень активно поддержал его. Сначала ему надо было преодолеть сопротивление матери, у которой ненависть к фамилии Дук в данном случае мешала осознать политические интересы собственного дома. Против этого брачного плана выступил и василевс Михаил VII. Он, несомненно, действовал под влиянием своего брата Константина, который, сознавая слабость императора и империи, опасался, что союз Комнинов и Дук может создать угрозу для его семьи, и пытался обеспечить поддержку первых своим родичам, женив Алексея на своей сестре Зое[182].

Ловкость кесаря Иоанна Дуки и его невестки в конечном счете преодолели все эти препятствия. Анна Далассина уступила, и сам император был вынужден дать согласие в результате ссоры, которая произошла между его братом и Алексеем во время осады Константинополя сторонниками Вриенния в ноябре 1077 г.[183] Багрянородный Константин не смог простить соратнику, отразившему врага, успеха, к которому не был причастен он[184]. Свадьбу сыграли, должно быть, в последние месяцы 1077 г. или в начале 1078 г.

Во время этих интриг и вспыхнул мятеж Вриенния. Михаил VII поручил Алексею защищать империю от мятежника и дал ему в подкрепление Русселя де Байоля, освобожденного по этому случаю из тюрьмы.

В поддержку Вриенния, семья которого была родом из Адрианополя, поднялась вся Фракия. Он, как мы сказали, потерпел неудачу при наступлении на столицу и после этого отступил к Афире[185]. Алексей преследовал его и одержал близ этого города победу над мятежниками[186]. Но к тому времени измена Азиатской армии осложнила положение василевса, который, оказавшись меж двух врагов, был вынужден ограничиться защитой Константинополя; малонадежной была и сама столица, где Вотаниат насчитывал немало сторонников[187].

Алексей попытался организовать оборону Константинополя, но малодушие Михаила делало всего его усилия напрасными. Тогда Комнин посоветовал императору отречься в пользу его брата Константина. Последний не выказал никакого желания принимать власть в столь опасных обстоятельствах и, отказавшись от пурпура, одним из первых изъявил покорность Вотаниату. Алексей последовал его примеру[188], и Вотаниат без боя овладел столицей[189]. 1 апреля 1078 г. новый василевс на императорском дромоне пересек Босфор и вступил в город Константина.

Тем временем Михаил VII укрылся в Студийском монастыре и, по иронии истории, столько раз проявлявшейся в Византии, был принят там собственным дядей — кесарем Иоанном Дукой, удалившимся туда после своего мятежа[190]. Должно быть, между дядей и племянником состоялась столь же насмешливая беседа, как во время аналогичной встречи между Романом Лакапином и сыновьями, о которой рассказывает Лиутпранд[191].

Подчинение Алексея, который, как мы видели, командовал войсками в Константинополе, особо упростило признание Вотаниата в качестве василевса. Новый император не проявил неблагодарности. Он доверил Комнину пост великого доместика схол[192] (это была одна из важнейших должностей в империи; Бодин ставит ее непосредственно после должностей деспота и севаста[193]) и в то же время пожаловал титул нобилиссима[194]. Кроме того, Вотаниат поручил Алексею командовать походом на своего соперника Вриенния, который, опасаясь козней обоих фаворитов нового императора, славян Борила[195] и Германа, отказался вступать в переговоры[196].

На стороне Вриенния была большая часть западных войск. Императорская армия включала части с Крита[197], турок[198], хоматинцев[199], франков и «бессмертных» — корпус, недавно созданный Михаилом VII[200]. Вриенний обосновался во Фракии. Алексей встретил армию мятежников на берегах Халонгиоса [Хальмироса], совсем рядом с Каловарией; он одержал полную победу и захватил Вриенния в плен[201].

После победы великий доместик направился к Константинополю во главе победоносных войск. Но Священный дворец встревожило появление столь близко к столице, где Вотаниат еще прочно не утвердился, полководца, со стороны которого можно было ожидать каких-нибудь внезапных акций, и победителю запретили вступать в город. Алексей получил приказ немедленно возвращаться на театр военных действий и идти на союзника Вриенния, Василаки, занявшим Фессалоники во главе частей из Иллирии и Болгарии, к которым примкнули варяги[202]. Историк Вриенний не скрывает, что Алексей был недоволен, увидев, что его встретили так холодно и что ни он, ни войска не получили наград, на которые, по его мнению, имели право. Тем не менее он подчинился и, простояв несколько дней под Константинополем, удалился вместе с армией.

Сначала великий доместик направился к Адрианополю, потом он должен был подняться вверх по долине Арды и пересечь склоны Родоп. Форсировав Вардар, он встал лагерем между Веррией[203] и Фессалониками. Армия двинулась этой горной и трудной дорогой, несомненно, потому, что область, по которой шла более прямая и простая дорога из Константинополя в Фессалоники через Серры, была охвачена восстанием. Может быть, Алексей также надеялся застать врага врасплох, произведя переход скрытно. Обе армии встретились на берегах реки Галлико, впадающей в Салоникский залив. Алексей и в этот раз одержал победу. Василаки бежал в Фессалоники, за ним погнались императорские войска, и он в этом городе был захвачен в плен[204]. После этого Комнин направился обратно в Константинополь, следуя берегом. Близ Филипп[205] он встретил посланцев Вотаниата, которые и нанесли Василаки то же увечье, что и Вриеннию.

Подойдя к Константинополю, Комнин смог пройти в город и получил от василевса в награду за услуги титул севаста[206]. В столице он пробыл недолго, так как Вотаниат вскоре возложил на него миссию замирить Фракию, которую он только что подчинил и куда постоянно вторгались печенеги. Комнин сумел снискать популярность во всей области, которой ему было поручено управлять[207].

Теперь я должен описать целый ряд дворцовых интриг, в которых были замешаны Комнины и которые оказали принципиальное влияние на судьбу Алексея. К несчастью, сведения о них дают только Анна Комнина и Вриенний, так как Зонара этих фактов почти не касается, а в словах зятя и дочери Алексея отделить правду от лжи очень трудно.

Как и правление Михаила VII, правление Вотаниата вызывало общее недовольство. Никифор был человеком пожилым и дал возможность властвовать двум фаворитам — Борилу и Герману. Чтобы приобрести сторонников, император в первые дни царствования пошел на такие щедроты, что опустошил казну; тем самым он утратил самое надежное Средство воздействия, какое бывает в распоряжении государя[208]. Несомненно, именно из-за этой скудости государственных финансов Вриенний отмечает как важную заслугу Алексея тот факт, что тот покорил провинции, на которые были наложены подати[209].

Нехватка денег вызвала сначала мятеж варягов, о котором говорит Атталиат[210]. Оба фаворита вскоре стали непопулярными, после того как перестали раздавать деньги. Скилица сообщает, что они сделались ненавистны вождям сената[211]; а ведь сенат, как мы видели, во многом способствовал успеху мятежа Вотаниата. Кроме того, чувства народа должны были оскорбить два поступка императора — отстранение сына Михаила VII от власти и третий брак василевса.

При вступлении на престол Вотаниат не сделал сына предшественника соправителем. Г-н Рамбо показал, как прогрессировала с IX в. у византийцев идея легитимности[212]. Последние узурпаторы — Никифор Фока, Иоанн Цимисхий, Роман Диоген — по меньшей мере делали вид, что уважают маленьких василевсов и выступают просто как их опекуны. А Вотаниат порвал с этой традицией и, не удаляя от себя Константина, сына Михаила VII, соправителем его не сделал[213]. Такой образ действий должен был, конечно, возмутить общественное мнение, для которого Вотаниат был не более чем узурпатором[214].

К этому недовольству добавилась враждебность духовенства, которое Вотаниат оттолкнул своим поведением. Василевс при восшествии на престол короновался вместе с женой Верденой, на которой был женат вторым браком. После ее смерти он решил жениться еще раз. Он долго колебался, выбирая между матерью и женой предшественника, и, наконец, женился на Марии, жене Михаила VII[215]. Этот брак должен был вызвать в Византии, особенно среди духовенства, настоящий скандал. Никифор женился на женщине, муж которой был еще жив, — значит, этот брак был явным прелюбодеянием.

К тому же Вотаниат заключил третий брак, а ведь известно, как враждебно греческая церковь относилась к союзам такого рода. Вот в каких выражениях говорит об этом в одной из новелл Константин VII Багрянородный: «Несомненно, отцы церкви их терпели, но как скверну, ώς ρύπασμα; в их времена еще не отринули всякую стыдливость. Зло не было всеобщим. Но теперь, когда бесстыдство не стеснено ничем, теперь, когда воображают, что в этих браках нет ни неприличия, ни позора, эту мерзость следует исторгнуть, как выметают мусор, если вместо того, чтобы быть брошенным в угол, он оказывается разбросан по всему дому»[216]. После этого легко понять, какое впечатление брак Вотаниата произвел не только на духовенство, но и на византийский народ, столь живо воспринимавший все, что касалось религии.

К этим разным причинам недовольства надо добавить и раздражение армии. Его проявлениями были мятеж варягов, о котором мы недавно говорили, и ропот в азиатских легионах, когда командовать ими назначили евнуха Иоанна[217]. Вотаниат, как ясно видно из фактов, подпал под влияние гражданской партии. Неумелость его советников, которые презирали полководцев и инициировали целый ряд мер, оскорбительных для последних, лишь усилила враждебный настрой армии. Мы видели, что Алексею после победы над Вриеннием запретили вступать в Константинополь. Через недолгое время одного из самых знаменитых мужей Византии, славного происхождением и занимавшего высокое положение, Георгия Палеолога, не пустили в императорский дворец[218].

Еще одним признаком общего недовольства стал мятеж Никифора Мелиссина, поддержанный войсками в Малой Азии.

Алексей очень искусно сумел извлечь выгоду из этой ситуации. Он был на хорошем счету у Вотаниата, но его боялись министры, страшась, что его влияние перевесит их влияние, и опасаясь за свой престиж в армии. Солдаты любили этого молодого полководца, который, победоносный с самого первого похода, так часто с успехом водил их в бой с турками и лишь недавно еще раз одержал победу в походе против претендента на престол. Эту популярность наглядно выразили возгласы, какими приветствовали Комнина, когда он привел войска в Азию, чтобы передать командование ими евнуху Иоанну, которому было поручено подавить мятеж Никифора Мелиссина. Все солдаты просили молодого великого доместика быть их командиром и вести их в бой[219].

В то время как на стороне Комнина была армия, его брак обеспечил ему благосклонность Дук и немалой части знати. А Дук поддерживало духовенство, которому их дом недавно дал знаменитого патриарха — Иоанна Ксифилина[220]. Таким образом, Алексей Комнин возглавлял очень сильную партию, и хорошо понятно, что он внушал недоверие обоим министрам[221], видевшим в нем потенциального соперника: ведь, как хорошо сказано, «в Византии любой хорошо заметный человек немедленно вызывал подозрение, что зарится на пурпур, даже если он не помышлял об этом»[222]. Чтобы противостоять этой неприязни со стороны фаворитов, которая могла стать опасной, Алексей искал покровительства. События, о которых у нас теперь пойдет речь, должно быть, произошли после возвращения Исаака Комнина из дуката Антиохии[223].

Породнившись благодаря браку с императрицей, Исаак сумел привлечь ее на свою сторону и на сторону брата. В глазах василиссы Марии оба Комнина были поборниками легитимности и выступали как защитники прав сына Михаила VII; они ей напомнили о правах Дук на корону и показали, что вслед за последними легитимные притязания на трон могут иметь только Комнины[224]. Анна Далассина не осталась в стороне от маневров сына, но ясно понять, какую роль играла она, мы не можем[225]. В то время был организован целый ряд интриг, в которых важную роль сыграли женщины, чиновники императрицы, евнухи гинекея, привлеченные на сторону Алексея[226]. Результатом их ухищрений стало усыновление Алексея императрицей[227].

Это был очень ловкий ход, потому что отныне права сына Михаила VII оказывались воедино связаны с правами Комнинов. В то же время Алексей обеспечил себе сильную поддержку и благодаря этому усыновлению некоторым образом вошел в императорское семейство, единственными законными представителями которого в глазах византийцев были Мария и Константин. То есть отныне существовала партия легитимности, противостоявшая партии узурпации, которую представляли Вотаниат и его фавориты. Кроме того, Алексей, вхожий во дворец, мог через Марию узнавать обо всем, что там замышлялось.

Что в этих обстоятельствах двигало императрицей? Было ли для нее главным сохранить права сына? Или же та, которую Анна[228] описывает как прекраснейшую женщину своего времени, более прекрасную, чем статуи Фидия, красота которой внушила Вотаниату старческую страсть, не устояла и прониклась более нежным чувством к великому доместику схол? Не хотела ли она сыграть при нем роль Феофано при Цимисхии? Дать ответ невозможно; но роль, какую, как мы увидим, сыграли служащие гинекея, описанного Анной как вместилище порока[229], колебания, какие позже испытает Алексей в связи с коронацией жены, слухи, ходившие тогда в Константинополе о его связях с Марией и упомянутые Анной затем, чтобы их опровергнуть, — всё это позволяет строить гипотезы, хоть и не доказывает их правильность.

Ускорил события один шаг, предпринятый Вотаниатом. Немолодой и бездетный василевс задумал выбрать наследника. Общественное мнение склонялось к тому, чтобы выбор пал на одного из Комнинов[230]; но, несомненно, по наущению министров, Никифор как будто решил усыновить одного из родственников — уроженца Малой Азии Сина дина[231]. Императрица не скрыла раздражения этим замыслом, ущемлявшим права и её и сына, и ее союз с Комнинами стал еще тесней.

В дальнейшем Вотаниат не проявлял интереса к интригам, которые плелись вокруг него. Борьба шла между обоими фаворитами с одной стороны, и Комнинами — с другой. Министры пытались очернить Алексея в глазах императора, толкуя поступки великого доместика в невыгодном свете. Опасаясь в случае неудачи быть обвиненным в измене и, несомненно, не желая воевать с собственным зятем, Алексей отказался командовать походом на Никифора Мелиссина[232]. Попав с того дня под подозрение, Комнины знали, что им не доверяют. С тех пор они старались никогда не появляться во дворце вместе. Когда их обоих пригласили к столу василевса, они решили, что настал их последний день. Разговор зашел всего лишь о взятии Кизика турками и о том, как вернуть эту крепость. Вотаниат, проявив крайнюю слепоту, возложил заботу об этом на Алексея. Теперь великий доместик мог дать войскам, которыми командовал, приказ сосредоточиться совсем рядом со столицей. Он воспользовался случаем, чтобы развеять тревоги, которые министры возбудили у василевса[233]. Видя, что их влияние, с которым, несомненно, боролось влияние императрицы, неспособно погубить Комнинов в глазах Вотаниата, фавориты последнего задумали захватить обоих врагов врасплох и выколоть им глаза[234]. В Византии это был эффективный и надежный способ срывать планы претендентов на престол.

Императрица предупредила Алексея и его брата о намерениях министров. При этой вести Комнины решили поторопить события. Получив предостережение о грозящих им опасностях среди ночи, они немедленно бросились в бегство, хотя сосредоточение военных сил должно было завершиться только через три дня, в Чорлу на Адрианопольской дороге[235]. Дело было ночью в воскресенье на сыропустной неделе (14 февраля 1081 г.)[236]. Комнины сразу же предупредили своих главных сторонников — норманнского вождя Умбертопула и Бакуриани, одного из византийских полководцев, которому Алексей обещал должность великого доместика, пока занимаемую им самим. Заговорщики достигли квартала Влахерны, где поднялись в один из императорских дворцов; там же находились императорские конюшни. Беглецы взяли лошадей, в которых нуждались, а остальным перерубили скакательные суставы, чтобы не допустить погони[237].

Судя по рассказу Анны, Комнины ничего не готовили заранее. Думаю, повествование «Алексиады» тут надо воспринимать критично. Анна хотела доказать, что отец восстал только из необходимости; весь ее рассказ тенденциозен. Конечно, Комнины давно решили свергнуть Вотаниата; в крайнем случае можно допустить, что они были вынуждены бежать несколько раньше (на три дня по отношению к дате сбора войск). Но как поверить, что им хватило ночи, чтобы привлечь на свою сторону таких людей, как Бакуриани и Умбертопул?

Мне это кажется неправдоподобным. Самые меры, которые, как мы увидим, были приняты, показывают, что заговорщики действовали сообща с кесарем Иоанном Дукой, который покинул монастырь и удалился в свои земли.

Сначала беглецы достигли монастыря Космидион[238], куда удалилась жена кесаря[239]; это они, несомненно, сделали затем, чтобы через нее предупредить мужа. Если верить Анне Комниной, Алексей встретил в монастыре Георгия Палеолога, пришедшего туда случайно, и убедил его присоединиться к ним. Эту версию невозможно принять, если учесть то, что автор «Алексиады» говорит несколько далее. В самом деле, Анна описывает дело так: у Палеолога, опять же случайно, была при себе большая часть его богатств[240]. Я очень склонен полагать, что Палеологу было поручено подготовить все для бегства Комнинов: само его присутствие в монастыре Космидион рядом с женой кесаря, похоже, говорит о том, что во всем этом деле он был агентом Дук[241].

Заговорщики добрались до Чорлу, назначенного местом сбора войск. Именно туда приходили их сторонники. Одним из первых был кесарь Иоанн Дука; он привел с собой турецкий отряд, который встретил по дороге и взял на жалованье. Привел он также, что было еще более ценной помощью, конвой одного императорского сборщика налогов, который вез в Константинополь сумму, собранную в его округе[242].

К войскам, которые Алексей собирал якобы ради возвращения Кизика, вскоре стали присоединяться местные жители — во время пребывания в этой провинции, о котором мы говорили, он сумел обрести там сторонников. Только жители Адрианополя, не простившие ему участи Вриенния, сохранили верность Вотаниату.

Собравшись, мятежники, видимо, не сразу смогли решить, что делать. Возможно, возникло соперничество между их вождями. Во всяком случае, они не провозгласили немедленно одного из них василевсом. Анна Комнина, единственная, кто приводит подробный рассказ о происходивших тогда событиях, на этот счет не сообщает ничего. Из ее рассказа мы только узнаем, что из Чорлу заговорщики двинулись к Афире и Схизам в направлении Константинополя. Они стали лагерем в Схизах.

Судя по недомолвкам, какими полон рассказ Анны, очень похоже, что на какой-то момент возникло соперничество между сторонниками Алексея и сторонниками его брата Исаака. Автор «Алексиады» описывает бескорыстие отца и дяди, отказ обоих принимать корону. Думаю, и здесь ее рассказ нельзя воспринимать иначе чем с оговорками. Дуки вели активную кампанию в пользу своего союзника; в конечном счете разные партии пришли к соглашению, и их выбор пал на Алексея. Согласно штатному церемониалу «его облачили в знаменитые пурпурные сандалии, красные campagia с вышитыми золотыми орлами, инсигнии верховной власти». Потом Дуки подали толпе знак скандировать: «Долгую жизнь Алексею Августу, долгую жизнь непобедимому императору, хранимому Богом»[243].

В то время как во Фракии происходили эти события, Вотаниат не предпринимал ничего, чтобы защититься. Бегство Комнинов, о котором он узнал той же ночью, когда они покинули столицу, как будто повергло его в ступор и лишило всякой смелости. Мать и жены мятежников укрылись в Просфугионе[244], убежище при святой Софии. Анна Далассина и ее невестки согласились покинуть свое укрытие только взамен данного на кресте обещания, что им не сделают никакого зла[245]. Никифор, желая сохранить их в качестве заложниц, велел заключить их в Петрийский монастырь[246], где вскоре к ним присоединилась и жена кесаря[247].

Положение василевса особенно осложнилось из-за мятежа азиатских войск под руководством Мелиссина, оставившего в его распоряжении только столичные войска — варягов, англичан и немцев[248]. Анатолийский претендент приблизился к Константинополю и в тот самый момент, когда Алексея провозгласили императором, стоял лагерем в Дамалисе[249], напротив столицы. Узнав о мятеже шурина, Мелиссин предложил ему поделить империю: один возьмет Восток, другой — Запад[250]. Комнин не намеревался делить империю; но поскольку категоричный отказ был бы опасен и мог привести к сближению между Вотаниатом и Мелиссином, Алексей постарался затянуть переговоры до тех пор, пока не станет хозяином Константинополя[251]. Поэтому он немедля двинул войска на столицу. Армия Комнина появилась под Константинополем в последние дни марта 1081 г.

Василевс еще был вправе надеяться, что стены Константинополя позволят ему долго оказывать сопротивление; однако его сопернику помогла случайность. Алексей хорошо знал, что укрепления Константинополя взять приступом трудно, потому что в свое время защищал их; он не рассчитывал захватить город при помощи регулярной осады. Но он сумел вступить в переговоры с командиром немцев, охранявших Харисийские ворота[252].

«Рано утром в назначенный час Комнины атаковали назначенную точку напротив башни, охраняемой немцами. Сначала защитники наружной стены обстреливали осаждающих и успешно не подпускали их к стене; но поскольку немцы из башни в свою очередь стреляли по защитникам, тем пришлось отступить, так как они не могли одновременно противостоять осаждающим и выдерживать обстрел со стороны тех, кто находился за ними и над ними. Тогда осаждающие по лестницам взобрались на стену и разбили запоры ворот (наружной стены), чтобы впустить остальных сторонников Комнина. При виде этого защитники наружной стены обратились в бегство. И сторонники Комнина заняли наружную ограду и открыли ворота»[253]. Харисийские ворота дали Алексею выход «на главную улицу города и вывели его непосредственно на площадь Шести холмов, на командные высоты — к церкви Святых Апостолов, Филадельфиону и форуму Тавра»[254]. Ворвавшись в город, войска узурпатора встретили мало сопротивления; но поскольку они состояли из разношерстных элементов, сплоченности и дисциплины им недоставало[255], то они едва не упустили успех. Пройдя через ворота, они сразу рассыпались по главным улицам[256]. С Константинополем обошлись как с завоеванным городом. Богатые конторы купцов, где складировались товары со всего света, шелк, доставленный из Китая, пряности и слоновая кость, присланные из Индии, драгоценные камни с персидских гор, жемчуг, ткани, богатое шитье, ковры — все было разграблено. Повсюду убивали, грабили, резали. К солдатам присоединились подонки из местного населения[257]; весь день на улицах Константинополя происходили отвратительные сцены, сопровождая взятие города[258].

Однако Комнины, войдя в город, прежде всего направились к Филадельфиону; но прежде чем вступить туда, на поле святого Георгия Сикеота[259], они остановились, не зная, продолжать ли путь к Священному дворцу или сначала найти мать и жен в монастыре, куда тех заперли. Пока они медлили, расстройство их войск усугублялось, так что горстка солдат, сохранивших верность Вотаниату, легко могла бы покончить с солдатами Алексея, рассеянными по городу. Борил, чтобы защитить дворец, уже расставил от форума Константина[260] до Золотой мили[261] варягов и хоматинцев[262]. Безучастность Вотаниата сделала все эти меры бесполезными. Прежде чем Комнины проникли в столицу, Никифор решил просить о помощи Мелиссина, предложив ему разделить между ними империю. Осуществиться этому плану помешал, заняв пролив, императорский флот, который Георгий Палеолог только что привлек на сторону Алексея[263]. После этого Вотаниат послал Палеолога, отца Георгия, предложить Алексею усыновление[264]. Сначала Комнины колебались, принимать или отвергать такое предложение; но, пока их решение еще не было принято, подоспел кесарь Иоанн Дука, который, уяснив ход событий, уверился в победе и отверг всякое соглашение. Армия Комнина была хозяйкой города, оставалось захватить только императорский дворец, «нечто вроде византийского Кремля, скопище церквей и дворцов и в то же время крепость»[265]. Меры, принятые Борилом, могли сделать решение этой задачи сложным и кровопролитным. Последнего боя избежали благодаря вмешательству патриарха, который по побуждению кесаря пришел к василевсу, чтобы убедить его отречься. Послушавшись этих советов, Никифор снял с себя императорское облачение и удалился в святую Софию[266], откуда вскоре его препроводили в Перивлептский монастырь, чтобы сделать монахом[267].

В Византии еще раз произошел переворот, но ему предстояло иметь для империи благие последствия и обеспечить на целый век стабильность императорской власти: «Все способы были хороши, — сказал Монтескье, — чтобы прийти к власти: императорами становились при помощи солдат, духовенства, сената, крестьян, населения Константинополя и других городов»[268]. Алексей Комнин пришел к власти потому, что он сумел или ему повезло объединить вокруг себя большинство представителей этих групп. Это и объясняет, почему он преуспел в том, в чем многие другие терпели неудачи.

Глава III

Начало царствования и война с Робертом Гвискардом

(1081–1085)

Портрет Алексея Комнина. — Соперничество между сторонниками Комнинов и сторонниками Дук, интриги разных партий. Коронация Алексея. Вмешательство патриарха Косьмы, который коронует Ирину. Соправителем при новом василевсе становится Константин, сын Михаила VII. — Власть, предоставленная Анне Далассине. — Алексей должен сражаться с турками и норманнами. Роберт Гвискард; что его побудило вмешаться в дела на Востоке. Василевсы искали союза с норманнами. — Проекты брака между сыном Романа Диогена и дочерью Гвискарда, потом между дочерью Гвискарда и Константином, братом Михаила VII. Обручение Елены, дочери Гвискарда, с Константином, сыном Михаила VII. — Узурпация Вотаниата дает Гвискарду повод вмешаться в дела на Востоке в качестве защитника прав Михаила VII. Итальянские дела мешают Роберту активно действовать до 1081 г. Лже-Михаил VII. Отплытие норманнской армии. — Политика Алексея, который создает себе союзников в Италии. — Договор василевса с Генрихом IV, римским королем. — Союз Комнина и Венецианской республики. — Соглашение с турками; границы греческих владений в Малой Азии. — Первые успехи норманнов; взятие Авлоны, Канины, Иерихона, Корфу. Осада Диррахия; поражение норманнского флота. — Алексей доверяет регентство матери и приходит на помощь осажденной крепости; он терпит поражение (в октябре 1081 г.). — Комнин собирает новую армию. Дефицит императорских финансов. Конфискация церковных имуществ. — Венеция и империя. — Продвижение норманнов; взятие Диррахия и Кастории. — Гвискард вынужден вернуться в Италию в связи с мятежом вассалов и вестью о подходе Генриха IV. Он оставляет командование сыну Боэмунду. — Кампания Боэмунда; победы норманнов при Янине и Арте. — Победа Алексея при Лариссе, отход Боэмунда к Кастории. Алексей при помощи интриг и обещаний привлекает на свою сторону армию Боэмунда, который возвращается в Италию. — Греки отбивают Касторию. — Новый поход Гвискарда в 1084 г. Его первые успехи. Он умирает близ Кефалинии.

Алексею Комнину к моменту его восстания было около тридцати трех лет. Он был невысоким, довольно толстым, с широкими плечами и грудью. Его лицо имело суровое выражение, которое смягчал зоркий и мягкий взгляд из-под густых черных бровей. На печатях и монетах он изображен заросшим бородой[269]. Анна Комнина признает, что фигуре отца не хватало представительности и что вполне величественно он выглядел, только сидя на троне. Попытавшись набросать духовный портрет василевса, мы поймем, что Комнин обладал исключительно острым умом; он был очень просвещенным, и полученное образование позволяло ему активно участвовать в философских и богословских дискуссиях, которыми увлекались его современники и в которых он находил возможность проявлять гибкость ума. Кроме того, Алексей имел настоящий ораторский талант и любил его демонстрировать. Весьма тонкий и ловкий политик, он при дворе, где провел несколько лет в молодости, научился разбираться в людях, превосходно умел находить слабое место любого и извлекать выгоду из этой своей способности. Очень твердый в намерениях, он прилагал все силы, чтобы осуществить свои планы, не оставляя ничего на волю случая. Отличаясь удивительной выдержкой, он не падал духом при неудачах и не позволял успехам опьянять себя. Он имел кроткий характер и старался добиваться желаемого скорей убеждением, чем силой; его мягкость по отношению к своим порой даже граничила со слабостью. Он не был жесток и всегда проявлял немалую снисходительность к тем, кто умышлял против него, почти никогда не карая их смертью. В религиозном отношении Алексей считал себя облеченным почти божественной миссией; в его глазах православная вера была святыней, которую доверили ему и которую он должен передать наследникам невредимой. Он считал, что ради сохранения веры дозволено все, и одна только идея ее защиты побуждала его жестоко обходиться с еретиками. Комнин очень хорошо сознавал, что греки переживают общий упадок, и должен был искать возможности повысить моральный уровень не только монахов и духовенства, но также и своих подданных, для чего основывал школы и покровительствовал им. Его царствование было временем всеобщей нищеты, как мы увидим дальше, но Алексей всегда старался править справедливо и правосудно, защищая «смиренных» и слабых от «сильных». В военном отношении Комнин был очень искусным полководцем; он умел составлять планы на дальнюю перспективу, и ему часто удавалось их реализовать; он помнил, что, прежде чем взойти на престол, служил великим доместиком, и почти всегда сам водил армию в походы, лично заботясь о благосостоянии солдат, которые его боготворили. Ко всему этому надо добавить, что Алексей был первоклассным дипломатом, очень хорошо знавшим, в какой политической ситуации находится каждое из государств — соседей империи; он умел пользоваться их раздорами к наибольшей выгоде для себя и был непревзойденным мастером делать своими союзниками всех врагов противника. Один хронист очень хорошо определил характер Алексея в двух словах: тот был, — говорит автор «Анонимной хроники», — μεγαλόδουλος καί μεγαλουργός [автором великих замыслов и вершителем великих дел (греч.)][270]. Французский язык, как представляется, неспособен полноценно передать это греческое выражение.

Таким был новый повелитель, которого армия только что дала империи; теперь посмотрим, какими были первые дни его царствования.

Одной из первых забот Комнина было пресечение грабежей в столице; но порядок восстановился только на следующий день после взятия города[271]. Тогда в победившей партии возник раскол, едва не сведя на нет достигнутые результаты. Из рассказа о событиях ясно, что важную роль в мятеже Алексея сыграл кесарь Иоанн Дука: его политическая ловкость, опыт, поддержка со стороны его многочисленных сторонников немало способствовали успеху начинания Комнинов. Однако с первого же дня царствования между партией Дук и партией Алексея возник резкий разлад.

Выше я говорил об отношениях жены Вотаниата с великим доместиком схол. Ходившие в народе слухи, клеветнические, если верить Анне Комниной, к свидетельству которой у нас есть полное право относиться недоверчиво, как будто получили подтверждение, когда после вступления Алексея во дворец императрица Мария не покинула последний. Более того, василевс отделился от жены, которую вместе с матерью, сестрами и дедом по отцу поселил в Нижнем дворце, в то время как сам вместе с Анной Далассиной и другими родственниками обосновался в Вуколеоне[272] — цитадели, построенной Никифором Фокой среди огромных зданий, образующих императорский дворец[273]. Тогда по Константинополю пошла молва, что Анна Далассина хочет развести сына с Ириной Дукиней и отдалить его от партии последней. Анна Комнина существование подобных планов отрицает. Однако, несмотря на ее утверждения, нельзя не признать, что между обеими группировками, только что одержавшими победу, установились крайне враждебные отношения. Дуки действовали только в интересах своего дома, и эти интересы представляла Ирина. Если они помогли Алексею, то не как Комнину, а как мужу Ирины. Доказательством этой враждебности служит следующий факт. Когда некоторое количество сторонников Алексея отказалось возглашать имя Ирины вместе с именем Комнина, Палеолог, выражая, конечно, мнение своей партии, ответил им: «Не ради вас принял я на себя ратный труд, а ради Ирины» и немедленно потребовал, чтобы матросы императорского флота провозгласили имя жены Комнина[274].

Чтобы планы Комнинов осуществились, нужно было принять решение о разводе Алексея с Ириной. Тут важная роль принадлежала патриарху; поэтому мы увидим, что обе партии старались привлечь его на свою сторону. Патриарший престол в то время занимал Косьма, сменивший в 1075 г. Иоанна Ксифилина[275]. Косьма был сторонником Дук, и его вмешательство очень способствовало тому, чтобы Вотаниат оставил всякую мысль о сопротивлении. Анна Далассина попыталась перетянуть патриарха в свою партию, но кесарь был начеку и сумел убедить последнего сохранить верность ему. В то же время он попытался воспользоваться влиянием, какое когда-то имел на Марию, чтобы уговорить ее покинуть дворец[276]. Удержать патриарха на своей стороне ему вполне удалось, но с Марией он потерпел поражение — она осталась во дворце[277].

Все слухи, ходившие в Константинополе, стали выглядеть еще правдоподобней, когда оказалось, что Алексея короновали одного[278]. Дело выглядело так, будто Дуки определенно попали в немилость. Комнин во всей этой истории, похоже, испытывал очень сильные колебания. Представляется очевидным, что как естественная склонность, так и вся материнская партия побуждали его развестись с Ириной; с другой стороны, с политической точки зрения отталкивать от себя такую сильную аристократическую группировку, как Дуки, было бы недальновидно. В конечном счете верх взяли политические соображения.

Анна Далассина, раздраженная верностью дому Дук, какую сохранял патриарх, хотела заменить его одной из своих креатур — монахом Евстратием Гаридой. Но она натолкнулась на категоричный отказ Косьмы отречься, пока он сам не коронует Ирину. Упорство патриарха в конце концов помогло ему одолеть все препоны, и через семь дней после Алексея Ирина была коронована[279]. Это стало поражением Марии, потому что тем самым Алексей нарушил обещания, которые, очень вероятно, легли в основу соглашения, описанного мной выше. Поэтому, прежде чем покинуть дворец, она не только потребовала официального акта, который бы обеспечивал ей и сыну сохранение жизни, но и добилась, чтобы за сыном был признан титул императора: Константин получал право носить пурпурные сандалии и облачаться в императорские одежды, его имя следовало писать в актах рядом с именем Алексея. Юного принца полагалось также славословить вместе с василевсом, и он должен был присутствовать рядом с последним, в императорской тиаре, на всех церемониях. Тогда пошел слух, что эти условия входили в договор, который Мария и Алексей заключили меж собой прежде[280]. После того как все распоряжения, какие требовались для сохранения прав ее сына, были сделаны, Мария удалилась в Манганский монастырь[281].

Во время этого кризиса Алексей прошел через все церемонии, какие полагались после восшествия любого василевса на престол. Пселлу[282] было поручено вознести хвалу императору от имени чинов, допущенных приветствовать последнего. В речи, произнесенной по этому поводу, ничто не обращает на себя особого внимания, кроме настойчивости, с какой Пселл подчеркивал военный характер совершившегося переворота.

Исходя из серьезных интересов, император должен был бы немедленно обратить внимание на события, происходившие на границах империи. Но поначалу все мысли Алексея занимало дело, на его взгляд, куда более важное. Константинополь был разграблен солдатами Комнина, храмы и освященные предметы культа осквернены. В глазах духовенства и народа именно василевс нес ответственность за все святотатства, совершенные войсками, и нужно было, чтобы виновные в срочном порядке очистились путем покаяния. Алексей публично обвинил себя перед патриархом и синодом. Его приговорили к епитимье и сорокадневному посту, и разделить это наказание пожелало все императорское семейство[283].

Потом василевс задумал вознаградить сторонников. Он щедро раздавал должности и даже придумывал новые. Соглашение, заключенное с Мелиссином во время осады столицы, предусматривало, что тот получит титул кесаря. Алексей сдержал обещание, но брата Исаака он назначил севастократором — эту должность создал он сам, и ее обладатель становился чем-то вроде вице-императора. Таронит, его зять, был сделан протосевастом, протовестиарием, иперсевастом, брат Адриан — протосевастом, а Никифор — великим друнгарием[284] и севастом[285]. К этим почетным милостям василевс добавил другие, более материальные, сделав это, как мы увидим далее, за счет монастырей[286].

Алексей сумел преодолеть сопротивление матери в вопросе коронации Ирины. Взамен он предоставил Анне Далассине значительное участие во власти. Одним из первых актов матери была замена патриарха Косьмы, которому она не простила роль защитника Дук. 8 мая 1081 г.[287] Косьма отрекся и был заменен монахом Евстратием Гаридой. В первые годы царствования влияние Анны Далассины неуклонно росло, и когда Алексей, вынужденный в августе 1081 г. покинуть Константинополь, чтобы отразить норманнское вторжение, пожелал оставить во главе правительства кого-то надежного, кому бы он мог всецело доверять, он счел, что не может сделать ничего лучшего, чем передать управление матери. Анна Комнина сохранила для нас хрисовул, в силу которого император, предварительно изложив все, чем был обязан матери, предоставлял ей на время своего отсутствия все полномочия в сферах правосудия, финансов, администрации[288]; он дал ей право назначать на любые должности и ставить печать[289]. Тем самым осуществилась мечта Анны Далассины — она наконец обладала той властью, об отсутствии которой сожалела и которую пыталась обрести уже двадцать два года[290]. Ее внучка сама считает, что наделение женщины такой властью может вызвать удивление, и объясняет поведение отца сыновней любовью, не позволившей ему противиться желанию Анны Далассины.

Такими были первые дни нового царствования. Вскоре возникли большие трудности, и едва Алексей захватил власть, как ему пришлось посвятить всего себя решению крайне сложных задач. В то время как он выпутывался из дворцовых интриг, внешнее положение империи ухудшалось изо дня в день. К борьбе с турками Малой Азии, борьбе, которая постоянно возобновлялась, добавилась неожиданная война с врагом, бесконечно более опасным — норманнами Роберта Гвискарда. В ее начале Комнину пришлось иметь дело с тяжелейшими проблемами. Без денег, без армии он должен был бороться с двумя врагами, каждого из которых поодиночке было бы достаточно, чтобы сковать все силы империи. К счастью для Византии, меч, который выпустила немощная рука Вотаниата, перехватила сильная рука. Опасность была неминуемой, но империи повезло, что на сей раз на троне оказался человек, более чем кто-либо способный поправить ее дела, подорванные анархией, которая царила уже почти шестьдесят лет.

Чтобы лучше понять борьбу Роберта Гвискарда и Византийской империи, надо вернуться на несколько лет назад. Я не собираюсь здесь рассказывать о завоевании Италии[291] норманнами, а довольствуюсь тем, что кратко напомню, вследствие каких обстоятельств Роберт Гвискард решил напасть на империю.

В результате смерти братьев Роберт Гвискард остался единственным вождем италийских норманнов. Провозглашенный в 1059 г. на соборе в Мельфи герцогом Апулии и Калабрии, он постепенно подчинил всю Южную Италию и отнял у Греческой империи последние итальянские владения. Этим завоеваниям весьма способствовали события, ареной которых была Византия. Слабость центральной власти, недоверие к ней полководцев, дворцовые перевороты, непостоянство политики василевсов — все это помогало норманнам достигать успехов. Живя под угрозой турецкой войны, империя уже могла отправлять в несколько крепостей, какими еще владела на полуострове, лишь редкие подкрепления. Роберт постепенно вновь занял приморские города, которые уже однажды завоевал, но которые грекам удалось отбить у него[292]. Отранто, Бриндизи подпали под его власть; наконец, 16 апреля 1071 г. был взят Бари, столица византийских владений в Италии[293]. Капитуляция этого города знаменовала «окончательное изгнание византийцев из Италии и их бесповоротное поражение»[294]. Отныне на почве полуострова образовалась новая держава, с которой будут вынуждены считаться папа, василевс и германский император.

Громадные успехи норманнского оружия отнюдь не принесли Роберту Гвискарду удовлетворения, а только распалили его честолюбие. С VIII по XI в. Южная Италия пережила новую эллинизацию. Весь этот регион был греческим как по душе, по характеру, так и по языку[295]. Ему предстояло оставаться таким еще долго[296]. «В одном акте за 1079 г. говорится о Калабрийской феме, также заходит речь о дуке Апулии и дуке Калабрии, — это византийское выражение и византийский институт. Во главе греческих общин стоял стратиг, иногда даже экзарх или катепан. Феодальное право, которое принесли с собой норманны, признавало внутреннюю организацию византийского κάστρον [крепости (греч.)]»[297]. Даже после норманнского завоевания в церквях сохранился греческий обряд[298]. Во всей Южной Греции процветали греческие монастыри. В контакте с этой цивилизацией, целиком проникнутой эллинизмом, Гвискард, естественно, испытывал склонность воспринимать себя как преемника византийских императоров в Италии. По мере того как с достижением новых успехов его амбиции росли, он обратил взоры на Восток и возмечтал об императорском троне. Любопытное косвенное доказательство этих устремлений есть в одном акте, который процитировал Бюшон. К этому диплому еще привязана печать Роберта Гвискарда, на одной из сторон которой сделано, в подражание императорам Востока и по образцу византийских монет, изображение Христа в нимбе и легенда EMMAVOUHA греческими буквами, тогда как на другой, тоже по-гречески, вырезана следующая строка[299]: КЕВѲ POVMIIEPTΩ NΩBEΛΛIΣIMOS ΔOUKI ITAΛIAC KAΛABPIAC SCIKEΛIAS[300].

С тех пор герцог задумал вмешаться вдела империи. В 1066 г.[301] в Византии прошел слух, что Роберт готовит высадку, и, что любопытно, этот слух совпал по времени с приготовлениями к восстанию влахов[302] в Фессалии. Вероятно, в тот момент герцог еще не думал предпринимать поход, поскольку был занят итальянскими завоеваниями. Но вскоре он начнет искать предлог для этого вмешательства. Такой предлог предоставит ему сама Византия. Теснимые турками на восточных границах, греки искали союзников. Василевсы очень кстати вспомнили о норманнах, с храбростью которых познакомились на собственном горьком опыте. В византийские армии повалили норманнские авантюристы, иные из которых, как Роберт Криспин, Руссель де Байоль, достигли высших чинов. Но в Священном дворце мечтали о более тесном союзе. Эта мысль впервые возникла у Романа Диогена. Роберту Гвискарду были открыто сделаны выгодные предложения — ему предложили выдать одну из дочерей за сына василевса. Ситуация повторилась в 1073 г. при Михаиле VII. Василевс задумал сочетать браком своего брата Константина и дочь Гвискарда. К позору Михаила VII, в таком союзе ему отказали. Это наглядно показывает, до какой степени империя утратила престиж. Но василевс был не в том положении, чтобы проявлять обидчивость. Когда у него родился сын, переговоры возобновились и завершились успешно. Одна из дочерей Гвискарда была отправлена в Константинополь. По обычаю, вступая в императорский гинекей, она приняла греческое имя Елена и в 1075 или 1076 г. была обручена с багрянородным Константином[303].

Падение Михаила VII дало норманну повод, которого он искал. Во время своей узурпации Вотаниат отправил Елену, невесту Константина, в монастырь[304]. Роберт Гвискард под предлогом защиты дочери выступил поборником прав низложенного императора. Осуществление его планов задержалось до 1080 г. из-за восстания нескольких итальянских городов[305]. В середине 1080 г.[306] в Салерно появился некий грек по имени Ректор, как сообщает Анна; он выдавал себя за Михаила VII, бежавшего из Студийского монастыря. Вся эта комедия была придумана Робертом, который надеялся с помощью этого лжеимператора привлечь на свою сторону греческое население, равно как и сторонников Михаила VII. Лже-Михаила приняли с почестями и обращались с ним, как с настоящим императором[307]. Малатерра пишет, и это очень правдоподобно, что Гвискард предъявил подданным Михаила, увидев, сколь мало энтузиазма у них вызывает его замысел похода[308]. Герцог сумел заинтересовать своими планами папу и добился, с целью заручиться поддержкой духовенства, чтобы тот 25 июля 1080 г. написал письмо епископам Апулии и Калабрии с призывом содействовать походу[309].

Готовясь к своему предприятию, Роберт одновременно пытался установить связи в самой столице. Он, несомненно, в конце 1080 или в начале 1081 г.[310], послал туда графа Рауля[311] — якобы чтобы требовать удовлетворения за оскорбление дочери, но главным образом затем, чтобы попытаться привлечь на свою сторону Алексея Комнина, в то время великого доместика[312]. Возвращаясь, посол узнал о перевороте, только что случившемся в Византии. Он отчитался о своей миссии перед Гвискардом, находившимся тогда в Бриндизи. Тщетно Рауль заявлял герцогу, что видел настоящего Михаила, что лжеимператор — не более чем самозванец и что Алексей обращается с его дочерью уважительно[313]. Роберта, должно быть, уже решившего, что ему делать, страшно рассердил непонятливый посол, не умевший постичь замыслов господина, и Рауль, чтобы укрыться от его гнева, был вынужден бежать к Боэмунду, сыну Роберта, уже переправившемуся в Иллирию.

В самом деле, герцог послал сына занять Авлонскую бухту, надежный и глубокий порт которой, надёжно прикрытый островом Сасан и мысом Акрокеравний[314], давал превосходные возможности для высадки. Кроме того, Боэмунд занял также Канину и Иерихон[315].

Роберт Гвискард завершил приготовления в мае 1081 г.; тогда он полагал, что вот-вот осуществит свои мечты. Тщетно Григорий VII, борьба которого с императором Генрихом IV достигла высшего накала, звал его на помощь, чтобы защитить владения святого Петра от агрессора[316]. Роберт не позволил отвлечь себя от выполнения своего плана и, покинув Отранто, взял курс к берегам Иллирии, к ближайшей точке — Авлоне, где его ждал сын[317]. Численность его войск оценить трудно. Хроники приводят самые фантастические оценки. «Алексиада»[318] говорит о тридцати тысячах человек, Ордерик Виталий[319] — о десяти тысячах, «Норманнская хроника»[320] и Петр Диакон[321] — о пятнадцати тысячах. Все, что можно сказать на этот счет, — что ядро этой армии должны были составлять тысяча триста норманнов, о которых говорит Малатерра[322].

Таким был враг, с которым предстояло сразиться Алексею. Эта забота должна была стать для него одной из первых в самый разгар интриг, ареной которых тогда стал Священный дворец. Ситуация была критической. Василевс не имел ни войск, ни денег. Согласно Анне, количество войск, собранных тогда в Константинополе, не превышало трехсот человек, не считая варягов[323]. Вероятно, в результате волнений, последовавших за его приходом к власти, Комнин удалил солдат из столицы, и армия была рассредоточена по провинциям, в частности, какие-то части стояли под Адрианополем, где тогда находился Бакуриани, великий доместик[324]. Но, даже объединив все силы, приведшие его к власти, Алексей не мог сразу собрать многочисленную армию. В самом деле, о широком наборе наемников думать не приходилось, потому что казна, истощенная расточительством Вотаниата, настолько опустела, что ее двери оставались открытыми[325]. К этим трудностям добавлялись опасения, вызванные настроениями в провинциях Запада и поведением турок в Малой Азии. Василевс был вынужден оставить в восточных провинциях гарнизоны и тем самым сократить численность наличных войск в тот самый момент, когда они были ему нужнее всего под рукой. Поэтому Алексей велел нескольким командирам, защищавшим оставшиеся у империи владения в Азии, оставить отряды, необходимые для обороны крепостей, которые они еще удерживают, а остальные контингенты вести в Константинополь, усиливая их, насколько будет возможно, за счет нового набора по дороге. Немногочисленные имена, которые приводит Анна, дают понять, сколь незначительные владения остались в Азии у греков. В самом деле, она говорит о Даватине, топотирите Гераклеи Понтийской, и Вурце, топархе Каппадокии и Хомы[326].

Верность жителей фем, куда происходило вторжение, была очень сомнительной, и по-прежнему следовало опасаться мятежа болгарских провинций. Кроме того, ненадежен был Мономахат, губернатор Диррахия: в свое время он отказался помочь Алексею, когда тот устроил мятеж[327]. Вступив в союз с Робертом Гвискардом, он мог бы значительно упростить задачу норманнскому завоевателю. Алексей сомневался и в верности ряда чиновников пограничных провинций, подозревая, что либо их переманил на свою сторону Гвискард, либо они сговорились с сербами Бодина.

Важней всего было отстоять Диррахий. Комнин послал туда Георгия Палеолога, поручив ему сменить Мономахата и каким угодно способом захватить власть в крепости, потому что правительство было недостаточно могущественным, чтобы применить силу. В то же время василевс рассылал письма руководителям приморских городов и островитянам, побуждая их смело сопротивляться захватчикам[328].

Палеолог сумел обосноваться вДиррахии и успел подготовить город к обороне. Поведение Мономахата, бежавшего к царю Сербии, показало Алексею, что его подозрения были очень даже оправданными[329].

Приняв эти первые меры, василевс начал целый ряд переговоров, за ходом которых мы можем проследить. Сказано, что Алексей был типичным византийцем[330]. Если под этим понимать ловкость в политических делах и искусность в переговорах, это верно. Комнин действительно сумел опутать Роберта Гвискарда целой сетью интриг, которые вскоре создадут для норманнского князя величайшие трудности.

Совершенно естественно, что Алексей пришел к мысли искать союзников среди беспокойных сеньоров Южной Италии, которых лишь сила заставила признать верховенство Роберта Гвискарда[331]. Император нашел союзников даже в семье герцога. Среди вождей восстания 1078 г. оба наиболее активных его участника были племянниками Роберта — Герман[333] и Абеляр, сын Унфреда[334], у которых дядя отобрал часть вотчины. В 1079[335] или 1080 г. Абеляр бежал в Константинополь. Комнин нашел в его лице эмиссара, вполне склонного отправиться в Италию, чтобы разжечь восстание. Герман, оставшийся на полуострове, как и его брат, пылал ненавистью к Гвискарду, и оба выражали готовность разделить цели Алексея.

В то же время василевс пытался привлечь на свою сторону папу, должно быть, не зная о его союзе с норманнами, а также вел переговоры с архиепископом Капуанским Гервасием[336].

Комнин вступил в контакт и с германским императором. Отношения между Григорием VII и Генрихом IV, пока всего лишь римским королем[337], были разорваны полностью[338]. Но положение побежденного в Каноссе улучшилось: в 1080 г. он восторжествовал над своим соперником Рудольфом Швабским, а в 1081 г. собрался идти походом на Рим. В мае 1081 г. он появился под стенами Вечного города[339]. Германский государь должен был достаточно плохо относиться к Гвискарду, который в апреле 1081 г. отказался от союза с ним и отверг предложение о браке между одной из своих дочерей и Конрадом, сыном Генриха IV[340]. Кроме того, должно быть, финансовое положение императора было очень шатким, поскольку, судя по «Алексиаде», особо приятными ему оказались денежные посулы Алексея[341]. Предложения Генриху IV привезло византийское посольство, прибывшее, вероятно, в Италию, где в тот момент был император. Генрих в ответ послал в Константинополь миссию во главе с графом Бурхардом[342]. Василевс согласился выполнить переданные просьбы и отправил под руководством Константина Хиросфакта[343] новое посольство, которому было поручено заключить окончательное соглашение[344]. Анна сохранила для нас текст письма, адресованного ее отцом Генриху IV. Алексей немедленно выплатил 144 тысяч золотых монет и выслал сто штук шелка. Кроме того, он обязался передать Генриху еще 216 тысяч золотых монет, а также доходы с двадцати придворных должностей. Но василевс, не уверенный, что Генрих выполнит свои обещания, оговорил, что эти суммы передаст императору Абеляр, только когда первый вступит в Апулию. Помимо этого, греческий посланец имел все полномочия, чтобы породнить обе семьи. Формулировки письма слишком расплывчаты, чтобы на этот счет можно было сказать что-либо точнее[345]. Византийским послам было поручено передать Генриху IV, согласно обычаю, подарки василевса: золотой наперсный крест, инкрустированный драгоценными камнями, шкатулку с реликвиями, сардониксовую чашу[346], хрустальный кубок[347], золотую корону[348] и бальзам.

Содействия Генриха IV и итальянских сеньоров было недостаточно. Императору требовался еще флот, который бы позволил перерезать коммуникации Роберта с полуостровом. Поскольку греческие военно-морские силы были недостаточно сильны для выполнения такой задачи, Алексей обратился к Венеции. Республика издавна поддерживала деловые отношения с греками. Лиутпранд во время своего посольства встретил в Константинополе многочисленных венецианцев, взятых в армию, а в порту видел венецианские купеческие суда[349]. Эти связи по-прежнему активно поддерживались, и Венеция была важнейшим посредником в торговле Византии с Западом. Поэтому республика следила за успехами норманнов с беспокойством. Еще в 1075 г. дож Доминико Сельво вынужден был вмешаться и не разрешил далматинским городам принимать у себя ни одного норманна[350], потому что последние уже неоднократно разоряли берега Далмации[351]. Если бы Роберту Гвискарду удалось укрепиться на побережьях Иллирии и Диррахия, он стал бы для далматинских владений Венеции неудобным соседом, который мог бы перекрыть Адриатическое море для венецианских флотов или, по меньшей мере, прибегнув к пиратству, сильно затруднить им торговлю.

Поэтому Венеция выказала готовность выслушать предложения византийского василевса, который обязывался предоставить торговле венецианцев большие преимущества как в случае их поражения, так и в случае успеха. Она направила в Константинополь посольство, чтобы обговорить условия, на каких будет принято ее содействие. Алексей, которому было не до обсуждений, обещал сделать все, о чем его попросили[353].

Во время этих переговоров Комнин не оставался пассивным: он занимался тем, что давал отпор врагу, находившемуся к столице ближе всех, — туркам. Малик-шах возложил ведение войны с империей на одного из кузенов, Сулеймана. Сулейман был почти независимым вождем в Малой Азии, связанным с Сельджукской империей только вассальными узами. Он захватил при Вотаниате Кизик и занял Никею неизвестно когда, может быть, во время мятежа Мелиссина[354]. Пользуясь гражданской войной, расколовшей империю, он завоевал Финию[355] и Вифинию, и его войска доходили до берегов Босфора, до Дамалиса. Алексей, следуя методу, рекомендованному Никифором Фокой, предпринял против турок засадно-диверсионную войну, позволившую ему за довольно недолгое время отбить несколько крепостей и вытеснить врага из окрестностей Никомедии. Во время этой кампании василевс, который, судя по рассказу дочери, не покидал Константинополя, узнал о скоплении норманнских войск на побережьях Италии. После этого он должен был задуматься о том, как бы сосредоточить все внимание на Западе. Анна рассказывает, что в результате побед отца султан попросил мира.

Мне кажется неправдоподобным утверждение, что Сулейман пошел на такой шаг в результате мелких успехов Алексея. Более вероятно, что мирные предложения выдвинул именно василевс, возможно, обязавшись взять на содержание несколько турецких отрядов. Река Дракон[356], впадающая в Пропонтиду близ Еленополя, была выбрана границей между греческими и турецкими владениями[357].

Развязав себе руки на Востоке, василевс посвятил всего себя норманнской войне. Поход для Гвискарда начался плохо: его сын Боэмунд, захватив, как мы видели, Авлону, Канину и Иерихон, направился на юг, но потерпел неудачу под Корфу и отошел, чтобы дождаться отца, в Бутринто[358]. Гвискард отплыл во второй половине мая 1081 г.[359], достиг Авлоны и оттуда направился к Корфу, который занял[360]. Легкость этого завоевания и недоверие, какое жителям островов выказывал Алексей, наводят меня на мысль, что Роберт сумел договориться с населением острова, как он это сделал в западных провинциях империи. Действительно, мы знаем, что рагузцы предоставили ему корабли[361]. К тому же вся болгарская часть населения должна была с готовностью помогать ему из ненависти к грекам, и я с немалой уверенностью полагаю, что Роберт вступил в переговоры с Бодином, измена которого во время первого столкновения повлечет за собой поражение греков. Наконец, Лже-Михаил должен был привлечь на его сторону некоторых сторонников свергнутого императора.

Из Корфу Роберт направился к Диррахию, столице фемы Иллирик, городу, который справедливо считали ключом к империи на Западе. Овладение этим городом должно было обеспечить норманнам завоевание всего иллирийского побережья. Анна говорит, что Боэмунд с частью войск пошел сушей, в то время как Роберт направился к Диррахию морем. Но в то время как флот шел вдоль берега, северней залива Корфу, там, где берег поднимается, образуя мрачную гряду Химера-Мала, или Акрокеравний, на вершине которой, по мнению древних, жил Зевс-громовержец, у основания самого выступающего мыса, linguetta [язычка (ит.)], при входе в Адриатическое море[362], невдалеке от мыса Глосса[363] норманнский флот попал в страшный шторм, какие в этих прибрежных районах случаются очень часто, и Роберт потерял в нем много судов. Несмотря на гибель части флота, герцог 17 июня[364] прибыл под Диррахий, немедленно осадив его с суши и с моря.

Василевс был немедленно извещен Палеологом, но войск, собранных ранее, на его взгляд, было еще недостаточно, и он обратился к Сулейману, выделившему ему корпус в 7.000 человек[365]. В то время как Алексей в Константинополе заканчивал приготовления к большому походу на норманнов, он получил известие о большой морской победе, одержанной его союзниками — венецианцами. Флот республики появился в водах Диррахия вскоре после прибытия Роберта; он остановился у мыса Палли[366], несколько северней осажденного города, чтобы оценить норманнские силы. Под предлогом переговоров венецианцы попросили Боэмунда предоставить им перемирие и использовали выигранное таким образом время, чтобы приготовиться к бою. На следующий день после прибытия венецианский флот напал на норманнский, в то время как осажденные совершили вылазку под командованием Палеолога. Норманны[367] потерпели полное поражение (июль 1081 г.)[368].

Это поражение могло иметь для них катастрофические последствия: оно позволяло венецианцам запереть море для подкреплений, которые могли бы поступать из Италии; в то же время оно пошатнуло престиж Роберта в глазах населения, которое из сочувствующего становилось враждебным[369].

Именно венецианские посланники привезли Алексею известие об этом значительном успехе, за который дож и его помощники получили великолепные дары в знак признательности василевса[370]. Тогда Комнин решился принять командование над армией, чтобы развить этот первый успех, напав на норманнов с суши. Он послал Бакуриани приказ соединиться с ним со всеми войсками и в августе 1081 г. покинул Константинополь[371]. Несомненно, впервые после восшествия на престол Алексей оставлял столицу ради долгого похода. Похоже, судя по словам Анны, в городе тогда оставалась существенная группа недовольных[372]. По-прежнему следовало опасаться попыток узурпации, и командование Константинополем могло быть доверено только надежному человеку. Охрану дворца и города Алексей возложил на брата, севастократора, а руководство правительством — как мы видели, на мать[373].

Численность войск, какие мог собрать Комнин, оценить невозможно. Все хронисты приводят разные цифры[374]. Всё, что можно сказать, исходя из их разноречивых сведений, — что численность греческих солдат была довольно высокой. Это была одна из тех армий, какими чаще всего располагала Византия, — где были представлены все племена, все религии, все языки. В грамотах мы находим упоминания народов, предоставивших тогда наемников империи. Одной из самых любопытных в этом отношении была уступка Алексеем в 1088 г. Христодулу острова Патмос[375]. В составе византийской армии мы видим русских, франков, англичан, немцев, болгар, аланов и т. д. Интересней всего отметить присутствие англичан на службе императору. Это первый случай, когда в грамоте упоминаются англичане. Их появление в Византии стало следствием эмиграции после завоеваний Вильгельма Завоевателя[376]. Их поступление на службу совпало с приходом к власти Алексея Комнина[377], и об их присутствии в византийской армии в походе на Диррахий свидетельствуют Анна Комнина[378] и Малатерра[379]; должно быть, они особо ожесточенно бились с норманнами. Возможно, в сражениях с Робертом Гвискардом им еще придавала силы память о Гастингсе. В состав армии входили также македоняне[380] и фессалийцы; были там и охридские турки, потомки турок-вардариотов, расселившихся в бассейне Аксия[381], — ими командовал Татикий, Татин Безносый «Песни об Антиохии», в то время великий примикирий[382]. Далее — манихеи из Филиппополя, потомки знаменитых ливанских павликиан, переселенных во Фракию, которые отличались тем, что творили крестное знамение одним пальцем[383]. После прибыли Умбертопул и его норманны; армянский контингент под командованием Ошина, князя Ламброна, из Киликии[384]; варяги — телохранители василевса[385]. Рядом с ними мы видим греческий корпус вестиаритов, сформированный из приближенных василевса, которых Дюканж сравнил с камер-юнкерами королевского дома[386], экскувитов и, наконец, провинциальные части, которыми командовал великий доместик Бакуриани[387].

Армия направилась к Фессалоникам; там должно было произойти соединение всех сил Алексея. По мере ее продвижения вести, приходившие из Диррахия, становились все хуже, но крепость еще держалась. Георгий Палеолог и Роберт Гвискард соперничали в талантах и искусстве, один — в нападении, другой — в защите.

Когда норманны прибыли в Италию, полиоркетики они еще не знали. Первые осады, предпринятые ими, длились месяцами, а то и годами; но в конечном счете они превосходно овладели осадным искусством, и по рассказу «Алексиады» видно, что они уже умели строить машины, позже наиболее распространенные. Виолле-ле-Дюк описал осаду Никеи крестоносцами как самую раннюю из тех, о каких у нас есть определенные сведения[388]; он забыл об осаде Диррахия. Машины, построенные солдатами Гвискарда, были не очень совершенны, их сделали просто из дерева и накрыть свежесодранными кожами скота еще не догадались; поэтому «кота», которого норманны подкатили к стенам Диррахия, осажденные без труда подожгли, когда он остановился, и не дали осаждающим возможности перебросить мост, чтобы попасть за стены. Роберт Гвискард, не позволив обескуражить себя этим неудачам, немедленно предпринял строительство новых машин[389].

Комнин узнал эти новости, когда шел на помощь осажденной крепости. Не желая, чтобы городу пришлось выдерживать новую атаку, он ускорил движение и 15 октября[390] стал лагерем под самым Диррахием, в долине Арзена, пройдя по дороге, на которую через несколько лет предстояло вступить италийским крестоносцам, дороге, проходившей через Острово, Пелагонию и Деаболис.

Император попытался скрыть от Гвискарда подход армии подкрепления, но турецкие разведчики, попавшие в плен, сообщили норманнам о прибытии Алексея[391]. Вероятно, василевс рассчитывал на помощь сербов Бодина, но они должны были подойти только в последующие дни[392]. После того как обе армии встретились, Алексей созвал военный совет, чтобы обсудить, какую тактику выбрать. Палеолог, вышедший из крепости по настоятельному требованию василевса, прибыл, чтобы изложить все сведения о ее пригодности к обороне. Совет раскололся на две части: одна, к которой принадлежали Палеолог и опытные командиры, предложила осадить норманнов в их лагере, установив строгую блокаду. Это была бы лучшая и наименее опасная тактика. Так можно было заставить армию Гвискарда, запертую между морем и городом, голодать, перерезав все пути, по которым она могла бы получать провизию. Но другая партия, состоящая в основном из молодых командиров, предложила сражаться немедленно; Алексей позволил себя убедить этим молодым советникам и решил дать бой[393].

18 октября[394] началось сражение; Гвискард, чтобы вселить отвагу в сердца солдат, велел сжечь все свои корабли[395]. Алексей приказал гарнизону совершить во время атаки вылазку. Поначалу исход борьбы как будто оборачивался в пользу греков. Но норманны, отступавшие перед англичанами, вновь собрались по зову жены Роберта, Сигельгаиты, и вернулись в бой. В результате измены Бодина и турецких вспомогательных войск, которые отступили, не приняв участия в столкновении, вся императорская армия обратилась в бегство. Вокруг василевса пало несколько самых видных военачальников, в том числе Никифор Палеолог — отец защитника Диррахия и Константин Багрянородный — брат Михаила VII. Анна долго рассказывает о подвигах отца; но поскольку дифирамбы его смелости она расточает при описании каждой новой битвы, в которой участвовал Алексей, можно, полагаю, не придавать ее свидетельству большого значения[396].

Комнин, без свиты, без эскорта, два дня блуждал в горах, пытаясь выйти к Охриду. По дороге он писал защитникам Диррахия, побуждая их сопротивляться; в самом деле, город лишился командующего — Палеолога, не сумевшего вернуться в крепость. Алексей оборону цитадели поручил венецианской колонии, жившей в городе, а остатков крепости — одному албанцу[397]. Из Охрида император добрался до Деаболиса, а потом направился в Фессалоники[398], где попытался собрать новую армию. Он мог рассчитывать только на набор вспомогательных войск, потому что в империи он забрал всех людей, каких она могла ему предоставить, а греческая территория была слишком невелика, если отсечь Болгарию, рассчитывать на которую было нельзя. Но для приобретения наемников нужны были деньги, а у империи их недоставало. Алексей обратился к брату и матери. Исаак, Анна Далассина и Ирина пошли на величайшие финансовые жертвы; их примеру последовали сторонники Комнинов[399]. Но собранной таким образом суммы оказалось мало. С другой стороны, это требование вызывало очень активное противодействие народа — податные отказывались платить любой новый налог[400]. Тогда Исаак и его мать прибегли к мере, которая позже станет для Алексея источником проблем. В святой Софии был созван синод. Там севастократор, сославшись на авторитет древних церковных канонов, разрешающих использовать для выкупа пленных церковные деньги и даже переплавлять священные сосуды[401], объявил о конфискации церковных имуществ. О ценности предметов, изъятых таким образом, мы знаем мало; Никита Хониат сообщает, что сняли золотые и серебряные пластины, украшавшие ворота церкви Богородицы в Халкопратиях[402]. Хотя в новелле, которую Алексей издал позже, запрещая преемникам прибегать к подобной мере, он говорит, что ценность изъятых таким образом предметов была невелика[403], должно быть, этот акт принес казне значительную сумму, коль скоро он позволил императору собрать новую армию. Греческое духовенство не сумело выказать в этих обстоятельствах такого же бескорыстия, какое некогда выказал патриарх Сергий, который во время нашествия Хосрова отдал в распоряжение Ираклия все ресурсы церкви[404]. Открытого сопротивления оно оказать не посмело, но недовольство, которое эта мера вызвала у части духовенства, скажется через несколько лет в аналогичных обстоятельствах[405].

На деньги, добытые таким способом, Комнин смог собрать в Фессалониках новую армию. Но военные действия прервала зима. Алексей, занимаясь этими делами, тогда же послал новое посольство к Генриху IV, прося его высадиться в Южной Италии[406]. Потом, подготовив все к походу, который он намеревался предпринять ближайшей весной, василевс покинул Фессалоники, чтобы вернуться в Константинополь. Едва он выехал, оставив командование великому доместику Бакуриани, как его армия уменьшилась из-за ухода вспомогательного корпуса манихеев. Они отправились по домам, в область Филиппополя, и, несмотря на все уговоры, отказались возвращаться[407].

Вернувшись в Константинополь, Алексей решил на время передохнуть от политических забот. Как настоящий византийский василевс Комнин принимал близко к сердцу задачу сохранения православия: даже среди самых серьезных забот ничто касавшееся религии не оставляло его равнодушным. Так, например, в первые месяцы 1082 г., когда норманны занимали Диррахий, василевс в сопровождении представителей сената и духовенства вел дело о ереси, в которой был обвинен один из виднейших жителей Константинополя, профессор Иоанн Итал, ипат философов[408]. Этот процесс, подробно о котором мы поговорим дальше, занимал императора четыре первых месяца 1082 г.[409]

Очень вероятно, что к этому же периоду следует отнести хрисовул Алексея в пользу венецианцев. Прежде чем возобновлять войну, Комнин вспомнил о союзниках, позволивших ему добиться первого успеха, и сдержал обещания, данные Венеции. Актом за май 1082 г.[410] он предоставил республике массу привилегий. Дож получил титул севаста, а патриарх Венецианский — сан ипертима. Кроме этих почетных титулов, были даны и существенные материальные льготы. Все амальфитянские купцы, жившие в империи, становились данниками Сан-Марко. Характер этих милостей очень наглядно виден в следующем тексте: «Главным в дипломе было предоставленное венецианским купцам исключительное право продавать и покупать во всех местах Греческой империи без того, чтобы их беспокоили служащие таможен, финансовых ведомств или портов; этим служащим запрещалось досматривать их товары или требовать пошлину от имени государства. Эта мера сразу же ставила венецианцев в неравное положение по отношению ко всем конкурентам. Для них был открыт бесчисленный ряд портов, где они больше не должны были платить ни за стоянку судов, ни за высадку, ни за выгрузку товаров; они могли ездить по обширным территориям, не платя пошлину ни за ввоз, ни за вывоз, ни за покупку, ни за продажу. Предоставление таких неординарных льгот, вероятно, дало венецианцам повод для нового расширения своей торговой деятельности в Греческой империи»[411]. Вот список портов, которые были им открыты: Лаодикея, Антиохия, Мамистра, Адана, Таре и Атталия в Сирии, Киликии и Памфилии; Стровил, Хиос, Эфес и Фокея в Малой Азии; Диррахий, Авлона, Корфу, Вундица в Иллирии; Модон и Корон в Морее; Навплия, Коринф, Фивы, Афины, Негропонт на Пелопоннесе и в Центральной Греции; Деметриада в Волосском заливе; Фессалоники, важнейший торговый центр Европы после Константинополя; Хрисополь близ Стримона; Перитеорий, Авидос, Адрианополь, Апрос, Гераклея, Селимврия на Херсонесе и во Фракии и, наконец, Константинополь. Любопытно, что у венецианцев не было ни одного порта на берегах Черного моря. Может быть, это следует объяснять опасением, как бы в их руки не перешла торговля зерном?[412]

Зимой 1082 г. норманнская армия развила успех. Поражение Алексея при Диррахии отдавало в руки Гвискарда всю Иллирию — ведь взятие этого города стало уже вопросом времени. После победы Роберт стал лагерем под Деаболисом, откуда продолжал блокировать город[413]. 21 февраля 1082 г.[414] благодаря измене он смог вступить в осажденную крепость. По словам Анны, ворота герцогу открыли венецианцы и амальфитяне, составлявшие большинство населения Диррахия, поскольку убоялись перспективы долгой осады[415]. Согласно норманнским хронистам, город Гвискарду сдал один венецианец за обещание, что тот выдаст за него одну из дочерей[416]. Таким образом, казалось, все благоприятствует норманнскому завоевателю, когда весной 1082 г. он возобновил кампанию. В марше на Константинополь больших трудностей не предвиделось. Сначала Гвискард двинулся на Касторию, полагая впоследствии достичь Константинополя. Положение империи выглядело отчаянным. Все трепетало перед норманнским нашествием, на сторону Гвискарда переходили многие солдаты и командиры[417]. Ему достаточно было подойти к Кастории, чтобы гарнизон сдал ему крепость и все окрестности покорились[418].

Но внезапно новости, пришедшие из Италии, остановили продвижение герцога. Интриги Алексея принесли свои плоды: в государствах Гвискарда вспыхнул грозный мятеж, большинство его вассалов восстало, а Генрих IV, появившись под Римом, собирался наложить на город свою руку. Роберт получил письмо от папы, напоминавшего ему, что своими успехами он обязан церкви, и просившего прийти на помощь против Генриха[419]. Очень похоже, что Григорий VII предлагал Гвискарду императорскую корону, но ничего конкретного на этот счет мы не знаем[420]. Таким образом, Роберта остановили в тот самый момент, когда он считал себя победителем. Он уехал в апреле или мае 1082 г., оставив командование экспедицией Боэмунду[421].

Так ловкие сделки василевса вынудили победоносного герцога Апулии отказаться от выгоды, которую ему принесла победа. Генрих IV не вполне оправдает надежды, которые Алексей возлагал на него; но его появление под Римом избавило империю от грозного врага, а италийское восстание продлится достаточно долго, чтобы удерживать последнего в Италии.

Отъезд Роберта Гвискарда, похоже, повлек за собой изменение плана кампании норманнской армии. Действительно, мы видим, что Боэмунд прекратил продвижение вперед. Вероятно, он выполнял приказы отца, который, должно быть, велел ему в свое отсутствие занять и подчинить западные провинции империи и ждать его возвращения, чтобы идти на Константинополь. Боэмунд выступил из Кастории, чтобы осадить Янину. В этой самой области, по словам автора «Стратегикона», и начались приготовления к восстанию влахов в окрестностях Мецово, когда они узнали в 1066 г. о походе Гвискарда. Из того же источника мы знаем[423], что эти влахи были далеко не покорены и что на их верность империи надежда была слабой. Думаю, можно предположить, что между норманнами и влахами существовало соглашение, так как в противном случае переход Боэмунда из Кастории к Янине, в ходе которого он пересекал горы Граммос, оставляя в тылу целый ряд крепостей, еще находившихся в руках греков, объяснить было бы трудно. Вероятно, зная, что может рассчитывать на влахов, он направился в эту сторону, чтобы приобрести на юге надежную оперативную базу, какой на севере стал для него Диррахий.

Алексей с марта[424] готовился возобновить военные действия; в мае[425] он узнал, что Боэмунд осаждает Янину и разоряет ее окрестности. Анна Комнина, которая теперь становится нашим единственным источником подробных сведений, ничего не сообщает о силах, какие ее отец смог собрать после неудачи в предыдущем году. Осознав после первого поражения, что норманнские ряды прочны, Алексей изменил боевой порядок греческих войск. Кроме того, он придумал бросить на врага колесницы с длинными кольями, чтобы прорывать ряды пехотинцев. Боэмунд, несомненно, получив предупреждение[426], поменял боевой порядок своей армии, и стратагема Алексея оказалась совершенно бесполезной. Как и при Диррахии, греки были разбиты, и Алексей бежал в Охрид. Там он и собрал свои войска заново. Не падая духом, проявив примечательное упорство, василевс немедленно приготовился возобновить борьбу. Поручив Бакуриани реорганизацию остатков армии, он сам отправился набирать новых воинов в долину Вардара — несомненно, из числа турецких колонистов, проявлявших мало готовности защищать империю[427]. Собрав достаточно сил, он вернулся, чтобы дать Боэмунду новый бой близ Арты. Но греки, боевой дух которых подорвали предыдущие поражения, обратились в бегство в самом начале схватки[428]. Алексей вернулся в Константинополь.

Эта серия поражений настолько ослабила византийцев, что Боэмунд мог без нежелательных последствий разделить свои силы, чтобы быстрей занять страну. Жители, полагая, что империя пала окончательно, переходили на сторону норманнов. Даже Охрид, очаг эллинизма в этой области и место жительства архиепископа Болгарского, принял сторону врага[429].

В то время как Боэмунд сам отправился в эту важную крепость, он послал Петра Алифу, который вскоре поступит на службу к Византии и станет в Константинополе родоначальником прославленного рода, занять оба Полоба. Тогда же Рауль де Понтуаз обосновался в Скопье[430], крепости, господствовавшей над верховьями Вардара. Боэмунд, закрепившись в Охриде, не смог захватить цитадель, которую оборонял армянин Ариев. Он потерпел неудачу под Острово, но занял Верию, Сервию[431], Воден и Моглены, где оставил гарнизоны. Потом он направился в долину Вардара и стал лагерем в Белых Церквях (Άσπραι Έκκλησίαι)[432], где провел три месяца. Тем временем греческие войска, недостаточно сильные, чтобы снова пытать счастья в бою, вели наблюдение[433].

В то время как Боэмунд занимал таким образом страну, не был пассивным и Алексей, и я думаю, что именно результатом его интриг надо считать заговор трех высших норманнских вождей — Рауля де Понтуаза, Ренальда[434] и Вильгельма[435]. Когда он был раскрыт, двух из этих заговорщиков схватили и казнили, одному Раулю де Понтуазу удалось добраться до Константинополя, где он поступил на службу.

Продолжив завоевания, Боэмунд поочередно занял Пелагонию, Цивиск[436] и Трикалы. Из Трикал он послал войска к Лариссе, где хотел зазимовать. Он лично пришел осаждать этот город, который, обороняемый Львом Кефалой, держался шесть месяцев[437]. Кампания, основные черты которой я только что перечислил, сделала Боэмунда хозяином всей горной местности, включающей Албанию и Фессалию; должно быть, эта кампания пришлась на лето и осень 1082 г., а осаду Лариссы он начал в начале зимы[438].

Тем временем греки, оставаясь в обороне, поджидали удобного случая, чтобы возобновить боевые действия; едва Боэмунд удалился, как великий доместик Бакуриани вновь занял Моглены, в то время как Алексей в Константинополе активно занимался набором новых войск. Стойкость, проявленная Комнином во всей этой кампании, была воистину примечательной: не поддавшись унынию после ряда неудач, он боролся как мог и старался использовать для обороны территории все силы империи. Он получил от Сулеймана подкрепление в семь тысяч человек в дополнение к солдатам, которых смог собрать сам[439]. Узнав об осаде Лариссы с самого ее начала из письма Льва Кефалы, он не пожелал ничем рисковать и дождался, пока сможет собрать достаточно сил, чтобы снова вступить в войну. Весной 1083 г. он покинул Константинополь. За рассказом Анны очень трудно следить по карте — как я ни старался, но двух мест, о которых она говорит, найти не смог. Алексей проследовал берегом до устья Саламврии, реки, пересекающей Темпейскую долину, потом перешел через гору Келлион, оставив справа Киссаво, и таким образом достиг Эзевана близ Андронии. Киссаво стоит на правом берегу Саламврии; таким образом, Алексей продолжал идти морским берегом, но тут начинаются трудности. Где находится гора Келлион, где Эзеван и Андрония? Совсем рядом с Киссаво карты показывают город Айя. Нельзя ли предположить, что он получил свое название от окрестных монастырей, которые должны были подниматься на горе τών κέλλιών [с кельями (греч.)]? И не аналог ли тогда это ситуации с Афоном, горой, которую часто называют Άγιον όρος [Святая гора (греч.)]? В таком случае армия обогнула Лариссу, а потом снова поднялась на север к Трикалам. Этот маршрут понятен, если вспомнить, что вся область к северу от Лариссы была занята норманнами и что греческой армии, таким образом, надо было пересекать горную местность, доступ в которую легко мог перерезать противник.

Подойдя к Трикалам, Алексей узнал о том, какую нужду терпит осажденная крепость, которой начинало не хватать продовольствия. Память о прежних боях побуждала Комнина опасаться правильного сражения. Поэтому он прибегнул к военной хитрости. Он облачил своего зятя Мелиссина в императорские инсигнии и укрылся в засаде. Боэмунд, полагая, что главные силы армии находятся там, где он видит императора, атаковал части, возглавляемые Мелиссином. Те бежали при первом же столкновении; но в то время как норманны бросились в погоню за ними, остальная греческая армия во главе с Алексеем обрушилась на лагерь Боэмунда и захватила его. Боэмунд не смог восполнить эту потерю и был вынужден снять осаду, лишившись всего обоза. Тем не менее он сумел отступить к Кастории, никем не потревоженный[440].

Это был первый успех, которого добился Алексей; его прямым последствием было изгнание норманнов из всей Фессалии. Комнин не хотел рисковать этим достижением, вступая в новые бои. Впрочем, обстоятельства ему благоприятствовали, предоставив менее опасную сферу действий, где он мог развернуть свои дипломатические таланты. У норманнов было много причин для недовольства. Солдаты уже давно не получали жалованья, и всё новые походы, в каких они участвовали, не приносили им больших выгод. Алексей, зная об этих настроениях, разослал в войска своих эмиссаров. Он обещал почести и богатства тем, кто перейдет к нему на службу. В конечном счете ему удалось добиться, чтобы норманны потребовали жалованья, задерживаемого несколько лет, и Боэмунд, у которого не было денег, был вынужден вернуться в Италию, чтобы попытаться найти необходимую сумму. За себя он оставил Бриенна[441] в Кастории и Петра Алифу в Полобе[442].

Едва узнав об удачном исходе своих интриг, Алексей возмечтал развить успех. Кастория была одной из важнейших крепостей Македонии, и василевс счел важным не оставлять ее в руках норманнов. Единственный источник наших сведений об этой осаде — Анна. Не исключено, что некоторое количество норманнов уже перешло на сторону императора и что сил у Бриенна было мало. Алексей атаковал крепость, которая вскоре попросила принять ее сдачу. Большинство солдат Гвискарда поступило на службу к императору; Бриенн почти в одиночку отказался от сделанных ему предложений и вернулся к себе в страну, приняв обязательство больше не поднимать оружие против империи[443]. Взятие Кастории произошло в октябре или ноябре 1083 г., коль скоро Алексей вернулся в Константинополь первого декабря.

Фортуна улыбалась василевсу — летом того же года греко-венецианский флот подошел к Диррахию и отобрал город у норманнов[445].

Однако от нападений Гвискарда Алексей не избавился. Анна говорит, что одной из характерных черт характера Роберта было упрямство: герцог еще покажет грекам, что легко от своих замыслов не отказывается.

После возвращения Боэмунда Гвискард, сумевший подавить мятеж вассалов и заставивший тех, кто активней всех участвовал в нем, покинуть Италию, начал приготовления к новому походу на Византию. К осени 1084 г. все было готово; герцог собрал флот в сто пятьдесят кораблей[446] и отплыл из Отранто[447]. Роберт взял с собой троих сыновей: Рожера, Боэмунда и Гвидо. Последний, привлеченный Алексеем на свою сторону, был решительно настроен предать отца. Единственный источник сведений об этом — Анна[448], но «Песнь об Антиохии», изображая Гвидо живущим при дворе Алексея в качестве племянника и сенешаля, может служить подтверждением рассказа «Алексиады»[449].

Герцог послал двух сыновей, Рожера и Гвидо, занять Авлону[450], а сам с главными силами армии направился к Бутринто. Он хотел идти к Корфу, вновь подпавшему под власть греков, но задержался на два месяца (до ноября) в Бутринто из-за состояния моря[451]. Подойдя к острову, он встретил венецианский флот. Республика нашла свою выгоду в том, чтобы помогать империи. Еще весенняя кампания 1084 г. принесла дожу титул протосеваста и юрисдикцию над Далмацией и Хорватией[452]. Поэтому, когда Алексей, узнав о новых приготовлениях Гвискарда, опять обратился к венецианцам за содействием, ему легко выделили в подкрепление флот[453], соединившийся с греческим только тогда, когда Роберт уже переправился[454]. Союзные флоты стояли в гавани Пассарона на восточном побережье острова; Роберт расположился в гавани Кассиопы. Там венецианский флот и напал на него. Роберт был побежден дважды с интервалом в три дня[455]. Но в то время как венецианцы, сочтя, что все кончилось, отправили в Венецию сообщение о своем успехе, Гвискард с остатками флота атаковал рассеявшиеся корабли и одержал при Корфу полную победу[456]. По словам Анны, тринадцать тысяч человек было убито и две с половиной тысячи попали в плен[457]. Эта неожиданная победа позволила герцогу вернуть себе Корфу[458]; потом он стал на зимние квартиры на берегах Гликиса[459], вытащил корабли на берег и направился в Вундицу[460]. Страшная эпидемия зимой лишила его многих людей, и Боэмунд, заболев, был вынужден вернуться в Италию[461]. По этим разным причинам экспедиционная армия к началу 1085 г. значительно ослабла. Однако в начале лета Роберт послал сына взять Кефалинию. Гиббон полагает, что у него было намерение идти грабить острова Архипелага[462]. Через некоторое время Гвискард принял командование над экспедицией, идущей на Кефалинию[463]; но, заболев по дороге, был вынужден остановиться у мыса Афер, на северной оконечности острова. Там он и умер 17 июля 1085 г.[464]

Со смертью Роберта Гвискарда для Алексея исчез грозный враг, который почти четыре года опустошал западные фемы империи и поставил династию Комнинов на грань гибели. Развеялась угроза норманнского вторжения — сыновья завоевателя Южной Италии, целиком поглощенные внутренними распрями, на время забудут о гигантских планах, которые вынашивал отец; но Гвискард открыл амбициям потомков новый путь. Отныне италийские норманны будут обращать взоры на Восток, и именно на Востоке, за счет Греческой империи, через двенадцать лет вознамерится создать себе княжество Боэмунд.

Память об опасности, какой Гвискард подверг империю, из памяти Алексея уже не сотрется; именно она определяла его политику в отношении первых крестоносцев, и она же водила пером Анны, когда та писала портрет Гвискарда, во многих чертах верный, «но тем не менее выдающий презрение патрицианки к выскочке и гнев, какой у нее вызывали воспоминания о великом противнике ее семьи, а также, надо добавить, невольное восхищение Робертом, в конечном счете таким красивым и таким отважным»[465].

Глава IV

Борьба империи с турками и печенегами

(1084–1092)

Греки на Востоке. Филарет Вахамий основывает независимое государство со столицей в Антиохии. Взятие Антиохии Сулейманом. — Последствия побед Сулеймана для мелких турецких государств. Вмешательство сельджукского султана Малик-шаха в дела Сирии. — У греков больше нет ни одной сильной крепости в Сирии. Отношения Алексея Комнина и Абу-ль-Касима, эмира Никеи. — Восстание манихеев в области Филиппополя; они призывают печенегов. — Первое вторжение печенегов. Поражение великого доместика Бакуриани. Татикий останавливает варваров под Адрианополем. Сложное положение Алексея, который, не имея денег, хочет снова изъять сокровища церквей. Протесты против этой меры. Протестующих возглавляет Лев, епископ Халкидонский. Он низложен. — Вторая экспедиция печенегов в союзе с Шаламоном, свергнутым королем Венгрии (1087 г.). Поражение варваров. Поход греков на Дристру; их поражение. — Вмешательство половцев. Алексей Комнин реорганизует армию в Эски-Загра. Проезд графа Фландрского, возвращающегося из Иерусалима. — Поход 1088 г. на печенегов и половцев. Переговоры Алексея с варварами. Победы печенегов; последние продвигаются до Ипсалы. Договор с печенегами. — Недовольство населения Константинополя. Новелла Алексея о церковных имуществах. Рождение Иоанна Комнина. — Поход 1090 г. на печенегов; их союз с Чахой, эмиром Смирны. Поход Константина Далассина на Чаху. — Алексей пытается набирать войска даже в Италии. Отношения между Римом и Византией с 1088 по 1091 г. — Поход 1091 г. на печенегов; союз греков с половцами. Победа византийцев. — Переговоры между Алексеем и Малик-шахом.

Поражение норманнов и смерть Гвискарда позволили Алексею вернуть византийские территории до Адриатического моря. Но империя существенно сократилась с другой стороны: как говорит Анна Комнина, в те времена она кончалась Босфором и Адрианополем[466]. Причиной этого стали нападения турок и печенегов.

Пока Алексей был занят норманнской войной, полностью изменилось положение византийцев в Азии. Выше мы видели, что греки потеряли почти все территории в Малой Азии, но еще владели, хотя бы номинально, частью Армении. Несколько мелких армянских династов обосновались близ Киликии и жили как независимые государи. Самым могущественным из них был бывший офицер Романа Диогена Филарет Варажнуни, выходец из округа Варажнуник в Васпуракане. Диоген назначил его великим доместиком, а Михаила VII он признавать отказался. Несколько армянских авантюристов выбрало его вождем; возглавив их, он проник в горную область на севере Киликии и взялся создавать себе княжество за счет турок, только что отобравших эту территорию у греков. Он укрепил свою власть в Мараше, Аблисте[468], Мелитене[469]. Он был совершенно независим. Однако греческий император не хотел рвать с ним связь и, чтобы сохранить отношения, которые могли когда-нибудь стать полезными для империи, посылал ему дары[470]. В царствование Вотаниата Филарет изъявил покорность[471]. Армянский князь издавна пытался обосноваться в Антиохии, обладание которой имело величайшее значение для обороны Киликии от захватчиков из Сирии. Еще при Михаиле VII Исааку Комнину, которого назначили дукой Антиохии, было особо поручено противостоять Филарету и расстраивать его интриги[472]. Какими были отношения между Антиохией и Византией позже, мы точно не знаем. В 527 г. армянской эры[473] на посту губернатора города мы встречаем армянина по имени Васаг; это был сын знаменитого Григория Магистра[474]. Васага убили, и городская знать призвала Филарета[475]. Став хозяином Антиохии, он начал расширять завоеванные территории: в 532 г. армянской эры он взял Эдессу[476]. Воспользоваться своими победами ему не удастся. Рост его могущества в конце концов встревожил турок. Сулейман, которому Малик-шах поручил управление Румской землей, то есть Малой Азией, не хотел допустить, чтобы на юго-востоке его владений поднялось сильное княжество, способное полностью отрезать его от сирийских турок. Анна Комнина, как я полагаю, заблуждаясь[477], рассказывает, что к Сулейману обратился сын Филарета, желавший помешать отцу перейти в ислам. Более правдоподобна версия, изложенная ибн аль-Асиром. Сулеймана просто призвали, в отсутствие Филарета, губернатор города и сын Филарета, посаженный отцом в тюрьму. В январе или феврале 1085 г. Сулейман скрытно приблизился к городу и, пропущенный ночью сообщниками, захватил Антиохию без единого выстрела[478]. Хоть она уже принадлежала грекам не более чем номинально, ее потеря имела для них большое значение, потому что это была самая сильная крепость из остававшихся у христиан в Сирии, если не последняя.

Еще важней были последствия похода Сулеймана — ведь этот поход стал исходной точкой для ряда коренных перемен в положении различных государств на Востоке. После победы Сулеймана Шараф ад-Даула, эмир Алеппо, потребовал с победителя дань, какую прежде платил Филарет. Отказ Сулеймана привел к войне между обоими эмирами; в июне 1085 г. Шараф ад-Даула потерпел поражение и был убит[479]. В результате этой победы Сулейман слишком усилился, и ему объявил войну Тутуш, властитель Дамаска. Сражение произошло в июле 1085 г. под Алеппо; Сулейман пал в бою[480].

Опасаясь, как бы вследствие этой победы Тутуш слишком не укрепил свое влияние, в дело вмешался его брат Малик-шах. Если верить Анне, он желал союза с греками и начал переговоры с Алексеем, предлагая вернуть ему замки и приморские крепости[481]. Формулировки «Алексиады» настолько расплывчаты, что уточнить условия заключения союза невозможно. Конечно, Малик-шах несколько раз вступал в контакт с Комнином. Абу-ль-Фида упоминает, что к первому приезжал греческий посланник[482], но дата этого посольства не указана. Замысел переговоров, о которых говорит Анна, как таковой появиться мог: действительно, они могли бы начаться, когда Малик-шах решил прибегнуть к силе. Чтобы помешать брату воспользоваться плодами завоеваний, султан сам в 1087 г. двинулся на юг, в Сирию, и разделил важнейшие города между своими эмирами.

Вот как рассказывает об этой экспедиции Матфей Эдесский: «В том же году (535, 28 февраля 1086 г. — 27 февраля 1087 г.) повелитель мира, султан Малик-шах, во главе армии, состоявшей из народа асканазов[483] и бесчисленных воинов, направился в землю римлян, которую хотел захватить. Его сердце было исполнено снисходительности и любви к христианам; по отношению к жителям земель, через которые он проезжал, он вел себя как нежный отец. Многие города и провинции сами отдавались под его руку. В том году целая Армения и вся земля римлян признали его законы. Прибыв в большой город Антиохию, он взял под свою власть всю окрестность, равно как и Алеппо. Его империя распространилась от моря Гасп (Каспийского) до Океана. Он подчинил все царства, находившиеся на этом берегу моря Океана, и за пределами его владычества не осталось ни одного; он царствовал над двенадцатью народами. Приняв во владение Антиохию, он пошел на берега моря, в место, называемое Севодия[484]. Там, устремив взоры на обширную водную гладь, он возблагодарил Бога и вознес ему хвалы за то, что расширил свою империю далеко за пределы [владений] отца. Поднявшись на коня, он вошел в море, попирая волны копытами скакуна. Тогда же, обнажив меч, он трижды обмакнул его в волны, воскликнув: "Вот Бог и пожаловал мне царскую власть от Персидского моря до моря Океана". Далее, расставшись с одеждами, он разложил их на земле и обратил к Богу молитвы, благодаря за милость и милосердие. Он велел слугам собрать песка на побережье и, привезя в Персию, рассыпал его на могиле своего отца Алп-Арслана, сказав: "О отец, отец, добрая весть для тебя, ибо твой сын, которого ты оставил в детском возрасте, отодвинул границы твоего государства до земных пределов"».

Утвердив таким образом свою власть, Малик-шах организовал управление завоеванными землями. Антиохию он отдал Яги-Сияну[485], Алеппо — Касиму ад-Дауле Ак-Сункуру[486], Эдессу — Бузану[487]. Эмир Изз ад-Даула Абу-ль-Мураф[488], фатимидский правитель Шейзара, Лаодикеи, Апамеи и Кафартаба, уступил три последних города Малик-шаху и получил взамен отказ султана от замыслов борьбы с ним и неоспоримое обладание Шейзаром[489]. Лаодикею султан отдал Ак-Сункуру[490], а Харран — Мухаммеду, сыну Шарафа ад-Даулы[491].

В то время как бывшие владения византийцев были таким образом разделены между мусульманами, посланник Малик-шаха к Алексею предал своего господина. Поддавшись на обещания василевса, он воспользовался полученными полномочиями, чтобы передать грекам Синоп и окрестные города. В благодарность Алексей назначил его δουξ [дукой (греч.)] Анхиала[492].

Малая Азия в тот момент была крайне неспокойна, и царившая в ней анархия могла бы упростить грекам завоевания, если бы их силы не были скованы в Европе войной с печенегами. После смерти Сулеймана по всей Малой Азии вспыхнуло восстание. Все эмиры, назначенные Сулейманом в разные крепости Румской земли, попытались стать независимыми. Вместе с Чахой, эмиром Смирны, важнейшими из этих вождей были эмир Никеи Абу-ль-Касим и его брат Пулхас, эмир Каппадокии.

Большинство событий в Малой Азии мы знаем только по свидетельству Анны Комниной, потому что восточные историки почти ничего не говорят о них.

Абу-ль-Касим разорял Вифинию и берега Пропонтиды; Алексей, по словам дочери, пытался склонить его к миру, а потом, увидев нечестность эмира, послал Татикия осадить Никею. Тот, узнав о подходе армии под командованием Борсука, посланной султаном, отошел в Константинополь[493]. По словам Анны, Абу-ль-Касим мечтал взять Константинополь; он якобы построил для этого флот, но, разбитый на суше и на море Татикием и Вутумитом, отступил в Никею. Там он узнал, что Борсук ведет войну с эмирами и отнимает у них владения. Эта весть привела к сближению между Алексеем и Абу-ль-Касимом. Но василевс обманул союзника. Удерживая его в Константинополе развлечениями и празднествами, он в то же время построил сильную крепость, чтобы контролировать Никомедию, и разместил в появившемся городе англичан, служивших ему[494]. Когда Абу-ль-Касим выехал из Константинополя, все было завершено, и эмир, скрывая досаду, вернулся в Никею.

Едва Абу-ль-Касим прибыл, как был осажден Борсуком[495]. Эмир Никеи обратился за помощью к Алексею. Василевс в надежде воспользоваться раздорами среди врагов, чтобы вернуть город себе, отправил Татикия с армией подкрепления. Благодаря подходу греческих войск осада была снята, но планы Алексея не смогли осуществиться: Татикий, увидев, что турецкие войска слишком сильны, вернулся в Константинополь, ничего не сделав, чтобы взять Никею.

Это выступление греков, должно быть, произошло в 1086 г. до нападений печенегов, поскольку, полагаю, поход Борсука на Никею надо связывать с замыслом Малик-шаха подчинить мелких азиатских князьков, как он уже подчинил эмиров Сирии. С другой стороны, коль скоро Татикий в конце 1086 г. командовал походом на печенегов, я должен датировать эти события первой половиной 1086 г.

От турецкой войны василевса тогда отвлекло вторжение печенегов. Алексей Комнин, отобрав у норманнов Касторию, 1 декабря 1083 г. вернулся в Константинополь[496]. На следующий день после его прибытия у него родился первенец, который станет знаменитой Анной Комниной. В городе василевс обнаружил, что некоторые испытывают к нему глухую враждебность. Ему пришлось подавить заговор, в котором участвовали ряд вождей сената и несколько полководцев. Виновные были наказаны только конфискацией имущества[497]. Зонара обвинил императора в том, что тот просто выдумал этот заговор на пустом месте, чтобы отобрать у обвиненных имущество[498]. Но я склонен верить тому, что рассказывает Анна, так как этот заговор согласуется с настроениями в обществе, о которых мы осведомлены. Конфискация церковного имущества, проведенная во время норманнской войны, вызвала недовольство всего византийского населения, которое переставало быть сервильным по отношению к власти лишь тогда, когда дело касалось религии. Такое настроение могло стать опасным и облегчить группировкам, желающим свергнуть новую династию, осуществление их замыслов. Поэтому Алексей решил пресечь все эти слухи, возместив ущерб, который причинил. Он собрал во Влахернском дворце сенат, руководителей армии и духовенства.

Император велел огласить результаты официального расследования дела о насильственном изъятии имущества церквей, расследования, которое, по словам его дочери, выявило лишь незначительный ущерб[499]; потом василевс обвинил себя сам, попытавшись оправдать свое поведение и сославшись поочередно на примеры Перикла и Давида. Он настаивал, что дела империи находились тогда в крайне отчаянном положении и только нужда вынудила его принять меры, которые он не считает преступными. Под конец Комнин обязался возместить нанесенный вред, назначив денежную сумму, которую следует взимать ежегодно в качестве налога, сумму, которая еще продолжала взиматься в то время, когда Анна писала «Алексиаду». Но последующие события помешали императору выполнить данное им обещание, и эта история со священными сосудами еще принесет Алексею неприятности в будущем[500].

К этим внутренним проблемам вскоре добавились новые внешние трудности, и на смену норманнскому нашествию, побежденному и ставшему малоопасным после смерти его вождя, пришло нашествие печенегов. Выше я говорил о неуклонном продвижении печенегов в течение всего XI в. и их постоянных набегах на территорию империи. Здесь, чтобы понять события, о которых пойдет рассказ, нужно добавить, что эти варвары находили поддержку в самой империи. С X в. по Европе и Азии распространялась ересь манихеев[501]. В провинции Севера ее принесли пленники, поселенные в Филиппополе и окрестностях Иоанном Цимисхием, который, основывая эту колонию, рассчитывал преградить путь захватчикам. Надежда василевса не оправдалась — во всей области Филиппополя возник очаг сопротивления, мощность которого непрерывно росла благодаря иммиграции еретиков из Азии[502]. Конечно, ересь во всех этих провинциях была выражением национального сопротивления власти греков в политическом и религиозном плане. В Дунайской Болгарии в XII в. создались очень благоприятные условия для развития ереси. Старинный престол национального патриарха в Доростоле (Силистрии) был упразднен Цимисхием и перенесен в Софию, откуда его позже переводили в разные города на Западе; в конечном счете он остался в Охриде[503]. Следовательно, религиозный центр оказался довольно далеко. С другой стороны, суровость греческой финансовой администрации способствовала тому, чтобы все это население возненавидело империю. Там, как и в Западной Болгарии, эллинизации не случилось. Манихеи и армяне, которые были первыми распространителями ереси, нашли в народе состояние духа, очень благоприятное для их пропаганды, и вскоре они почти полностью вышли из-под власти императоров[504]. Основывая в Филиппополе колонию выходцев из Азии, Цимисхий хотел создать заслон для империи от варваров, кочующих по берегам Дуная. Это был один из приемов греческой политики: греки любили сталкивать народы меж собой. Но здесь результат оказался противоположным. Хотели создать печенегам противников, а дали им союзников[505], которые будут им помогать во всех нападениях на империю.

Выше мы видели, что корпус, посланный манихеями в армию, дезертировал после возвращения Алексея в Константинополь в 1082 г. и отказался возвращаться в лагерь. Алексей, победитель норманнов при Кастории, не хотел оставлять безнаказанным это отпадение, которое могло стать опасным примером для других вспомогательных войск. Не чувствуя себя достаточно сильным, чтобы идти наказывать виновных у них дома, он вызвал главных и важнейших вождей манихеев в Константинополь[507]. Они не посмели открыто противиться приказам василевса, чей престиж подняла победа над Гвискардом. Поэтому они прибыли в столицу; их разоружили и объявили о конфискации их имущества, которое подлежало раздаче солдатам[508]. Тех из них, кто согласился принять крещение, отпустили по домам, остальных расселили на острова. Поведение императора во всей этой истории было очень неудачным: если он не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы идти карать манихеев туда, где они живут, ему следовало бы скрыть свою злобу и дождаться удобного момента для их наказания. С другой стороны, возвращая по домам тех из манихеев, кто согласился на отречение, к которому наверняка их побудил более страх, нежели вера, он давал недовольным вождей, которые в глазах единоверцев были окружены ореолом страдальцев за веру и дерзость которых должна была возрасти тем более, что терять им было уже нечего.

Среди манихеев, ставших жертвами принятой Алексеем меры, были сестры некоего Травла, слуги Алексея[509]. Узнав, что у сестер конфисковано имущество, Травл внезапно покинул Константинополь и возглавил недовольных — вероятно, в первые месяцы 1084 г.

Вместе со сторонниками он поселился в Белятово[510], на горе. Оттуда повстанцы начали грабить окрестные земли. Их набеги на долину Марицы мало-помалу охватывали все более обширные территории и доходили до Филиппополя. Численность мятежников, должно быть, быстро росла, поскольку к ним присоединялись все приверженцы разных ересей, бывших в чести в тех краях. Восстание было бы не очень опасным, если бы в нем участвовали только повстанцы — подданные империи; оно бы серьезно озаботило василевса, но не поставило под сильную угрозу государство. Травл, который в этой истории продемонстрировал большой политический ум, понимал, что это региональное восстание скоро могут подавить, и поэтому искал союзников вовне. Он вошел в контакт с печенегами, которые жили между Балканами и Дунаем и которым Мономах по неосторожности доверил охрану нескольких городов на Дунае. Анна Комнина говорит, что он вступил в переговоры с правителями Дристры[511] и Главиницы. Чтобы упрочить союз, заключенный с печенегами, Травл женился на дочери одного из их вождей. Такая линия поведения предводителя манихеев была очень ловкой. Союз с варварами предоставлял в его распоряжение значительные силы, которые легко можно было приумножить, обратившись к племенам, кочующим по левому берегу Дуная и выжидающим только благоприятного момента, чтобы пойти грабить империю и при возможности напасть на Богохранимый Град, обладание богатствами которого было пределом всех вожделений варваров. Задача захватчиков становилась тем проще, что ущелья в Балканах, столь опасные и труднопроходимые, были заняты Травлом, который держал их открытыми для союзников и закрытыми для солдат Алексея[512].

Комнин отдавал себе отчет в этой опасности; занятый войной с турками в Малой Азии, он предложил Травлу прощение. Тот не поддался на уговоры, а продолжал опустошать местность, поджидая случая, чтобы нанести решающий удар. Таким образом, он успел организовать свои силы к тому дню, когда подоспели его союзники. Это был первый поход, описанный Анной Комниной с некоторыми подробностями. Он состоялся весной 1086 г. Печенеги чаще всего предпринимали большие походы именно в это время года — поскольку их ударной силой была конница, необходимость добывать фураж вынуждала их дожидаться весны.

Вторжение, случившееся тогда, видимо, было крупным, хотя мы и не можем, даже приблизительно, оценить численность варваров. Мы только знаем, что к печенегам, обосновавшимся на правом берегу Дуная, примкнули банды, которые были изгнаны венграми и которым позволили переправиться через реку. Армией командовали правители Дристры и Вичины[513].

Феофилакт[514] дает нам любопытные сведения о том, каким образом сражались печенеги: «Их атака — удар молнии, — пишет он. — Их отступление — одновременно тяжелое и легкое: тяжелое из-за их огромной добычи, легкое благодаря скорости их бегства. Их нападение опережает молву. Когда они бегут, догнать их невозможно. Они опустошают чужие земли и не имеют своих. Если бы человек более смелый, чем Дарий, сын Гистаспа, построил мост через Дунай, чтобы их преследовать, он погнался бы за неуловимым. Они скрываются в скалах и таятся в лесной чаще. Числом они превосходят пчел, и никто не знает, сколько их тысяч или десятков тысяч. Их количество бесконечно».

Алексей поручил Бакуриани остановить вторжение. Первое столкновение произошло под Белятово и стало катастрофическим для греков; в числе убитых оказались великий доместик и его помощник Врана. Это поражение византийцев отдало печенегам все верховья Тунджи и открыло им дорогу на Адрианополь[515].

Немедленно был вызван из Азии Татикий и отправлен в Адрианополь, чтобы организовать армию. Войскам пришлось заплатить годовое жалованье. Алексей, оставив дела в Малой Азии, вернул из Кизика Умбертопула и его франков и велел соединиться с Татикием. Находясь в месте слияния Марицы и Тунджи, Адрианополь имел большое стратегическое значение: он контролировал дороги, которые с Балкан шли в Константинополь; он представлял собой естественный плацдарм для любого похода, направленного хоть в верховья Марицы, хоть в долину Тунджи. После того как Умбертопул соединился с Татикием, византийские войска двинулись вперед. Они поднялись вверх по долине Марицы вдоль подножия Родопских гор, ныне Деспотодаг, которые как отрог Балкан окаймляют долину реки с запада. Татикий поставил перед собой задачу прикрыть Филиппополь. Печенеги, опасаясь оставлять в тылу столь сильную крепость, попытались ее захватить, но пока это им не удалось[516]. Татикий стал лагерем под Блисном[517], между Филиппополем и Адрианополем. Первая победа над отрядом печенегов открыла ему ворота в город. Он немедленно двинулся навстречу главным силам неприятельской армии, которая из Белятово направилась к Филиппополю. Появление греческих войск стало неожиданностью для варваров, не решившихся на них напасть; печенеги беспрепятственно отступили к Балканам, потому что у Татикия не было конницы, чтобы организовать погоню[518]. Поэтому он вернулся в Адрианополь, поручив его охрану франкам, и распустил остаток войск по квартирам[519].

Алексей столкнулся тогда с теми же финансовыми трудностями, что и во время поражения при Диррахии. Скудость казны вынудила его прибегнуть к мере, которая в свое время позволила его брату Исааку прислать ему деньги, и он вознамерился изъять церковное имущество. Но этот замысел вызвал такие протесты, что василевсу пришлось от него отказаться.

Главой церковной оппозиции был Лев, епископ Халкидонский. Алексей не простил ему сопротивления, и одна неосторожность прелата позволила василевсу выместить на нем злобу. Лев отстаивал свои идеи в резких выражениях, вызвавших настоящий скандал. Он по оплошности допустил несколько неосмотрительных слов в письме, попавшем в руки Алексея, и был вызван на суд синода. Анна Комнина[520] и Никита Хониат[521] коротко говорят, что Лев, обвиненный в еретических представлениях о почитании икон, был приговорен к низложению. Но другие документы позволяют рассмотреть это дело во всех подробностях. Акты собора, созванного ради этого, опубликовал Монфокон[522]. Вел дебаты сам Алексей, и нигде в другом месте мы лучше не увидим, как василевс понимал свою роль защитника православия. Для начала он вознес хвалу вере и напомнил о необходимости хранить эту драгоценную святыню в целости; такая роль поборника православия причитается государю; поэтому он, хоть и был готов выступить против врагов, угрожающих его землям со всех сторон, пожелал сам вести дебаты[523].

Собор был созван в большом триклинии Влахернского дворца; как и в деле Итала, и в собрании участвовали не только духовенство, но и сенат.

Рядом с архиепископами Никомедии, Гангр, Фессалоник, Неокесарии, Лаодикеи, Коринфа, Афин и т. д., игуменами больших монастырей Константинополя и окрестностей мы видим всех высших сановников империи: великого доместика, вероятно, Адриана Комнина[524], севаста Георгия Палеолога, севаста и протостратора Михаила Дуку и т. д., а также ипата философов, которым тогда был Феодор Смирнский.

Вся дискуссия развернулась о том, какой культ подобает иконам, а тот факт, который на самом деле вызвал протест со стороны Льва, обошли молчанием. Еще раз обсудили, следует ли почитать иконы σχετικώς [относительно (греч.)] или λατρευτικώς [служебно (греч.)][525]. Весь собор высказался за то, чтобы почитать их σχετικώς. Впечатление, какое произвела эта история, мы можем понять глубже благодаря одному любопытному документу. Это диалог, написанный Евстратием, епископом Никейским[526]. Он выводит на сцену двух персонажей — Филосинефа и Филалефа. Первый, возвращаясь из дворца, где рассматривали дело, объясняет ситуацию второму, и становится ясно, что Льва преследовали только за «неловкие и неосмотрительные выражения», допущенные в письме. Вот как роль Льва характеризует г-н Успенский[527]: «Лев отстаивал ту мысль, что вещество, из которого делаются священные изображения, остается священным предметом даже и после того, как уничтожен лик угодника или Христа; такое мнение равносильно было порицанию правительства царя Алексея за употребление на государственные нужды церковных предметов. Итак, переведенный на догматическую почву вопрос, поднятый Львом, сводится и в Диалоге к определению понятий σχετικώς и λατρευτικώς». В результате этого собора Лев был низложен и сослан в Созополь Понтийский[528].

Война с печенегами возобновилась в следующем году. Должно быть, Алексей счел, что византийская армия уже добилась решающего успеха и что военная демонстрация Татикия отбила у печенегов всякую мысль о возвращении. В самом деле, Анна не упоминает ни о каких приготовлениях к обороне зимой 1086–1087 гг. Весть о вторжении весной 1087 г. должна была застать василевса врасплох, ведь мы видим, что варвары смогли пройти дальше Адрианополя и достичь Хариополя[529], оказавшись в дневном переходе от Родосто и не встретив сопротивления. Представляется вероятным, что войска, стоявшие гарнизонами в городах захваченной области, не успели собраться, чтобы попытаться остановить печенегов, численность которых, если верить Анне, достигала 80 тыс. человек. К печенегам примкнул Шаламон, свергнутый король Венгрии, и его сторонники. Изгнанный в 1074 г. из своего государства, оставленный женой Юдифью — сестрой Генриха IV, Шаламон вступил в союз с печенегами, чтобы предпринять генеральное наступление на Византию, может быть, в надежде создать для себя новое королевство[530].

Византийские войска выступили, только когда варвары были уже в Хариополе. Мне кажется несомненным, что целью захватчиков был Константинополь. Как некогда Олег, Игорь, Святослав, они, должно быть, мечтали завоевать этот город, сказочные богатства которого помрачали воображение всех его соседей-варваров. Греками командовал Николай Маврокатакалон, они встали в Памфиле, между Дидимотикой и Родосто; вынужденные отступить, они отошли на юг, к Кули, на дороге из Эноса в Константинополь. Преследуемый врагами, Маврокатакалон с неохотой принял бой; печенеги были обращены в бегство и оставили на поле боя мертвыми своих вождей Челгу и Шаламона.

В результате этих неудач печенеги, которых, несомненно, тревожили греческие войска, покинули Македонию и область Филиппополя. Они перевалили Балканы и направились к Дунаю. Комнин решил воспользоваться этим успехом и перенести военные действия в самое сердце вражеской территории.

Ситуация была такой же, как в момент, когда Цимисхию надо было вступать в борьбу с воинами Святослава. Присутствие в дунайских провинциях варваров, всегда готовых вторгнуться в империю, создавало как тогда, так и теперь постоянную угрозу, и мы увидим в некотором роде повторение событий, которые произошли во время похода Цимисхия на Доростол[531].

Василевс попытался расколоть врагов, но в этом византийская политика потерпела полный провал. Действительно, печенеги предпочли сохранить единство, чтобы делить добычу, которую брали в набегах, и огромные выкупы, которые вымогали за пленников.

Тогда Алексей решил перенести военные действия в дунайские провинции. Концентрация войск произошла в Лардее, между Ямболи и Голоей[532]; василевс провел там сорок дней, наблюдая за последними приготовлениями. План кампании, на котором он остановился, отводил важную роль флоту. Черноморская эскадра, портом приписки которой обычно был Анхиал, должна была поддержать сухопутную армию. Она получила приказ достичь устья Дуная и подняться по реке, чтобы помешать подходу подкреплений и лишить противника всякой надежды на отступление. Идея перехода через Балканы вызвала резкие возражения полководцев. Опытные люди, уже сражавшиеся с печенегами, Вриеннии и Маврокатакалоны, открыто выступили против принятого плана. Действительно, балканские проходы пользовались в Византии дурной славой: «Переходы сквозь эти длинные крутые ущелья, покрытые непроходимыми лесами, ощетинившиеся скалами, были причиной столь частых бедствий для императорских армий, запомнились таким множеством трагических катастроф, ужасных неожиданностей, убитых вождей, гибелью стольких тысяч солдат, чьи кости остались белеть на этих проклятых дорогах»[533], что помощники Алексея выразили неприятие этого замысла. Зато армейская молодежь, включая Палеолога, защитника Диррахия, проявила полную готовность отважиться на эту авантюру. Мнение самых отважных в конечном счете взяло верх[534].

Флот опередил армию; заметив приближение огненосных кораблей, одного вида которых было достаточно, чтобы внушить варварам ужас, печенеги решили вступить с греками в переговоры. К Алексею было отправлено посольство, чтобы просить о мире и предложить ему в поддержку корпус из 30 тыс. всадников.

Вероятно, это была хитрость печенегов, желавших выиграть время и разведать силы греков. Посольство прибыло, когда Алексей еще находился в Голое. Встреча состоялась 1 августа 1087 г., и Комнин, предупрежденный о затмении, которое должно было случиться в тот день, воспользовался этой информацией, чтобы поразить воображение печенегов, сказав им, что само небо потемнеет в ужасе от их лживости. Охваченные ужасом варвары со страхом увидели, что предсказанное чудо совершилось. Василевс велел их арестовать и, чтобы они не передали собратьям сведения о силе его армии, отправить в Константинополь. Но, прибыв в Никею[535], печенеги перебили охранников и сумели бежать. Алексей узнал об этом прежде, чем покинул Голою[536].

Опасаясь, что не сможет застать врага врасплох, василевс немедленно возобновил боевые действия. Армия перешла Балканский хребет по перевалу Сидира[537], по которому войска следовали чаще всего. Эта впадина, очень низкая, находится всего в 440 м над уровнем моря, и доступ туда упрощают две долины, примыкающие к ней. Она расположена недалеко от деревни Чалы-Кавак. Армия направилась сначала к Плискове[538], месту, находящемуся совсем рядом с бывшей столицей болгарских царей — Большой Преславой, ныне Эски-Стамбул, которая расположена несколько южней Шумлы. От Плисковы поход проследовал долиной Камчии и подошел к Вичине[539], откуда двинулся прямо к Дристре, вновь повернув на север. Во время всего перехода армию тревожили печенеги, но ни одной серьезной стычки не было.

Дристра была стратегическим пунктом первостепенной важности: «это была головная часть и вместе с тем нервный узел всей системы укреплений, предназначенных для обороны переправы через реку, от Траянова моста и башни Феодоры до рва Добруджи и цитадели Капут Бовис»[540]. Следовательно, обладание ею было очень полезно для византийцев. Войскам Алексея не понадобилось давать под стенами крепости таких же яростных боев, в каких когда-то сходились воины Святослава и Цимисхия: город легко попал к ним в руки, но они не смогли занять обе цитадели, защитники которых рассчитывали на скорое появление половцев, призванных на помощь печенежским вождем Татушем. В результате греческая армия оказалась в опасной ситуации, потому что рисковала в любой момент оказаться в окружении более крупных сил. Маврокатакалон и Палеолог предложили снова отойти на юг и занять Большую Преславу. Эта сильная крепость контролировала два из основных проходов через Балканы; обладание ею позволило бы грекам сохранить позицию на северном склоне Балкан, тревожить печенегов, препятствовать их набегам на земли империи и отрезать им поступление провизии. Анна спутала эту крепость с Преславой, расположенной близ устья Дуная, но детали, которые она приводит, соответствуют только Эски-Стамбулу. Рассказ «Алексиады» очень запутан: создается впечатление, что уже во время обсуждения появились враги и что Алексей, не слушая советов старых полководцев, решил немедленно дать бой[541]. Целый день сражались безрезультатно; но, получив подкрепление, печенеги в конечном счете взяли верх. Разгром греков был полным; император бежал, оставив врагу омофор Богородицы Влахернской, служивший ему штандартом, и без остановки скакал до Голой, откуда добрался до Берое[542]. Там он собрал остатки войск и занялся выкупом пленных[543].

Если бы печенеги воспользовались своей победой, чтобы перейти Балканы, они бы не встретили никакого сопротивления, и внезапное появление их орд посеяло бы панику среди населения Константинополя. Подход половцев, вызванных Татушем, помешал им воспользоваться победой. Пришельцы заявили, что их напрасно потревожили, и потребовали свою долю добычи. Печенеги не хотели ничего слушать, и оба народа сцепились. Печенеги потерпели поражение и не сумели использовать полученные преимущества перед греками. Впрочем, половцам посчастливилось не больше, и нехватка провизии вынудила их вернуться на родину. Однако они запомнили коварство неверных союзников и теперь ждали только возможности, чтобы отомстить им[544].

Фортуна еще раз показала себя благосклонной к Алексею и Византии, поскольку эти события помешали вторжению, которое, казалось, ничто не остановит. Однако поражение под Дристрой было чревато последствиями для империи. Оно не только свело на нет результаты предыдущих кампаний Алексея, сумевшего отогнать варваров за Балканы, но еще и открыло для захватчиков пути во Фракию и Македонию, а также обрекло Византию на новую череду войн и грабежей. Победа половцев позволила Алексею переформировать армию. Он остановился в Эски-Загра; оттуда, от подножья Караджа-Дага, запирающего на юге верховья Тунджи, василевс мог контролировать разные проходы, ведшие как в Филиппополь, так и в Адрианополь. Он занялся выкупом пленных; они были обязаны жизнью только скупости печенегов, которые, надеясь получить за них большой выкуп, помешали своим вождям перебить всех византийских солдат, попавших к ним в руки[545].

Именно когда Алексей находился в Эски-Загра, к нему прибыл Роберт Фландрский, возвращавшийся из Иерусалима. Анна Комнина утверждает, что василевс получил от гостя клятву верности. Мне это заявление кажется довольно сомнительным. Более правдоподобен один факт — обещание графа прислать в помощь василевсу 500 всадников[546]. Во время похода Татикия мы видели, что армии Алексея не хватало кавалерии, и корпус в пятьсот человек был в то время достаточно сильным подкреплением. Алексей принял предложение графа; ему даже пришлось несколько позже, несомненно, в 1088–1090 гг., напомнить о нем последнему[547].

В следующем году[548] Алексей покинул Эски-Загра и приехал в Адрианополь. Вскоре василевс узнал, что печенеги перешли Балканы и подошли к Маркеллам, между Ямболи и Голоей. В то же время ему сообщили о скором появлении половцев, желавших отомстить печенегам за вероломство.

Тем самым возникла особо сложная ситуация: половцы становились естественными союзниками византийцев, но следовало опасаться, что перспектива взять богатую добычу в византийских провинциях заставит их забыть обиду, вступить с печенегами в союз и примириться с ними, вознаградив себя добычей, которую они не получили прежде, за счет византийцев. С другой стороны, для Византии было правилом не подпускать этих варваров слишком близко к Балканам, чтобы они не изучили дороги, ведущие в Константинополь. Поэтому Алексей решил вступить в переговоры с печенегами, которые, узнав о приближении половцев, опасались, как бы их враги не вступили в союз с греками. Эти взаимные опасения упростили переговоры, и печенеги приняли предложения, сделанные им Синесием от имени василевса. Варвары, — говорит Анна, — должны были довольствоваться территориями, которые занимали. Вероятно, она имеет в виду только территории за Балканами, поскольку мы видим, что, когда половцы подошли к Маркеллам, чтобы пройти через ущелья, они обнаружили, что вход туда охраняют византийские войска. Комнин, сославшись на заключенный договор, отказал им в проходе, осыпал дарами, но попросил удалиться[549].

Избавившись от этого опасного соседства, печенеги недолго соблюдали заключенный договор и возобновили грабежи. Посланник Алексея, остававшийся среди них, вскоре сообщил императору о расторжении мира[550]. Для последующих событий мы не можем установить никакой четкой хронологии. Факты, которые я изложу, относятся к 1088–1089 гг.; это всё, что можно сказать с некоторой уверенностью.

Печенеги, узнав о приближении половцев, покинули Маркеллы, и Анна Комнина упоминает Филиппополь в качестве первой крепости, на которую они напали. Таким образом, очень вероятно, что из Маркелл они направились на запад по северным склонам Балкан. Потом, узнав, что враги ушли, они опять пересекли горную цепь, несомненно, по Шипкинскому перевалу, откуда достигли Филиппополя. Греческая армия была недостаточно многочисленной, чтобы вступать в правильное сражение, и Алексей, чтобы его войска не были окружены превосходящими силами противника, был вынужден довольствоваться партизанской войной, в которой его войска поочередно отстаивали каждый город и каждую деревню[551]. Но варваров было так много, что греки не могли сопротивляться и были даже не в состоянии удерживать позиции. Мало-помалу оттесняемые, они откатились до Кипселл[552]. Василевс надеялся найти в этом городе подкрепления, но ожидаемых наемников там не оказалось. После этого армия была не в состоянии защитить дорогу на Константинополь, и Комнину пришлось просить о заключении мира (1089 r.)[553].

В Константинополе воцарилось глубокое уныние. Именно к этому периоду, на мой взгляд, надо отнести новеллу, которой Алексей запрещал преемникам посягать на сокровища церквей[554]. Греки рассматривали беды, поразившие тогда империю, как справедливую кару за нечестие императора. Мы видели, какая судьба постигла Льва Халкидонского, посмевшего в 1086 г. слишком откровенно упрекнуть василевса за это преступное действие. События, на взгляд византийцев, показали правоту епископа Халкидонского, и сам Алексей не смог или не решился противостоять глухому давлению общественного мнения. С учетом того, что мы знаем о религиозной стороне его характера, я думаю, что в новелле, которую он обнародовал, надо видеть не столько политическую меру, сколько акт возмещения убытков, нечто вроде публичного признания совершённого проступка, признания, очень созвучного представлениям василевса. Алексей заявил, что пошел на эту меру [изъятие церковного имущества], полагая, «что Бог не разгневается на это, потому что он-де [император] не имел дурного намерения, какое заранее обрекает обвиняемого», и добавил: «Эти сокровища святых церквей были использованы для нужд, не подобавших этому имуществу, и первое намерение нам не удалось осуществить из-за трудностей, обступивших Романию со всех сторон. В самом деле, отовсюду поднялись армии наших врагов, и ладья нашей империи рискует утонуть, если только Божье всемогущество не придет ей на помощь и не обратит бурю в полное безветрие. Наша царственность искала и внимательно размышляла, чем же мы могли так рассердить Бога и навлечь на себя Его гнев. Мы обсудили этот вопрос с людьми, вдохновленными божественным духом, и узнали, что посягательства на святые сокровища Бога было довольно, чтобы вызвать гнев небес, хоть мы и сделали это без злобы в сердце; но брать обратно из Божьих рук и употреблять на иные цели то, что уже было посвящено Ему, — непростительно».

Император обязывался вернуть церквям имущество, как только позволят внешние обстоятельства, и обещал страшные кары себе и преемникам, если это обязательство будет нарушено.

В атмосфере всех этих забот осуществилась самая заветная мечта Алексея. Его жена Ирина уже принесла ему двух дочерей, но василевс страстно желал иметь сына, чтобы закрепить свою династию на троне. В 1088 г. его желание исполнилось[555]. Анна Комнина рассказывает, что отец отпраздновал крещение новорожденного со всей возможной пышностью. В Византии состоялась торжественная церемония крещения багрянородного принца, которая в то же время стала поводом для народных увеселений. Алексей не должен был пренебречь ни одним из предписаний, оставленных Константином VII, потому что этой блистательной церемонией хотел утвердить в глазах народа права своего только что родившегося сына на корону. По обычаю через день после рождения прибыл патриарх, чтобы прочесть над новорожденным традиционные молитвы. Прием сената, должно быть, состоялся в Большом хрисотриклинии[556] — тронном зале Священного дворца, отличавшемся исключительным богатством. Там были серебряные двери, сделанные при Константине Багрянородном. Пол представлял собой мозаику из мрамора и порфира разных цветов, по-разному чередовавшихся и сочетавшихся, которую обрамлял серебряный бордюр. Стены и своды тоже были украшены мозаикой, а в центре купола, накрывавшего здание, висела огромная люстра — поликандило. Сидя в одной из абсид на золотом троне, Алексей Комнин, облаченный в скарамангий и в сагий с золотой каймой, принял пожелания долгого царствования себе и сыну, которые принес допущенный к нему сенат. Потом василевс должен был направиться в атрий дворца, в таинственный фиал триконха, где собравшиеся факции потребовали, согласно обычаю, устроить игры на ипподроме, и императорский вестник, тессерарий, отдал распоряжение натянуть тент над императорской трибуной в цирке, что было обычной формой оповещения о предстоящем торжестве. Тем временем под командой препозита двести глашатаев, выбранных среди солдат, цирковых факций и горожан, разучивали восклицания, которые должны были прозвучать на следующий день в цирке: «Наш святой и почитаемый император желает, дабы согласно обрядам и обычаям, соблюдаемым издревле, вы собрались завтра и провозгласили, что багрянородное дитя должно быть названо Иоанном».

На восьмой день после рождения императорский ребенок был отнесен в Святую Софию, где его торжественно окрестили в присутствии всех сановников двора; потом его принесли в коитон императрицы-родильницы, в котором повесили затканные золотом портьеры из трисотриклиния и украсили большими люстрами. После этого евнух, ведавший столом императрицы, пригласил препозитов, введших кубикуляриев и их начальников. Далее из Кенургиона, где они собрались, вызвали магистрисс, зост, жен проконсулов, патрикиев, протоспафариев и сенаторов. После того как женщины ушли, из Лавзиака через Орологион и хрисотриклиний ввели всех сенаторов, магистров, проконсулов, патрикиев и чиновников[557].

Всю неделю, пока продолжались эти праздники, солдаты и матросы, факции, члены городских коллегий и бедняки пили за счет императора лохозему в честь родильницы[558].

Вскоре императору вновь пришлось обратить внимание на иностранные дела. Понятно, что с учетом обстоятельств, о которых мы напомнили ранее, не следует полагать, чтобы мир был заключен на условиях, выгодных для Византии. Однако вот в каких выражениях говорит о нем Феофилакт, штатный оратор двора, в речи, которую он, по обычаю, обратил к императору на Богоявление 1090 г.[559]: «Страх, который ты внушаешь печенегам, заменил армию из нескольких тысяч человек и заставил их дать отдых своим коням, воткнуть копья в землю и отложить в сторону щиты. Я едва не обошел молчанием хитрость печенега. Желая мира, он отправил гонцов, которые должны были не просить о мире, а согласиться на него с теми, кто о нем попросит. Император разгадал их хитрости, он превзошел в красноречии Гомеровых ораторов, то обвиняя резкими словами печенегов, то держа перед ними речь, подобную снежной буре… Вот гонцы, ощутив мощь твоего огня, и признали, что жаждут мира. И те, кто не ведал иного решения, кроме мира, доверились договору. О славный день! О счастливые длани императора, одержавшие победу прежде, чем началась война!..» И в продолжение своей апологии оратор восклицает: «Ты предоставил мир тем, кто его просит, и вернул Греческой империи великое множество городов, словно пленных дочерей — матери. Сегодня земледелец спит сном, полным мирных сновидений, благодаря бдительности, с какой оберегаешь его ты. Ему уже не снится, что его преследуют, догоняют, берут в плен, заковывают в цепи и взмахивают над его головой мечом, но, когда встает солнце, он берется за свое дело; когда солнце садится, он оставляет свой труд, без страха готовит себе трапезу и, наполняя вольный кубок, радуется твоей силе, с отвращением вспоминает печенега[560], играет со своими детьми, обнимает их, вспоминая, что он и они видят все это благодаря великому Алексею». Картина красивая, но и лесть изрядная. Немногочисленных деталей, которые приводит «Алексиада», достаточно, чтобы стало ясно: процветание крестьян области, пережившей нашествие, существовало только в воображении придворного оратора. Если бы отец был в этом отношении удачлив в переговорах, Анна, конечно, рассказала бы об этом.

Впрочем, мир оказался непродолжительным, и враждебные действия возобновились. Печенеги оставили Ипсалу и обосновались в Таврокоме, где провели зиму 1090 г., грабя и разоряя окрестности[561].

Император вернулся в Константинополь, где занялся подготовкой к следующей кампании. Он старался призвать в армию как можно больше людей, но непрерывные войны значительно сократили население, и некоторые фемы лишь с трудом поставляли контингенты, каких от них требовали[562]. Именно тогда Алексей создал корпус архонтопулов, сформированный из сыновей бывших воинов; этот новый корпус насчитывал почти две тысячи бойцов[563]. Весной печенеги продвинулись до Хариополя; император находился в Булгарофиге[564]. Борьба сосредоточилась в области Адрианополя. Целью печенегов был, конечно, захват Константинополя, и они пытались полностью отрезать столицу, заняв долину Марицы до самого устья. Первое столкновение, видимо, произошло под Хариополем, коль скоро Анна называет прохождение печенегов через этот город одним из результатов их победы. Потом победители направились к Апросу[565], но обнаружили, что город уже занят Алексеем[566], который по мере возрастания опасности действовал все активней. Должно быть, кампания продолжилась с переменным успехом; Анна упоминает только победу Татикия над одним вражеским отрядом.

Движение печенегов на юг говорит о хорошо продуманном плане, рассчитанном на то, чтобы изолировать Константинополь со стороны суши. Варвары были не настолько умны, чтобы измыслить столь ловкую тактику. Кому следует приписать эту честь? Мы видим, что именно тогда прибыли всадники графа Фландрского; василевс немедленно отправил их в Никомедию, которой грозило нападение турок[567]. В самом деле, турки сыграют важную роль в печенежской войне и сделают ее тем опасней, что сумеют использовать варварские вооруженные силы, прежде двигавшиеся куда попало без определенного плана.

Мы видели, что Малая Азия была разделена между разными эмирами, которые, во всяком случае по видимости, подчинялись султану Икония. Среди них нашелся примечательный человек — Чаха, амбиции которого, подкрепленные сильным умом, создали опасную угрозу для империи. В юности Чаха попал в Константинополь в качестве пленника. Он жил при дворе Вотаниата и сумел так понравиться василевсу, что тот сделал его протоновилиссимом[568]. Когда на престол поднялся Алексей, Чаха бежал в Малую Азию. Контакт с греческой цивилизацией способствовал развитию его ума. В то же время он получил хорошие уроки, позволившие ему изучить восточный политический мир, центром которого была Византия. Увидев, что Алексей оказался в затруднительном положении из-за войны с печенегами[569], он попытался осуществить задуманный план — создать для себя обширное царство, столицей которого стал бы Константинополь. Он понял, что самые опасные удары империи можно нанести прежде всего с моря. Став хозяином на море, он мог бы перерезать снабжение столицы, которую морил бы голодом как заблагорассудится; в то же время он уничтожил бы всю морскую торговлю Византии, тогда столь активную. При помощи одного уроженца Смирны он построил себе флот. Население побережий Малой Азии охотно предоставляло ему экипажи, и за недолгий срок он захватил города Фокею и Клазомены и острова Митилену, Хиос, Самос и Родос[570]. Первый поход византийцев под командованием Никиты Кастамонита потерпел полное поражение, и греческий флот был вынужден отступить[571]. Чаха понял, что изолировать Константинополь надо также с суши, и ради этого обратился к печенегам. Конечно, именно ему следует приписать план, выполняя который, варвары заняли всю долину Марицы, от Адрианополя до Эноса. Если бы этот план удался, Константинополь оказался бы полностью отрезан от западных владений, и Чаха смог бы блокировать его с моря. Оставались подкрепления, которые могли подойти из тех немногих крепостей в Азии, которые еще были в руках греков. Чаха подумал об этом. Мы видим, что, как раз когда прибыли всадники графа Фландрского, зашла речь о походе никейского султана Абу-ль-Касима на Никомедию[572]. Конечно, согласно этому очень хитроумному плану, империя должна была вести борьбу с тремя врагами одновременно.

Но этот план провалился. В 1090 г. Алексей отправил Константина Далассина, своего родственника, напасть на Чаху; тот отобрал у последнего большинство владений, и эмиру пришлось бежать в Смирну[573]. Тем временем Алексей продолжал борьбу с печенегами, но безо всякого успеха. Он пытался, тщетно, отстоять Русий[574], что близ Родосто, и Апрос[575]; постоянно терпя поражения, он был вынужден все время отступать. В конце концов он заперся в Чорлу, всего в двадцати лье[576] от Константинополя. Печенеги решили остановиться на зимовку между Хавсой и Булгарофигом, на берегах Эргене — притока Марицы, совсем рядом с Люлебургазом[577]. Алексея изнурили эти бесконечные походы и беспокойство из-за постоянных измен в его окружении[578]. В феврале он вернулся в Константинополь, оставив командование на Николая Маврокатакалона.

Война продолжилась даже зимой. Через восемь дней после прибытия в столицу Комнин узнал, что враг собирается осадить Хировакхи[579]. Он немедленно взял с собой войска константинопольского гарнизона, какие были под рукой, около пятисот бойцов[580], и в пятницу 14 февраля 1091 г. заперся в угрожаемой крепости[581]. Едва он добрался до места, как осада началась, и в субботу император одержал над врагом две частичных победы. 17 февраля он вернулся в Константинополь во главе причудливой процессии, повеселившей, должно быть, столичную чернь. Впереди двигались греческие солдаты, переодетые в костюмы печенегов, верхом на вражеских конях в варварской сбруе; дальше тянулась длинная цепь пленных, а за ними — греческие всадники с головами убитых врагов на копьях[582]. Это занимательное зрелище, должно быть, на миг развеяло тревоги горожан, но на самом деле ситуация не изменилась. Успех Алексея был незначительным: «Много радости, но мало выгоды для греков, много печали, но мало урона для врага»[583]. Печенеги по-прежнему держали Константинополь отрезанным от всей западной части империи; столице не приходилось надеяться на помощь извне, а враг стоял у ворот. 8 марта горожане не рискнули почтить по обычаю храм святого Феодора в одном из предместий города[584].

Тем временем Чаха оправился после прошлогоднего поражения. Он вновь вступил в переговоры с печенегами и убеждал их занять полуостров Галлиполи, чтобы им было проще контактировать между собой, поскольку, став хозяевами Дарданелл, союзники могли бы поставлять друг другу подкрепления. В то же время Чаха пытался привлечь на свою сторону турок, находившихся на службе императора[585].

Алексей, узнав о планах врагов, постарался собрать за пределами зоны, занятой печенегами, контингенты, которые ему прислали разные фемы.

Зимой он попытался набрать войска в Италии, вероятно, через посредничество папы, которого сумел убедить ему помочь. Это следует из одного места в «Алексиаде», где Анна говорит, что весной 1091 г. отец ожидал армии, которая должна была прибыть из Рима[586]. Значит, нам надо рассмотреть отношения Византии и Рима в тот период, чтобы выяснить, могла ли быть послана такая просьба о помощи. Мы видели, что в деле Итала Алексей вел себя как истинный поборник православия. Император имел богословское образование, составлявшее в Византии неотъемлемую часть высшего образования. Поэтому, вопреки тому, что полагал Бароний[587], Алексея можно считать противником латинян. При нем был принят ряд мер, притеснявших латинян, которые жили на землях империи. Так, им было запрещено использовать опресноки при служении мессы, и их обязали следовать греческому обряду. В связи с этим папа Урбан II вошел в сношения с василевсом и прислал в Константинополь в 1089 г. аббата монастыря Гроттаферрата, чтобы просить об отмене этой меры. Алексей, хоть и был проникнут православными представлениями, мечтал об объединении обеих церквей, поэтому выказал папе большое расположение и предложил созвать собор, который бы собрался в Константинополе[588] через восемнадцать месяцев[589]. В результате этих переговоров Урбан II снял с него отлучение[590].

Тогда напряженность в отношениях значительно ослабла; доказательство этому мы находим в любопытном сочинении Феофилакта Болгарского — сочинении, написанном в 1091–1092 гг., согласно г-ну Васильевскому[591]. Это его знаменитое «Послание о заблуждениях латинян», адресованное диакону одной большой константинопольской церкви Николаю, позже ставшему епископом Мелесовы[592]. Это послание очень интересно и говорит о том, что архиепископ Болгарский отличался широтой взглядов, необычной для той эпохи в дискуссиях между греками и латинянами. Он высмеивает манию современников находить повсюду ересь: «Мы думаем, что для приобретения в глазах толпы славы первостепенных мудрецов в делах божественных необходимо как можно большее число людей записать в еретики; что только тогда мы докажем, что имеем глаза, когда ясный свет представим глубокой тьмой»[593]. Потом Феофилакт с иронией перечисляет упреки, какие делают латинянам: их священников упрекают в том, что они бреют бороду, носят золотые кольца и шелковые одежды, — и, вспомнив также об опресноках, субботнем посте и целибате священников, заключает: «Я даже из числа перечисленных заблуждений одни считаю не заслуживающими внимания, другие — заслуживающими умеренного исправления, то есть такого, что если кто его совершит, то окажет некоторую услугу церкви, а если нет, то тоже не будет большого вреда»[594]. Единственный пункт, который можно серьезно обсуждать, — это добавление «филиокве» к символу веры, и только в нем греки не должны идти ни на какие уступки. И в заключение архиепископ порицает соотечественников, считающих, что они всегда правы.

Таким образом, в отношениях Византии и Рима тогда произошла выраженная разрядка, и контакты между ними стали частыми. В 1091 г. у папы в Кампании мы встречаем греческую делегацию[595], прибывшую, несомненно, чтобы вернуться к идее собора, созвать который помешала война с печенегами. Этими дружескими контактами объясняется и просьба о подкреплениях, посланная Алексеем. Граф Риан, отрицая, что Алексей был способен просить папу о подкреплениях, не заметил того места в «Алексиаде», где Анна изображает отца ждущим в апреле 1091 г. подкреплений из Рима[596]. Алексей, теснимый печенегами, именно что обратился к папе, и этим можно объяснить фразы из Эккехарда и Бернольда, вызвавшие столько споров. Но не следует усматривать в этом призыв ко всему Западу. Анна Комнина сразу же уточняет, о каких подкреплениях идет речь, — о наемниках; думаю, под ними определенно следует понимать норманнов. Видимо, Алексей попросил папу, находившегося тогда в Южной Италии, повлиять на норманнских князей, чтобы те отправили ему войска. К этому простому толкованию и следует свести данный сюжет, который позже в сочетании с письмом графу Фландрскому произвел на свет легенду, породившую подложное письмо Алексея Роберту.

Алексей возобновил военные действия с первых дней весны 1091 г. Местом сбора войск, набранных им самим, он назначил Энос в устье Марицы. Командование греческими силами было поручено кесарю Никифору Мелиссину, только что рекрутировавшему солдат среди болгар, живших на плоскогорьях Македонии, и кочевых влахов или турок, обитавших в долинах рек Вардара или Струмы[597]. В то же время василевс вознамерился нанести решительный удар прежде, чем с печенегами сможет соединиться Чаха; он вызвал из Никомедии всадников графа Фландрского и лично прибыл в Энос, чтобы принять командование над армией[598].

Еще не все греческие войска собрались, как подоспели печенеги; вскоре после них появились половцы, которых Алексей, пожелав пойти на любой риск, лишь бы избавиться от печенегов, вызвал сам. Командовали половцами Тогортак и Маниак[599]. Прибытие этих варваров могло стать спасением или гибелью для империи. Если бы они соединились с печенегами, поражение греков было бы неминуемым, а последствий его никто бы не мог предвидеть. Поэтому Алексей сделал все, что было в его власти, чтобы удержать этих сомнительных союзников: после роскошной трапезы он сумел договориться с этими варварами, в конечном счете пообещавшими через три дня напасть на печенегов. Алексей дал им отсрочку в десять дней, но так мало на них рассчитывал, что во избежание неприятных сюрпризов со стороны этих союзников расположил свою армию на другом берегу Марицы[600]. Греческие войска получили подкрепление и провизию благодаря прибытию колонны, снаряженной Мелиссином. Однако Комнин не мог решиться на бой, по-прежнему ожидая, по словам дочери, армии из Рима[601].

Наконец половцы, раздраженные этой медлительностью, громкими криками потребовали сражения. В то же время разнесся слух, что они договариваются с печенегами. Комнин решил дать битву на следующий день. Был понедельник 28 апреля 1091 г.

Произошло событие, счастливое для греков: из вражеского лагеря на их сторону перешел корпус в пять тысяч человек[602]. Василевс велел подготовить войска к бою молитвой. При свете факелов, светильников и свечей, прикрепленных к концам копий, греческие войска провели часть ночи в просьбах Богу о помощи армии, распевая священные гимны[603].

Утром, во вторник 29 апреля, на берегах Левуниона состоялась битва. Византийские войска под командованием Палеолога, Константина Далассина — удачливого победителя Чахи, Монастры, Умбертопула нанесли печенегам полное поражение. Это была страшная бойня, в которой греки и половцы соревновались меж собой, кто убьет больше печенегов, их жен и детей. Чтобы составить себе представление об этой ужасной резне, надо вспомнить, что с того дня народ печенегов перестал существовать; перебита была целая нация, так что в Византии говорили: «Печенегам не хватило одного дня, чтобы увидеть май»[604]. Количество пленных оказалось столь велико, что каждому греческому солдату надо было охранять их более чем по тридцати. От этого ненужного изобилия избавились, устроив общую резню. Анна Комнина утверждает, что ее отец тут был ни при чем и хотел наказать подстрекателя — Синесия, бывшего посла у печенегов[605]. Страшные крики, услышанные во время этой дикой сцены, и трагическое зрелище, увиденное издали, при свете факелов, настолько ужаснули половцев, что они, опасаясь подобной судьбы, бежали на север, даже не подумав потребовать свою долю добычи.

Алексей, которому они были еще нужны, послал им всё, на что они имели право, но в то же время велел сопровождать их до балканских проходов[606]. Победа василевса была решающей: на берегах Левуниона погиб целый народ. Отдельные выжившие, поселенные восточней Вардара, образовали в греческой армии отдельный корпус[607].

В Константинополь Алексей вернулся в мае. Несомненно, должен был состояться въезд победоносного василевса через Золотые ворота, и город увидел всю роскошь триумфального шествия, какого уже давно не удостаивался ни один василевс.

Вскоре Комнину пришлось вновь заняться делами Малой Азии. Нам неизвестны события, ареной которых стал этот край после поражения Борсука под Никеей в 1086 г. Несомненно, Абу-ль-Касим должен был и далее оказывать сопротивление Малик-шаху — во всяком случае, это как будто следует из дальнейших событий. Бузан, правитель Эдессы, который, похоже, был помощником Малик-шаха и исполнителем его решений, собрал все войска и высших чиновников Персии, по словам Матфея Эдесского, соединился с правителями Антиохии и Алеппо и пошел на Никею[608], чтобы подчинить Абу-ль-Касима; Малик-Шах поручил Бузану также вступить в переговоры с Алексеем, желая разорвать союз последнего с Абу-ль-Касимом. Султан предлагал сочетать своего сына браком с дочерью василевса. На этих условиях он готов был вернуть грекам Малую Азию и Антиохию (541 г. армянской эры, 27 февраля 1092 — 25 февраля 1093 г.)[609]. Алексей, опасаясь, как бы в местности, столь близкой к Византии, не упрочилась власть Малик-шаха, оказывал помощь Никее, но в то же время отправил к султану посольство, чтобы заверить его в добрых намерениях в его отношении, пытаясь тем самым, не давая решительного ответа, выиграть время.

Помощь греков позволила Абу-ль-Касиму выстоять и вынудила Бузана снять осаду. Эмир Никеи, видя, что не может вести борьбу с султаном в одиночку, решил изъявить покорность Малик-шаху; тот отказался ее принимать и отослал его к Бузану, который организовал его убийство. Вероятно, Малик-шах, избавившись от Абу-ль-Касима, довольно плохо воспринял бы обтекаемые уверения василевса в дружбе, но греческое посольство до места назначения не доехало. По дороге оно узнало, что султан только что умер (в 1092 г.)[610]. За смертью Малик-шаха должен был последовать период смут, ослабив империю, которую первые потомки Сельджука сумели сделать столь могущественной. Анархия, которая воцарилась тогда на всем Востоке и которая так поможет крестоносцам достичь успехов, лучше, чем все остальное, говорит о заслуге монарха, сумевшего привести к подчинению все мелкие государства, из которых состояла Сельджукская империя. Если у турок была репутация гонителей христиан, часто заслуженная, то для Малик-шаха надо сделать исключение: все христианские писатели пишут, что он был проникнут редкостной терпимостью, покровительствовал христианам, освобождал их от налогов, так что Матфей Эдесский называет его отцом подданных, государем добрым, милосердным и милостивым ко всем, и добавляет, что его смерть была горем для всего мира[611].

Последствием кончины Малик-шаха стало возвращение к власти в Малой Азии сына Сулеймана — Кылыч-Арслана, которого до тех пор султан держал в плену. Брат Абу-ль-Касима, захвативший Никею, не посмел противиться Кылыч-Арслану и вернул ему государство отца[612]. Всеобщая борьба, которая шла тогда между вассалами Малик-шаха, сковала на востоке все силы мусульман[613]. Алексей воспользовался этим, чтобы отнять у эмиров, обосновавшихся на побережье Малой Азии, Аполлониаду и Кизик. Первый поход под командованием Константина Евфорвина закончился неудачей, но в результате второго, которым командовал греческий полководец Опое, удалось вернуть эти города. Довольно большое количество турецких вождей обратилось в христианство и поступило на византийскую службу[614].

Глава V

Сербы и половцы

(1092–1095)

Иоанн Комнин — соправитель императора. Опала Марии Дукини. Заговор. — Восстание сербов во главе с Константином Бодином. Последнего следует отличать от Вукана, жупана Рашки, с которым его по ошибке смешивают. Поход Алексея на сербов в 1091 г. — Война с Чахой (1092 г.). Заговор. Союз византийцев с Кылыч-Арсланом, эмиром Никеи. Мятежи на островах Крит и Кипр. — Новое восстание Бодина; поражение Иоанна Комнина, дуки Диррахия. Заговор. Поход Алексея на сербов. Вторжение половцев во главе с мнимым сыном Романа Диогена, Львом. Поражение половцев.

Мы видели, какую радость у Алексея вызвало рождение сына; это событие повлекло за собой дворцовый переворот. При восшествии на престол Алексей сделал соправителем юного Константина, сына предшественника. Когда родилась Анна Комнина, василевс обручил ее с Константином, и оба считались наследниками престола. В пожеланиях долгой жизни, каких столь часто требовал придворный церемониал, имена Константина и Анны звучали непосредственно после имен василевса и его жены[615]. Через несколько лет императрица Мария и ее сын утратили милость Алексея, и их положение изменилось. Благодаря Зонаре мы можем довольно точно узнать, как развивались события. Императрица, — рассказывает он, — жила замкнуто в Манганском дворце[616] со штатом прислуги, причитавшемся ей по положению, как вдруг Алексей обязал ее надеть черное облачение монахини и отнял у ее сына пурпурную обувь. Титул василевса и власть остались у одного Комнина[617]. Только по сведениям Зонары мы не могли бы точно датировать эту опалу, но некоторые намеки на эти события делает и Анна. Рассказав о своем рождении, она добавляет, что они с Константином довольно долго пользовались императорскими прерогативами. После рождения второй дочери родители горячо желали иметь сына. Потом она приводит рассказ о рождении Иоанна, которому Алексей, по ее словам, желал оставить в наследство корону, и заканчивает словами, полными горечи: «Вот что было с нами, багрянородными, с момента нашего рождения»[618]. Рассказ Анны наводит меня на мысль, что именно брат стал причиной перемены в ее судьбе, а враждебные отношения, всегда существовавшие между сестрой и братом, как будто подтверждают эту гипотезу. Именно рождением Иоанна следует датировать охлаждение в отношениях между Алексеем и Марией Дукиней. Согласно Зонаре, это охлаждение началось несколько раньше, чем Константина лишили прав, то есть году в 1090–1091: как раз в 1091 г. Анна Комнина, до тех пор находившаяся на воспитании Марии Дукини, была отнята у свекрови и переведена во дворец отца[619]; а ведь через недолгое время, в 1092 г., Иоанн был провозглашен василевсом. Между этими разными событиями есть, конечно, тесная связь.

Алексей давно намеревался сделать сына соправителем: в речи Феофилакта[620], произнесенной 6 января 1090 г., оратор говорит василевсу: «Почему ты по отношению к сыну медлишь более, чем требует природа? Почему не объявишь сына василевсом и почему откладываешь это желанное назначение? Почему бы не дать имя тому, кто сопричастен самому предмету? Даже если бы этого не хотел ты, по незыблемому закону природы львенок становится львом».

Очевидно, что эти слова соответствовали состоянию духа Алексея и что Феофилакт никогда бы их не произнес, если бы не знал, что василевсу они понравятся. То есть Комнин подумывал короновать сына с 1090 г. А ведь Иоанн был коронован только в 1092 г.[621], несомненно, в сентябре. Объяснение задержки в осуществлении желаний Комнина надо искать в том, что только после победы над печенегами он почувствовал себя достаточно сильным, чтобы обойтись без поддержки со стороны приверженцев Дук. Поскольку, по словам Зонары, Алексей некоторое время носил титул василевса один, можно допустить, что Мария впала в немилость в 1091–1092 гг.

Разрыв между Марией Дукиней и Алексеем станет для последнего причиной неприятностей, и бывшую императрицу мы обнаружим во главе заговора против Комнина. Впрочем, в ходе разрыва Марию Дукиню не обеспокоили, она сохранила свои большие территориальные владения[622], а в 1093 г. ее сын еще был в милости у Алексея[623], он оставался женихом Анны[624], хотя соправителем уже не был. Должно быть, он вскоре умер, если в 1097 г. Анна вышла за Никифора Вриенния.

Едва Алексей вернулся из похода на печенегов, как у него появились новые заботы. Первой из них стал заговор двух полководцев — армянина Ариева, защитника Охрида от Гвискарда[625], и норманна Умбертопула, который одним из первых поддержал Комнина во время его мятежа. Греческие источники о причинах этого заговора молчат[626]. Василевс, узнав о планах заговорщиков, арестовал их и наказал только конфискацией имущества и ссылкой. Видимо, император недолго сердился на них, если в 1095 г. Умбертопул снова занимал командную должность в армии[627].

Несколько позже император узнал о мятеже князя Сербии Бодина и приготовлениях половцев к вторжению.

О князе Сербии я уже несколько раз говорил; последний раз мы видели его измену в сражении при Диррахии. С тех пор Анна Комнина не упоминает о Бодине вплоть до 1090–1091 гг. Судя по тому, что она говорит об этом периоде, Бодин, не принимая непосредственного участия в войнах печенегов с императором, пользовался затруднениями Византии, чтобы расширять свои владения. Находясь в плену в Константинополе и пребывая в Антиохии, он научился разбираться в делах империи. Благодаря браку с итальянкой[629] он был также в курсе политической ситуации в итальянских государствах и во время похода Гвискарда использовал события, чтобы укреплять свою власть. С 1081 г. он для расширения своего государства обращал себе на выгоду затруднения Алексея, которому приходилось бороться с захватчиками и в то же время срывать придворные заговоры. Бодин, в котором ныне усмотрели первого поборника сербской независимости[630], похоже, преследовал две цели: обеспечить себе верховенство на побережьях Далмации и отобрать у греков западные сербские области, подчинив других сербских князей. Поход, который предпринял Бодин на Рагузу, неизвестно когда, но ранее войн с Византией, был рассчитан на осуществление первой части этого плана[631]. Вследствие убийства Бранислава, сына его дяди Радослава[632], Бодин сумел стать правителем всех сербов. После этого он напал на империю. В связи с событиями 1091 г. Анна Комнина рассказывает[633], что Бодин был человеком очень смелым и хитрым и, не желая оставаться в пределах своего государства, постоянно нападал на греческие деревни по соседству с Далмацией, присоединяя их к своим владениям.

Согласно попу Дуклянину, Бодин действовал в основном в области Скутари[634] и предпринял всего один поход на север; но коль скоро Анна Комнина говорит о нескольких походах, я не думаю, чтобы эти нападения ограничивались областью Диррахия. В самом деле, какой могла быть цель этих походов? На юге сербская граница приходила по окрестностям Диррахия; но ведь всю эту область охраняли значительные силы под командованием Иоанна Дуки, шурина Алексея[635], который сумел отобрать у Бодина все крепости, которые тот захватил.

Должно быть, Бодин расширял владения прежде всего на восток, а ведь мы видим, что в 1091 г. сербскую границу обозначала Ситница[636]. Значит, вероятно, границей служили горы, отделявшие бассейн Дрина от притоков Моравы[637]. С другой стороны, согласно попу Дуклянину, Бодин дошел до Рашки[638] и назначил в эту область двух жупанов[639].

В течение всего этого периода Иоанн Дука непрестанно боролся с Бодином и даже сумел взять его в плен. Впрочем, видимо, вскоре он его отпустил, поскольку в 1091 г. сербский князь был на свободе[640].

Такой была ситуация к 1091 г., когда Алексей узнал о приготовлениях сербов к новому восстанию. Но тут дело становится особо запутанным. Начиная с 1090 г. Анна Комнина упоминает Бодина всего дважды и чаще всего в качестве вождя сербов называет Вукана[641].

Согласно попу Дуклянину, Вукан был жупаном Рашки[642], но у этого автора он до самой смерти Бодина играет очень скромную роль.

Основываясь на «Алексиаде», один русский ученый, г-н Петров, в очерке, посвященном Бодину[643], выдвинул гипотезу, что Вукан и Бодин — одно и то же лицо. Вот его доводы.

Судя по «Алексиаде», Вукан с 1090 г. играл ведущую роль. Однако мы знаем, что во время первого крестового похода королем сербов был еще Бодин[644]. Как объяснить, что он настолько отступил на задний план перед одним из своих жупанов? С другой стороны, Анна никогда не изображает Вукана подчиненным Бодина; напротив, она представляет его независимым. Он заключает мир с Алексеем, выдает ему заложников, посещает василевса вместе со своими самыми высокопоставленными родственниками, со своими жупанами; словом, Анна изображает его государем далматов[645]. Подданных Вукана Анна называет теми же словами, какие использует, говоря о подданных Бодина[646].

Когда Вукан упоминается впервые, Анна представляет его как известное лицо, не говоря, кто он такой; правда, наряду с ним она упоминает Бодина[647]. Территория, где командует Вукан, граничит с территорией империи. Это следует из письма Алексея племяннику[648]: мы видим, что Вукан командует в области, соседней с Диррахием, а также в окрестностях Ускюба, где собирается действовать Алексей, то есть во владениях Бодина. Наконец, несколько раз Анна говорит о Вукане так, словно это тот же самый человек, что и Бодин. Бодин, не желая оставаться в пределах своего государства, — говорит она, — постоянно совершал набеги на деревни, соседние с Далмацией, и включал их в свои владения. Проведя одиннадцать лет[649] в Диррахии, Иоанн Дука отобрал у Вукана великое множество крепостей и послал василевсу много далматских пленных; наконец, в ожесточенном сражении он пленил самого Бодина[650]. С другой стороны, Анна говорит, что ее отец в 1091 г., узнав о мятеже Бодина, написал Иоанну Комнину, дуке Диррахия: «Тебе же следует самому явиться с докладом о положении во вверенной тебе области (ибо я опасаюсь злых умыслов против нас со стороны Вукана) и сообщить мне о положении в Далмации и о том, соблюдает ли Вукан условия мирного договора (ведь до меня ежедневно доходят неблагоприятные вести о нем)».

Жителям же Диррахия Алексей написал: «Узнав, что Вукан вновь злоумышляет против меня, я выступил из Византия [Константинополя], чтобы укрепить узкие долины между Далмацией и нашим государством»[651].

Из этих различных текстов г-н Петров сделал вывод, что Вукана и Бодина надо отождествить. Я не разделяю его мнения. В самом деле, мы видим, что все эти кампании происходили в горном районе бассейна Марицы; а ведь Рашка, где командовал Вукан, была расположена как раз на склонах Балканских гор.

Все, что рассказывает о Бодине поп Дуклянин, дает понять, что первый был занят прежде всего подчинением соседней области Скутари, и он упоминает всего один поход Бодина в горы Севера — именно затем, чтобы назначить Вукана в Рашку. Мне кажется очень вероятным, что Вукан сделался почти независимым либо когда Бодин попал в плен к грекам, либо во время долгого похода последнего на Рагузу. Видимо, Бодин в большей или меньшей степени признал его самостоятельность, и оба вождя вступили в союз против греков. Ничего удивительного нет и в том, что Вукан вел себя по отношению к Алексею как абсолютный монарх. Нельзя отождествлять их с Бодином и просто на основании того, что их подданные назывались одинаково. У Анны смысл слова «Далмация» очень расплывчат, она так называет государства Михаила и Бодина, притом что Бодин правил именно на территории, занятой Вуканом[652]. Письмо Алексея[653] Иоанну Комнину тоже не столь убедительно, как думает г-н Петров. Василевс просит у племянника сведений о государстве Далмации, а также о Вукане, и это два разных вопроса. Он называет далматами подданных Бодина, о мятеже которых узнал. Смысл письма Иоанну таков: «Я узнал о мятеже далматов Бодина[654] и опасаюсь, как бы Вукан не примкнул к ним». Та же мысль обнаруживается и в письме жителям Диррахия. Кроме того, Анна Комнина позаботилась отделить Вукана от Бодина[655]. Она говорит, что Дука напал на Бодина, занявшего ряд деревень в империи, отнял у Вукана несколько крепостей и взял Бодина в плен. Это место кажется мне однозначным. Наконец, добавлю: не надо придавать слишком много значения тому факту, что Анна, впервые упоминая Вукана, говорит о нем как об известном лице[656], поскольку там она упоминает его мимоходом, а когда собирается писать о нем несколько подробней, уточняет его положение как вождя сербов[657].

Таким образом, аргументы, которые г-н Петров извлек из «Алексиады», чтобы отождествить Вукана и Бодина, не кажутся мне достаточно убедительными. Поп Дуклянин говорит о Бодине как о жупане Рашки; у нас нет оснований ему не верить; ведущая роль, какую Вукан играл в войне с греками, просто может служить доказательством, что он стал независимым. Но отождествлять его с Бодином мы не имеем права.

К моменту, до которого мы дошли (1091 г.), Алексей только что сменил дуку Диррахия — Иоанна Дуку. Он назначил его великим друнгарием флота и поручил идти в поход на Чаху[658]. Его преемником стал Иоанн Комнин, сын севастократора[659]. Через некоторое время после этого назначения Алексей узнал, что сербы неспокойны. Он выехал в Филиппополь, где получил письмо от архиепископа Болгарского, предупредившего его об измене племянника. Эта весть поставила Алексея в сложное положение: покарав виновного, он мог поссориться с его отцом, севастократором, влияние которого было велико, а с другой стороны, не приняв строгих мер, рисковал столкнуться с опасным мятежом. Алексей решил, прежде чем наказывать, сам разобраться в обоснованности доноса. Он вручил великому этериарху[660] Аргиру Караце послание, в котором просил племянника прибыть к нему, чтобы обсудить меры, какие следовало принять против сербов; в то же время, не исключая варианта, что Иоанн, поняв, что разоблачен, откажется подчиниться, он назначал Карацу дукой Диррахия и передал ему акт, которым повелевал городским властям ему подчиниться.

Севастократор в Константинополе узнал об обвинениях, предъявленных сыну. Он немедленно написал Иоанну, призвав его подчиниться приказам императора, в то время как сам отправился к брату. Последовали сцены бурных объяснений между Алексеем, Исааком и Адрианом. Севастократор обвинил своего брата Адриана, что тот и есть автор доноса. Тем временем к дяде прибыл Иоанн. Алексей не пожелал заходить слишком далеко и простил племянника, отослав его обратно в Диррахий[661].

Еще находясь в Филиппополе, Алексей узнал о новом заговоре. Я уже говорил о Феодоре Гавре, который отбил Трапезунд у турок и постепенно стал независимым. Император его признал и, чтобы обеспечить его верность, добился передачи себе его сына Григория Гавры; воспитав его в Византии, он обручил его с одной из дочерей севастократора[663]. Через некоторое время [Феодор] Гавра вступил в повторный брак — с аланской принцессой, кузиной жены севастократора, сделав тем самым задуманный брак [сына] невозможным[664]. Алексей тем не менее хотел оставить молодого человека в заложниках и обручил его с одной из своих дочерей. Гавра похитил сына; беглец был пойман и возвращен в Константинополь, где стал жить, страдая от своей участи. Во время пребывания Алексея в Филиппополе он задумал бежать и заручился поддержкой нескольких людей. Заговор был раскрыт, и главные виновники заточены в разных крепостях. Впрочем, наказание Григория Гавры, видимо, продолжалось недолго, коль скоро через несколько лет он женился на Марии, дочери Алексея. Этот брак оказался неудачным и был расторгнут[665].

Два этих дела на некоторое время задержали Комнина в Филиппополе; как только с ними было покончено, он вернулся к своим планам, направленным против сербов. В походе, предпринятом им тогда, он ограничился осмотром горного района, простиравшегося между владениями сербов и греков, предпринял укрепление и организацию охраны всех проходов, по которым враг мог проникнуть на земли империи, и как только граница стала защищенной, вернулся в Константинополь[666].

Следующей весной возобновилась война с Чахой[667]. Турецкий вождь не пал духом от прошлогодней неудачи. По словам Анны, он принял титул царя — несомненно, султана, и сумел снарядить в Смирне значительный флот. Поход Далассина мало помог грекам, но мы видим, что после побед над Чахой Далассин осадил Митилену. Весной 1092 г. с ним соединился Иоанн Дука, шурин Алексея, пришедший к нему на помощь с греческим флотом.

Чаха не дал поражению себя обескуражить и немедленно вновь принялся разорять греческие провинции, воспользовавшись тем, что флот ушел к Криту. Отправив против него Далассина, Алексей вступил в переговоры с зятем Чахи, Кылыч-Арсланом, султаном Никеи, которому открыл честолюбивые планы тестя, задумавшего напасть на Никею; Кылыч-Арслан позволил себя убедить, и пока Чаха осаждал Авид, где находились таможенные конторы империи, которые проверяли все товары, поступающие из Средиземноморья, Кылыч-Арслан выступил с довольно многочисленным войском. Он свиделся с тестем, которого, по словам Анны, поразил мечом. Впрочем, Чаха не замедлил выздороветь и вернуть государство под свою власть; в 1097 г. он возобновил войну[668].

Вследствие этих событий Кылыч-Арслан заключил договор с Алексеем, и побережья вновь стали спокойными.

В то время как Далассин был занят этими делами, греческий флот получил приказ предпринять новый поход[669] под командованием Дуки.

В самом деле, налоговое бремя вызвало восстания, вспыхнувшие одновременно в двух очень отдаленных точках империи. На Крите и на Кипре два вождя, Карик и Рапсомат, объявили себя независимыми.

До сих пор источниками для рассказа о походе на Крит для нас были только Анна[670] и Зонара[671]; теперь их дополнил Николай Мефонский, который в своем «Житии святого Мелетия»[672] приводит об этом некоторые сведения.

Возвращенный грекам Никифором Фокой в 960 г. остров Крит имел для греков очень большое значение благодаря своему положению. Следовало опасаться, что, если восстание разрастется, с повстанцами в союз вступят турки. Поэтому был отправлен греческий флот под командованием Дуки. Он остановился в порту Негропонта, полагая, что до Крита оттуда добраться проще. Если верить Николаю Мефонскому, святой Мелетий якобы призвал великого друнгария не идти на риск столкновения и вступить с Кариком в переговоры. Дука якобы последовал этому совету; вскоре он узнал о смерти мятежника и без труда вернул остров. Надо учесть, что этом рассказе есть доля легенды, но видно, что Николай Мефонский косвенно подтверждает сообщение Анны, что жители восстали против Карика и передали остров грекам, восстановившим свою власть без борьбы.

С Крита Дука направился к Кипру, чтобы подавить восстание. Этот поход вызвал больше трудностей; сначала греки заняли порт Керинес[673] на северном побережье острова, но не смогли настичь повстанцев, отступивших во внутренние горы за Никосию. Через недолгое время, покинутый сторонниками, Рапсомат был вынужден сдаться. Кипр был очень важен для греков, потому что, лишившись владений в Сирии, они благодаря Кипру могли по-прежнему контролировать море. Поэтому Алексей, чтобы замирить остров, решил назначить туда губернатором доверенного человека. Его выбор пал на стратопедарха Евмафия Филокала[674], который поочередно побывал магистром, великим дукой, или адмиралом флота, и претором Эллады и Пелопоннеса. Алексей, желая сделать Кипр важным стратегическим пунктом, рассчитанным на то, чтобы служить оперативной базой для греческих флотов, если бы им пришлось воевать в восточной части Средиземного моря, вверил Филокалу флот и дал войска в достаточном количестве, чтобы занять остров.

Эти события заполнили 1092 г. и, возможно, также часть 1093 г., хотя Анна или Зонара не дают нам возможности выстроить точную хронологию. Во время этих разных походов Алексей оставался в Константинополе. В 1093 г. новое вторжение сербов, продвинувшихся до Липения[675], напомнило ему о границе. Анна не упоминает ни о каком походе сербов в 1092 г., она рассказывает только о борьбе с Чахой. Вероятно, состояние постоянной враждебности, существовавшей между сербами и греками, не прекращалось, и набеги сербов должны были продолжаться. Вукан не посмел дать грекам бой, он попросил о мире и предложил заложников, прежде чем император достиг Скопье[676]. В свое оправдание он обвинил греческих должностных лиц пограничных горных областей, что они якобы вынуждали его напасть на империю. Поскольку природа этой местности делала серьезный поход очень трудным для греков, Алексей довольствовался обещаниями Вукана и вернулся в Константинополь[677]. Вукан, избавившись от греков, воздержался от исполнения своих обязательств и, возобновив в 1093–1094 гг. нападения, нанес полный разгром Иоанну Комнину, дуке Диррахия. Весть о своем поражении привез в Константинополь сам Иоанн.

Тем временем Вукан занял всю горную область, где находится Вране. Алексей, получив в феврале 1094 г. сообщения об этом, решил предпринять большой поход против него[678].

По дороге его остановило раскрытие нового заговора[679]. Судя по очень расплывчатым сведениям, какие дают Зонара и «Алексиада», заговорщики занимали самое высокое положение в обществе. Их вождем был Никифор Диоген, сын свергнутого императора; с ним объединились Кекавмен Катакалон, зять самого Алексея Михаил Таронит и императрица Мария, которая, желая отомстить за нарушение Алексеем слова в отношении ее сына, а может быть, и за собственное уязвленное самолюбие, поддержала заговорщиков своим положением и именем. Несколько попыток убить Алексея оказались неудачными. Комнина осведомили о планах заговорщиков почти сразу после его отъезда из Константинополя. Масштаб заговора, высокое положение обвиняемых вынудили его долго колебаться[680]. Он пытался через посредство своего брата Адриана переубедить заговорщиков и заставить их отказаться от их планов, но, осознав тщетность своих усилий, решился на их арест. Трех главных обвиняемых, Никифора Диогена, Катакалона и Михаила Таронита, он приговорил к заключению и конфисковал их имущество. Что касается остальных, он решил их игнорировать — то ли потому, что опасался скомпрометировать императрицу Марию[681], то ли потому, что они имели слишком высокий ранг, так что посягательство на них могло стать опасным для него самого[682].

Это дело задержало Алексея до июня (дня Петра и Павла, 29 июня).

После этого армия вновь тронулась в путь; при ее приближении Вукан, опасавшийся, что не сможет противостоять многочисленному войску Алексея, попытался вступить в переговоры, и император, который не очень хотел втягиваться в долгую и опасную войну в момент, когда ему сообщили о приближении половцев, принял заложников и вернулся в Константинополь[683].

Во время похода на Вукана до императора дошли дурные вести из Подунавья. По словам Анны[684], в Константинополе самозванец выдавал себя за Льва, сына Романа Диогена; поскольку ему удалось привлечь в столице некоторое количество сторонников, хотя Феодора, сестра Алексея и жена Льва, отрицала его идентичность, василевс заключил его в тюрьму в Херсонесе. Там мнимый сын Диогена якобы вошел в контакт с половцами, часто наведывавшимися в Херсонес по торговым делам, бежал к ним и укрылся у них. Этот рассказ выглядит очень правдоподобно, только Анна противоречит сама себе. Она говорит[685], что Лев, сын Диогена, был убит под Антиохией в бою с турками, когда дукой Антиохии был Исаак, то есть до восшествия Алексея на престол, а несколькими страницами выше[686] рассказывает, что ее отец, став императором, совершенно особо благоволил к этому самому Льву. Два этих факта согласовать невозможно. Но вопрос куда более запутан. Несторова летопись[687], достаточно точная в рассказе обо всем периоде, каким занимаемся мы, упоминает за 1095 г. поход половцев на империю с целью восстановить на престоле Девгеневича, подтверждая рассказ Анны, сказавшей, что император захватил мятежника и велел выколоть ему глаза. А ведь русские анналы[688] упоминают этот мятеж сына Диогена только в 1114 г., во время похода русских на берега Дуная, с другой же стороны, мы знаем, что Боэмунд взял с собой во Францию сына Диогена[689].

Оба сына Диогена подняли мятеж поочередно? Или первый был самозванцем, как утверждает Анна? Или имел место один-единственный мятеж, а русские летописи отнесли к 1114 г. событие, случившееся на двадцать лет раньше? Определенный ответ на эти вопросы дать невозможно.

После бегства из Херсонеса сын Диогена укрылся у половцев, готовившихся к походу на Византию. Греки не забыли, какой ужас наводили на них разные нашествия варваров, и при вести о приближении половцев повсюду распространился страх. В этих тяжелых обстоятельствах Алексей собрал на общий совет ведущих полководцев, своих родственников и приближенных. Обсуждали, надо ли идти навстречу врагу. Все еще слишком хорошо помнили о поражении при Дристре, и совет не одобрил планы Алексея. Император не хотел создавать впечатления, что принимает решение под личную ответственность вопреки мнению большинства, и прибегнул к любопытной процедуре. Он велел написать на двух дощечках следующие вопросы:

Пойдут ли на половцев? — Похода не будет?

Потом в присутствии представителей духовенства и армии обе дощечки торжественно положили на алтарь святой Софии. На следующий день туда вернулись, и тот, кто возлагал оба документа, взял из них один, якобы наугад, и прочел вслух ответ, вдохновленный Богом. Такой обычай часто практиковался в Византии[690], и понятно, какую выгоду мог извлечь из него василевс, чтобы добиться своего под видом повиновения воле Бога. Естественно, судьба проявила благосклонность к желаниям Алексея, и решение о походе было принято. Армия немедленно выступила и направилась к Анхиалу на черноморском побережье. Именно там Алексей узнал, что половцы идут и скоро появятся. Он немедленно начал занимать войсками балканские проходы; убедившись, что меры приняты, он вернулся в Анхиал.

Вскоре один влах[691] сообщил ему, что половцы перешли Дунай и намерены напасть на Адрианополь. Император немедленно созвал всю местную знать и поручил ей охранять город. В то же время он приказал Монастре и Константину Евфорвину попытаться внезапно напасть на половцев с тыла. Варвары, проводниками которых стали влахи, сумели перейти Балканы, не встретив греческих войск, и неожиданно появились перед Голоей. Население пограничных провинций повело себя так же, как во время вторжения печенегов, и приняло сторону захватчиков; несомненно, оно не простило василевсу репрессий после последнего восстания. Сначала половцы направились к Анхиалу; но поскольку этот город, с одной стороны защищенный морем, а с другой окруженный болотами, был почти неприступен, они вернулись к первоначальным планам и двинулись на Адрианополь, который не последовал примеру Голой и оказал варварам сопротивление. Под его стенами произошли яростные сражения между половцами и гарнизоном под командованием Вриенния, которые, однако, остались безрезультатными. Император, находясь в безопасности в Анхиале, опасался, как бы город не попал во власть осаждающих, и готовился оказать ему помощь, когда мнимый сын Диогена, которого обманом выманили в одну из окрестных крепостей, был захвачен в плен. Его отправили в Константинополь и ослепили.

После этого Алексею не стоило большого труда восторжествовать над варварами, которые без вождя перестали следовать какому-либо плану и разбрелись, чтобы грабить страну. Греки легко разбивали шайки кочевников, которые рассеялись по всей области и занимались только грабежом и захватом добычи. Варвары бежали через Железные ворота[692].

Избавившись от этого нашествия, Алексей вернулся в Константинополь; империя впервые за долгое время вкусила мир, ее западные границы прикрыла цепь застав, и василевс, который мог надеяться на несколько лет перемирия с этой стороны, немедленно решил заняться Азией, где берега опустошали пираты, а набеги турок достигали Вифинии. Алексей попытался защитить область, находившуюся между Сангаром, Евксинским Понтом, Босфором и Пропонтидой. Ее границей на юге служили озеро Софон и обширный укрепленный ров, по которому вода из этого озера доходила до Никомедии[693]. Вместе с прибрежными городами, отнятыми у Чахи, Византия владела во всей Малой Азии только этой областью. Но едва оборонительные работы завершились, как появление перед Константинополем первых крестоносцев изменило планы Алексея и побудило василевса броситься в новые авантюры.

Глава VI

Алексей Комнин и первый крестовый поход.

Крестоносцы под Константинополем

Алексей никогда не обращался к Западу с призывом о помощи против турок. Эта легенда основана на письме, в котором Алексей просил у графа Фландрского подкрепление в пятьсот всадников, на его сношениях с Григорием VII и Генрихом IV во время вторжения Роберта Гвискара, и, наконец, на просьбе об отправке наемников для защиты от половцев, посланной в Рим в 1091 г. — Греки и латиняне с самого начала опасаются друг друга. Мотивы, диктовавшие поведение Алексея. — Крестовый поход Петра Пустынника. О том, насколько можно доверять Альберту Ахенскому в рассказе об этом походе. Прибытие Петра Пустынника в Константинополь. Его пребывание под этим городом. Переправа крестоносцев в Малую Азию. Их разгром. — Прибытие Гуго де Вермандуа в Константинополь. Поведение Готфрида Бульонского по Альберту Ахенскому. Прибытие крестоносцев под Константинополь. Пребывание Готфрида Бульонского под стенами столицы. Трения между греками и латинянами. — Боэмунд в Константинополе. Он хочет основать княжество с помощью греков. — Прибытие в Византию Раймунда де Сен-Жиля, графа Тулузского. Его отношения с Алексеем. Танкред отказывается приносить клятву императору. — Договор, заключенный между Алексеем и крестоносцами. Большинство латинян в армии, должно быть, хорошо относятся к Алексею.

Долгое время историки предавались несложным рассуждениям о неблагодарности и коварстве Комнина, который, позвав западноевропейцев себе на помощь, только и делал, что создавал им всевозможные трудности[694]. В другом месте я говорю о письме, которым василевс, теснимый врагами, якобы призывал на помощь западных государей через посредство графа Фландрского[695]. Такая трактовка неверна. Здесь отмечу только, что, как сказал Гвиберт Ножанский, какое-то письмо Алексея Роберту действительно существовало (очень вероятно, оно было написано во время войны с печенегами), коль скоро это письмо стало одним из элементов, из которых сложили легенду об обращении Востока к Западу. С другой стороны, Алексей дважды обращался к папе с просьбой о содействии. В первый раз — во время войны с Гвискардом; мы толком не знаем, какую роль Комнин хотел заставить сыграть Григория VII. Что касается второго раза, тут никаких сомнений нет: Алексей умолял Урбана II помочь ему набрать наемников, о чем незадолго до того просил и графа Фландрского. Именно эти просьбы, важность которых отнюдь не следует преувеличивать, привели к созданию легенды об истоке первого крестового похода. Именно на них намекает Эккехард из Ауры[696], говоря о многочисленных и частых просьбах, с какими Алексей обращался к папе. Судя по всему, что мы знаем, он никогда не просил ни о чем другом, кроме отправки наемников, причем в моменты, когда империя находилась в самом критическом положении. Поэтому я, вместе с Рианом[697], думаю, что историки придали чрезмерное значение свидетельству Бернольда: на Пьяченцском соборе (1–7 марта 1095 г.) Урбан II якобы потребовал от многочисленных верующих пообещать, даже клятвенно, прийти на помощь Алексею. Все, что мы знаем об этом собрании, противоречит такому утверждению. Пьяченцский собор, по свидетельству самого Бернольда, был созван «inter ipsos scismaticos et contra ipsos» [среди самих раскольников и вопреки им (лат.)). Ордерик Виталий тоже отмечает религиозный характер собора[698]. Может быть, Бернольд по ошибке датировал этим временем просьбы Алексея, сделанные в более ранние годы, или, что более вероятно, в Пьяченце были посланцы Алексея, но посланцы, прибывшие для возобновления переговоров о воссоединении обеих церквей, ведь положение империи в 1095 г. никак не побуждало Комнина звать на помощь. Вторжение половцев, происходившее тогда, империя могла отразить собственными силами.

Соседи Византии на западе сохраняли спокойствие — такое, что василевс вновь вернулся к малоазиатским делам и намеревался воспользоваться внутренними распрями турецких эмиров, которые после смерти Малик-шаха только и делали, что боролись меж собой. Кстати, было бы очень странно, если бы со стороны греков действительно прозвучал какой-то призыв: ведь о такой просьбе о помощи не упоминает ни один из историков, которые были непосредственными очевидцами первого крестового похода. Об этом не говорят ни автор «Деяний» [франков и прочих иерусалимцев], ни Раймунд Ажильский, ни Фульхерий Шартрский. Об этом заговорили только авторы, писавшие позже, как Роберт Монах или Гвиберт Ножанский; поэтому ничто не позволяет сказать, что Урбан II сослался на этот призыв на Клермонском соборе (18 ноября 1095 г.)[700]. Перед нами самая настоящая легенда. О связях между Алексеем, графом Фландрским и Римом было известно. Именно они и навели фальсификатора, автора письма Алексея к Роберту, на мысль о создании этой фальшивки, которую он датировал как раз 1091 г.[701] Ее было бы недостаточно, чтобы прочно внушить представление о Востоке, якобы просившем Запад о помощи, но помогла сложившаяся в народе легенда. Когда на Западе узнали о всевозможных трудностях, какие пришлось испытать первым крестоносцам, когда из тех, кто ушел в столь большом количестве, вернулись очень немногие, когда стало известно, сколько людей выстелило пройденную дорогу своими костями, — никто не пожелал верить, что причиной всех бед крестоносцев могли быть бездарность и соперничество вождей, полное отсутствие руководства. Всю ответственность возложили на императора греков[702]. Проблемы, какие у него были в отношениях с вождями, упорство, с каким он боролся за сохранение своих прав, — всё способствовало формированию легенды, враждебной Алексею. Эта работа шла прежде всего в народном воображении. Отголосок ее мы можем найти у Эккехарда из Ауры[703], который говорит, что прошел слух об измене Алексея, — слух, который распространился внезапно, не имел под собой никаких оснований и никак не подтверждался фактами, коль скоро автор «Иерусалимца» спокойно отплыл из Яффы, тогда как, если верить ему, Алексей задумал погубить всех крестоносцев во время переправы. Представление о коварстве греков естественным образом связывалось с тем, что знали об их отношениях с Западом, и с поддержкой, какую папа и граф Фландрский оказали им в предыдущие годы. Отсюда до вывода о неблагодарности оставался всего шаг, который вскоре и был сделан. Вот, на мой взгляд, элементы, из которых сложилась легенда, где западноевропейцам отводилась благовидная роль, в то время как греки считались виновными во всех изменах, — легенда, которую делают сомнительной уже сами ее преувеличения.

Некоторые авторы, как Хаммер[704] и Куглер[705], заявили, что Алексей действительно просил Запад о подкреплениях, но, недовольный чрезмерной численностью крестоносцев, повел себя по отношению к ним вероломно. Думаю, эту гипотезу принимать не стоит. С 1095 г. империя не нуждалась в подкреплениях, и это был для нее самый спокойный период с начала царствования Алексея. Кроме того, мнение Куглера полностью противоречит тому, что сообщает Анна Комнина, которая говорит, что отец узнал о приближении крестоносцев только из слухов[706]. Алексей с самого начала не питал никаких иллюзий, но он, должно быть, узнал одновременно о приближении крестоносцев, отбывших из Италии, и о грабежах разнузданных банд Петра Пустынника[707].

«История, говорят, еще не взглянула на отношения крестоносцев с Востоком шире и беспристрастно, и эти события по-прежнему рассматриваются сквозь призму западных предубеждений. Византийцы неизменно виновны, это они — обманщики и изменники, а остерегаться крестоносцев им было незачем»[708]. Хоть эти упреки несколько преувеличены, в них содержится немалая доля истины. Современные греческие историки рассматривают крестовые походы как пагубное событие для Византийской империи, потратившей на борьбу с латинянами человеческие и денежные ресурсы, которые могли бы ей позволить с выгодных позиций возобновить войну с турками[709]. Эта точка зрения кажется мне очень верной.

Склонность к насилию и жестокость крестоносцев сразу же не понравились грекам. Алексея обвиняли во многом, но недостаточно сказано о том, что крестоносцы, проходя через империю, вели себя как настоящие бандиты, грабили, жгли и разоряли все на своем пути. Эту сторону первого крестового похода осветил Хагенмейер в прекрасной книге, которую посвятил Петру Пустыннику. Еще до него Гиббон[710] сказал: «Разбойники, следовавшие за Петром Пустынником, были дикими зверьми, лишенными разума и человечности»[711]. Это суровое суждение отчасти применимо и ко всем остальным бандам. Бесчинства и разрушения, каким предавались соратники Готфрида Бульонского или Раймунда де Сен-Жиля, заставили греков воспринимать крестоносцев как агрессоров, более цивилизованных, но и более опасных, чем печенеги или половцы, непрестанным нападениям которых Византия подвергалась так долго. Латиняне и греки изначально смотрели друг на друга с подозрением: мало того, что они считали друг друга еретиками, но и с первого же контакта они стали политическими противниками.

Благодаря одному ценному свидетельству мы можем узнать, какое впечатление на жителей империи произвело появление этой массы вооруженных людей, внезапно распространившейся по византийской территории. Вот в каких выражениях говорит о них Феофилакт, архиепископ Болгарский; резиденция архиепископа находилась в Охриде, но мы не можем знать, ни где было написано письмо, в котором он приводит эти подробности, ни какие именно банды крестоносцев он имеет в виду. Эта лакуна, однако, не мешает понять его чувства в целом. Обращаясь к одному из друзей, Феофилакт извиняется, что долго не писал, и возлагает вину за эту задержку на крестоносцев: «Проход или вторжение франков, не знаю как сказать, настолько нас захватили и заняли, что мы уже не осознавали самих себя». Далее он добавляет: «Я был словно пьяным; наконец, теперь, когда мы привыкли к обидам со стороны франков, нам проще сносить свои несчастья»[712].

Первые вести, дошедшие до Константинополя, должно быть, представили крестоносцев в неблагоприятном свете. Едва вступив на земли империи, они стали творить грубые бесчинства, и дурное впечатление, произведенное на греков этими вестями, не переменилось с подходом солдат Петра Пустынника. Даже появление основных сил едва ли изменило мнение, сложившееся у василевса поначалу. Всевозможные трения, возникавшие между греками и латинянами после вступления последних на земли империи, еще более затрудняли достижение согласия. Естественно, греки и латиняне как представители двух разных цивилизаций испытывали мало симпатии друг к другу. Византийцы так никогда и не поняли смысла широкого движения, которое по призыву Урбана II привело Запад на Восток; они видели в этом политическую операцию, подобную походу Гвискарда. Если верить Анне Комниной, Боэмунд намеревался использовать крестовый поход, чтобы осуществить свои давние планы относительно Византии, и, должно быть, так же думал Алексей: его преследовали воспоминания об угрозе, какой его государство подверг Роберт Гвискард, и, судя по всему его поведению, он опасался неожиданного нападения на столицу. Цели и религиозного характера похода он не понимал, и упрекать его за это нельзя с учетом поведения «поборников веры, которые опустошали провинции василевса и резали греческих священников под тем предлогом, что они схизматики»[713].

Впрочем, крестоносцы позаботились подтвердить правоту Алексея. «В крестовом походе было две партии: партия благочестивых людей и партия политиков», — очень справедливо говорит г-н Куглер[714], но если я согласен считать вместе с ним Боэмунда главой партии политиков, то видеть в Готфриде Бульонском вождя партии благочестивых людей я не могу. Зибель[715] лишил герцога окружавшего его легендарного ореола; напрасно немецкие историки, рассматривая его как соотечественника, приписывают ему ведущую роль, какой он никогда не играл. Нельзя было бы отрицать, что религиозное чувство оказало в первом крестовом походе большое влияние, но это чувство встречалось прежде всего в народе, у простых людей, у второстепенных командиров[716]. Возможно, поначалу такие религиозные заботы были и у главных сеньоров, но они исчезли после того, как различные банды соединились. В дальнейшем как Боэмунд, так и Балдуин, как граф Тулузский, так и Готфрид Бульонский забыли о религиозной стороне всего предприятия и помышляли лишь о своих частных интересах. У них на уме было только одно — выкроить себе княжества. Победив турок, они тут же вознамерились обосноваться на завоеванных территориях: Балдуин — в Эдессе, Танкред — в Тарсе, Боэмунд и Сен-Жиль — в Антиохии[717]. Из-за соперничества вождей и ссор между ними сеньоры после взятия Антиохии напрочь забыли, что цель экспедиции — освобождение Гроба Господня. Готфрид Бульонский отказывался идти дальше на Иерусалим, «очень мало заслужив таким поведением, — говорит Хагенмейер, — венки, сплетенные для него»[718]. Вся эта борьба, все эти распри между крестоносцами едва не сорвали крестовый поход, и если движение к Иерусалиму возобновилось, то только благодаря народу, которому надоели проволочки вождей[719].

Здесь надо напомнить основные черты, характеризовавшие крестовый поход как таковой, чтобы сразу же поместить историю переговоров, завязавшихся под Константинополем, в контекст, в котором они велись, то есть политический, поскольку религиозный аспект особого влияния не оказывал.

Алексей очень хорошо понял ситуацию и действовал в соответствии с ней. Его поведение оценивали очень по-разному. Зибель[720] заявил, что Алексей, имея недостаточно сил, чтобы помочь крестоносцам, остался нейтральным. По мнению Куглера[721], василевс был вполне в состоянии оказать крестоносцам вооруженную поддержку. Это мнение кажется мне ошибочным и противоречит очень любопытному месту из «Алексиады». Похоже, Куглер не знал этого текста, поскольку не пользуется им в рассказе о первом крестовом походе. В четырнадцатой книге «Алексиады»[722] Анна Комнина описывает военное положение империи к моменту прибытия крестоносцев. Византийские войска, хоть и многочисленные, были рассеяны по границам, и их нельзя было отозвать, не поставив под угрозу безопасность страны. Одни были заняты в Сербии и Далмации охраной проходов от вторжения сербов, уже много лет непрерывно ведших войну с Византией. На других была возложена охрана границы по Дунаю, где следовало опасаться нападения половцев, разбитых год назад. Наконец, значительная часть войск была отправлена в Диррахий. Поскольку Алексей смог отбить этот город у норманнов, ему было важно не потерять его снова. Тот факт, что он позаботился расположить там крупный гарнизон, показывает, насколько он еще не доверял Боэмунду — ведь эти предосторожности были приняты, конечно, прежде всего на случай нападения норманнов.

Эта необходимость контролировать границы империи значительно сокращала численность войск, какими василевс мог располагать; с другой стороны, бесчисленным волнам крестоносцев была бы бессильна противостоять и вся византийская армия[723]. Поэтому Алексей, который, таким образом, не мог ни отразить войско латинян, ни помочь ему, принял другое решение. Он хотел воспользоваться латинскими силами и взять крестоносцев на службу в качестве наемников. Из всего, что мы знаем, как от западноевропейцев, так и от Анны Комниной, следует, что крестовый поход обошелся империи очень дорого. Алексей в письме Одеризию, аббату Монтекассино, говорит об исключительных расходах, на которые ему пришлось пойти[724]. Очевидно, что император пытался при помощи многочисленных и богатых даров привязать к себе вождей и милостями привлечь простых воинов. Он отнесся к ним как к наемникам на жалованье, чтобы с их помощью осуществить мечту византийцев — «реконкисту» утраченных азиатских провинций. Куглер, сравнивая Алексея с Боэмундом, сказал, что василевс был таким же кондотьером, как и князь Тарентский[725]. На мой взгляд, это абсолютно ошибочное утверждение. Алексей воплотил в себе все византийское величие и всю византийскую спесь, он никогда не считал себя удачливым солдатом, которого привела к власти счастливая случайность, и был убежден, что он — законный наследник престола, соединивший в своем лице права двух династий, которые давали Византии императоров; он никогда не считал крестоносцев равными себе, даже после того, как один из них стал королем Иерусалимским. Он не делал различия между латинскими князьями и франками, приезжавшими из Италии в разные времена, чтобы вступить в ряды греческой армии, вроде какого-нибудь Русселя де Байоля или Умбертопула; он только полагал, что крестоносцы опасней, что их трудней подчинить, потому что их больше. Из «Алексиады» видно, что греки были уверены: при помощи денег с латинянами можно сделать что угодно, их повиновение — только вопрос цены[726]. В интересах своей империи Алексей считал нужным не соединиться с крестоносцами, как полагает Куглер[727], а поставить их себе на службу. Анна Комнина говорит, что отец помогал крестоносцам отчасти из христианского милосердия и отчасти ради того, чтобы уничтожить турецкие силы и вернуть себе прежние границы[728]; последним соображением василевс прежде всего и руководствовался. Он горел желанием вернуть Византии былой блеск и былое могущество, а поскольку случай предоставил ему армию, какой давно не видывала империя, все сводилось к тому, чтобы суметь привлечь ее и поставить себе на службу. Чтобы достичь этой цели, надо было проявлять щедрость, но также и внушать страх, демонстрируя крестоносцам, что без помощи императора они были бы ни на что не способны. Именно ощущение этого диктовало василевсу его поведение. Раймунд Ажильский очень ясно показывает, чего хотел Алексей, когда говорит, что василевс обещал давать крестоносцам деньги, которых они хотят, пока они останутся у него на службе[729]. Куглер[730], похоже, не понял взглядов Алексея, если сказал, что Византии следовало бы довольствоваться Малой Азией и оставить Сирию и Антиохию крестоносцам. В чем-либо поступиться правами Византии значило бы нарушить традицию империи. Империя могла на время утратить восточные владения, но ее права оставались незыблемыми, и при первом удобном случае их следовало предъявить. Добровольный отказ от Антиохии, «города ста пятидесяти башен», оплота империи против турок со стороны Киликии, стал бы серьезной ошибкой. Это была одна из крепостей, которую василевс должен был ценить больше всех, крепость, обеспечивавшая охрану восточной границы.

Заставить крестоносцев признать себя в качестве вождя, воспользоваться ими как наемниками — таков был план василевса, который, чтобы еще более привязать их к себе, подстроился под их обычаи и добился от них принесения оммажа. Надо сказать, что Алексей, коль скоро он понес значительные расходы ради крестоносцев, считал, что приобрел на них права, а поведение вождей укрепляло его в этом мнении. Греческие деньги с удовольствием принимались самыми надменными из латинских князей и преодолели первое сопротивление воле императора. Их подчинение дополнительно упростила усвоенная вскоре ими убежденность, что помощь василевса необходима для их дела, по меньшей мере поначалу, и что без нее у них ничего не получится[731].

В осуществление своих планов Алексей вложил всю политическую ловкость; великолепный дипломат, он ради достижения своей цели сумел воспользоваться всеми слабостями и всеми недостатками латинян; ему ничего не стоило расточать обещания и дары, чтобы привлечь крестоносцев на свою сторону. Но, заключив с ними договор, василевс хранил верность слову, и разрыв между ним и латинскими князьями по большей части следует связывать с недобросовестностью последних. Впрочем, Алексей по-прежнему старался оставаться с крестоносцами в добрых отношениях и находить среди них союзников против единственного из них, на которого он возлагал ответственность за их вероломство, — против князя Антиохийского. В глазах Комнина настоящими врагами Византии были Боэмунд и Танкред, обосновавшиеся на киликийской границе; остальные крестоносцы были слишком далеко, чтобы императору стоило тревожиться из-за них. Но в результате долгой политической борьбы с Боэмундом, которую пришлось выдержать василевсу, в глазах европейцев Комнин стал врагом всех крестоносцев, поскольку Боэмунд, оказавшись в 1106 г. во Франции, именно так представлял его массе рыцарей, пришедших вступить в войско. Изобразив греческого императора врагом всех латинян, а не своим личным врагом, как было на самом деле, Боэмунд, более чем кто-либо другой, способствовал складыванию легенды, враждебной Алексею.

Первые крестоносцы, появившиеся под Константинополем, прибыли из Италии[732]; прежде всего к ним присоединились банды Вальтера Голяка[733]. На этот первый отряд нападали сербы и болгары, и его численность существенно сократилась; прибыв в Ниш, он был хорошо принят губернатором провинции, велевшим сопроводить его до Адрианополя, откуда он 20 июля 1096 г. подошел к Византию. Алексей позволил ему дождаться Петра Пустынника и велел выдать крестоносцам провизию[734]. Вскоре, 30 июля, с ними соединился Петр Пустынник. Наш единственный источник сведений о походе последнего — Альберт Ахенский, и рассказ этого хрониста подвергается резкой критике. Вот что он сообщает.

Выступив 19 или 30 апреля из Кёльна[735], Петр Пустынник сумел к концу июня достичь греческих границ. Подойдя к Маллевилле[736], он узнал, что граф этой провинции Гнуж, вассал венгерского короля Кальмана, и Никита, губернатор Болгарии, напали на Вальтера Голяка. Пожелав за него отомстить, Петр Пустынник осадил город и захватил его. Болгарией тогда управлял проедр Никита[737], бывший помощник Алексея во время войны с печенегами. Побежденный Петром Пустынником, дука бежал в Ниш. Когда Петр подступил к этому городу, начались переговоры. Петр выдал заложников и получил разрешение купить провизию. Но, уходя, крестоносцы подожгли мельницы и дома в предместьях города. Никита погнался за ними со своими войсками, разбил и взял много пленных. Петр, который опередил своих, вернулся, чтобы вступить в переговоры, но завязался бой, в котором крестоносцы потерпели поражение. Они едва добрались до Софии. Никита через гонцов дал знать Алексею о поведении соратников Петра Пустынника. Василевс отправил послов, которые встретили Петра перед вступлением в Софию. Именем императора они запретили ему останавливаться в одном и том же городе более чем на три дня и известили, что были отданы приказы поставлять ему провизию. Наконец, посланцы добавили, что император знает обо всем зле, которое Петр причинил Никите, но прощает его из-за несчастий, пережитых крестоносцами. После этого Петр Пустынник продолжил путь на Филиппополь и Адрианополь. В последнем городе он застал новых посланцев императора, который, желая его видеть, велел ему форсировать марш к Константинополю[738].

Я ограничился тем, что кратко пересказал рассказ Альберта Ахенского. Хагенмейер изложил его во всех подробностях, так что отсылаю к его труду[739]. Что следует думать об этом рассказе и насколько ему можно доверять? Трудно сказать, потому что опорные точки для критики отсутствуют. Вильгельм Тирский, который мог бы дать некоторые подробности, в этом месте просто воспроизвел текст Альберта Ахенского. Зибель[740] отверг целиком всё рассказанное Альбертом. На его взгляд, у Петра Пустынника была настоящая армия. Его мнение основано на описании подходивших к Константинополю войск, которое сделала Анна Комнина[741]. Этот тезис оспорили позднейшие немецкие историки[742], и Хагенмейер выступил против заключений Зибеля[743]. Он полагает, что в указанном месте «Алексиады» есть не всё, что усмотрел там Зибель, и что автор «Алексиады» описывает скорее лагерь всех крестоносцев, собравшихся под Константинополем, чем вид одних только войск Петра Пустынника. Наконец, опираясь на Барийскую хронику[744], намекающую на страдания крестоносцев до вступления на землю империи, Хагенмейер в заключение говорит, что в рассказе Альберта Ахенского есть доля истины. Я разделяю его мнение и, полагаю, могу добавить к его соображениям новое доказательство, подтверждающее Барийскую хронику. Согласно рассказу Альберта Ахенского[745], на Петра Пустынника прежде всего напали одни венгры. Потом Никита, чтобы отомстить за венгров, вызвал в Ниш византийские войска. Далее мы видим, что войска губернатора Болгарии и венгры все еще действуют совместно[746]. Очевидно, что в этих разных столкновениях ведущую роль играли венгры. Но Анна[747] говорит, что отец, принимая Петра, говорил с ним о том, что тот претерпел от турок. Даже если предположить, что Петр уже побывал в Иерусалиме, что не доказано, было бы весьма маловероятно, чтобы Алексей говорил с Петром о его первом путешествии, а его дочь упомянула об этой теме беседы. Более естественно, если разговор шел о перипетиях дороги из Кёльна. Слово «турки» не создает проблем. Правда, турок Петр Пустынник не встретил, но надо вспомнить, что у византийцев венгров часто называли турками[748]. В таком случае текст Анны Комниной подтверждает то, что говорит Хагенмейер: сведения Альберта Ахенского достоверны как минимум в основном.

Несомненно, у Альберта встречаются невероятные утверждения: например, невозможно, чтобы гонцы Никиты съездили в Константинополь и вернулись в Ниш, исходный пункт, за четыре дня; но все-таки доля истины в этом рассказе есть. Что следует допустить нам? Г-н Веркрёйссе, посвятивший первой книге хроники Альберта Ахенского очень хорошее исследование, полагает, что правдоподобным мы можем признать прежде всего взятие Маллевиллы (Землина) войсками Петра, но учитывая, что данное событие произошло при обстоятельствах куда менее почетных, чем говорит Альберт[749]. Кроме того, он допускает, что имели место большое сражение при Нише, вызванное бесчинствами крестоносцев, отправка посольства императором навстречу паломникам (как мы увидим, так встречали и все остальные отряды[750]) и спокойный переход после этого до Константинополя. Вероятно, среди утверждений, которые мы отвергаем, встречаются и справедливые; но поскольку у нас нет способов отличить истинное от ложного, нам придется довольствоваться этим, не признавая, как Куглер[751], истинными все изложенные Альбертом факты, кроме тех, ложность которых была продемонстрирована бесспорно[752].

30 июля[753] Петр Пустынник подошел к Константинополю; вероятно, его поселили за пределами города. Василевс не показал ему, что затаил зло на крестоносцев за их поведение, и роздал им провизию и тетартероны[754]; он имел встречу с Петром Пустынником, которому посоветовал остаться под Константинополем и дождаться остальных крестоносцев[755]. Ведь он, должно быть, быстро заметил, что первые банды обладаю невысокими боевыми качествами. Но вскоре василевс раскаялся, что дал такой совет. Крестоносцы принялись грабить и жечь все в окрестностях Константинополя, они не почитали даже церквей, срывая свинец, каким те были покрыты, и продавая его грекам[756]. Понятно, что Алексей переменил мнение и, мало заботясь о том, чтобы сберечь этих неудобных гостей, велел им переправиться через Босфор[757]. Крестоносцам хватило пяти дней, чтобы вывести императора из терпения: прибыв 30 июля, перебираться через пролив они начали 5 августа[758]. Позже Комнина обвинили, что тем самым он послал войска Петра Пустынника на верную гибель[759]. Это обвинение абсолютно несправедливо — крестоносцы вполне могли остаться в Кивоте[760], где турки бы их не потревожили. Они встретились с последними, только когда двинулись вглубь континента ради грабежа. Поведение Алексея в отношении Петра Пустынника не кажется мне предосудительным: незачем лишний раз повторять, что люди последнего были мало достойны одобрения и малоинтересны, что, впрочем, очень ясно следует и из рассказа автора «Деяний», враждебно настроенного по отношению к ним.

В Азии крестоносцы продолжили свои подвиги, сжигая и разоряя дома и церкви[761]. Но, опустошив все вокруг себя, они были вынуждены расширить географию вылазок. Это и случилось после двух месяцев проживания в Кивоте. Между тем они сохраняли связь с Константинополем, откуда василевс посылал им провизию. Альберт Ахенский упоминает даже посольство, которому император поручил еще раз посоветовать Петру не идти на турок[762]. Но авторитет Петра очень ослаб. Дисциплина неуклонно падала, судя по «Деяниям»[763] и Циммернской хронике[764]. От безнаказанности соратники Пустынника вели себя все более дерзко, расширив сферу своих действий до Никеи, а некоторые добрались и до замка Ксеригорд[765], расположенного в четырех днях пути за Никеей. Скорым наказанием за эту неосторожность стала резня крестоносцев в Ксеригорде, за которой быстро последовала двойная победа турок — на берегах Дракона и под самым Кивотом[766].

К моменту этой катастрофы Петр, бессильный добиться, чтобы его слушались, покинул лагерь и вернулся в Константинополь[767]. Там он и узнал о беде, случившейся с его людьми. Перед императором он, как рассказывает Анна, оправдался тем, что соратники отказали ему в повиновении[768]. Если верить автору «Деяний»[769], Алексей очень радовался этому поражению, но такое утверждение бездоказательно и противоречит фактам. Ведь Алексей, узнав о разгроме крестоносцев, послал флот под командованием Константина Евфорвина Катакалона, чтобы подобрать остатки армии. Выживших доставили в Константинополь и позволили им дождаться подхода других крестоносцев. Хронисты осуждают Алексея за то, что он отобрал у паломников оружие. То, как последние себя вели, когда появились в Константинополе в первый раз, никак не могло внушить василевсу доверие к ним, и по справедливости он не заслуживает упреков за эти меры предосторожности. Анна Комнина[770], в рассказе которой Петр называет соратников разбойниками и ворами, возможно, вложила ему в уста слова, каких он не произносил, но, конечно, передает впечатление, которое первые крестоносцы произвели на греков. Прибытие основных крестоносных сил этого впечатления не изменит.

Папский легат Адемар, епископ Ле-Пюи, местом сбора назначил Константинополь. Именно там должны были соединиться крестоносцы, прибывшие из разных стран Запада. Анна Комнина[771] оставила нам сведения о мерах, принятых отцом. Ее рассказ относится к паломникам, прибывшим из Италии[772], но мы можем отнести эти частности ко всей экспедиции, ведь, судя по сообщениям разных историков первого крестового похода, василевс поступал одинаково с каждым корпусом, направлявшимся к Константинополю.

Алексей[773] решил навстречу каждой банде посылать чиновников, которым поручалось встречать пришельцев и обещать им питание во время всего перехода через земли империи, но в то же время за войсками на марше на определенном расстоянии должны были следовать греческие солдаты, которым надлежало возвращать их на правильный путь, когда те будут от этого пути отклоняться, чтобы ограбить какую-нибудь деревню. Эта тактика строго соблюдалась; крестоносцы не упускали случая покуситься на грабеж, но печенеги, на которых постоянно жалуются историки первого крестового похода, вмешивались и не допускали особых бесчинств. Василевса очень сильно критиковали за эту меру; историки щедры на эпитеты «коварный», «несправедливый» и т. д.; но, думаю, все эти обвинения в измене отпадают сами, если обратить внимание, что всем нападениям печенегов в рассказах западных историков предшествует атака крестоносцев на греческий город или деревню. По-моему, из этого следует: мы можем удовлетвориться тем, что на этот счет говорит Анна; не надо порицать Комнина за попытку не допустить повторения бесчинств, какие устроили банды Петра Пустынника.

Первым крестоносным вождем, которому пришлось подчиниться мерам, принятым Алексеем, был Гуго Младший, граф Вермандуа, брат французского короля Филиппа I. Отправляясь из Италии, Гуго предупредил Алексея о своем прибытии письмом[774]. Василевс немедленно оповестил губернатора Диррахия — своего племянника Иоанна и отправил флот Николая Маврокатакалона следить за морем. Вдоль побережья были расставлены посты, чтобы граф не мог высадиться тайно. Из всего этого вытекает, что Комнину были неизвестны силы графа Вермандуа и он опасался внезапного удара по Диррахию. Гуго, очень любивший показуху, отправил впереди себя к дуке Диррахия посольство из двадцати четырех рыцарей. Должно быть, Иоанн Комнин проникся высоким мнением о могуществе графа и удвоил внимание к нему. Но Гуго предстояло прибыть в очень жалком виде. Отплыв из Бари, он потерял большую часть кораблей во время шторма и высадился между мысом Пали и Диррахием почти один.

Встреченный одним из постов, которым было поручено следить за берегом, Гуго был препровожден в Диррахий и очень хорошо там принят Иоанном Комнином, который обошелся с ним весьма почтительно, но задержал при себе до момента, пока василевс, которому сообщили о прибытии графа, не прислал Вутумита, чтобы доставить его в Константинополь[775]. Комнин желал оставить при себе столь ценного заложника — это ясно следует из слов, какие использует Анна. Она говорит, что графу Вермандуа предоставили άνέτως μέν, όυκ έλευθέρως δέ [волю, но не полную свободу (греч.)][776].

Фульхерий Шартрский использовал те же выражения, сказав о графе: «Non omnino libere moratus est» [находится не на вполне свободном положении (лат.)][777]. Из Диррахия Гуго был отвезен в Константинополь через Филиппополь, чтобы он не встретился с бандами крестоносцев, уже направлявшимися к Константинополю. Добравшись до столицы, граф Вермандуа нашел общий язык с василевсом и, получив существенную сумму денег, принес ему клятву верности[778] и остался при дворе[779] (дело было в октябре-ноябре 1096 г.[780]).

В конце 1096 г. с крупным крестоносным войском к Константинополю подошел Готфрид Бульонский. Единственный источник наших сведений об экспедиции герцога Лотарингского и по истории его отношений с Алексеем до подхода к Константинополю — Альберт Ахенский[781], так как Анна его дополняет лишь в отношении последующих событий.

Вот основные тезисы рассказа Альберта. Когда Готфрид вступил на территорию империи между Белградом и Нишем, к нему прибыли посланцы Алексея, именем императора потребовавшие от него не грабить и пообещавшие провизию, которую крестоносцы должны были в изобилии найти по вступлении в Ниш. Участники похода мирно продолжили движение до Филиппополя, пройдя через Средец[782]. В Филиппополе крестоносцы узнали о пленении Гуго де Вермандуа. Готфрид немедля отправил посольство, которому было поручено потребовать от императора освобождения графа Вермандуа. Эту миссию опередили граф Эно и Генрих из Аша, выехавшие раньше в надежде получить дары от щедрот императора. Готфрид Бульонский с основными силами армии продолжил путь до Силиврии на Мраморном море. В этом городе он узнал, что Комнин отказывается освобождать Гуго, и сразу же принялся разорять страну[783]. После этого император отправил послов, чтобы добиться от герцога прекращения грабежей. Готфрид согласился и продолжил движение к столице, к которой подошел 23 декабря 1096 г.[784] Там он свиделся с графом Вермандуа и принял посланцев Алексея, пригласившего его во дворец[785].

Что в этом рассказе истинного? Отправку посольства Алексея к Готфриду можно допустить, поскольку такой образ действий, похоже, был обычным. С другой стороны, очень возможно, что в Филиппополе Готфрид узнал о пленении графа Вермандуа, так как мы видели, что по пути в Константинополь граф проехал через этот город. Может быть, тогда же стало известно о милости, какой последний удостоился от Алексея, чем может объясниться отъезд графа Эно. Что касается посольства Готфрида к Комнину, то я согласен с Зибелем: Готфрид узнал из слухов о пленении Гуго, но не получал от последнего призыв о помощи и, следовательно, не натыкался на отказ императора в его освобождении[786]. Это мнение кажется мне тем более обоснованным, что Гуго, после того как Алексей прислал его к Готфриду, вернулся в Константинополь и жил там, пока крестоносцы стояли под столицей[787]. То есть с императором он не ссорился. Зибель, чтобы объяснить грабеж, в котором оказались повинны французы, предположил, что Готфрид, недовольный, что Гуго его опередил, настолько разгневался, что велел разорять страну. Признаюсь, что не понимаю, с чего бы герцог, чтобы отомстить графу Вермандуа, прибытие которого спутало его планы, стал вымещать гнев на Алексее. Почему бы не допустить, что грабеж начался беспричинно? Разве мы не видим, что банды Петра Пустынника и солдаты Боэмунда, Танкреда и графа Тулузского не нуждались в поводах, чтобы предаться всевозможным насилиям? Едва ли войско Готфрида было более дисциплинированным, чем у остальных вождей.

Куглер[788], верный своему подходу, считает весь рассказ Альберта истинным, так же как и Кребс[789]. Вопреки им я вынужден признать вместе с Зибелем: в том, что касается мнимого посольства, посланного потребовать освобождения графа Вермандуа, рассказ Альберта имеет тенденциозный характер[790]; автор пытается изобразить Готфрида опорой армии, спасителем и освободителем других крестоносных вождей, тем самым готовящимся достойно принять венец Гроба Господня. Правдивость остального рассказа вполне можно допустить, за исключением того, что касается Гуго. Последний действительно повидался с Готфридом, но вернулся в Константинополь, как я сказал выше.

Перейдем теперь к пребыванию Готфрида Бульонского под Константинополем. Крестоносцы стали лагерем за городом, но, несмотря на эту меру предосторожности, по-прежнему оставались опасными, потому что не присягнули. Алексей особенно не хотел допустить, чтобы в данный момент разные банды соединились под стенами столицы, и поэтому пытался добиться от Готфрида присяги на верность, чтобы потом иметь возможность переправить его в Малую Азию. Герцог сразу же стал демонстрировать враждебное отношение к императору[791]. Он отказался от встречи, которую василевс предложил ему через Гуго, и с тех пор их отношения стали очень напряженными.

Одним из важнейших для крестоносцев был вопрос питания. Из-за него они всецело зависели от императора, потому что на ограниченном пространстве было трудно найти провизию в достаточном количестве, чтобы прокормить множество паломников. Без амбаров Константинополя было не обойтись. Поэтому мы видим, что при помощи этого средства Алексей несколько раз пытался оказать нажим на крестоносцев. Об организации этой службы снабжения нам не известно ничего. Судя по «Песни об Антиохии», она была возложена на Татикия:

Эстатин посылает им и мясо, и вино, и зерно,

И фураж, и овес, и хлеб из просеянной муки[792].

В ответ на отказ Готфрида прийти на встречу, которую предложил Алексей, отказ, вызванный исключительно недоверием, василевс впервые прекратил поставку продовольствия[793]. Но, придя в ужас от опустошений, какие устроил в окрестностях Балдуин, император был вынужден отказаться от этой меры. Тогда он прибегнул к другим средствам, чтобы повлиять на латинян: он предложил им поселиться в предместье Пера[794], где они будут лучше защищены от зимних холодов и где также проще будет их контролировать. Это предложение было принято (после 29 декабря)[795].

По поведению Готфрида ясно видно, что он хотел дождаться подхода Боэмунда, чтобы получить возможность действовать по-своему, когда у него будет достаточно сил, чтобы обойтись без императора. Алексей, понявший, на что рассчитывает Готфрид, велел войскам поставить под контроль дорогу от Афиры до Филеи, чтобы не допустить никакого контакта между герцогом и Боэмундом; тем самым он строго блокировал лагерь крестоносцев[796]. Всю зиму Готфрид отказывался уступать просьбам василевса. Настал март, и Алексей узнал, что скоро должен подойти Боэмунд. Император возобновил переговоры с Готфридом, чтобы добиться соглашения до появления норманнов. Переговоры длились дней пятнадцать, причем от всякой встречи Готфрид отказывался[797]. Однако Боэмунд неумолимо приближался, и надо было любой ценой не допустить, чтобы его войска соединились с войсками Готфрида и оба вождя заключили соглашение меж собой. Ранее Комнину удавалось исключить любой контакт между ними, но чем ближе был Боэмунд к Константинополю, тем трудней становилась эта задача. Алексей счел, что лучшее средство оставить Боэмунда в неведении — это послать за ним; если в Константинополь его сопроводят греческие посланцы, по дороге Боэмунд узнает только то, что ему сочтут нужным сказать, и не сможет форсировать марш своей армии. Тем самым император надеялся выгадать несколько дней, которые рассчитывал использовать, чтобы добиться подчинения от Готфрида. Ввиду упрямства герцога Лотарингского[798], по-прежнему отказывавшегося от предложений о встрече, Алексей решил поторопить события. Дело было в четверг 2 апреля. Император урезал поставки продовольствия крестоносцам в надежде, что, проголодавшись, они станут уступчивей[799]. В то же время он попытался повлиять на герцога через посредство его графов[800]. В отношении дальнейших событий у нас есть две версии. Анна Комнина утверждает, что латиняне, решив, что император задержал в городе нескольких графов как пленников, напали на столицу. Согласно Альберту Ахенскому, греки напали на латинян, пришедших на рынок. Мне кажется вероятным, что между Алексеем и графами состоялись переговоры на предмет провизии. Несомненно, император обещал предоставить ее им в обилии, если они добьются от Готфрида принесения клятвы. Тем временем, должно быть, на рынке произошло столкновение между греками и латинянами, переросшее в общую драку. Так можно согласовать обе версии, одна из которых, версия Альберта, неприемлема в том виде, в каком он ее приводит. Я не могу поверить, чтобы Алексею, во всяком случае, в тот день, пришла в голову мысль внезапно напасть на крестоносцев. Из рассказа Анны Комниной следует, что в Константинополе ничто не было готово ни для обороны, ни для нападения, и воцарившееся в городе смятение, которое она изображает, — доказательство, что неожиданно нападать на крестоносцев Алексей не собирался. Видимо, тогдашний бой был не очень серьезным; это видно, как отметил Зибель, по количеству убитых и пленных; это была просто стычка[801]. Балдуин сумел помешать грекам запереть латинян в Пере; разорив Перу[802], крестоносцы сожгли Влахернские ворота[803] и вынудили греков вернуться в город[804]. Анна Комнина говорит о победе греков, Альберт Ахенский — о победе латинян. Вероятно, бой большого значения не имел.

Обратившись к Альберту Ахенскому, мы узнаем, что в результате этого боя Алексей якобы выдал в качестве заложника своего сына Иоанна, и Готфрид согласился дать клятву. Но, на мой взгляд, весь рассказ Альберта имеет мифический характер и включает ложные сведения, такие как послание Боэмунда Готфриду. Все, что этот автор говорит о герцоге Лотарингском, тенденциозно. С другой стороны, как объяснить, что после безрезультатного боя или, если верить Альберту, после победы латинян Готфрид мог согласиться дать Алексею клятву, то есть беспричинно решиться на поступок, совершить который он отказывался столько времени? В таком случае поведение герцога Лотарингского — настоящая загадка. Что касается меня, то я думаю, что Альберт принял народную версию, отголосок которой доносит до нас «Песнь об Антиохии». Там в заложники был выдан уже не Иоанн, сын Алексея, а Гвидо, брат Боэмунда и племянник Алексея. Альберт Ахенский и «Песнь об Антиохии», говоря об этих конфликтах Готфрида Бульонского с Алексеем, описывают событие, которое произошло лишь позже, когда крестоносцы заключили договор с Комнином. Из одного письма крестоносцев[805] мы знаем, что Алексей дал им в качестве заложников племянника и зятя, но имена этих людей не приводятся. Народное предание вдохновилось этим фактом и сделало этого человека главным действующим лицом крестового похода. Таким образом, я считаю весь рассказ Альберта Ахенского ложным и склонен доверять Анне Комниной.

После первого сражения Алексей поручил графу Вермандуа переговорить с Готфридом. В ответ на отказ последнего Комнин, ожидавший скорого прибытия Боэмунда, решил попытаться принудить герцога силой. На сей раз греки вышли победителями. Готфриду пришлось дать клятву, что он до сих пор отказывался делать, и переправиться со своими войсками в Малую Азию[806]. У рассказа Анны есть одно большое преимущество — только он объясняет перемену позиции герцога Лотарингского.

Таким образом, Готфрид обязался стать человеком василевса и пообещал вернуть ему все территории и все города, прежде принадлежавшие империи. После того как герцог выполнил то, что от него требовалось, Алексей поспешил осыпать его очень ценными дарами и принял у себя во дворце, за своим столом[807]. Армия крестоносцев переправилась через пролив и стала лагерем под Пелеканом[808], на азиатском берегу.

После отъезда Готфрида в Византий прибыл Боэмунд — должно быть, в первые дни апреля[809]. Истинную роль сына Гвискарда осветил Зибель, показав, как этого человека окружили ореолом легенды и приписали ему с самого начала крестового похода политическую линию, которой он на самом деле стал следовать лишь позже. После смерти отца Боэмунд счел Италию слишком тесной для своих амбиций. Весть о грядущем крестовом походе[810] он воспринял с энтузиазмом и выехал с мыслью создать себе княжество на Востоке, но поначалу, как ясно видно из его поведения и из свидетельств Анны, рассчитывал для завершения своего замысла опереться на греков. Он сразу же натолкнулся на непреодолимое недоверие императора, разделявшего общее чувство, какое испытывало население краев, через которые прошли норманны[811], и по-прежнему считавшего, что Боэмунд зарится на его корону. Поэтому против Боэмунда были приняты совершенно особые меры. Именно о прибывших из Италии крестоносцах Анна говорит, что отец установил над ними строгий контроль, и «Деяния» долго рассказывают о трудностях, вызванных этими мерами.

Должно быть, Боэмунд покинул Италию в начале ноября 1096 г.[812] Анна Комнина[813] рассказывает о крупном сражении, которое норманнскому флоту дал греческий во время перехода первого через Адриатическое море. Сведений об этом морском бое мы не находим больше нигде; в нем надо видеть выдумку или преувеличение Анны. Боэмунд высадился в Авлоне, где его войска нашли подготовленную в изобилии провизию[814]; норманнский князь желал сохранить добрые отношения с императором и поэтому запретил солдатам заниматься грабежом. Вот что об этом говорят «Деяния»: «Tunc Boamundus ordinavit concilium cum gente sua, confortans et monens omnes ut boni et humiles essent et ne depredarentur terram istam quia Christianorum erat et nemo acciperet nisi quod ei sufficeret ad edendum» [Тогда Боэмунд устроил совет со своими людьми, ободряя и призывая всех быть добрыми и смиренными, и не грабить эту страну, ибо это страна христиан, и не брать никому сверх того, что ему будет довольно для еды (лат.)][815]. Из Авлоны армия направилась в Касторию, которую миновала 25 декабря, а потом продолжила путь к Пелагонии. По дороге крестоносцы уничтожили укрепленную деревню, где жили манихеи[816]. На несколько дней армия осталась в Пелагонии. Следить за крестоносцами и наказывать их за нападения было поручено печенегам, включенным после поражения в византийские войска, и вспомогательным турецким отрядам. За враждебный акт, который совершили солдаты Боэмунда по отношению к еретикам, они вскоре были наказаны — на берегах Вардара на них напали[817]. Танкред отбросил греческие войска, которые, воспользовавшись удобным случаем, внезапно кинулись на крестоносцев. Норманны взяли несколько пленных, но Боэмунд, следуя своей линии поведения, приказал их отпустить.

Через недолгое время армия встретила посланцев Алексея, которым было поручено сопровождать их и поставлять им провизию в те местности, через которые они пойдут, запретив при этом заходить в города[818]. Танкред, племянник Боэмунда[819], у которого не было тех же мотивов, что у дяди, оставаться в хороших отношениях с василевсом, поссорился с Боэмундом, не давшим ему напасть на один замок. Алексей, со своей стороны, хранил верность принятым обязательствам — в Серрах[820] крестоносцы нашли провизию в избытке; тогда же к Боэмунду прибыли два куропалата, присланные императором, которые пообещали ему от имени их повелителя многочисленные дары, если он отправится в Византий, опередив свою армию[821]. Прибыв в Русий 1 апреля, Боэмунд, прельщенный обещаниями василевса и рассчитывающий, подчинившись ему, найти с ним общий язык, оставил командование на Танкреда и выехал[822] в Константинополь.

Император пожелал его увидеть по прибытии, прежде чем тот мог бы подпасть под влияние Готфрида Бульонского[823]. Боэмунда поселили в квартале Космидий; он выражал очень дружеские чувства по отношению к Алексею, но не доверял ему. Анна в связи с этим рассказывает занятный анекдот: Алексей прислал Боэмунду много мясных блюд. Боэмунд, опасаясь, не отравлены ли они, не притронулся к ним, но накормил ими своих соратников, у которых на следующий день с большим интересом спрашивал, как они себя чувствуют[824].

Клятвы верности от Боэмунда Алексей добился очень легко. За подчинение он вознаградил Боэмунда богатыми дарами. Василевс, — говорит Анна, — вел Боэмунда по дворцу и внезапно открыл перед ним дверь комнаты, наполненной золотом и серебром, драгоценными камнями и богатыми тканями. Зрелище всех этих богатств ослепило норманна, и он воскликнул: «Если бы у меня было столько богатств, я бы давно овладел многими странами». Тогда Алексей послал все эти сокровища Боэмунду, и тот после первого отказа в конце концов принял сделанный ему подарок[825].

Итак, между Боэмундом и Алексеем было достигнуто полное взаимопонимание, по крайней мере по видимости. Именно тогда Боэмунд дал понять, какие планы он вынашивает. Он попросил василевса назначить его на должность великого доместика Востока. Он надеялся тем самым получить поддержку греков, чтобы приступить к своим завоеваниям. Комнин, не желая ни отталкивать от себя Боэмунда отказом, ни давать ему оружие против самого себя, одобрял его планы, в то же время затягивая с ответом[826]. Именно к тому времени, думаю, следует отнести обещание Алексея дать Боэмунду территорию в области Антиохии. Василевс, чтобы не ссориться с сыном Гвискарда, был вынужден принять такое обязательство — несомненно, не очень охотно.

Тем временем крестоносцы продолжали прибывать. Один из важнейших, граф Фландрский, сын бывшего союзника Алексея, принес клятву без затруднений. Потом подошел Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузский[827], со своими провансальцами. Пройдя через Далмацию и столкнувшись с тысячей трудностей, Раймунд достиг Диррахия, где нашел письма от императора «de расе, de fraternitate, et ut ita dicam de filiatione» [о мире, дружбе и, так сказать, родовой преемственности (лат.)], — говорит Раймунд Ажильский[828]. Яне буду приводить рассказ о переходе через провинции империи. Происходило все то же самое: сначала крестоносцы попытались захватить Русий; греческие войска, чтобы их наказать, напали на них в Родосто. В этом городе к Сен-Жиля вернулось посольство, которое он прежде отправил к императору и которое было нагружено дарами от последнего. С ним прибыли и посланцы, которым Алексей поручил умолять графа прибыть в Константинополь, куда его приглашали Боэмунд и другие вожди, чтобы заключить с императором окончательное соглашение. Сен-Жиль приехал в Константинополь; но, явившись туда, он проявил столько же упрямства, сколько и Готфрид Бульонский, и наотрез отказался приносить Алексею клятву. Его недовольство василевсом возросло вдвое, когда он узнал, что его войска, грабившие местность, потерпели поражение от греков[829].

Поскольку соглашение между крестоносцами и императором было абсолютно необходимо для успеха крестового похода, Боэмунд выступил в качестве посредника. Василевс согласился, чтобы вожди крестового похода рассудили дела, за которые прежде упрекали его. Поручителем Алексей сделал Боэмунда[830], и Сен-Жилю пришлось признать, что он был неправ, но в отказе он упорствовал и клялся отомстить. Только по настоянию Боэмунда он согласился принести клятву, что не посягнет на жизнь и честь императора. Алексей был очень раздражен его поведением и сделал ему очень мало даров[831]. Танкред, прибывший в то время, тоже отказался приносить клятву и тайно переправился на азиатский берег. Крестоносцы все еще подходили[832]; упомяну из них только графа Блуаского и Стефана Нормандского, принесших клятву.

Мы видели, как крестоносцы настаивали, чтобы Раймунд Тулузский принес клятву. Ведь они вскоре после прибытия поняли, что ничего не смогут без поддержки императора. Из послания, адресованного Сен-Жилю, и одного письма крестоносных вождей видно, что был заключен настоящий договор. Алексей обязался принять крест, возглавить крестоносцев и защищать паломников во время перехода через империю[833]. Должно быть, одна из статей договора содержала обязательство императора выделить корпус вспомогательных войск[834]. Взамен крестоносцы обязывались вернуть все города, прежде принадлежавшие империи[835]. Во время переговоров Алексей выдал в качестве заложников зятя и племянника[836]. Этот договор был, конечно, заключен под влиянием Боэмунда, ведь он датирован серединой мая, а крестоносцы выступили на Никею в конце апреля[837], притом что Боэмунд остался на месте.

Благодаря «Алексиаде» мы можем достаточно хорошо понять природу отношений между Алексеем и крестоносцами. Василевс хотел продемонстрировать благосклонность к ним. Анна говорит, что латиняне с самого утра приходили во дворец докучать отцу и просить у него денег, они вторгались в императорское жилище и целый день сидели в залах Дворца[838]. Алексей давал им советы, как сражаться с турками[839]. По этому рассказу видно, насколько это неуважение, это забвение этикета было невыносимо для византийцев. Алексей терпел всё, даже когда один из этих варваров сел на его трон[840], и благодаря своей ловкости сумел избежать конфликта, в котором не взял бы верх. Он терпеливо следовал линии поведения, которую избрал. Если в отношениях с некоторыми у него бывали трудности, ему почти всегда удавалось привлечь их на свою сторону. Наконец, чтобы узнать, какое впечатление василевс производил на подавляющее большинство, надо вспомнить, какими выражениями пользуется Стефан Блуаский, говоря о нем: «Император принял меня, — пишет он жене, — достойно и с большим почетом, как сына, он сделал мне весьма значительные и весьма ценные дары, он так не благоволил ни к одному вождю, как ко мне. Он предложил мне взять на себя заботу о нашем сыне. Воистину под небесами нет человека, который был бы ему подобен. Он сделал очень щедрые подношения всем нашим вождям, одарил всех рыцарей и оказал вспомоществование нашим беднякам»[841]. И далее граф изображает, как Алексей заботился о снабжении армии, расквартированной в Кивоте, и раздавал пищу беднякам, которым не было числа. Он завершает этот рассказ такими словами: «Nostris quoque temporibus, ut nobis videtur, non fuit princeps universa morum honestate adeo praeclarus. Pater, mi dilecta, tuus multa et magna tradidit, sed ad hunc pene nihil fuit. Haec parva de eo tibi scribere dilexi, ut paululum quis esset cognosceres» [И в наши времена, как нам кажется, не было государя столь славного в мире за добродетельный нрав. Твой отец, моя дорогая, делал многочисленные и великие дары, но по сравнению с ним это почти ничто. Я с удовольствием написал тебе о нем эти несколько слов, чтобы ты могла чуть-чуть узнать, каков был он (лат.)][842].

И нельзя сказать, что это слова пристрастного свидетеля, — ведь подтверждение этого мнения Стефана мы находим у Альберта Ахенского, у которого крестоносцы при осаде Никеи настолько признательны императору за щедроты, что заявляют: они не уйдут, пока город не будет взят и возвращен василевсу[843].

Таким образом, Алексей вполне решил задачу, которую поставил перед собой, и благодаря ловкости преодолел все препятствия; ему пришлось перенести немало ударов по самолюбию, но к моменту, когда, заключив договор, крестоносцы осадили Никею, он был вправе надеяться, что его благосклонность и щедроты были не напрасны, что он обеспечил себе содействие этих людей в осуществлении своего грандиозного замысла и что с их помощью он вернет империи прежние азиатские границы.

Глава VII

Крестоносцы в Малой Азии и Сирии

Осада и взятие Никеи. Партии в крестовом походе. — Выступление крестоносцев на Антиохию. План Алексея, желающего отвоевать западную часть Малой Азии. Кампания Иоанна Дуки, который в июне 1098 г. присоединяется к Алексею, идущему на Антиохию. Встреча в Филомелии «канатных плясунов» и василевса, который, обманутый лживыми сообщениями латинян, возвращается в Византий. — Роль, какую во время крестового похода играет Татикий. Изменение политики Боэмунда, интриги которого вынуждают Татикия покинуть Антиохию. — Взятие Антиохии. Соперничество графа Тулузского и Боэмунда за власть над городом. Послание крестоносцев Алексею. До этой даты нет ни одного положительного свидетельства, которые бы позволило делать вывод о существовании разногласий между Алексеем и латинянами. — Переговоры между Алексеем и графом Тулузским. События, центром которых служит Лаодикея. — Письмо Алексея, сообщающее крестоносцам, что он прибудет в июне 1099 г.; они отказываются его ждать. — Алексей и поход пизанцев 1099 г. Начало борьбы с Боэмундом.

Осада Никеи не испортила добрых отношений между Алексеем и латинянами[844]. Василевс помогал крестоносцам, которые вели себя как настоящие наемники; именно он поставлял им боевые машины[845] и провизию. Он не возглавил армию, но переправился в Азию и остановился в Пелекане[846], чтобы следить за событиями с более близкого расстояния. Анна говорит, что отец повел себя так, чтобы не выглядеть слишком жалко[847] с малочисленными войсками, какими располагал, в огромной армии латинян; кроме того, он опасался, что может подвергнуться какому-нибудь насилию со стороны крестоносцев, находясь среди них без достаточного количества солдат, способных оказать сопротивление. Он прислал в помощь осаждающим корпус под командованием Татикия и Циты[848].

Алексей испытывал опасения насчет того, как крестоносцы исполнят свои обязательства, и особенно боялся, что Никею ему вернут разграбленной и разоренной. Поэтому он попытался избавить ее от ужасов, которые всегда происходят после того, как враги берут город приступом. Он вручил Вутумиту хрисовул, где заранее обещал защитникам крепости многочисленные льготы в случае сдачи, и завязал с ними переговоры[849]. Осажденные, рассчитывая на помощь султана, не прислушались к первым предложениям; но когда они увидели, что никакой надежды на вмешательство единоверцев больше нет, и когда греки сумели ввести флот в Асканское озеро[850], на котором стоял город, они возобновили переговоры и согласились сдать город имперцам[851]. Поэтому в день, на который был назначен общий штурм (19 июня 1097 г.), турецкие солдаты на службе Комнина вошли в город и водрузили на укреплениях греческие знамена. Крестоносцам запретили входить в Никею всем вместе, и пускали их только маленькими группами.

Алексей ранее пообещал крестоносцам дать золото, серебро, коней и т. д., которые найдутся в городе, и сверх того раздать собственные богатства, если армия пожелает сражаться у него на службе[852]. Вот, если верить Раймунду Ажильскому, а сомневаться в нем у нас нет никаких оснований, еще одно характерное заявление, ясно показывающее, что Комнин относился к крестоносцам как к наемникам на жалованье. А ведь, хоть Раймунд[853] и добавляет, что Алексей так отблагодарил армию, «что, пока он будет жив, народ будет его проклинать и называть изменником», мы вынуждены признать, что Алексей сдержал обещание, поскольку свидетельства Стефана Блуаского, Фульхерия Шартрского и автора «Деяний» явно противоречат оценке провансальского историка. Согласно Стефану Блуаскому[854], Алексей так распорядился добычей: простым людям он роздал провизию, рыцарям — золото и серебро, драгоценные камни и богатые ткани, вождям же крестового похода он сделал дары из императорской казны. Фульхерий Шартрский[855] и Анна Комнина[856] подтверждают это свидетельство. Так что серьезных претензий к Алексею из-за его поведения быть не может — он хотел избавить город Никею от грабежа, но крестоносцы ничего не потеряли. Лишь дурное настроение побудило Раймунда Ажильского написать то, что он написал, потому что граф Тулузский и его сторонники, не подчинившиеся императору, получили очень небольшую долю даров последнего[857].

Именно в Пелекане Алексей узнал о взятии Никеи. Он передал крестоносцам через Вутумита, чтобы они пришли проститься с ним, прежде чем пойдут на Антиохию; на самом деле он желал, чтобы строптивые вожди принесли ему клятву. Алексей обещал сделать всем значительные подарки. Боэмунд первым откликнулся на приглашение императора и призвал других князей принести клятву. Анна обвиняет его в том, что он подчинился только из жадности до денег; не исключено, что, столь спешно демонстрируя согласие с Алексеем, он надеялся получить титул великого доместика, которого все еще не смог добиться[858]. Все вожди прибыли, кроме графа Блуаского, который остался охранять Никею[859] и, впрочем, уже получил свою долю от щедрот императора. Из всех крестоносцев один только Танкред по-прежнему отказывался давать какую-либо клятву; по словам Анны, он якобы выдвинул чрезвычайно большие денежные притязания; согласно Раулю Канскому, он потребовал, чтобы ему отдали императорскую палатку, обладавшую огромной ценностью. Из-за этого случилась драка между ним и Георгием Палеологом; в конечном счете Танкред ушел, так и не дав клятвы[860].

Наконец, крестоносцы расстались с василевсом. С тех пор у них образовались партия, дружественная к императору, и партия, враждебная ему. Это ясно видно по одному месту из письма Ансельма Рибемонского: «Вожди армии навестили императора, который вышел навстречу им, чтобы оказать им милость, получили от него неоценимые дары и расстались — одни благожелательно, другие иначе»[861]. Очевидно, что слова «alii aliter» относились к Танкреду и Раймунду.

Таким образом, к моменту, когда крестоносцы покидали Никею, большинство из них находилось с Алексеем в очень хороших отношениях, и когда в августе 1097 г. Комнин писал Одеризию в Монтекассино, он отметил, что Бог доныне проявляет благосклонность к нему и к крестоносцам[862]. Алексей еще не сожалел о денежных расходах, на которые пошел. С того времени до конца 1098 г. он будет верить, что сумел привязать крестоносцев к себе, и в июне 1098 г. напишет Одеризию: «Ваша почтенная святость знает, что моя царственность действовала по отношению к ним таким образом, помогала им и давала советы всякого рода и по мере возможности. Она вела себя по отношению к ним не как родственник или друг, но как отец, и пошла на такие расходы, что и не счесть… Благодарение Богу, они преуспели в том, что предприняли, и пусть благоденствуют так, чтобы впереди них шло доброе намерение»[863]. То есть отношения между греками и латинянами оставались хорошими, пока не встал вопрос о принадлежности Антиохии.

Встретившись с Алексеем в Пелекане, крестоносцы продолжили движение вглубь Малой Азии; с ними был греческий  воинский отряд под командованием великого примикирия Татикия, которого сопровождал Петр Алифа[864], соратник Роберта Гвискарда. перешедший на службу к империи[865]. Некоторое количество крестоносцев, то ли из усталости, то ли от разочарования, не пошло в поход. Алексей велел Вутумиту взять их в войско и составил из них гарнизон Никеи[866].

Комнин обязался сопровождать крестоносцев, но собирался присоединиться к ним лишь несколько позже. У нас нет никакого права обвинять василевса в том, что он не был намерен сдерживать свое обещание. В его интересах, как он их понимал, было именно что оставаться вместе с латинянами. Союз с ними уже принес ему Никею, и он был вправе ожидать от него многих других приобретений. Пренебречь обязательствами немедля для него значило бы совершить вопиющую оплошность. В Византии могли надеяться вернуть себе большинство крепостей Малой Азии; такое восстановление греческого могущества было ближайшей целью, какую диктовала василевсу политическая мудрость; именно этого Алексей добивался всеми силами. Он хотел воспользоваться замешательством, в какое поход крестоносцев привел турок, живущих вдали от побережья, и огромным резонансом, какой падение Никеи имело среди мусульманского населения, чтобы сначала вновь отобрать азиатское побережье, а потом завоевать всю внутреннюю часть страны до самой дороги, по которой шли крестоносцы. В то же время он надеялся, что победы крестоносцев принесут ему восточную часть Малой Азии. Если вспомнить, что на черноморском побережье Малой Азии греческая власть была еще сильна, становится ясным, что в случае, если бы план императора удался, под власть греков должен был попасть почти весь полуостров.

На побережьях Малой Азии было основано несколько мусульманских княжеств; двумя крупнейшими были княжество Чахи в Смирне к княжество Тангриперма[867] в Эфесе. В их руках были Хиос и Родос. Из портов побережья или островов непрестанно выводили корабли, чтобы грабить и опустошать острова Архипелага. Их соседство должно было мешать как торговле Византии, как и ее снабжению.

Падение Никеи нанесло страшный удар по могуществу Кылыч-Арслана, у которого отняли сильнейшую крепость во владениях. Это поражение получило громкий отголосок на всей территории, занятой турками; к тому же из-за крестоносцев прибрежное население уже не могло рассчитывать на помощь эмиров внутренних территорий. Алексей рассчитывал на этот общий упадок духа, чтобы посеять смятение и упростить проведение греческой кампании. Чтобы придать вести о взятии Никеи больше весомости и чтобы сделать катастрофу турок реальностью в глазах самых упорных скептиков, василевс передал командующему греческой армией Иоанну Дуке, брату императрицы, пленников, взятых в Никее; среди них была дочь Чахи, жена Кылыч-Арслана[868].

Принятый план похода включал нападение с суши в сочетании с серией морских операций. В то время как Дука принял командование сухопутной армией, флот возглавил Каспак. Ход событий оправдал прогнозы Алексея. Сопротивления византийская армия почти не встретила. В Смирне Чаха[869] заявил о готовности сдаться без боя на условии, что сможет отступить. Это условие было принято, и греки вступили бы в крепость, одну из важнейших в Малой Азии, без кровопролития, если бы убийство одним сирийцем нового греческого губернатора Каспака не побудило греческих матросов устроить расправу — они перебили множество горожан[870]. Оставив флот охранять Смирну, Дука двинулся на Эфес, где правил эмир Тангриперм. Перед этим городом он встретил несколько большее сопротивление, чем в Смирне, но тем не менее без больших затруднений захватил его. В его руки попало много пленников, которых по приказу Комнина расселили по островам[871].

Далее Анна рассказывает, что Дука устроил погоню за турками, которые, спасаясь, поднялись вверх по долине Меандра, и он, чтобы сократить путь, двинулся от Эфеса на Сарды, откуда якобы достиг Филадельфии, Лаодикеи, Лампи[872] и Поливота[873]. Если этот маршрут выбрали затем, чтобы выиграть время, он был странным. Судя по нему, Дука пошел на север к Сардам, вышел на дорогу, ведущую к Атталии, занял несколько крепостей, контролировавших эту дорогу, а потом снова повернул на север, чтобы двинуться в Киликию. Должно быть, целью этого похода было подчинение фемы Фракисия. Он проводился, хотя уверенными в этом мы быть нс можем, весной 1098 г.; на мой взгляд, его надо связать с операциями, которые шли в области Никеи под командованием Алексея. В самом деле, Анна Комнина говорит, что отец уехал, когда Дука еще сражался с турками, а по пути к Филомелию он взял великое множество крепостей[874]. Совершил ли Алексей все подвиги, о которых говорит его дочь? Мне это кажется сомнительным: после падения Никеи турки отступили вглубь материка, и в области Никеи у них могло остаться очень немного крепостей — самое большее несколько изолированных замков. Возможно, Алексей даже пошел из Константинополя по Киликийской дороге прямо к Филомелию. Его дочь, должно быть, приписала ему более или менее воображаемые подвиги, и если бы василевс взял действительно важные крепости, «Алексиада» привела бы их названия. Кроме того, у Комнина физически не было времени на много завоеваний. Существует его письмо к Одеризию в Монтекассино за июнь 1098 г.[875]; оно могло быть написано только до его отъезда, а ведь, по всей вероятности, в Константинополь он вернулся не позже июля. Значит, у него было самое большее три недели, чтобы достичь Филомелия и совершить свои завоевания. Конечно, Анна должна была преувеличивать важность отцовского похода. Очевидно, что последняя часть кампании Дуки предполагала сосредоточение войск вместе с силами, приведенными из Константинополя василевсом, ведь мы видим, что последнюю победу он одержал в Поливоте[876], между Филомелием[877] и Дорилеем[878], на военной дороге, ведущей в Киликию[879] и Антиохию[880].

Весть об успехах Дуки устранила главную причину, по какой Комнин откладывал присоединение к крестоносцам, и в начале июня 1098 г. он покинул Константинополь и пошел к Антиохии, ведя значительную армию[881]. Но, когда он вошел в Филомелий, к нему явилось несколько крестоносцев, которые 11 июня покинули Антиохию[882], считая, что в результате подхода Кербоги[883] положение стало безнадежным. Среди них было несколько главных крестоносных сеньоров: Гильом де Гранмениль и Стефан Блуаский[884].

Здесь надо несколько отступить назад во времени и рассказать о событиях, которые привели к этому бегству. Выйдя из Никеи, крестоносцы победили турок при Дорилее и далее на марше подвергались атакам банд Кылыч-Арслана, но тем не менее шли вперед[885]. Вскоре после Икония армия разделилась. Желание вождей создать себе княжества уже вызвало между ними соперничество, которое будет так вредить успеху всей экспедиции. В то время как Танкред[886] и Балдуин преодолевали трудные переходы по дороге на Киликию и спорили из-за власти над Тарсом, который вообще-то должны были бы передать грекам, основные силы армии, перейдя через горы Армении, двинулись к Антиохии через Кесарию и Мараш. 21 октября 1097 г. крестоносцы подступили к Антиохии. Конечно, именно за этим корпусом следовал Татикий; он сумел добиться, чтобы соглашение с Алексеем выполнялось, и ему передали замок Плаценция[887].

Осада Антиохии началась по прибытии крестоносцев. Мы плохо знаем, какую роль играли тогда греки, в хрониках они упоминаются лишь мимоходом. Поначалу провизии хватало с избытком, но надо было прокормить столько ртов, что местность быстро оказалась истощена, и с Рождества 1097 г. начал чувствоваться голод[888]. Именно тогда впервые мы встречаем упоминание о Татикии. Согласно Раймунду Ажильскому[889], великий примикирий якобы посоветовал вождям крестоносцев рассеяться по окрестностям и занять соседние замки, из которых они могли бы блокировать антиохийцев. Этот совет настолько соответствовал потребностям крестоносцев, что несколько позже они ему последовали и разместились кто в Тарсе, кто в Александретте или Лаодикее[890]. Действительно, армия была слишком велика, чтобы присутствие всех войск под Антиохией во время осады стало необходимым или даже полезным; их концентрация под осажденной крепостью только истощала страну.

В другом месте Татикий изображен как человек, который старается принести пользу крестоносцам, играя роль их верного союзника. Рауль Канский[891] говорит о некоем императорском герольде, которого, полагаю, надо отождествлять с Татикием и который призывал население помогать крестоносцам и снабжать их пищей. После этого источники молчат о роли греческого контингента вплоть до сообщения о его уходе.

Если обращаться исключительно к латинским источникам, то уход Татикия сильно напоминает бегство. Автор «Деяний»[892] довольствуется упоминанием самого факта и добавляет, что Татикий ушел под предлогом необходимости привести подкрепления. Раймунд Ажильский говорит, что, уступив Боэмунду два или три города: Таре, Адану, Мамистру, — Татикий покинул лагерь под предлогом, что идет за подкреплениями, и не вернулся. Судя по рассказу последнего автора, уход Татикия имел место в период между 30 декабря 1097 г. и 25 февраля 1098 г.[893]

Но то, что мы знаем из «Алексиады» и что подтверждается текстом Раймунда Ажильского, упомянутым выше, дает понять, что этот самый уход Татикия стал следствием интриг Боэмунда[894]. Из всего, что нам известно об осаде Антиохии, следует, что Боэмунд, осуществляя свой давно вызревший план, хотел, чтобы эту крепость передали ему. В Константинополе он пытался снискать расположение Алексея, чтобы найти у него поддержку, но услышал от василевса лишь добрые слова и не добился, чтобы его назначили на пост великого доместика, которого он так домогался. Скоро Боэмунд понял, что от императора ничего не получит. Если верить Раулю Канскому[895], ссора с василевсом произошла в момент, когда Танкред после взятия Никеи отказался приносить клятву. Когда бы этот разрыв ни случился, бесспорный факт, что под Антиохией Боэмунд уже полностью отбросил мысль о союзе с греками. С тех пор он намеревался создать независимое государство, центром которого стала бы Антиохия. Действительно, чего он мог желать лучшего, чем Антиохия, самая надежная крепость всего Востока, ключ от Сирии, к тому же располагающая укреплениями, грандиозные руины которых и по сей день говорят о мощи[896]? Турки в свое время смогли захватить ее только благодаря измене, и само сопротивление, какое она оказывала всем атакам крестоносцев, говорило о том, насколько сильна эта крепость.

Чтобы реализовать свои замыслы, Боэмунд составил целый план, искусно продуманный. После боя 31 декабря 1097 г. он сообщил вождям похода, что намерен вернуться в Европу. «Я вижу, — говорил он, — как умирают мои люди и кони, и не настолько богат, чтобы нести расходы на столь долгую кампанию только за свой счет». В ответ на эти жалобы совет, за исключением Сен-Жиля, решил, что если город будет взят, то будет принадлежать Боэмунду. Позже мы поняли, — добавляет Раймунд Ажильский, — что Боэмунд вел себя так затем, чтобы ему предложили Антиохию[897].

Присутствие Татикия препятствовало реализации планов Боэмунда: ведь если бы после взятия города там остался греческий корпус, он, конечно, создал бы затруднения. Очень вероятно, что Татикий постарался бы добиться передачи города себе именем Алексея, и, возможно, вожди крестового похода уступили бы, опасаясь довести дело до разрыва с императором, пока ничем не оправданного. Зато в случае отъезда Татикия никаких протестов, во всяком случае, пока, выдвигать была бы некому, и Боэмунд рассчитывал, что, став хозяином города, сумеет устроить дело так, чтобы не возвращать его грекам.

А ведь Татикий удалился вскоре после того, как совет крестоносцев дал обещание Боэмунду; и Анна Комнина однозначно обвиняет сына Гвискарда в том, что инициатором этого отъезда стал он[898]. Боэмунд якобы тайно предупредил Татикия, что Алексея обвиняют в измене. Он добавил, что по просьбе василевса приближается турецкая армия и что крестоносцы твердо решили отомстить ему, Татикию, за измену его властителя. Услышав это мнение, Татикий якобы подготовил все к отъезду, предупредил, что отправляется за подкреплениями, и под этим предлогом смог достичь порта Святой Симеон[899] и отплыть на Кипр. Этот рассказ Анны Комниной очень правдоподобен, и его подтверждают сами выражения, какие использует Раймунд Ажильский, сообщая об отъезде Татикия. Видно, что провансальский историк пересказывает расхожие слухи, он пишет, что поговаривали о тайных переговорах между Боэмундом и Татикием. Раймунд не очень хорошо знает, о чем речь, но слышал, что греческий полководец уступил Боэмунду два или три города. По самой формулировке «два или три города» понятно: то, что он сообщает, — это только отзвук молвы, а не определенный факт.

Судя по «Деяниям», дело обстояло иначе, и обещание вождей крестового похода Боэмунду отдать ему Антиохию было не столь однозначным, как говорит Раймунд Ажильский. Боэмунд, найдя себе сообщников в крепости, якобы потребовал, чтобы город принадлежал тому из вождей, кто его захватит; но его предложение было отвергнуто советом, заявившим, что, если старались все, то и город будет им принадлежать как общий. Осада затянулась, и при вести о скором появлении Кербоги крестоносцы, поменяв мнение, якобы решили: если Боэмунд возьмет город, Боэмунду его уступят, при условии, что он возвратит город императору, если последний выполнит свои обязательства[900]. Я предпочитаю версию Раймунда, потому что в поведении Боэмунда, описанном в ней, есть нечто не слишком достойное, а значит, вполне естественно, если автор «Деяний» попытался изложить факты в более благоприятном для норманнского князя свете.

Благодаря сообщникам, которые были в крепости у Боэмунда, 3 июня 1098 г. город попал в руки крестоносцев[901]; через три дня последние в результате подхода Кербоги из осаждающих стали осажденными. Блокада была столь плотной, что положение христиан казалось безнадежным, и именно тогда бежали «канатные плясуны». По дороге они встретили Алексея, который, выполняя обещание, шел на помощь к крестоносцам. Картина, какую беглецы обрисовали василевсу, видимо, была тем мрачней, что им приходилось оправдывать свое поведение, и они убедили императора в бесполезности подкреплений, которые он вел к осажденным. Несмотря на настояния Гвидо, брата Боэмунда, желавшего прийти на помощь брату, Алексей не захотел подвергать свои войска риску столкновения с Кербогой, должно быть, уже считая его победителем, и приказал возвращаться в Константинополь. Опасаясь, и это говорит о его полной добросовестности в данных обстоятельствах, что турки воспользуются победой и вступят в Малую Азию, Комнин велел разорить всю местность, а жителей направил в столицу, чтобы враг не нашел никаких ресурсов, если проникнет на греческую территорию[902].

Поведение Алексея пока что было очень корректным, он выполнял свои обязательства, и по-настоящему его нельзя упрекать за то, что он не пришел на помощь Антиохии. Справедливым ли было бы требовать от него, чтобы он вел себя более по-рыцарски, чем некоторые вожди крестового похода?

Однако армию латинян не ждал печальный конец, какой предрекали ей Стефан Блуаский и его спутники. Известно, что крестоносцы, которых воодушевило обретение мнимого Святого копья и которым особо помогло, по свидетельству восточных авторов[903], недовольство враждебных Кербоге эмиров, покинувших вождя в разгар боя, одержали над турками полную победу[904].

Приобретением Антиохии крестоносцы были обязаны Боэмунду, поэтому он мог надеяться, что ему с соответствии с данным обещанием передадут город. Дело обернулось иначе, и едва турки были побеждены, как между вождями крестового похода возникли новые разногласия. Один из главных крестоносцев, граф Тулузский, столь же честолюбивый, как и Боэмунд, так и не подписал данное последнему обещание, потому что рассчитывал получить Антиохию сам. За взятием города последовал целый ряд споров между ним и Боэмундом; эти споры нужно отнести к тому самому периоду, потому что они объясняют политику Алексея, который очень ловко воспользовался недовольством графа Сен-Жиля и сделал его союзником против Боэмунда.

После поражения Кербоги эмир, удерживавший цитадель Антиохии, решил капитулировать и попросил у осаждающих знамя, чтобы водрузить его на укреплениях в знак покорности. Ему дали знамя графа Тулузского; но солдаты Боэмунда отобрали его, чтобы заменить знаменем своего вождя. Потом Боэмунд попытался вернуть себе ту часть города, которую Раймунд и его провансальцы защищали во время осады[905]. Поведение Боэмунда резко не понравилось очень многим крестоносцам, поэтому, когда на совете стали обсуждать дальнейшие действия после взятия Антиохии, между участниками собрания обнаружились такие разногласия, что дальнейшую дискуссию пришлось перенести на ноябрь. Однако, прежде чем разойтись, они решили написать Алексею, чтобы предложить ему принять город при условии, что он выкажет готовность выполнять свои обязательства. Отвезти это письмо в Константинополь было поручено Гуго Младшему и Балдуину Монсскому. В Малой Азии на это посольство напали турки; один из послов, Балдуин Монсский, исчез; что касается Гуго, он в итоге добрался до Константинополя, откуда вернулся во Францию[906].

Таким образом, из всего вышеописанного видно, что до тех пор договор, заключенный между Алексеем и крестоносцами, соблюдали обе стороны. Отъезд Татикия мог вызвать легкое охлаждение, но до разрыва было далеко. В опровержение этого мнения можно было бы сослаться на одно место из письма крестоносцев папе, датированного 11 сентября 1098 г., — вот что говорится там об Алексее: «Tu vero nos filios per omnia tibi obedientes, pater piissime, debes separare ab iniusto imperatore, qui multa bona promisit nobis, sed minime fecit. Omnia enim mala et impedimenta quaecumque facere potuit nobis fecit» [Ты же должен ограждать нас, своих сыновей, во всем тебе повинующихся, от неправедного императора, который понаобещал нам много всякого, но сделал-то очень мало. Зато все беды и помехи, которые мог нам причинить, — он причинил (лат.)][907]. Но эта фраза есть только в рукописи, которую видел Балюз, а во всех рукописях Фульхерия Шартрского, включающих это письмо, ее нет[908]. Более старая версия этого письма крестоносцев сохранилась в Лауренцианской библиотеке[909]; она довольно неполна, но данной фразы в ней нет. Следовательно, эту фразу допустимо считать интерполяцией. В таком случае у нас нет ни одного документа, позволяющего утверждать, что до приезда Гуго де Вермандуа в Константинополь существовал разлад между Алексеем и крестоносцами.

Вероятно, послание, которое привез граф Вермандуа, вызвало у Алексея сильное недовольство. После того как василевс услышал, что город пообещали Боэмунду, он едва ли сохранял особые иллюзии насчет судьбы, уготованной Антиохии. Слишком хорошо зная своего противника, чтобы верить, что тот любезно вернет город, Алексей должен был сразу осознать бесполезность всего, что сделал для крестоносцев. Расходы, понесенные на их содержание в Константинополе и Никее, богатые дары, которые он им преподнес, экспедиция, которую он только что предпринял, — он понял, что все это не даст ему ничего, и тем не менее он доселе, со своей стороны, выполнял все принятые обязательства. Именно с этим недовольством и надо связывать перемену в поведении василевса, отразившуюся в его письме визирю египетского халифа и в сближении с графом Тулузским.

Раймунд Ажильский[910] рассказывает, что после битвы при Аскалоне крестоносцы захватили письмо Алексея к аль-Афдалю[911], визирю халифа аль-Мустали. Согласно этому автору, в результате получения данного письма послов латинян, отправленных к халифу, держали в Египте год в плену. В самом факте нет ничего невозможного. Алексей поддерживал с Египтом довольно хорошие отношения[912], и было бы неудивительно, если бы ему пришла мысль о союзе с халифом. Крестоносцы, вступив в Малую Азию, тоже вошли в контакт с аль-Афдалем[913]. Египетское посольство[914] приехало в лагерь латинян во время осады Антиохии и по возвращении взяло с собой латинских послов; их якобы и бросили в тюрьму, когда пришло письмо Алексея. Риан полагал, что Алексей написал это письмо от страха, вернувшись из Филомелия. Он исходил из того, что в августе-сентябре аль-Афдаль уже обходился с послами как с пленниками[915]; это не вполне доказано. Из «Истории священной войны» ясно следует, что аль-Афдаль бросил посланцев в тюрьму, только узнав, что христианская армия под Антиохией оказалась в опасном положении. Именно весть о плачевном состоянии армии латинян побудила аль-Афдаля сбросить маску и прервать переговоры с крестоносцами[916]. Получение письма от Алексея укрепило его в сознании своей правоты, и, возможно, после этого он удерживал послов в плену дольше. Но версия анонимного автора «Истории», использовавшего для своего труда утраченный источник, наводит нас на мысль, что письмо Алексея не было причиной пленения латинских послов, и позволяет объяснить отправку послания, о котором говорит Раймунд Ажильский, гневом, который у василевса вызвали приезд графа Вермандуа и привезенные им вести.

Думаю, к тому же периоду надо отнести и возникновение связей между Алексеем и графом Тулузским, которых объединила общая ненависть к Боэмунду[917]. В самом деле, удивительно, что во всех спорах, какие шли в ноябре 1098 г. о власти над Антиохией, граф Тулузский, который до тех пор был с Алексеем в очень плохих отношениях, поскольку едва ли не единственный отказался приносить ему клятву верности, вдруг стал самым пылким защитником прав василевса. Эта внезапная перемена объясняется соглашением, которое заключили меж собой Алексей и Раймунд. Впервые этот союз дал о себе знать на совещаниях, которые проводились в Антиохии в ноябре 1098 г. Ни один текст не позволяет утверждать, что связи между василевсом и Сен-Жилем существовали уже тогда. Однако мы можем предполагать, что, по всей вероятности, к тому времени между ними уже прошли переговоры, ведь в первые месяцы 1099 г. Комнин был в достаточно хороших отношениях с Раймундом, чтобы потребовать и добиться уступки определенного количества крепостей. Это следует из событий, которые произошли в Лаодикее и окрестностях в период между взятием Антиохии и выступлением крестоносцев на Иерусалим. Установить хронологию этих событий очень трудно. Риан и Куглер[918] уже попытались пролить свет на этот очень темный вопрос, и первому забрезжила истина, но он совершил несколько ошибок, а второй учел не все свидетельства.

Анна Комнина[919] сообщает, что, неизвестно когда, отец написал Раймунду, чтобы тот уступил ему Лаодикею, Мараклею и Валанию. Первую крепость следовало передать греческому чиновнику Андронику Цинцилуку, две остальных — солдатам Евмафия Филокала, дуки Кипра. Вскоре после передачи этих крепостей Раймунд якобы взял Тортосу. Сведения Анны о взятии этого города совпадают с теми, какие приводят другие источники, но в них идет речь о втором завоевании Тортосы — в 1102 г.

Вся часть «Алексиады», посвященная второстепенным событиям крестового похода, очень трудна для комментирования, как отметил Риан[920], потому что Анна, вместо того чтобы следовать хронологическому порядку, предпочитает группировать события вокруг каждого из главных персонажей, не обращая внимания на последовательность во времени. Если предположить, что она следовала хронологическому порядку, то события, о которых мы только что вспомнили, произошли после взятия Иерусалима крестоносцами и до поездки Раймунда в Константинополь, то есть между сентябрем 1099 г., когда крестоносцы вернулись из Иерусалима в Лаодикею, и июнем 1100 г., датой отъезда Раймунда в Константинополь. Но такая хронология явно противоречит хронологии других источников, помещающих те же факты в отрезок времени между взятием Антиохии и выступлением крестоносцев на Иерусалим. Действительно, Боэмунд осадил Лаодикею летом 1099 г., и с тех пор город был в руках греков. Попытаемся уточнить дату, когда города, упомянутые в «Алексиаде», попали в руки крестоносцев, чтобы получить возможность датировать письмо Алексея Раймунду.

Как объяснить, что о взятии Тортосы, случившемся в 1102 г., речь зашла здесь? На мой взгляд, Анна относит к первому завоеванию Тортосы солдатами Раймунда в первые дни февраля 1099 г.[922] подробности второго взятия этого города тем же Раймундом в 1102 г. От Раймунда Ажильского[923] и автора «Деяний» мы знаем, что после взятия Мааррат-ан-Нумана граф Тулузский начал с 13 января[924] приближаться к побережью и что Тортосу без борьбы заняли Раймунд Пеле и Раймунд Тюреннский, вначале февраля. На этот факт Анна и хотела намекнуть; но она привела в связи с этим подробности боя, который Раймунду пришлось выдержать в 1102 г. с эмирами Дукаком и Джанахом ад-Даулой.

Мараклея[925] была взята в тот же период по договоренности жившего там эмира с крестоносцами. Что касается Валании[926], ее латиняне заняли во время осады Антиохии. Таким образом, с начала февраля 1099 г. Тортоса, Валания и Мараклея были в руках крестоносцев.

С Лаодикеей вопрос сложнее. Согласно Анне, в то время город принадлежал Раймунду. Ее рассказ подтверждает Альберт Ахенский[927]. Согласно этому автору, когда Балдуин и Танкред находились в Тарсе и в Мамистре (то есть в августе-октябре 1097 г.), у сирийских берегов появился Гинемер, вассал графов Булонских. Потом он якобы подошел к Лаодикее и отобрал ее у турок. Риан[928] полагал, что он отнял город у греков; но то место в тексте Рауля Канского[929], на которое опирается Риан, относится к последующим событиям, так же как и рассказ «Алексиады»[930]. Альберт Ахенский определенно говорит, что город был отобран у турок, и его свидетельство подтверждается одним местом из автобиографии Усамы ибн Мункыза, сообщающего, что около 1085 г. Лаодикеей управлял Изз ад-Дин Абу-ль-Асакир-султан от имени Мункызита Насра[931]. Атака Гинемера, видимо, имела место в августе 1097 г., и, возможно, ее надо отождествлять с соответствующим военным действием, которое упомянул Камаль ад-Дин[932] за 8 рамадана 490 г. (19 августа 1097 г.). Гинемер якобы после осады Антиохии преподнес город графу Тулузскому, который вернул его Алексею, выступая на Иерусалим[933].

С другой стороны, Ордерик Виталий[934] и Вильгельм Мальмсберийский[935] сообщают, что Лаодикею взяли Эдгар Этелинг[936] и Роберт Годвинсон с многочисленным отрядом английских авантюристов и отдали под охрану Роберту Нормандскому. Последний, выступая на Иерусалим, якобы оставил англичан в городе; после их ухода жители сдали город греку Равендину. Город, видимо, был взят позже 5 марта 1098 г.[937], когда, судя по письму луккского духовенства всем верующим, в порт Святой Симеон прибыл английский флот. Рассказ Ордерика подтверждает Рауль Канский[938]. Последний рассказывает, что Роберт собирался отдохнуть в Лаодикее и покинул крепость, чтобы вернуться в армию, только под угрозой церковного осуждения. По словам Рауля, англичане якобы действовали от имени Алексея[939]; эту версию косвенно подтверждает Альберт Ахенский, согласно которому Гинемер якобы был взят в плен греками.

По словам Гвиберта Ножанского[940], рассказ которого мне кажется более правдоподобным, Роберт оставался в Лаодикее очень недолго и был изгнан жителями за бесчинства. Риан[941] отнес пребывание Роберта в Лаодикее к более позднему времени, чем осаду и взятие Антиохии; но судя по месту, какое рассказ об этом событии занимает в труде Рауля Канского, нормандский князь там находился во время осады, а не после нее.

Что же, примирить все эти свидетельства невозможно? Я так не думаю, и даже противоречия, какие встречаются у Альберта Ахенского, объяснимы. Согласие между Анной Комниной и Альбертом Ахенским, которые оба говорят, что Раймунд отдал Лаодикею грекам, поражает. С другой стороны, ни на один из остальных рассказов целиком положиться нельзя, потому что каждый из них содержит лишь неполную версию событий. Ничто не мешает допустить, что Гинемер взял город в 1097 г.; потом, весной 1098 г., англичане, действуя от имени императора, как, несомненно, должны были действовать и остальные крестоносцы, отняли город у Гинемера; постоянно подвергаясь нападениям соседей[942], они призвали Роберта Нормандского, который вскоре был изгнан за бесчинства; должно быть, он ушел ранее взятия Антиохии, коль скоро к тому моменту вокруг осажденной крепости собрались все вожди. Когда Антиохия была взята, жители Лаодикеи, чтобы защититься от нападений соседей, о которых говорит Рауль Канский, летом 1098 г. призвали Раймунда.

Из того, что мы только что сказали, следует, что в феврале 1099 г. Раймунд мог вернуть Лаодикею Алексею, поскольку был хозяином города, и мог воспользоваться своим влиянием, чтобы добиться от вождей крестового похода возвращения остальных городов, упомянутых Анной. Риан[943] датировал письмо Алексея январем 1099 г.; эта датировка неприемлема, потому что три города, указанные Анной, были взяты только в начале февраля 1099 г. В первые дни марта Алексей вполне мог узнать о завоеваниях Раймунда; видимо, тогда он и написал письмо, которое, возможно, тайно привезли Раймунду вместе с письмом, которое 10 апреля 1099 г. получили крестоносцы[944]. Алексей, видимо, прилагал усилия, чтобы быть в курсе дел и поступков крестоносцев, и можно допустить, что двух месяцев и нескольких дней хватило, чтобы судно привезло в Константинополь весть о завоеваниях Раймунда и вернулось с ответом василевса. Впрочем, это вопрос маловажный. Любопытно отметить, что в первые месяцы 1099 г., до выступления крестоносцев на Иерусалим, Алексей находился с Раймундом в таких отношениях, что мог попросить графа Тулузского вернуть ему бывшие византийские владения и что Раймунд уступил просьбам императора. Из этого факта следует, что связи между Алексеем и Раймундом, конечно, возникли раньше, ведь Алексей ни в коем случае не мог и даже не помыслил бы просить графа Тулузского об этой услуге, если бы оба оставались в таких отношениях, как перед выступлением крестоносцев на Никею. Этот факт, если его сопоставить с переменой в поведении Раймунда в ноябре 1098 г., позволяет допустить, что новые отношения между Алексеем и графом завязались летом того же года — очень возможно, что в результате получения письма крестоносцев, которое привез Гуго де Вермандуа.

Таким образом, граф Тулузский в результате соперничества с Боэмундом сблизился с Алексеем, права которого энергично отстаивал на собрании совета крестоносцев в Антиохии в ноябре 1098 г. Согласия достичь не удалось, и выступление на Иерусалим было отложено. По рассказу Раймунда Ажильского ясно видно, насколько религиозность была чужда дискуссиям вождей и насколько, напротив, она была жива у простых людей, всей душой желавших идти освобождать Гроб Господень[945]. Мне незачем рассказывать в подробностях о событиях зимы 1098–1099 г.: как взятие Мааррат-ан-Нумана (11 декабря 1098 г.) привело только к усилению трений меж Боэмундом и Раймундом[946], как в Ругии была сделана и не удалась последняя попытка примирить их[947]. Раймунд выказал больше бескорыстия, чем Боэмунд, и предложил отложить вопрос с Антиохией, чтобы не задерживать крестовый поход. Но его предложение мало понравилась вождям. Народ, выведенный из терпения всеми этими проволочками и бесплодными дискуссиями, решил уничтожить причину, по которой вопрос власти над Мааррат-ан-Нуманом стал трудным, и принялся рушить стены этого города. Наконец, уступив настояниям крестоносцев, Раймунд, единственный из вождей, выступил с основными силами армии[948] и осадил Арку. В апреле 1099 г. к нему присоединились Готфрид Бульонский и Роберт Фландрский[949]. Именно тогда, приблизительно на Пасху (10 апреля), до крестоносцев дошло письмо Алексея — ответ на послание Гуго де Вермандуа.

Об этом письме нам известно только от Раймунда Ажильского[950] и Вильгельма Тирского[951], причем второй просто пересказывает первого. Как отметил Риан[952], молчание остальных хронистов следует объяснять их замешательством: они не знали, как оправдывать реакцию крестоносцев. Раймунд Ажильский говорит, что совет разошелся во мнениях о том, как отнестись к этому письму. Алексей обещал подойти к Иванову дню, выражая готовность выполнить свои обязательства, если ему вернут Антиохию. Часть крестоносцев поддержала графа Тулузского, который пытался добиться, чтобы предложения василевса были приняты, и соблазнял латинян преимуществами, какие они получат от союза с Комнином. Однако большинство решило не ждать василевса. Мы не знаем, был ли отправлен письменный ответ на письмо Алексея.

Таким образом, именно крестоносцы пренебрегли обязательствами, которые приняли по отношению к императору, так как ничто не позволяет нам полагать, чтобы у Алексея не было намерений выполнять свои. Власть над Антиохией была слишком важна, чтобы можно было предположить, что император не собирался приехать, как обещал. Итак, мы видим, что Комнин сохранил верность заключенному договору. Первый раз он вышел в 1098 г., чтобы присоединиться к крестоносцам с армией подкрепления; если он не довел свой замысел до конца, вина за это лежала не на нем, а на Стефане Блуаском и других беглецах. Лучше разобравшись в событиях, император вновь проявил готовность выступить; но непорядочность крестоносцев, которые отказались ждать его два месяца, хотя только что потратили шесть на бесплодные споры, сделала эти намерения василевса ненужными. Впрочем, в результате этих событий Алексей не разорвал отношения с крестоносцами полностью. Разрыв произошел только с Боэмундом, который вопреки всем обещаниям обосновался в Антиохии и тем самым стал врагом империи. Атаки на греческие владения, какие сразу же устроил новый князь, должны были почти немедленно привести к войне между империей и Антиохийским княжеством.

В то время как Алексей был поглощен переговорами, о которых мы только что рассказали, ему пришлось защищать империю от нападений новых крестоносцев. В 1099 г.[953] на Святую землю отплыл пизанский флот под командованием Даимберта, архиепископа Пизы. Столь же разнузданные, как и сухопутные крестоносцы, моряки этого флота атаковали и разграбили острова Лефкаду, Кефалинию, Корфу и Закинф. Анна Комнина, должно быть, преувеличивая, оценила численность их кораблей в девятьсот. Алексей направил против них Татикия, недавно вернувшегося из Антиохии[954]. Дочь василевса в связи с этим дает описание греческих кораблей. На носу каждого корабля вздымалась голова свирепого животного, через открытую пасть которого выходила труба, предназначенная для метания греческого огня; одного вида такого чудовища, — простодушно добавляет Анна, — достаточно, чтобы устрашить врага.

Татикий и  Ландульф приняли командование над экспедицией, которая, отчалив из Константинополя в апреле[955], взяла курс на Самос, где обнаружила, что пизанцы здесь уже прошли. Греческий флот бросился в погоню за пизанским и снова упустил его у Коса; в конечном счете он настиг пизанцев между Родосом и Патарой[956]. Шторм прервал бой, едва только тот завязался, и разметал оба флота. Пизанцы попытались высадиться на Кипре, но были с потерями отброшены Евмафием Филокалом. Флот, пришедший из Константинополя, соединился с кипрским; пизанцам, несомненно, удалось достичь берегов Сирии, потому что источники не упоминают больше ни одного боя. Согласно Анне, после этого Вутумиту было поручено вступить в переговоры с Боэмундом; вероятно, он следовал инструкциям, данным при выходе флота, а значит, прежде чем Алексей узнал об ответе крестоносцев на свое письмо. Вутумит не добился успеха и был изгнан Боэмундом, обвинившим его в шпионаже и желании поджечь его корабли. Похоже, он вернулся на Кипр к моменту[957], когда стало известно о провале переговоров с вождями крестового похода. После того как флот повернул обратно к Константинополю, страшный шторм уничтожил его большую часть[958].

Прибытие пизанских кораблей дало Боэмунду возможность напасть на Лаодикею, которую он хотел отобрать у греков. Именно тогда начались враждебные действия. Боэмунд осадил город летом 1099 г. Участие флота было необходимо для блокады порта, так как в противном случае город, получая снабжение с Кипра при помощи тамошнего флота, мог бы держаться очень долго. Возвращаясь из Иерусалима в сентябре 1099 г., крестоносцы застали Боэмунда занятым осадой[959] Лаодикеи — осадой, вызвавшей новый конфликт между ним и Раймундом.

Глава VIII

Алексей и Боэмунд

Осада Лаодикеи Боэмундом (1099 г.). Алексей не порвал отношений с другими крестоносцами; в 1099 г. он возвращает некоторое количество крестоносцев на родину за свой счет. — Боэмунд попадает в плен к Малику-гази. Власть над княжеством принимает Танкред. — Поездка графа Тулузского в Византий [Константинополь]. — Крестовый поход 1101 г. — Походы графа Неверского, Гильома Аквитанского и Эрика Доброго. — Влияние этих походов на формирование легенды, враждебной по отношению к Алексею. — Борьба Танкреда с греками. Освобождение Боэмунда. Кантакузин в Лаодикее. — Боэмунд в поисках помощи отправляется в Европу. — Внутренние события в империи. — Боэмунд на Западе. Он хочет вернуться к плану Гвискарда, направленному против Алексея. Осада Диррахия. Боэмунд вынужден заключить договор с Комнином. Значение этого договора. — Смерть Боэмунда препятствует выполнению договора. Танкред расширяет Антиохийское княжество за счет турок и греков. Алексей замышляет объединить глав латинских государств Сирии в лигу, которая бы поддержала греков в борьбе с Танкредом. Он терпит неудачу.

Иерусалим крестоносцы захватили 15 июля 1099 г. Во время крестового похода граф Тулузский, союзник Алексея, потерпел несколько неудач, жестоко ранивших его самолюбие. Ни один из его планов не удался, и он при всем желании не смог добиться, чтобы его выбрали королем Иерусалимским; его покинули даже свои[960]. Избран был Готфрид Бульонский, который, как некогда и Боэмунд в Антиохии, потребовал от графа сдать башню, которую тот захватил[961]. Раймунд, очень недовольный, пошел к Аскалону только скрепя сердце[962]. Однако победой, которую крестоносцы одержали под этим городом, они были в немалой мере обязаны ему, и жители Аскалона предложили, что они ему сдадутся. Готфрид Бульонский, сочтя, несомненно, что граф будет слишком опасным соседом, не согласился на эту сделку[963]. Все эти трения, видимо, были для Раймунда тем более болезненны, что он мог надеяться на больший успех. По дороге к Иерусалиму он по существу был вождем всего похода[964] и какое-то время мог рассчитывать, что сохранит это главенство. После того как все его замыслы рухнули, ему не оставалось ничего, кроме как попытаться, при помощи Алексея, выкроить и себе княжество[965].

После битвы при Аскалоне многие сеньоры собрались вернуться по домам; Раймунд, давший обет остаться на Востоке, отправился провожать Роберта Нормандского и графа Фландрского до Лаодикеи[966]. По дороге, в Джебайле, крестоносцы узнали, что Лаодикею осаждает Боэмунд. Эта новость Раймунду очень не понравилась: еще когда он выступил осаждать Арку, Боэмунд изгнал гарнизон, оставленный им в Антиохии. Так мало того — теперь князь Антиохии напал на город, который был отдан Раймунду и который последний вернул своему союзнику Алексею. То есть граф Тулузский видел, что все латиняне, осевшие на Востоке, по очереди становятся его противниками.

Вскоре после того, как возвращавшиеся из Иерусалима крестоносцы миновали Джебайл, они встретили Даимберта, архиепископа Пизанского. Его осыпали резкими упреками за поддержку, которую его флот оказал Боэмунду; в оправдание, если верить Альберту Ахенскому[967], он заявил, что князь Антиохийский обманул его в отношении греков, представив их врагами крестоносцев. Он немедленно лишил Боэмунда содействия своего флота, и тот снял осаду, не дожидаясь возвращения Раймунда.

Эти детали приводит Альберт Ахенский, и они довольно хорошо согласуются с текстом письма, написанного крестоносцами папе 11 сентября 1099 г. Это письмо, автором которого, несомненно, был Раймунд Ажильский, — провансальский документ, из которого ясно видны враждебные отношения между Раймундом и Боэмундом[968]. Так, Боэмунд среди отправителей не числится, и письмо определенно свидетельствует о конфликте между норманнами и провансальцами, коль скоро там сказано, что архиепископ Пизанский примирил тех, кто пребывал в разладе[969]. Несмотря на это примирение, отношения между Раймундом и Боэмундом остались очень натянутыми. Кстати, ни одного упоминания об Алексее в письме нет.

В предыдущей главе я попытался показать, что полного разрыва между крестоносцами и Алексеем не произошло, разрыв был только между Алексеем и Боэмундом. Поведение греков по отношению к крестоносцам, возвращающимся на Запад, дает еще один аргумент в поддержку этого тезиса. Впрочем, возможно, чтобы ничего не преувеличить, мы должны сделать лишь вывод, что Алексей желал остаться в хороших отношениях с крестоносцами, которые возвращались на Запад, чтобы не навлечь на себя обвинения в измене. Как бы то ни было, мы видим, что греческие власти Лаодикеи предлагали латинянам перевезти их обратно по морю в Константинополь, сделав все расходы на дорогу за счет императора. Греческие должностные лица знали, что, поступая так, они доставят удовольствие Комнину, и только просили взамен, чтобы им вернули несколько крепостей, занятых латинянами.

Ордерик Виталий[970], приводящий эти сведения, добавляет, что франки не доверяли императору. Но поскольку они, с одной стороны, видели, что Боэмунд не позволит создавать княжества, которые бы соперничали с его княжеством, а с другой — нуждались в императоре, чтобы вернуться хоть сушей, хоть морем, в конечном счете они принимали предложения греков. То есть они отплывали и встречали очень хороший прием в Константинополе, где Алексей предлагал им остаться у него на службе и делал богатые подарки. Утверждение Ордерика о недоверии франков василевсу, как мне кажется, порождено чувством, аналогичным тому, какое побуждало всех историков той эпохи сопровождать имя Алексея более или менее оскорбительными определениями, — это было нечто вроде клише, которое всякий западный автор считал себя обязанным использовать. Ничто в поведении Алексея до тех пор не оправдывало подобных страхов.

Уже из-за обстоятельств, только что описанных нами, союз между Раймундом и Алексеем стал теснее, а поведение Боэмунда позже поспособствует дальнейшему укреплению этого союза. Боэмунд решился сходить в Иерусалим; он прибыл туда на Рождество[971] и вернулся впервые месяцы 1100 г. Он прошел мимо Лаодикеи, куда Раймунд, сославшись на нехватку продовольствия, его не пустил[972]. Очевидно, что отношения между обоими князьями были непростыми. Завоевательная политика, какую тогда проводил Боэмунд, лишь усложняла ситуацию. Раймунд осадил Триполи, возможно, при поддержке греков[973]. Тем временем Боэмунд принялся расширять свое государство за счет греков и турок. В июне он, сначала напав на Апамею[974] и Алеппо[975], двинулся на Марат[976]. Эта крепость принадлежала тогда грекам, которым крестоносцы вернули ее в первый год крестового похода, и управлял ею князь князей. Этот титул, который Матфей Эдесский дает губернатору, носил греческий правитель Киликии и Малой Армении[977]. Боэмунд разорил окрестность, но не смог захватить город[978]. Вероятно, во время осады он узнал, что Малик-гази Мухаммед[979], которого европейцы обычно называют Гюмюштекин, напал на правителя Мелитены, армянина Гавриила, более или менее зависимого от императора. Эмир Малик-гази основал в восточной части Малой Азии государство, главным городом которого была Севастия (ныне Сивас). Гавриил призвал Боэмунда, пообещав отдать город, если тот защитит его от Малика-гази; Боэмунд примчался, но в июле 1100 г. потерпел поражение и попал в плен к туркам[980].

Куглер[981] ошибается, приводя рассказ о походе Монастры на Киликию и Марат прежде рассказа об этой кампании. Алексей, разорвав отношения с Боэмундом после отправки к нему Вутумита, довольствовался тем, что послал евнуха Евстафия, великого друнгария флота, занять Курик[982] и Селевкию[983] на киликийском побережье[984], а возможно, также Таре, Адану и Мамистру[985]. Судя по тексту Анны Комниной, поход Монастры состоялся после отправки Алексеем письма Боэмунду с требованием вернуть Антиохию и Лаодикею; но ведь последняя была взята Танкредом, когда его дядя был в плену. Судя по роли, какую Танкред играет в рассказе Анны[986], эти события происходили не в 1100 г., потому что этот князь прибыл в Антиохию только после пленения Боэмунда. Алексей ограничился тем, что помешал последнему захватить порт, и в результате греки со своим кипрским флотом могли стать почти что хозяевами моря. То есть пока что ни одного похода греков на Боэмунда не было. Но василевс не мог сразу же воспользоваться пленением врага, потому что в то время, когда оно случилось, графа Тулузского на Востоке уже не было, он плыл в Константинополь — несомненно, чтобы договориться с Алексеем о совместной акции против Антиохии. Мы знаем, что он отбыл в июне, потому что тогда его встретили венецианцы недалеко от побережья Кипра[987]. То есть о пленении Боэмунда он должен был узнать только по прибытии в Константинополь, и приблизительно тогда же — о смерти Готфрида Бульонского (случившейся 8 июля 1100 г.)[988].

Сблизившись на почве общей ненависти, Алексей и Раймунд легко могли договориться[989]. Новый приезд графа Тулузского в Константинополь, конечно, изгладил из памяти Комнина враждебность графа во время первого пребывания; при дворе уже не вспоминали, что, прежде чем стать союзником, Раймунд был врагом; этим и объясняются похвалы, какие Анна расточает графу Тулузскому, по ошибке соединяя их с рассказом о первом визите графа в Византий[990]. В результате событий, произошедших тогда, Алексей и Раймунд, должно быть, обсудили особо важные политические вопросы. Смерть Готфрида, пленение Боэмунда повлекли за собой целый ряд интриг, которые мы знаем плохо. Анна Комнина[991] пишет, что Раймунда прочили на иерусалимский престол. Каффаро[992] говорит о ведущей роли, какую на выборах играли генуэзцы, а Матфей Эдесский[993] обвиняет Балдуина в покупке голосов выборщиков. Балдуин победил и был коронован 25 декабря 1100 г.[994]; вто же время Танкред, которого пригласили горожане, прибыл управлять Антиохией[995].

Иерусалимское королевство интересовало Алексея лишь косвенно — предметом всех его забот была Антиохия. Особо заклятым врагом Боэмунд был и для графа Тулузского. Танкред, едва появившись, дал понять, что намерен проводить по отношению к грекам такую же политику, как дядя, и в качестве одного из первых шагов отнял у них Таре, Адану и Мамистру[996], а потом осадил Лаодикею[997]. Следовательно, заключенное между Алексеем и Раймундом соглашение почти наверняка оговаривало способы борьбы с растущим могуществом князей Антиохийских.

Алексей не мог немедленно приняться за организацию сопротивления атакам норманнов — его отвлекли другие проблемы, поскольку на территории его государства появились новые крестоносцы.

В результате слухов о победах первых крестоносцев на Востоке и в ответ на просьбы о помощи от вождей, поселившихся на Святой земле[998], была организована новая экспедиция. Впрочем, движение с Запада на Восток и прежде нс прерывалось. Вдоль берегов Сирии крейсировали генуэзский и пизанский флоты; мы уже видели авантюры Гинемера и Эдгара Этелинга. Возможно, одним из походов итальянских флотов был и тот, который упоминается в «Житии святого Мелетия»[999]. Этот агиографический источник интересен тем, что, полагаю, он один упоминает Афины и Пирей как порты захода судов, шедших на Святую землю; кроме того, он позволяет живо представить отношения между крестоносцами и греками. В Пирее пристали моряки — несомненно, итальянцы. Губернатор города, видя, что эти паломники враждебны грекам и дурно относятся к василевсу, довольно плохо их принял и не позволял продолжать путь. Тогда крестоносцы попросили о помощи Мелетия, который, убедившись, «что они проникнуты благоодобрительным настроением по отношению к Богу и к царю», рекомендовал их губернатору, а тот добился для них пропуска от Алексея. После этого паломники посещали Мелетия и его монастырь ежегодно и в довольно большом количестве.

Помимо этих морских экспедиций, крупная армия готовилась проследовать по суше. В последние месяцы 1100 г. в поход выступили ломбардцы, пришедшие зимовать в Болгарию. Они попросили у Комнина разрешить им пройти через земли империи. Алексей удовлетворил их просьбу, но попросил не заниматься грабежом. Этот первый отряд зазимовал на византийской территории[1000]; согласно Альберту Ахенскому, латинян поселили в окрестностях Родосто, Дидимотики, Сейимврии[1001], Адрианополя и Филиппополя. Снова беспричинно начались грабежи, какими отметили свой путь и первые банды. Алексею сообщили об этом, и он пригласил крестоносцев в Константинополь, куда они пришли самое раннее в марте 1101 г.; продолжили путь они, видимо, в апреле[1002]. В состоявшихся тогда переговорах большую пользу принес Раймунд де Сен-Жиль[1003]; но европейцы были настолько недисциплинированны, а их грабежи в окрестностях столицы наносили ей такой тяжелый ущерб, что василевс прибегнул к средству, которое принесло ему успех в 1097 г., — в ответ на отказ крестоносцев переправляться в Азию он прекратил им поставки продовольствия. В результате они напали на столицу, и конфликт, перешедший в острую стадию, удалось погасить только благодаря графу Бьяндрате и епископу Миланскому[1004]. В конечном счете крестоносцы переправились через Босфор. Любопытно, что Альберт Ахенский относится к ним откровенно враждебно и при этом выказывает симпатию к императору. Эккехард из Ауры, который входил в состав банды, пришедшей чуть позже, обвиняет Алексея в том, что тот подставил ломбардцев под удар турок. Этот упрек не слишком обоснован, ведь коль скоро Никея и Никомедия принадлежали грекам, паломники могли оставаться на азиатском берегу, не подвергаясь опасности.

К ломбардцам добавились другие банды. Главными их вождями были Стефан Блуаский, вернувшийся на Восток по настоянию жены, которую возмутило его бегство из Антиохии[1005], Балдуин де Гранпре[1006], Гуго де Бруа[1007], Гуго де Пьерфон[1008], епископ Суассонский, и два брата Бьяндрате[1009]. К ним присоединился Конрад, коннетабль императора Генриха IV[1010]; к этим новым бандам Алексей отнесся так же, как и к участникам первого крестового похода; похоже, его поведение теперь было более бескорыстным, поскольку он не мог надеяться извлечь какие-либо выгоды из этой экспедиции. По соглашению со Стефаном Блуаским он хотел направить крестоносцев по пути, каким следовала армия 1097 г.; но они отказались выполнять этот план, упорно желая идти в Хорасан, чтобы освободить Боэмунда. Обвинять Алексея за то, что он внушал им эту идею, нельзя — ведь пленение Боэмунда было ему слишком на руку, чтобы император что-либо делал ради его освобождения. В качестве вождя Комнин дал крестоносцам Раймунда де Сен-Жиля[1011] и придал им корпус туркополов под командованием Циты. Не исключено, что Алексей назначил Раймунда по просьбе крестоносцев, желающих воспользоваться опытом, какой тот приобрел в предыдущей кампании[1012]. Эта экспедиция выступила в начале июня из Никомедии. Она двинулась военной дорогой из Никомедии в Анкиру через горный район Пафлагонии и пришла в Анкиру 23 июня[1013]. Из Анкиры, передав ее грекам, армия направилась к Ганграм[1014]. Оттуда она повернула на север к Кастамону[1015], потом форсировала Галис[1016] и вышла к Амасье, где часть ее войск под командованием Конрада была разбита турками[1017].

Ведь прибытие новых крестоносцев побудило турок объединиться — чего последним прежде сделать не удавалось. Малик-гази, Кылыч-Арслан и Ридван, эмир Алеппо, собрали значительные силы и напали на крестоносцев между Амасьей и Сивасом. Это стало настоящей катастрофой для европейцев[1018]. Большинство их бежало и добралось до Синопа, который принадлежал грекам. Раймунд вышел к Бафре[1019] на черноморском побережье[1020]. Выжившие участники похода вернулись в Константинополь только в конце 1101 г.[1021]

Раймунда обвинили в том, что в сговоре с Алексеем и по приказу последнего он предал армию, которую ему было поручено вести. Ни у одного, ни у другого обвинения серьезных оснований нет, и Альберт Ахенский[1022] упоминает их лишь затем, чтобы опровергнуть[1023]. Исток этого слуха надо искать в пленении Раймунда, которого под этим предлогом захватил Танкред, притом что на самом деле князь Антиохийский действовал совсем из других побуждений, как мы увидим далее. Крестоносцы провели в Константинополе осень и зиму; всем снабжал их Алексей, и ушли они в первые месяцы 1102 г. Это поражение латинян, видимо, получило тем больший резонанс, что за ним последовало уничтожение еще двух крестоносных армий — графа Гильома Неверского и Гильома Аквитанского.

Граф Неверский прошел через Италию, высадился в Авлоне и направился в Фессалоники. Его войска, похоже, были более дисциплинированными и подчинялись приказам командующего, запретившего всякий грабеж[1024]. Алексей принял графа хорошо и придал ему греческий воинский корпус[1025]. Граф Неверский покинул Византий 23 июня[1026], собираясь присоединиться к предыдущей экспедиции. Он дошел до Анкиры, но оттуда, отчаявшись догнать крестоносцев, вернулся обратно в Иконий[1027]. Под Гераклеей[1028] на него напали войска Кылыч-Арслана и Малика-гази (в августе)[1029]. Потерпев поражение, он бежал в Германикополь[1030]; близ замка святого Андрея[1031] его снова атаковали и ограбили, однако ему удалось добраться до Антиохии[1032].

Участником третьей экспедиции[1033] был Эккехард из Ауры. Ею командовали Гильом IX Аквитанский, автор множества легкомысленных стихов, принявший крест, и Вельф IV, герцог Баварский; благодаря Эккехарду об этой экспедиции мы знаем больше подробностей, чем о предыдущих. Алексей принял такие же меры — отправку послов с требованием воздержаться от грабежа греческой территории, надзор, осуществляемый печенегами; со стороны крестоносцев проявилась такая же разнузданность; хоть они и попытались захватить Адрианополь[1034], Алексей их принял, по выражению одного из них, «как сыновей»[1035]. Они принесли клятву, были осыпаны дарами и подаянием для бедных и получили все возможности запастись провизией[1036]; но Алексей обязал их переправиться через пролив. Меж тем разнесся слух, что он предает латинян туркам и что суда, которым предстоит перевезти сколько-то крестоносцев, должны потерпеть крушение. Объявленного крушения не случилось, и Эккехард, который здесь проявляет довольно слабый ум, поскольку готов верить любым слухам, беспрепятственно прибыл в Яффу[1037]. Основные силы крестоносцев во главе с Гильомом и Вельфом пошли по Киликийской дороге. В сентябре под Эрегли на них напали Малик-гази и Караджа, эмир Харрана, крестоносцы потерпели поражение[1038], и Гильом едва добежал до Лонгиниады[1039], откуда достиг Антиохии.

Движение с Запада на Восток по-прежнему продолжалось. Через год, в 1102 г., Алексей должен был дать приют скандинавам Эрика Доброго. Все, что мы знаем об этом сюжете, относится к области легенд. На нескольких страницах, которые Риан[1040] посвятил истории скандинавского монарха, показано, что Алексей поначалу испытывал к Эрику такое же недоверие, как и к другим крестоносцам, и боялся, что тот переманит у него варягов. Но, убедившись, что скандинавским королем движет исключительно благочестие, Комнин отбросил всякие подозрения. Он великолепно принял Эрика, осыпал дарами, предложил ему выбрать игру на ипподроме и даже выделил сумму, необходимую на эту игру, наконец, снарядил флот из четырнадцати кораблей, чтобы перевезти его на Святую землю. Несомненно, авторы саг наверняка многое преувеличили, но не исключено, что Алексей, поскольку его гвардию составляли варяги, хотел почтить скандинавского монарха совершенно особо. С другой стороны, коль скоро василевс здесь ведет себя почти так же, как вел в отношении к другим крестоносцам, можно допустить, что основные реалии этого приема описаны верно.

Различные походы, которые я только что описал, и их плачевные поражения в Малой Азии весьма способствовали формированию дурной репутации Алексея. Восточные историки, Матфей Эдесский и Самуил Анийский, используют ее как повод, чтобы характеризовать василевса в самых резких словах. Если верить им, Алексей вел себя как Иуда[1041], подмешивал известь в хлеб для крестоносцев[1042], он и его мать поклонялись демону[1043]. Эти обвинения, в которых досталось и Раймунду, были опровергнуты Альбертом Ахенским. С другой стороны, судя по поведению крестоносцев, они не возлагали ответственность за свое поражение на графа Тулузского, коль скоро требовали его освобождения и умоляли его вести их в Иерусалим. Надо искать другие причины неудач этих экспедиций, чем измена Комнина.

Алексей хотел добиться расположения европейцев, давая им деньги, продовольствие, подаяние; они отвечали грабежами[1044], насилиями и массовыми убийствами греков-христиан. Поведение Комнина в этой ситуации даже выглядит довольно бескорыстным, поскольку не видно, какую выгоду он мог бы извлечь из союза с крестоносцами. Он не мог всерьез рассчитывать на их помощь в возвращении Антиохии. Возможно, замыслив напасть на Антиохию при поддержке графа Тулузского, он беспокоился исключительно о том, как бы его не обвинили в ненависти к латинянам. Как бы то ни было, не его вина, что экспедиции крестоносцев потерпели провал. Истинную причину их неудач следует искать в объединении главных турецких эмиров, понявших, что станется с ними, если они пропустят в Сирию столь крупные подкрепления своего противника.

Мы видели, что в Константинополь вернулись только немногие участники первого крестового похода. В начале 1102 г. Алексей по-прежнему переправлял крестоносцев через море. Среди тех, кто тогда отплыл, был и граф Тулузский. Его союз с Алексеем должен был стать еще тесней, чем прежде. Анна Комнина[1045] говорит, что он блистал среди латинских князей, как солнце среди звезд, и добавляет, что отец просил у него помощи и поддержки в борьбе с коварством Боэмунда. Какое же соглашение заключили меж собой василевс и Раймунд?

Нам ничто не позволяет этого сказать. Может быть, Алексей тогда пообещал ему помощь греков в осаде Триполи. Если бы Раймунд овладел этим портом, Алексей получил бы оперативную базу к югу от Антиохии. Ничего позитивного на этот счет мы не знаем. Бесспорно одно: союз Раймунда и Алексея создавал угрозу для Антиохийского княжества. Танкред должен был смотреть на него очень косо, и когда ему подвернулась возможность захватить Раймунда в плен, он обрадовался. Альберт Ахенский рассказывает, что граф Тулузский был схвачен Бернаром Иноземцем в порту Святой Симеон и выдан Танкреду[1046], который обвинил его в сговоре с Алексеем, врагом крестоносцев. Но через недолгое время Танкред был вынужден уступить настояниям патриарха Антиохийского, латинского духовенства и, может быть, других вождей, отдававших себе отчет, какой ущерб их делу наносят эти внутренние распри[1047]. И он отпустил Раймунда, взяв клятву, что тот не нападет ни на какой город между Азией и Антиохией[1048]. Едва освободившись, Раймунд осадил Тортосу при помощи крестоносцев и генуэзского флота[1049], и город не замедлил попасть в его руки[1050]. Тортоса должна была стать ядром будущего Триполитанского графства. Победив Кылыч-Арслана, потом Джанаха ад-Даулу и Дукака[1051], Раймунд атаковал и взял Антартас и Замок Курдов до октября 1102 г., а потом начал осаду Триполи и занял территорию Эмесы после смерти Джанаха ад-Даулы, убитого батинитом[1052]. Соглашение с Алексеем сохраняло силу. Раймунд попросил Алексея построить Мон-Пелерен напротив Триполи, и греческий флот Евмафия Кипрского поставлял ему все, что требовалось[1053]. С тех пор это зарождающееся княжество всецело занимало графа Раймунда, отныне игравшего в греческой политике лишь скромную роль.

Теперь завязалась борьба между княжеством Антиохией и Греческой империей. Мы видели, что в 1101 г. Танкред отнял у греков киликийские города и осадил Лаодикею. Город был взят лишь через полтора года[1054]. Он еще держался, когда Раймунд начал осаду Триполи, коль скоро Анна Комнина, говоря о том времени, упоминает обращение Раймунда к Танкреду в пользу своего союзника[1055], которое, впрочем, не возымело действия. Городу предстояло попасть в руки норманнов во второй половине 1102 г. К тому времени княжество Антиохия стало могущественным. От него зависели все земли до Алеппо, и Ридван платил ему дань — семь тысяч золотых монет[1056]. Завоевав Лаодикею, Танкред получил порт, который ему был необходим, чтобы поддерживать постоянную связь с Западом. Поскольку после пленения Боэмунда княжество значительно расширилось и оказалось у самой границы империи, оно стало угрозой для Византии. Кроме того, у Алексея должны были сохраняться тягостные воспоминания о том, как Боэмунд его обманул. Именно в этом надо искать причину тогдашних поступков василевса. Он вступил с Маликом-гази в переговоры о выкупе Боэмунда. Переговоры ни к чему не привели, и Боэмунда выкупил и освободил летом 1103 г.[1057] один армянский князь, союзник крестоносцев, — Васил Гох. Боэмунд поспешил забрать у Танкреда свое княжество вместе с завоеваниями, сделанными племянником, который, похоже, повиновался ему лишь неохотно[1058].

Освобождение Боэмунда, должно быть, почти совпало по времени со взятием Лаодикеи[1059]. Алексей воспользовался этим событием, чтобы снова выйти на сцену. Он мог всецело посвятить себя проблеме Антиохии, потому что других важных забот у него тогда не было. И он написал[1060] Боэмунду письмо, напомнив о клятве и потребовав занятые города. Князь Антиохии ответил категорическим отказом, обвинив в свою очередь василевса в нарушении слова и дойдя даже до упрека, что во время осады Антиохии уехал Татикий. Алексей, который должен был ожидать подобного ответа, подготовил все для похода в Киликию. Командование походом он поручил Вутумиту и Монастре.

Овладеть Киликией было необходимо в ходе любой кампании, целью которой была Сирия, так как единственный путь из Малой Азии в Сирию лежал через эту область. Обосновавшись в Киликии и контролируя проходы через Аман — отрог Тавра, разделяющий обе провинции, греки могли бы помешать любому вторжению из Сирии и выходить на территорию Антиохии, когда заблагорассудится[1061]. Область Икония находилась тогда в руках турок; несомненно, поэтому Вутумит направился прежде всего к Атталии, откуда должен был, следуя берегом, дойти до границ Киликии через область, подчиненную грекам[1062]. Анна Комнина говорит о начале этой экспедиции очень коротко. Она пишет только, что греческий полководец, обнаружив, что армяне заодно с норманнами, не стал останавливаться в этой местности, а дошел до области Мараша[1063], где организовал ряд постов в деревнях и замках. Потом, в 1103 г., Вутумит вернулся в Константинополь.

Следующий год начался для греков с довольно тяжелого поражения: Жослен, сеньор Тель-Башира, отнял у них Марат[1064]. Но через недолгое время фортуна улыбнулась византийцам: в самом начале 1104 г. мусульмане при Харране, к югу от Эдессы, одержали победу над Балдуином де Бургом, Жосленом, Боэмундом и Танкредом — победу, которая едва не погубила все христианские поселения в Сирии[1065]. В результате этого поражения латинян турки продвинулись вперед, и одновременно в Сирии и Киликии вспыхнули восстания против франков. Поднялась вся Киликия[1066], и в Таре, Адану, Мамистру призвали греков, тогда как турки дошли до Артаса и почти до самой Антиохии. Теперь защитниками всей Северной Сирии остались только Боэмунд и Танкред. Власть над Эдессой, сеньор которой, граф Балдуин, попал в плен, была доверена Танкреду[1067]. На последнего вскоре напали турки, и он позвал на помощь Боэмунда. В то время как Боэмунд был, таким образом, занят вдалеке от Антиохии, греки, очень ловко воспользовавшись трудностями, какие для него создала турецкая война, неожиданно привели к Лаодикее флот и начали осаду этой крепости.

Греческому флоту под командованием Кантакузина и Ландульфа было поручено следить за продвижением генуэзского флота вдоль берегов Эллады; в самом деле, Алексей опасался нападения генуэзцев. Греческий флот не нападал на итальянские корабли, которых было слишком много, а ограничивался тем, что следовал за ними. Видимо, они направились к Святой земле. Приближаясь к азиатскому побережью, Кантакузин, должно быть, узнал о поражении Боэмунда и воспользовался им, чтобы нанести внезапный удар по Лаодикее. Быстрота нападения позволила ему захватить порт, но взять цитадель он не смог. Тогда он начал осаду крепости и построил стену, чтобы укрепиться и полностью отделить город от моря; в то же время он занял башни, контролирующие порт.

Блокада города была не единственным занятием греческих войск, и Кантакузин[1068], которому, несомненно, помог Раймунд, захватил крепости на побережье до Триполи. Греки тогда взяли Аргирокастр и Маргат[1069], очень важный стратегический пункт, потому что он контролировал дорогу из Валании в Мараклею[1070]; позже франки там построят одну из своих самых сильных цитаделей[1071]. После Маргата греки заняли Джеблу (Gibel)[1072]. Тем временем в Киликию двинулась организованная Алексеем экспедиция под командованием Монастры, но дошла до места, когда Кантакузин уже сумел блокировать Лаодикею. Боэмунд, которому сообщили о нападении греков, вернулся из Эдессы и сумел наладить снабжение Лаодикеи, которую Кантакузин осаждал только со стороны моря[1073].

Атакуемое одновременно турками и греками, попав меж двух огней, княжество Антиохия оказалось в опасном положении. И Боэмунд решил покинуть свое государство, доверив управление им Танкреду, чтобы отправиться в Европу и вызвать «мощное усилие, пропорциональное сложности предприятия»[1074]. Князь Антиохийский понял, что сделал Алексея непримиримым врагом, готовым воспользоваться всеми затруднениями, какие создавала турецкая война, чтобы вновь закрепиться в Сирии. Он видел, что на Востоке в борьбе с империей у него нет шансов. Превосходство, которое он мог бы получить над греческими войсками, не дало бы ему ничего; чтобы поразить византийскую власть, наносить удары надо было в самом Константинополе, одолеть императора можно было только там. Для этого были нужны значительные силы, и Боэмунд попытался найти их в Европе, вернувшись к планам отца, которые тот не сумел выполнить. Он отплыл в последние дни 1104 г. и в январе 1105 г. прибыл в Апулию[1075].

Алексей узнал об отъезде князя Антиохийского и его прибытии в Италию из дерзкого вызова, который тот, если верить Анне, сам прислал ему с Корфу. Обвинениям, которые Боэмунд выдвигал против Комнина, на Западе должны были легко поверить. Почву для этого уже два года как подготовил Беневентский собор. В 1102 г.[1076], когда вторая экспедиция латинян прибыла в Иерусалим, Балдуин отправил к Алексею посольство, чтобы просить василевса не губить христиан и добиться от него снабжения государств европейцев на Востоке. В ответ Алексей послал Балдуину дары и поручил епископу Барселонскому составить оправдательное послание папе Пасхалию II; но между императором и епископом возникли трения, и на соборе, созванном в Беневенто в 1102 г., последний в отместку пересказал неблагожелательные слухи об Алексее. Так что, в то время как отношения между Византией и латинскими государствами оставались достаточно сердечными, в Европе Алексей уже сделался объектом вражеских нападок.

Василевс попытался принять меры, чтобы европейцы не поверили Боэмунду. Он написал Пизанской, Генуэзской[1077] и Венецианской республикам, чтобы убедить их[1078] не доверять сыну Гвискарда. В то же время, чтобы предоставить латинянам наглядное доказательство благосклонности к ним, он отправил посольство к египетскому султану для переговоров о выкупе пленных крестоносцев[1079]. Султан отказался от выкупа, предложенного императором, и отослал пленников к Алексею, чтобы тот делал с ними, что захочет. Василевс принял их очень хорошо, осыпал дарами и отослал, надеясь найти в них защитников перед латинянами.

В тот же период (28 февраля 1105 г.) смерть союзника василевса, графа Тулузского, вызвала непосредственную реакцию Алексея на Востоке. Раймунд умер в замке, который возвел напротив Триполи[1080]. Его наследство оспаривали его внебрачный сын Бертран и Гильом II Иордан, граф Сердани. Алексей немедленно через Евмафия Филокала отправил посла, поручив передать Гильому многочисленные дары и добиться взамен, чтобы тот принес ему клятву, как отец[1081]. О том, каким был результат этого обращения, Анна не говорит.

Эти разнообразные переговоры не мешали Алексею активно готовиться к обороне. Он рекрутировал войска по всей империи, набирал наемников за границей[1082] — несомненно, венгров[1083] и турок. Он отозвал с Востока войска Кантакузина и Монастры и возложил командование греческими войсками в Киликии и Сирии на Ошина, армянского князя Ламброна, которого в 1085 г. сделал князем Тарса за услуги, оказанные в войне с Робертом Гвискардом[1084]. В сентябре 1105 г.[1085] император сам поехал в Фессалоники, чтобы все организовать и проводить учения. Он взял с собой императрицу и прожил в этом городе до февраля или марта 1106 г.[1086] В то время сербы устроили новое восстание. Это начинание Вукана не увенчалось успехом: хоть он и победил Иоанна Комнина, дуку Диррахия, но приезд императора вынудил его подчиниться и выдать заложников[1087]. Почти весь 1106 г. Комнин посвятил укреплению западных границ империи[1088]. В Диррахии он заменил Иоанна Алексеем, другим сыном севастократора Исаака[1089]. В то же время он объединил три флота — Азии, Европы и Архипелага, с которыми соединились венецианские корабли[1090], и послал их наблюдать за Адриатическим морем. В Константинополь он вернулся только в феврале 1107 г.[1091]

В то время как разворачивались эти события и василевс завершал приготовления к отражению агрессии, ему пришлось подавлять новый заговор. Правлением Комнина недовольны были многие; высокопоставленные сановники империи, знать и даже сенат не прощали ему желания царствовать, не советуясь с ними. Когда Боэмунд готовился вторгнуться в империю, несколько важных лиц решило воспользоваться случаем, чтобы свергнуть Алексея[1092]. Во главе заговорщиков стояли братья Анемады, потомки сына Абд аль-Азиза аль-Куртуби, столь храбро защищавшего Хандак от войск Никифора Фоки во время похода 960 г.[1093] Их поддерживали представители многих знатных семейств — Кастамонит, Куртикий, Василаки, Склир и Ксир, в то время префект Константинополя; к ним примкнул один из вождей сената, Соломон, которого убедили, что переворот будет совершен в его пользу. Заговорщики намеревались проникнуть в священный Коитон, большую императорскую опочивальню, смежную с церковью Богоматери Фаросской, через Фаросский Гелиакон[1094]. Императора предупредили; он арестовал всех заговорщиков и, чтобы дать острастку другим, приговорил их к обриванию головы и к ослеплению на Форуме; в то же время он объявил о конфискации имущества преступников. Экзекуции предшествовала торжественная процессия с участием осужденных. На них надели кишки животных, как головные ленты, потом посадили на быков и провезли по городу, в то время как перед ними пели и плясали ликторы. По настоянию жены и дочерей император помиловал обвиненных. Михаила Анемада, главу заговора, заключили в башню Большой стены, близ Влахернского дворца, которая получила его имя[1095].

В тот же период[1096] Алексей одержал верх над Григорием Таронитом, дукой Трапезунда, два года назад восставшим против Константинополя[1097]. Выше мы видели, что Феодор Гавра, дука Трапезунда, был арестован за неповиновение приказам императора. Его наказание, видимо, длилось недолго, коль скоро в 1098 г. Алексей, вернувшись из Филомелия, послал его в Паиперт[1099] против Исмаила, брата Малика-гази[1100]. Мне представляется вероятным, что Алексей тогда вернул ему пост дуки Трапезунда и доверил командование походом на турок, занявших территорию его бывшего государства. Феодор Гавра умер в последние годы XI в. или в самом начале XII в. Его сын женился на дочери василевса, но этот брак был расторгнут. Значит, вероятно, у василевса сложились довольно плохие отношения с бывшим зятем. Поэтому пост дуки он отдал одному из своих полководцев, Диаватину, который был его сторонником с первого часа и помогал в борьбе с норманнами, сельджуками и половцами. В 1104 г. по приказу императора Диаватин передал пост дуки Григорию Тарониту[1101], потомку Багратидов[1102], дядя которого Михаил Таронит был женат на Марии, сестре Алексея. Вскоре Григорий решил стать независимым. Он арестовал Диаватина и нескольких жителей дуката, сторонников императора[1103], заключив их в тюрьму в Тивенне[1104]. Алексей отправил против него экспедицию под командованием Таронита, сына Михаила[1105]. Тому удалось взять в плен Григория, как раз когда тот собирался запереться в Колонее[1106] и позвать на помощь Малика-гази. Его привезли в Константинополь и бросили в Анемскую башню, узником которой он оставался долго. В конечном счете по настоянию Никифора Вриенния и Анны Комниной император его простил[1107].

Тем временем Боэмунд завершал приготовления к экспедиции. Прибыв в январе 1105 г. в Апулию, он остался там до сентября того же года[1108]. В марте 1106 г. он проповедовал крестовый поход против императора во Франции при поддержке Бруно, папского легата[1109]. Он обещал многочисленные фьефы тем, кто пойдет с ним[1110], то есть призывал уже не к религиозной войне, а именно к политической[1111]. Молва о его подвигах, богатствам, страсть к приключениям, которую подогревали успехи столь необычных походов, как завоевание норманнами Англии и Италии или взятие Иерусалима, — все это влекло к нему многочисленных сторонников из числа французских и английских сеньоров. Король Франции Филипп I отдал за него свою дочь Констанцию[1112]. Наконец, в августе 1106 г. Боэмунд отбыл в Апулию; он остался там еще на год, чтобы окончательно все подготовить, и 9 октября 1107 г. высадился в Авлоне с 34 тысячами бойцов. 13 октября он осадил Диррахий[1113]. Греческий флот оказался не в силах помешать его переправе[1114]. План Боэмунда, очевидно, состоял в том, чтобы еще раз провести такой же поход, как в 1081 г., начало которого было столь блестящим; из Диррахия он рассчитывал пойти на Фессалоники и Константинополь.

Комнин узнал о прибытии и высадке норманнской экспедиции из письма своего племянника Алексея, губернатора Диррахия. Сделанные приготовления вселили в него уверенность в благополучном исходе войны, и в спокойствии, какое он сохранил, по словам дочери, при вести о высадке Боэмунда, нет ничего удивительного. Василевс немедля принял меры, чтобы адриатический флот воспрепятствовал поставкам снабжения захватчикам, перерезав коммуникации между Италией и иллирийским побережьем[1115]. Доверив управление столицей Евстафию Киминиану и Никифору Декану, он покинул Константинополь, чтобы руководить операциями лично[1116]. Анна рассказывает, что на несколько дней он остановился под самым Константинополем, в Герании, чтобы дождаться чуда[1117], какое обычно происходило во Влахернской церкви при отъезде императора на войну. Это случилось 1 ноября 1107 г.[1118] Возможно, его несколько беспокоили настроения в народе, и он опасался какого-нибудь заговора. Действительно, Анна сообщает, что вскоре был раскрыт заговор, во главе которого стоял Аарон, потомок болгарских монархов[1119]. Из Герания император доехал до Фессалоник, где собрал армию, разослал отряды, чтобы занять многие проходы, по которым норманны могли бы ворваться в Эпир, и дождался конца зимы[1120]. Начал кампанию он только весной.

Боэмунд постепенно расширил операционную базу, заняв несколько крепостей вокруг Диррахия. Его самыми передовыми постами были Петрула и Милос за Деволом[1121]. Весной, чтобы у его воинов не возникло и мысли снять осаду, он сжег свои корабли. Анна Комнина приводит много подробностей этой новой осады: Боэмунд, «превосходивший в этом отношении самого Деметрия Полиоркета», построил множество [осадных] машин, которые все были уничтожены греческим огнем[1122]. Наученный горьким опытом, Алексей твердо решил не давать норманнам боя; он хотел просто изнурить армию Боэмунда голодом, плотно блокировав осаждавших. Весной 1108 г. он покинул Фессалоники и перебрался в Диррахий. Василевс, помня, сколько заговоров ему пришлось подавить, не доверял своему окружению и принял меры, чтобы не допустить никаких сношений между своими людьми и Боэмундом[1123]. В то же время он использовал одно весьма малопочтенное средство, чтобы убедить Боэмунда не доверять своим помощникам. Он подстроил перехват князем Антиохийским компрометирующих писем, которые можно было принять за ответы, направленные главным норманнским вождям: Гвидо — брату Боэмунда, графу Конверсано, Ричарду Принципатскому. Должно быть, Боэмунд заподозрил подвох, потому что совершенно не поверил письмам, попавшим в его руки[1124].

Блокада, установленная Алексеем, была очень плотной; если верить Альберту Ахенскому[1125], из-за голода некоторые вожди оказывали на Боэмунда нажим, требуя начать переговоры с Алексеем. Боэмунд предпочитал попытки прорвать блокаду, и его солдаты дали целый ряд боев на аванпостах в Иерихоне, Канине, Арваноне, но он не сумел разорвать кольцо, которым Алексею удалось полностью окружить его[1126]. Положение осаждающих, ставших осажденными, отделенных от Италии Адриатическим морем, попавших под плотный надзор греков[1127], стало опасным, и голод вскоре сделался ощутимым. Боэмунду поневоле пришлось задуматься о мире[1128], так как солдаты начали падать духом, и многие перешли на сторону греков[1129]. Боэмунд написал дуке Диррахия, выдвинув мирные предложения. Алексей, которому сообщили об этом, велел в ответ пригласить его для встречи[1130]. Тот потребовал, чтобы василевс выдал заложников; Алексей согласился. Но в лагере норманнов царила такая нужда, что Боэмунд, не желая показывать страдания своих солдат, велел держать посланцев Комнина вдалеке от лагеря[1131]. Несмотря на отчаянную ситуацию, Боэмунд полностью сохранял прежнюю надменность. Для начала он пожелал, чтобы Алексей принял его как равного, а он не преклонял бы перед императором колен[1132]. Василевс, выступавший с позиции силы, не шел ни на какие уступки и потребовал прежде всего Антиохию. Он натолкнулся на отказ Боэмунда, который уступил только по настоянию Вриенния, как говорит Анна, а также поняв, что больше ему ничего не остается[1133].

Автор «Алексиады» долго распространяется обо всех этих событиях — видно, что она славит победу греков над латинянами. У нас никогда не было такого противника, — восклицает она, и в нарисованном ею портрете Боэмунда чувствуется восхищение этим белокурым гигантом, перед которым столько времени трепетала вся ее семья[1134]. Впрочем, она имела право гордиться, ведь вся эта кампания была делом рук ее отца и плодом долгих и терпеливых трудов василевса[1135]. Договор обсуждали долго, чтобы не осталось места ни для какого сомнительного толкования.

Боэмунд провозглашает пакт, заключенный в Константинополе в 1097 г., расторгнутым. Он приносит тесный оммаж Алексею и его сыну, обязывается не поднимать против них оружия, но служить им, лично или делегируя помощников, в борьбе со всеми врагами[1136], не посягать на жизнь императора и его сына и не позволять посягать на них другим, не предпринимать ничего на землях империи и сохранить только земли, перечень которых следовал далее. Он возвратит Византии все занятые им территории, когда-либо принадлежавшие империи[1137]. Он обещает не брать обязательств в ущерб императору или империи, не принимать подданных Алексея, которые захотели бы перейти на службу к нему, и добиваться от варваров, которых он покорит, присяги Алексею и его сыну[1138]. Земли, которые не принадлежали Византии и которые он отберет у турок или армян, будут считаться уступленными ему императором. Кроме того, Боэмунд обязывается отнестись к Танкреду как к врагу, если тот не пожелает подчиниться Алексею[1139]. Гарантами своих обязательств он назначает жителей уступленных территорий и обязуется заставить их поклясться в верности императору; в случае измены Боэмунда они получат право через сорок дней перейти под власть василевса[1140]. Вассалы, находящиеся в его армии, немедленно принесут присягу Алексею, а те из них, кто остался на Востоке, принесут такую присягу через посредников; точно так же он не приведет из Ломбардии ни одного солдата, который бы не выполнил этой формальности[1141].

Патриарх Антиохийский будет принадлежать к греческому обряду и назначаться василевсом, который будет его выбирать среди духовенства Большой церкви. Алексей уступает Боэмунду Антиохию и ее территорию, Суэтий[1142], замки Дуке[1143], Кавка[1144], Лул[1145] и Удивительную гору[1146], крепости Ферезию[1147], Святой Илия[1148], Ворзе[1149], Шейзар[1150], Артах[1151], Телух[1152], Германикею[1153], Черную гору[1154] и прилежащую равнину, кроме территорий, принадлежащих армянским князьям Льву и Феодору — подданным Византии, а также Баграс[1155] Палацу[1156] и фему Зуме[1157].

Император отделяет от Антиохийского дуката несколько городов, вновь присоединяя их к империи, а именно фему Поданд[1158], Таре, Адану, Мамистру[1159], Анаварз[1160], одним словом — всю Киликию, от Кидна до Гермона[1161], потом Лаодикею, подлежащую возвращению грекам[1162], Джеблу, Валанию, Мараклею, Тортосу. Взамен Алексей уступает в качестве компенсации территории Алеппо и Лапари с несколькими крепостями в Сирии и в области Эдессы[1163]. Алексей обязывается выплачивать Боэмунду [ежегодно] двести талантов в монетах, отчеканенных при Михаиле[1164].

Эти территории отдавались Боэмунду с правом назначать наследника, который должен был вступить во владение ими после того, как станет тесным вассалом Алексея[1165]. Среди тех, кто подписал договор, надо упомянуть жупанов Петра и Симона, посланников венгерского короля, дочь которого вышла за багрянородного Иоанна, сына Алексея[1166]. Если верить Фульхерию Шартрскому[1167], император со своей стороны обязался защищать христиан, проходящих через его государство, но такая статья упоминается всякий раз, когда речь заходит о договорах с Алексеем, и я мало склонен верить, что Алексей принял на этот счет особое обязательство (сентябрь 1108 г.)[1168].

Василевс осыпал Боэмунда подарками и назначил севастом, но князь Антиохийский был сломлен крушением всех надежд; он неожиданно уехал, оставив армию на Алексея, и вернулся в Ломбардию[1169], где вскоре умер[1170].

Этот договор знаменовал окончательную победу Алексея над Боэмундом и полный крах амбициозных планов сына Гвискарда. Успехом кампании Византия была обязана василевсу, который лично командовал армией, и для него это была прекрасная победа. Княжество Антиохийское больше не представляло угрозы для империи, потому что его границей служил Аман, проходы через который переходили в руки византийцев; оно оказывалось полностью отделенным и от Европы, подкрепления из которой могли туда поступать только с позволения греков, становившихся хозяевами всех портов. Но просто заключить договор было недостаточно, следовало, чтобы его статьи исполнялись, а это зависело не столько от Алексея, сколько от Танкреда, властителя княжества с 1104 г.

После отъезда Боэмунда в 1104 г. положение Антиохии полностью изменилось. Существование христианских поселений на Востоке оказалось под сильной угрозой, но вскоре Танкред поправил дела своего княжества. 20 апреля 1105 г. он победил Ридвана, эмира Алеппо, при Тизине[1171] и вновь отнял у него Артах[1172]; 14 сентября 1106 г. он занял Апамею после того, как Калаф ибн Мулаиб 3 февраля был убит батинитом[1173]. Еще прежде он возобновил осаду Лаодикеи, а в 1108 г. с помощью пизанского флота захватил эту крепость[1174]. В том же году он занял Мамистру и еще несколько киликийских городов[1175]. Этим его активность не ограничилась. Франки наконец поняли, что в их интересах объединиться против турок и заключить перемирие, прекратив распри. Они подступили к Триполи, осада которого шла уже не один год; в середине июля 1109 г. город попал к ним в руки[1176]. Потом, 23 июля, Танкред занял Джеблу, тогда как Балдуин I 3 мая 1110 г. захватил Бейрут[1177].

Эти успехи франков побудили мусульман перейти в контрнаступление. В декабре 1109 г. сельджукский султан сумел ненадолго объединить их силы[1178]. Сукман — эмир Хилата и Майафарикина, Шараф ад-Даула Мавдуд — правитель Мосула и Тугтегин  — эмир Дамаска вначале 1110 г. подошли к Эдессе и осадили ее. Несколько франкских вождей объединилось, чтобы отбросить врага, но они потерпели поражение при Харране[1179], и Ридван, правитель Алеппо, воспользовался этим, чтобы вторгнуться на территорию Антиохии[1180]. Правда, франки вскоре вновь получили преимущество: 5 декабря 1110 г.[1181] Балдуин при помощи Сигурда I Норвежского взял Сидон[1182]. Танкред победил Ридвана и заставил платить дань[1183].

«1111 год начался при печальных предзнаменованиях для Сирии, этого живого корня мусульманских стран. Крестоносцы и мусульмане все тесней сплетались в схватке, как два атлета перед моментом, когда один из них будет повержен и сражен. Христианская сторона брала верх. Только сплочение всех мусульманских сил могло остановить ее медленное, неуклонное, равномерное продвижение вперед, не знавшее ни перерывов, ни отступлений»[1184]. Из всех франкских государств самым опасным для греков была Антиохия, и Алексей с тревогой следил за ее успехами. Заключенный с Боэмундом договор оставался мертвой буквой, и василевс напрасно ждал, что Боэмунд вернется и выполнит свои обещания. Таким образом, ничуть не исключено, что сообщение ибн аль-Асира[1185] упомянувшего о послании Алексея султану с предостережением об опасности, какую создает растущее могущество франков, соответствовало действительности. Несомненно, с этим посланием надо связывать поход Мавдуда в 1111 г., потерпевший неудачу из-за недобросовестности мусульманских государей[1186].

В том же году Алексей узнал о смерти Боэмунда. Кончина князя Антиохийского лишала его всех выгод, какие он надеялся извлечь из своей победы 1108 г. Надо было начинать все сначала, поскольку не приходилось надеяться, что Танкред, если только его не принудить силой, признает договор, подписанный дядей. Алексей потребовал от нового князя Антиохийского вернуть Антиохию. Танкред, естественно, ответил отказом и очень дурно обошелся с посланцами василевса[1187]. То есть Комнин видел, что обязан начать новую войну; но все тридцать лет, которые он царствовал, империя непрерывно находилась в состоянии войны. В Византии устали от постоянной борьбы, и общественное мнение было против нового похода. И Алексей, не желая начинать столь значимое дело под свою ответственность, обратился за советом к собранию, состоявшему из сенаторов и ведущих полководцев. По их единодушному мнению, снова предпринимать дальний поход не стоило, разве что при поддержке других франкских вождей[1188]. После этого василевс попытался привлечь на свою сторону, против Танкреда, Балдуина I и других латинских монархов. Для этого он отправил Евмафию Филокалу, дуке Кипра, приказ подготовить корабли и золото, потому что, как говорит его дочь, хорошо знал, что без денег от латинян ничего не добиться. В качестве посла был выбран Вутумит. С флотом из двенадцати кораблей он сначала прибыл в Триполи, единственным властителем которого после смерти Гильома Иордана остался Бертран[1189]. Первые переговоры завершились успешно. Бертран проявил склонность войти в положение Алексея и заявил, что готов пойти на Антиохию по первому сигналу. Вутумит оставил деньги, предназначавшиеся для покупки союзников, на хранение епископу Триполитанскому и поехал к Балдуину, занятому тогда осадой Тира. Он провел у короля Иерусалимского весь великий пост 1112 г. (который закончился 21 апреля)[1190]. Он присутствовал при нескольких боях, случившихся вокруг крепости, и Анна, очень хорошо осведомленная об этой поездке, рассказывает, что он видел вылазку осажденных, о которой говорит Фульхерий Шартрский[1191]. После этой вылазки, в результате которой осаждающие потерпели частичное поражение, Вутумит со своим флотом прибыл в Акру и возобновил переговоры с Балдуином. Чтобы уговорить короля Иерусалима, внушив ему надежду, что он скоро получит обещанную сумму, он сказал, что Алексей уже в Селевкии. Но Балдуин от экипажа пизанского судна узнал, что это неправда; не доверяя больше греческому посланцу, он прервал переговоры, и Вутумит, не сумев с ним договориться, вернулся в Триполи, где приложил чрезвычайные усилия, чтобы вернуть себе деньги, оставленные там. Бертран уже умер, и ему наследовал его сын Понс[1192]; Вутумиту пришлось пригрозить Понсу и епископу Триполитанскому, что их прекратят снабжать провизией с Кипра, если они не вернут ему деньги, оставленные на хранение, он также был вынужден оставить Понсу сумму, обещанную его отцу. Остаток денег он передал Евмафию Филокалу, и они в конечном счете пошли на ремонтировку греческой конницы[1193].

Танкред вскоре умер[1194], но Алексей не воспользовался этим, чтобы попытаться отбить Антиохию.

Глава IX

Последние годы Алексея

Вторжение турок в Малую Азию (1109–1110). — Проезд через Константинополь Сигурда, короля Норвегии. — Договор, заключенный между греками и пизанцами в 1111 г. — Алексей и Пасхалий И. Попытки воссоединения церквей. Алексей помышляет об императорской короне. — Война с турками. Походы 1112 и 1113 г. — Вторжение половцев в 1114 г. — Поход 1115 г. в Малую Азию. Договор с турками. — Придворные интриги. Влияние Ирины Дукини. Ее замыслы: она хочет, чтобы Алексей лишил наследства Иоанна Комнина в пользу Никифора Вриенния. — Последняя болезнь Алексея. Коронация Иоанна Комнина.

Победив Боэмунда, Алексей должен был вернуться в Константинополь в конце 1108 г. или в самом начале 1109 г. Впервые за очень долгое время ему не надо было готовиться к новой кампании. Враги Византии сделали временную передышку, и василевсу можно было не интересоваться ими. Он решил воспользоваться этим досугом, чтобы вернуть всем землям Малой Азии, соседствующим с побережьем, изобилие и благоденствие, которых так давно там не было, и восстановить в этом регионе безопасность, которая позволила бы прежнему христианскому населению вернуться к своим очагам. Заботу об этом[1195] он возложил на дуку Кипра, Евмафия Филокала, по собственной просьбе последнего, — тот много лет проявлял немалые административные способности и так ловко вел себя, что избежал всяких трений с крестоносцами. Евмафий был назначен губернатором Атталии[1196]. Он занялся восстановлением города Адрамития[1197], полностью разрушенного во время завоевательных походов Чахи. Но дальнейшие события помешали Евмафию успешно завершить свои замыслы. Турки после нападения на крестоносцев в 1101 г. как будто забыли дорогу в империю; действительно, Анна Комнина с тех пор не упоминает об их набегах. Тем не менее они пока занимали земли за пределами греческих владений в Азии, и Евмафий Филокал, чтобы целиком выполнить планы императора, послал войска и изгнал их с территорий, которые еще принадлежали им в области Лампи[1198].

Эта экспедиция византийцев подтолкнула мусульманские банды вернуться на земли империи. В византийские провинции в ответ на нападение греков вторгся Хасан, эмир Каппадокии[1199]. Во главе значительных сил, численностью в двадцать четыре тысячи бойцов, если верить Анне, он вступил на территорию провинций, которые Евмафию было поручено замирить, и осадил греческого губернатора в Филадельфии, где тот оказался[1200]. Но у турок не было осадных орудий, и Хасан, поняв, что не сможет захватить хорошо защищенный город, решил разделить свои войска и разграбить окрестности. На плодородных равнинах побережий Рума еще раз появились быстрые мусульманские эскадроны, сеющие на своем пути ужас и разорение. Хасан рассчитывал, что эти разношерстные банды опустошат изобильную долину Кервиана[1201] и внезапно нападут на богатые города Смирну, Нимфей[1202], Хлиары[1203] и Пергам. Он надеялся, предприняв все эти атаки одновременно, разгромить греков прежде, чем те успеют организовать оборону. Но благодаря ряду искусных операций и быстрых переходов Евмафий с теми немногочисленными войсками, какими он располагал, сумел поочередно разбить отдельные отряды эмира и еще раз оттеснить мусульман[1204]. Все эти события, должно быть, заняли 1109–1110 г., поскольку сразу после рассказа о них Анна излагает факты, которые, насколько нам известно, относятся к 1111 г.

Алексей лично не принял участия в этих кампаниях и, должно быть, остался в Константинополе. Зимой 1111 г. в богохранимый город прибыл Сигурд, король Норвегии, возвращавшийся со Святой земли, где он 19 апреля 1110 г. помог Балдуину захватить Сидон. Греческие источники о пребывании скандинавского героя в Византии молчат, и нам остаются лишь легендарные сообщения в сагах[1205]. Прежде чем завершилась зима 1111 г., Сигурд покинул побережье Святой земли и направился к Кипру; оттуда он якобы дошел до Херсонеса Фракийского, где провел много времени, дожидаясь, как говорит сага, чтобы ветер с берега позволил его парусам, сделанным целиком из пурпурного шелка, надуться вдоль корпусов кораблей и оба берега Босфора могли бы оценить великолепие его флота. Когда желанный ветер наконец подул, Сигурд совершил триумфальное вступление в Босфор и бросил якорь перед Золотыми воротами, которые Алексей велел открыть ему — честь, какую оказывали лишь победоносным императорам.

Комнин, считавший нужным почтить скандинавского монарха, в дружбе которого нуждался, поскольку пользовался услугами варягов, устроил ему блестящий прием. Сигурд предпринял триумфальный въезд. От Золотых ворот до Влахернского дворца улицы были устланы коврами из пурпурного шелка, а впереди короля шла процессия музыкантов и певцов. Сигурд, за которым следовали его бароны верхом на конях с золотыми подковами, под Троянскими аркадами и по улице Победителей дошел до дворца, выделенного для него[1206]. В большом зале Влахернского дворца ему подготовили трон, он сел на него, и вокруг него встали бароны. Василевс вел себя с ним так же, как с латинскими князьями, — поочередно посылал ему серебро, красное золото, самое драгоценное, и золотые браслеты; всякий раз Сигурд, к большому удивлению греческого императора, мало привычного к такому бескорыстию у крестоносцев, раздавал деньги своим людям, оставив себе только браслеты. Он отблагодарил императора складной речью на греческом языке. Алексей, очарованный рыцарским поведением короля, воздал ему величайшие почести и пригласил разделить с ним трон.

В его честь он устроил игры на Ипподроме. «Хотя рассказ саг проникнут чрезмерными преувеличениями, типичными для скандинавского тщеславия, они на каждой странице приводят любопытные детали, которые критика не имеет никаких оснований отвергать и которые безупречно соответствуют либо характеру персонажей, либо сцене, на которой происходит действие».

Согласно той же легенде, Алексей и Сигурд расстались в наилучших отношениях. Василевс передал скандинавскому королю реликвии и позолоченное скульптурное заалтарное украшение, украшенное бронзой, серебром и драгоценными камнями, и книгу, написанную золотыми буквами по веленю пурпурного цвета. Патриарх подарил великолепно расписанную рукопись. Король, чтобы не уступить императору в щедрости, оставил ему шестьдесят кораблей, шедевров норвежского мастерства, и позволил немалой части своих воинов пополнить варяжскую гвардию.

В 1111 г. Алексею пришлось вновь вступить в несколько войн. Осенью василевс должен был принять меры для сдерживания одновременно итальянских флотов и мусульманских армий[1207]. В этом году Алексей задумал вступить в союз с Пизанской республикой[1208], и 18 апреля его посланник Василий Месимерий заключил с пизанцами соглашение. По причинам, нам неизвестным, этот договор василевс ратифицировал не сразу, и, похоже, отношения между итальянскими республиками и византийцами несколько испортились, коль скоро к концу года Алексей опасался нападения генуэзцев и пизанцев[1209]. Стала ли враждебность генуэзцев результатом провала переговоров? Мы не знаем, но это вполне вероятно, ведь к тому времени, как мы скоро увидим, Комнин попытался сблизиться с другими итальянскими государствами. Демонстрации обоих объединенных флотов[1210], надо полагать, оказалось достаточно, чтобы убедить василевса в октябре 1111 г. заключить соглашение с Пизой. Этот договор гласил[1211]: «Алексей обязуется отныне не чинить никаких препятствий крестовым походам, организуемым пизанцами, и гарантировать пизанцам, поселившимся в его государстве, что им не будет отказа в правосудии. В свидетельство своего высокого благоволения он обещает ежегодно преподносить собору и архиепископу Пизы дар, состоящий из денежной суммы и из шелка в штуках. Товары, отправляемые из Пизы, можно будет свободно выгружать и продавать на всей территории империи. Пизанцы не будут обязаны выплачивать никакой пошлины за ввоз золота и серебра; за остальные товары они будут платить пошлину в размере 4 %. За товары, покупаемые внутри империи и перевозимые ими на другое место в пределах ее территории, они будут обязаны платить такие же пошлины, как и местное население. В Константинополе им будет предоставлена набережная (σκάλα) и соответствующий квартал, включающий дома для жительства и склады для товаров. Равным образом им будут выделены помещения во всех городах и на всех островах империи, где они имеют обыкновение причаливать. Чтобы сделать пребывание в Константинополе приятным для купцов, им гарантируют закрепление за ними мест в церкви Святой Софии во время богослужения и на Ипподроме во время публичных представлений. Наконец, император обязуется творить скорое и справедливое правосудие в случае любого оскорбления или похищения, от которого пострадают пизанцы, и обещает им удовлетворение в случае оскорблений и выплату компенсаций и процентов в случае краж. Все эти статьи одобрены и гарантированы принцем Иоанном, сыном и назначенным наследником».

Думаю, переговоры с Пизой были связаны с другими заботами василевса. Алексей помышлял тогда о сближении с Римом, более из политических, чем из религиозных соображений.

Мы видели, что первые переговоры об объединении церквей ни к чему не привели. Если верить латинским источникам, этот вопрос якобы был еще раз поднят на Барийском соборе в октябре 1098 г.[1212], где греки обсуждали с латинянами вопрос об исхождении Святого Духа. Ансельм Кентерберийский произнес там речь «De processione Spiritus sancti contra Graecos» [Об исхождении Святого Духа, против греков (лат.)]. Православные якобы были разбиты в богословской дискуссии. У нас нет текста, который позволил бы полагать, что в Бари присутствовало духовенство из Святой Софии, и я склонен верить, что греки, спорившие с латинянами, принадлежали к греческому духовенству Южной Италии[1213]. Собор закончился официальным отлучением тех, кто не признал римскую доктрину об исхождении Святого Духа[1214].

Позже переговоры возобновились, а в 1108 г. папский легат присутствовал при подписании договора между Алексеем и Боэмундом[1215]. 12 февраля 1111 г. Генрих V взял в плен папу Пасхалия[1216], и тот, вынужденный подчиниться силе, 13 апреля короновал императора. Пасхалий уступил только скрепя сердце и 22 марта 1112 г. переменил свое решение и признал, что проявил слабость[1217]. Должно быть, Алексей следил за этими событиями с интересом. Смерть Боэмунда и Рожера Борсы в 1111 г. оставили Южную Италию без властителя. Василевсы все еще скорбели об утрате прекрасных итальянских провинций, и Комнин теперь задумал вернуть себе эти бывшие территории империи. В январе 1112 г. в письме Герарду деи Марси, аббату Монтекассино[1218], он намекнул на пленение папы и дал понять, что его это огорчает. Должно быть, передать это письмо было поручено тому же посольству, которое привезло римлянам послание, о котором говорит Петр Диакон[1219]. Алексей выражал жителям Рима сожаления в связи с пленением папы и хвалил их за отпор Генриху V. Василевс добавил: если они по-прежнему настроены так же, как было сообщено ему, он мог бы принять для себя или для сына императорскую корону. Видимо, тогда же Алексей написал папе, и не исключено, что именно поддержка, которую Пасхалий II надеялся найти у греческого императора, придала ему смелость, чтобы 22 марта 1112 г. возвышенным слогом объявить себе порицание за снисходительность к германскому императору и осудить свою слабость.

В ответ на послание Алексея римляне в мае того же года отправили к василевсу многочисленное посольство для переговоров о его предложениях. Видимо, Алексей тогда обязался в течение лета приехать в Рим[1220]. Но он заболел и не смог выполнить обещание. Ему пришлось извиниться перед папой в письме, доставленном, несомненно, тем же посольством, которое привезло послание василевса Герарду деи Марси, аббату Монтекассино[1221]. Очевидно, что Пасхалий II продолжал эти переговоры только в надежде добиться объединения обеих церквей и прекращения схизмы. Здесь главный документ — письмо, которое Пасхалий II отправил Алексею в конце года[1222]. Папа благодарит небеса, подавшие Алексею мысль о столь желанном объединении, и не скрывает трудностей, какие из-за различия между народами вызовет это начинание. Однако задача императора проще, ведь он может повелевать своим духовенством и мирянами. Папа признает искренность, которую Алексей проявил во всем этом деле и которую показали как его посланец Василий Месимерий, так и его письма. Но Пасхалий II не хочет допустить переноса вопроса в другую плоскость. Он сразу же заявляет, что есть только одно средство примирить всё — пусть патриарх Константинопольский признает первенство римского престола: «Ваша Прозорливость хорошо знает по опыту, — пишет он, — сколь велико было некогда подчинение патриархов Константинопольских епископу Рима. Но с тех пор протекло немало лет, и теперь епископы Константинополя и их духовенство, вопреки традиции, столь отдалились от должной дружбы с римской церковью и повиновения ей, что не удостаивают ни принимать посланий, отправляемых Апостольским престолом, ни вступать в сношения с его апокрисиариями. Если Ваша Мудрость не проявит любви к нам и благосклонности к нашим посланцам, раскол продолжится; мы не будем более знать друг друга, и память о нашем нынешнем примирении изгладится. Главное средство добиться единства: наш собрат патриарх Константинопольский должен признать первенство и преподобие Апостольского престола, как было установлено благочестивым государем Константином и подтверждено согласием святых Соборов, и смягчить былое упорство, сообразуясь с тем, что вы узнаете от наших легатов. Что касается митрополий и провинций, некогда подчиненных Святому престолу, — пусть они вернутся в его подчинение и распоряжение, дабы отношения, существовавшие при Ваших предшественниках между древним и новым Римом, были восстановлены с Божьей помощью и усердием Вашей Возвышенности, ибо преодолеть разногласия в вере или обычаях, существующие между латинянами и греками, невозможно, пока члены тела не будут воссоединены с головой».

Папа предлагал созвать собор или собрать епископов апостольских престолов. Видно, что Пасхалий II не отказался ни от одного из притязаний римской церкви. Он не упомянул ни словом планы василевса, касавшиеся императорской короны, и очевидно, что для него эти замыслы были второстепенными по сравнению с признанием константинопольской церковью первенства церкви римской. Больше сведений об этих планах мы не имеем; мы только знаем, что, очень вероятно — в следующем году, в Константинополь приехал Петр Хрисолан[1223], архиепископ Миланский, и произнес там речь, обличавшую заблуждения греков[1224]. Ему ответил Евстратий, епископ Никейский, но согласие так и не установилось, и от честолюбивых планов Алексея отвлекли более насущные заботы.

Уже было сказано, что василевсу пришлось вести борьбу с турками до смерти. Мусульмане вновь появились на территории Рума и возобновили набеги на него. Мы видели, что с 1101 г. мусульманские орды почти не трогались с места. Анна не упоминает ни одного похода на греков, кроме экспедиции Хасана в 1110 г., и причины этой передышки, предоставленной грекам, выяснить просто. С 1099 г. весь Восток был поделен между двумя сыновьями Малик-шаха — Баркияруком и Мухаммедом. Провозглашенный [султаном] в 1099 г. в Багдаде, Мухаммед добился, чтобы в Кутбе имя брата заменили его именем. Между братьями немедленно вспыхнула война, и вокруг каждого из них сгруппировались эмиры. Смерть Баркиярука не прекратила братоубийственный конфликт, и обе партии продолжили бороться. Только в 1105 г. Мухаммед наконец победил и добился своего признания в качестве султана сельджуков[1225]. Кылыч-Арслан, султан Икония, непосредственный сосед греков, принимал активное участие в этих боях, и Греческая империя воспользовалась его отсутствием. В 1106 г.[1226] он был избран наследником Джекермиша, эмира Мосула, смертельно раненного в сражении с Джавали Сакавой. Обосновавшись в Мосуле, Кылыч-Арслан был вынужден вступить в борьбу с соперником своего предшественника и нашел смерть, потерпев поражение от Джавали. Его государство было разделено между четырьмя сыновьями, и один из них, Малик-шах, «Шахиншах» в тексте Анны Комниной, получил Иконий[1227].

Призыв, с которым Мухаммед в 1109 г. обратился ко всем мусульманам, был услышан, и на всем Востоке возобновилась еще более ожесточенная, чем прежде, борьба между христианами и мусульманами. Ислам продолжил наступление, ободренный, может быть, советами Алексея. Если Комнин действительно призвал мусульман выступить против латинских государств в Сирии, то он совершил тяжелую политическую ошибку, потому что происки турок рикошетом ударили по Малой Азии. Мы упоминали победу, которую Евмафий Филокал одержал над Хасаном. В следующем году Комнин узнал, что Малик-шах, султан Икония, готовит новый поход на Византию[1228]. Турки ставили перед собой цель занять Филадельфию и другие города фемы Фракисий. Комнин еще раз решил повести войска сам. Зимой 1112 г. он покинул Византий и стал лагерем в Херсонесе Фракийском[1229], где собрал сухопутные и морские силы. По долине Скамандра византийские войска поднялись до Адрамития. Константину Гавре была поручена оборона Филадельфии, а Пергам и Хлиары занял Монастра. Судя по мерам, принятым тогда Алексеем, для усиления обороны этой местности со времен изгнания турок не было сделано ничего и Филадельфия была первым укрепленным пунктом, способным остановить их продвижение. Эта первая кампания длилась недолго, сражение состоялось всего одно. Гавра разбил турок, и султан попросил мира. Малик-шах прислал послов, которых Алексей в окружении чужеземной гвардии принял в соответствии с обычным церемониалом. Об условиях договора Анна не говорит ничего.

Впрочем, в следующем году война возобновилась. Алексей, больной, уставший от стольких кампаний, уже страдал от болезни, которая в конечном счете его доконает. Он выехал в Дамалис, где производился сбор армии. Там он узнал, что турки осаждают Никею, обороняемую Евмафием Камицей[1230]. Турецкая армия, численность которой доходила до пятидесяти четырех тысяч человек, ставила целью прежде всего грабеж. Она распалась на несколько банд, разделивших область между собой. Кроме окрестностей Никеи, в их руках были Пруса и Аполлония, и они захватили Лопадий на реке Риндак, важный стратегический пункт, контролировавший дорогу из Прусы в Адрамитий, Пергам и Кизик. Другая банда во главе с эмиром Мухаммедом разграбила Пиманин[1231], тогда как эмир Маналуг разорил Парий[1232] и Авид, где находилась таможня для товаров, ввозившихся по Босфору; оттуда он дошел до Адрамития и Хлиар и вернулся с добычей. Против Мухаммеда Алексей послал Евмафия Камицу; греческий полководец, вопреки приказам василевса напав на турок под Пиманином, сначала одержал победу, но турки, заметив малочисленность его солдат, переформировались, перешли в контрнаступление и наголову разгромили его. Сам он попал в плен. Тем временем Алексей, обогнув Никею и Малагину, дошел до Василик по одной из долин Олимпа и оттуда направился к Алифинам, чтобы занять Акрок с целью атаковать турок и отрезать им дорогу на Никею, если еще успеет. Турки, возвращаясь из Пергама, миновали Карме и Хлиары, потом, видимо, прошли вдоль северных склонов Темносских гор, поднялись по долине Макеста и направились к Дорилею через Синай, Эзани и Котией. Под Котиеем, в Акроке, василевс ждал их и обратил в бегство.

Мухаммед, взявший верх над Камицей, извлек урок из этой победы Алексея и атаковал греческую армию с тыла, но потерпел поражение, и Камица воспользовался суматохой, чтобы добраться до греческого лагеря под Акроком. Оборону этой области, откуда василевс только что изгнал турок, последний доверил Георгию Левуну ив 1113 г. вернулся в Константинополь.

Год еще не кончился, когда в ноябре 1114 г.[1233] распространились слухи, что в империю вновь намерены вторгнуться половцы. Алексей сам направился в Филиппополь, чтобы организовать оборону границы. Он расставил ряд постов, начиная с Браничево на самом берегу Дуная. Так, он послал войска занять Ниш, Петрич и Триадицу, сам же остался в Филиппополе, где заполнял досуг беседами с манихеями[1234], многих из которых вернул в православную веру. Узнав, что половцы переправились через Дунай, Комнин немедленно приехал в Видин, но варвары уже отступили, и византийские войска тщетно пытались их догнать по левому берегу Дуная.

По крайней мере, так об этих событиях рассказывает Анна Комнина. Согласно русским источникам[1235], в варварах, напавших тогда на империю, надо видеть не половцев, а русских воинов Владимира Мономаха, князя Киевского, сына Всеволода, который в 1113 г. наследовал Святополку. Одна из дочерей князя якобы вышла за Льва, сына Романа Диогена, и тот пожелал выкроить себе княжество на дунайской границе; он захватил несколько крепостей, в том числе Силистрию, но был убит агентами Алексея, и Владимир, чтобы отомстить за зятя, якобы вторгся в империю.

Весь этот рассказ представляется легендой: с одной стороны, Лев, сын Диогена, по словам Анны Комниной, был убит задолго до того времени, в Малой Азии. Может быть, у Диогена был другой сын, о котором мы не знаем? Может быть, это он, как рассказывают некоторые западные авторы, сопровождал во Францию Боэмунда?[1236] Или просто-напросто эту экспедицию перепутали с экспедицией мнимого сына Диогена в 1095 г.? Со своей стороны я думаю, что все это миф. Возможно, русские предприняли наступление на Дунае, впрочем, небольшими силами, а присутствие сына Диогена было придумано, чтобы оправдать этот поход. В самом деле, это событие следует связать с легендой, которую ныне признали вымыслом и согласно которой, когда русские вторглись в Болгарию и Фракию, Алексей в отчаянии якобы послал в Киев митрополита Эфесского умолять о мире. Этот иерарх, чтобы смягчить Владимира, сложил к его стопам бесценные дары: сардониксовый кубок императора Августа, изрядную часть Святого Креста, золотой венец, жемчужное ожерелье и императорские облачения Константина Мономаха, предка Владимира. Растроганный этими бесподобными дарами, русский якобы согласился на мир и отказался от своих завоеваний, а греческий посланец, прежде чем уехать, в киевском соборе в присутствии вельмож, духовенства и народа торжественно возложил на голову Владимира диадему Константина и провозгласил его кесарем Руси. Нет надобности подчеркивать тенденциозный характер этой легенды, о которой очень справедливо сказано, что «ее появлению способствовала политика московских царей, поскольку им было важно, чтобы эти инсигнии их власти восходили к киевскому предку и чтобы русский Мономах, внук греческого императора Константина Мономаха, был торжественно коронован греческим епископом как государь Руси»[1237].

Вернувшись в Константинополь в 1115 г., Алексей должен был еще раз начать подготовку к турецкой войне. Он узнал, что готовится большой поход и что султан Икония собрал значительные силы, чтобы напасть на империю. Комнин немедля приступил к сбору войск, но болезнь, от которой он страдал уже давно, лишила его энергии, какую он столько раз проявлял с начала царствования.

Войны византийцев с турками ничем не походили на наши современные войны. Мусульманские эскадроны, вторгавшиеся на территорию империи, не искали возможности дать бой греческим силам. Для них главным было избежать всякого правильного сражения и поскорей вернуться, взяв богатую добычу или многочисленных пленных. Чаще всего эти набеги предпринимались одновременно в нескольких направлениях, чтобы византийцы были вынуждены дробить свои силы. Эту тактику надо вспомнить, чтобы понять ход последней кампании Алексея против турок, поскольку вся первая часть операций василевса сводилась к долгой череде переходов туда и обратно в пределах области, заключенной между Никомедией и Лопадием.

Алексей[1238] некоторое время медлил, не начиная поход и оставаясь в Дамалисе, где, по словам дочери, его удерживала болезнь; этим воспользовались турки, чтобы разорить всю местность, в то время как греческие силы сосредотачивались в Лопадии (1116 г.). Промедление императора, на мой взгляд, надо объяснять и другой причиной: Комнин должен был опасаться, как бы в Константинополе в его отсутствие не вспыхнул мятеж, к подготовке которого, как мы увидим далее, была причастна и его жена Ирина. Возможно, этим объясняется и постоянное присутствие императрицы вблизи армии.

Я не хочу входить в детали этой последней кампании, о которой Анна рассказала столь же многословно, сколь и путано. Скажем только, что из ее рассказа, похоже, следует, будто турки с целью расколоть греческие силы пошли в наступление одновременно в районе Никеи ив окрестностях Пиманина; видимо, Алексей занялся организацией обороны против двух этих группировок противника[1239]. Против одной он усилил защиту ущелий Олимпа, чтобы не дать этой банде соединиться с той, которая только что атаковала замок святого Григория[1240] совсем рядом с Никомедией. Планы императора не сводились к чисто защитным мерам: у него был более дерзкий замысел — выйти из состояния обороны и перейти в энергичное наступление, перенеся военные действия в самый центр вражеской державы, в Иконий. Это было целью василевса в течение всего первого периода операций; но летом переход по Малой Азии создавал большие трудности, и Комнин дождался осени, чтобы его предпринять[1241]. Тогда-то со значительными силами он двинулся через Пифик[1242], Дорилей и Сантаварис[1243] на Иконий. На сей раз это был уже не просто переход, а внушительная экспедиция. Турки повсюду отступали перед греками, не принимая боя, и Алексей без труда достиг Поливота и Кедреи[1244], где имелась очень сильная крепость. Там он узнал, что Малик-шах[1245] отдал приказ разорить страну, чтобы остановить его продвижение. Василевс колебался, не осмеливаясь углубляться на вражескую территорию. Тем временем Вурца подчинил район Амория, и Комнин наконец решился продолжить путь до Филомелия; он прошел вдоль озера Сорока мучеников, не встретив сопротивления. К нему стекалось все население, бежавшее от вторжения турок и укрывшееся в крепостях или спрятавшееся в пещерах. Турки ограничивались тем, что тревожили армию[1246]. Удовлетворенный результатами похода, василевс решил вернуться; поэтому он начал отступление, взяв с собой толпу стариков, женщин и мужчин, которых освободил.

В то время как греческие войска отступали, подошел Малик-шах и пожелал, вопреки совету своих эмиров, напасть на византийцев. Согласно Анне, Алексей нанес ему полное поражение при Амбе и вынудил просить о мире. Турки оставили завоеванные территории и признали за империей границы времен Романа Диогена[1247]. Мне кажется, рассказ Анны здесь изобилует преувеличениями. Зонара придает боям, которые случились тогда, куда меньше важности[1248]. При Романе Диогене пределы империи кончались в Армении. Как султан Икония мог вернуть Алексею земли, на которых обосновались потомки Данишменда? С другой стороны, мы видим, что в начале царствования Иоанна Комнина турки напали на Лаодикею в долине Меандра, и Никита Хониат, сообщающий об этом, дает понять, что этот город — пограничная крепость[1249]. Поэтому я думаю, что с территориальной точки зрения успех Алексея не имел той масштабности, какую ему приписывает автор «Алексиады». Василевс, не встретив сильного сопротивления, продвинулся до Филомелия; он освободил многих греков, ставших пленниками на вражеской территории, и увел их с собой (судя по этому, его власть над этой землей не была прочна, даже после его побед); он, конечно, заключил с Малик-шахом договор, но не думаю, что турки отошли за Иконий. Результатом этой кампании василевса, должно быть, стало просто выселение из Никеи мусульман, поселившихся там несколько лет назад, в область Дорилея. Выгоду от этих побед в территориальном аспекте оценить трудно.

К тому моменту владения империи в Малой Азии должны были включать, помимо дуката Трапезунд и части фемы Армениак на черноморском побережье, все земли к западу от линии, проходящей через Синоп, Гангры, Анкиру, Аморий и Филомелий. На юге византийцы владели берегом до самых границ Антиохийского герцогства. Наконец, не исключено, что все населенные пункты, какие греки прежде занимали на побережье Сирии, были у них отняты в результате взятия Лаодикеи Танкредом.

Победе при Филомелии предстояло стать последней победой, какую одержал василевс. В Константинополь Алексей вернулся больным; он устал от тягот лагерной жизни и всевозможных обременявших его забот. Конец его царствования был славным, империя пребывала в мире со всеми соседями, и он с полным правом мог гордиться сделанным. Но императору до смерти придется опасаться за свои достижения, которым угрожали не враги, а расколы и распри в его собственном семействе.

Я говорил о власти, какую Алексей в начале царствования предоставил матери, Анне Далассине. По актам Алексея, принятым в пользу св. Христодула, мы видим, что в 1088 и 1089 г. мать василевса еще сохраняла все свое могущество[1250]. «Алексиада» об Анне Далассине далее не говорит почти ничего. Между делом Анна рассказывает, что ее бабка умерла в тот день, когда, по предсказанию астролога, должен был умереть Алексей[1251], но дату этого события установить невозможно. Последнее упоминание матери василевса, какое мы находим, сделано в связи с мятежом мнимого сына Романа Диогена в 1095 г.[1252] Из типикона, который Ирина написала для монастыря Теотокос Кехаритомени, мы знаем, что Анна Далассина умерла первого ноября[1253]. Но это сообщение нам мало что дает, потому что неизвестен год.

Зонара утверждает[1254], что Анна Далассина правила долго и стала непопулярной. Якобы ее властвованию приписывались все беды, от которых страдала империя. Алексей, зная об этой озлобленности, с трудом выносил опеку со стороны матери. Анна Далассина, заметив чувства сына, не стала дожидаться изгнания и удалилась в Пантепоптский монастырь, где прожила несколько лет, не впав в окончательную немилость. Через год после ее смерти в свою очередь умер севастократор Исаак.

Дату этого события выяснить очень трудно; хроники в качестве крайних дат дают первый крестовый поход и возвращение Боэмунда на Запад. Уточнить эти сведения весьма нелегко. В 1105 г. Алексей потерял брата, великого доместика Адриана[1255]. Полагаю, Исаак умер через недолгое время (в 1106 г.)[1256], поскольку мы не находим никакого упоминания о нем во время похода Алексея на Боэмунда, а ведь командование Константинополем Алексей тогда оставлял на него. Если Исаак умер через год после матери, а его мать прожила несколько лет в уединении, можно допустить, что Анна Далассина удалилась в монастырь около 1100 г.; но это дата неточная и может варьироваться на несколько лет в ту или иную сторону.

На смену влиянию Анны Далассины пришло влияние Ирины, жены Алексея; может быть, она не была непричастна и к опале Анны Далассины, оба факта согласуются, ведь мы видим, что с 1107 г. Ирина была в большой милости у мужа[1257]. В начале брака Алексей был не слишком верен жене и выражал к ней изрядное безразличие. Но когда страсти василевса улеглись, Ирина сумела приобрести сильное влияние на него[1258].

У императора было семь детей: Иоанн, Андроник, Исаак, Анна, Мария, Евдокия, Феодора.[1259] В императорской семье постоянно существовал глубокий раскол. Императрица Ирина и Анна терпеть не могли Иоанна, официального наследника; они мечтали создать сильную партию, чтобы привести к власти после Алексея мужа Анны Комниной — Вриенния. Их задачу упрощало влияние, какое Ирина научилась оказывать на Алексея. Вокруг двух этих честолюбивых женщин группировались все недовольные из разных партий, и Андроник, второй сын императора, примкнул к сестре[1260], в то время как Иоанн, которого поддерживал брат Исаак, старался привлечь на свою сторону народ и сенат[1261]. Алексей был полностью в курсе этих интриг. Похоже, он был далеко не спокоен за себя. В самом деле, мы видим, что начиная с экспедиции против Боэмунда василевс постоянно возил в походы императрицу. Анна Комнина хоть и утверждает, что отец брал Ирину с собой, чтобы она о нем заботилась, но не скрывает, что мать следовала за Алексеем лишь нехотя[1262]. В поведении василевса, думаю, надо видеть меру предосторожности. Комнин опасался, как бы в его отсутствие в столице жена не возглавила какой-нибудь заговор. Недоверие Алексея василиссе наглядно видно из следующего факта. Во время похода на Боэмунда на стол императора подбросили оскорбительный пасквиль, в котором высмеивалась его привязанность к жене и советовалось отослать ее в Константинополь. Первой мыслью Алексея было обвинить в авторстве этого пасквиля Ирину[1263]. Настоящим виновником, по словам Анны, был некий Аарон, потомок древних болгарских царей. Далее мы видим, что Алексей берет с собой жену в Херсонес, в Филиппополь и в течение всей первой части последнего похода на турок заставляет оставаться рядом с собой.

Императрица неутомимо добивалась, чтобы император разделил ее предубеждения против сына Иоанна, изображая того безнравственным. Но Алексей не прислушивался к намекам жены и постоянно откладывал решение, позволяя Ирине надеяться, что оно будет соответствовать ее видам[1264]. Таким было положение вещей, когда в начале 1118 г. Алексей тяжело заболел[1265]. Интенсивность интриг удвоилась: ведь Ирина, должно быть, стала регентшей и пыталась преодолеть сопротивление императора. Несмотря на все усилия, она не смогла добиться от Комнина, чтобы он пожертвовал правами сына в пользу дочери. Действительно, Алексей же хотел основать династию и понимал, что созданное им не станет долговечным и что его род надолго не задержится при власти, если он первым посягнет на право наследования. Вот он и отвергал все упрашивания.

Когда болезнь обострилась, Алексея переправили в Манганский дворец. Из слов Зонары[1266] и Никиты Хониата[1267] как будто следует, что Ирина воспользовалась ситуацией, чтобы остаться одной при Алексее и удалить своего сына Иоанна; но, видимо, ее старания остались тщетными. Алексей умер в ночь с 15 на 16 августа 1118 г. Анна Комнина запечатлела последние моменты жизни отца, создав картину, где факты представлены в свете, наиболее благоприятном для императрицы. На самом деле все происходило совсем иначе. Иоанна Комнина во второй половине дня 15 августа предупредили, что отец умирает. Тут у нас есть две версии[1268]. Согласно первой, Иоанн пришел во дворец, констатировал состояние отца и немедля ушел, чтобы организовать свое провозглашение императором. Вторая версия приписывает в дальнейших событиях умирающему василевсу важную роль, очень точно соответствующую его характеру. Чувствуя приближение смерти, Алексей, воспользовавшись отсутствием императрицы, якобы позвал сына, передал ему перстень и велел, не теряя времени, вступать на престол. Иоанн, следуя указаниям отца, поспешил потребовать от сторонников своего провозглашения, а потом, пока в городе еще царило спокойствие, примчался в Святую Софию, где патриарх его короновал. Оттуда он крайне спешно явился в Святой дворец, прочные стены которого могли бы позволить ему не бояться мятежа противников. Охранявшие дворец варяги сначала не пускали сына императора, но при виде императорского перстня и при вести о смерти Алексея прекратили сопротивление. Таким образом Иоанн смог, не опасаясь народного возмущения, дождаться, чтобы его власть признали все[1269].

Тем временем в Манганском дворце Ирина, не зная о происходящих событиях, ждала кончины мужа, чтобы начать действовать. Вдруг ей сообщили, что ее сын провозглашен императором и коронован и что он занял Святой дворец. Она немедленно попыталась воспользоваться этими вестями, чтобы добиться от Алексея признания прав Вриенния. Но василевс, услышав, что сын добился успеха, улыбнулся и воздел руки к небу, словно благодаря Бога. Ирина, поняв, что ее обманули, якобы воскликнула: «Ты и при жизни отличался всевозможным коварством, любя говорить не то, что думал, и теперь, расставаясь с жизнью, не изменяешь тому, что любил прежде». Алексей испустил дух только к вечеру. Его тело все покинули, и оно было спешно похоронено на следующий день, без должного церемониала, в монастыре Христа Человеколюбца[1270].

Комнин до конца боролся за права сына, надеясь, что тот продолжит его дело. Благодаря тому, что он сумел оказать сопротивление желаниям и интригам жены, ему удалось отстоять эти права, и все интриги Ирины потерпели неудачу. Иоанн, провозглашенный и коронованный, без труда добился, чтобы его признали василевсом.

Глава X

Управление

Анна Комнина прежде всего старалась пролить свет на политические дела и на военные события в царствование отца. Я в этой последней главе попытался сгруппировать сведения, какие смог собрать о внутреннем управлении Алексея.

Комнин был одновременно организатором и администратором. Он создал армию и флот, и эта военная организация обошлась очень дорого. Расходы, каких она потребовала, побудят нас говорить о способах, которые использовал Алексей, чтобы добывать деньги, и о его поведении по отношению к привилегированным классам, то есть к белому и черному духовенству и к знати.

Почти все работы о византийских императорах должны включать рассмотрение религиозных проблем, возникавших в каждое царствование; таким рассмотрением и завершится эта глава.

I

Военный характер, какой империи придал Алексей. Реорганизация флота и армии. — Средства, использовавшиеся басилевсом для добывания денег. Конфискация монастырских владений. Чрезмерное территориальное расширение монастырей. Алексей задумывает реформы. Упадок института греческого монашества. Дело влахов на Афоне. Святой Христодул.

Вспомним, при каких обстоятельствах Алексей захватил власть. Империю атаковали на всех границах, и отпор всем врагам надо было давать с помощью очень малочисленных войск. Алексей, который был прежде всего воином, с тех пор занялся созданием настоящей армии.

В состав византийской армии входили греческие контингенты и вспомогательные войска. Греческие контингенты формировались за счет набора воинов по фемам. Каждая фема была обязана поставить определенное количество людей, как ясно следует из одного письма Феофилакта Болгарского[1271]. Вероятно, каждый богатый собственник или каждая группа собственников должны были поставлять одного бойца и финансировать его содержание[1272]. Именно эти контингенты в текстах и называют θέματα[1273].

Помимо формировавшихся таким образом контингентов существовали военные семьи, каждая из которых пользовалась феодом при условии несения военной службы. Вопрос этих военных феодов для X в. был очень детально изучен г-ном Рамбо[1274]; мы к нему возвращаться не будем и только отметим, что во времена Алексея такие военные феоды еще существовали[1275]. Действительно, мы видим, что василевс роздал земли манихеев, виновных в измене, своим солдатам[1276]. Поскольку манихеи были обязаны военной службой, мне представляется вероятным, что Алексей, предоставляя такие земли солдатам, тоже обязывал их служить. На военные феоды зарились сильные мира сего, то есть крупные землевладельцы, заставлявшие держателей таких феодов уступать им земли и становиться их колонами[1277]. Должно быть, такие злоупотребления еще встречались, коль скоро в тексте Зонары[1278] Алексей проверяет военные учетные списки.

Кроме этих национальных войск, армия включала и многочисленные иностранные формирования. В одном акте Алексея, составленном в пользу св. Христодула[1279], упоминаются служащие в греческой армии русские, колбяги[1280], турки, аланы, англичане, франки, немцы и болгары. Новым было только присутствие англичан в греческих войсках[1281].

Наконец, в состав армии входила и императорская гвардия, где служили варяги[1282], «бессмертные»[1283], иканаты[1284], вестиариты[1285] и архонтопулы — корпус, созданный Алексеем и формировавшийся из сыновей погибших знатных воинов[1286].

Василевс, не только обладая практическим опытом войны, но ставя себе в заслугу и теоретические познания[1287], занимался тем, что сплавлял эти разнородные элементы воедино. Анна несколько раз описывает, как он тренирует войска, прежде чем начать кампанию, и не нападает на противника, пока обучение не завершено[1288]. В начале его царствования кавалерии в греческой армии почти не было; Алексей приложил все силы для восстановления конницы и покупал коней в разных местах до самой Сирии[1289].

Результатом этой терпеливой организационной работы и стали большие военные успехи, достигнутые им во второй половине царствования.

Реорганизован был и флот. В начале царствования Алексея греческого флота уже практически не существовало, и мы видели, что василевс был вынужден обращаться за помощью к венецианцам, чтобы бороться на море с норманнами. Анна несколько раз упоминает строительство кораблей по приказу отца[1290]. Вскоре греческий флот стал довольно сильным: в 1087 г. он принял участие в походе на печенегов, потом, в последующие годы, следил за порядком в Архипелаге, позже надзирал за крестоносцами и т. д. То есть можно сказать, что Алексей полностью реорганизовал греческую армию и военный флот и сумел создать два мощных инструмента. Но именно потому, что он создал довольно могучую армию, Алексей хотел располагать абсолютной властью. Оттеснив на второй план сенат[1291], он точно так же не желал, чтобы его офицеры могли обратить созданный им инструмент против него. Он имел абсолютную власть над армией и во всех важных походах принимал командование лично. Все его непосредственные предшественники были довольно равнодушны к военным делам и оставляли заботу о проведении кампаний полководцам. Алексей же всегда сам стоял во главе войск, а почти все важные командные посты предоставлялись только членам императорского семейства. Полководцы играли лишь второстепенную роль, и этим объясняется их недовольство, доказательство которому мы находим в их участии в многочисленных заговорах[1292].

II

Финансовая политика Алексея. Бремя, лежащее на податных. Поведение по отношению к духовенству.

Вся эта военная реорганизация стоила очень дорого и вовлекла империю в значительные расходы. Чтобы выдержать их тяжелейшее бремя, Алексею пришлось принять очень суровые меры, которые я сейчас опишу. Результаты, которые мы получим при этом исследовании, подтверждают, что Зонара был прав в своих упреках; но надо вспомнить, что Алексей наносил удары прежде всего по сильным и богатым и проявлял определенную справедливость в отношении народа. Он старался назначать в провинции хороших чиновников[1293], и в документе о способе сбора налогов, упоминаемом далее, мы увидим, что Алексей пытался восстановить порядок в налоговом ведомстве и в некоторых случаях сгладить чудовищное неравенство, от которого страдали простые люди.

Анна Комнина описывает крайнюю скудость государственных финансов к моменту, когда отец пришел к власти. Многочисленные войны, которые Алексею приходилось почти непрерывно вести, и причины, которые я только что перечислил, лишь ухудшали финансовое положение империи. Надо добавить, что Алексей был обязан вознаграждать сторонников и одаривать членов семьи. Мы уже видели, что, оказавшись в стесненных обстоятельствах, Алексей, чтобы добыть деньги, посягнул на движимое имущество церквей; но эта мера принесла средства лишь ненадолго. Чтобы наполнять государственную казну, Алексей с неумолимой суровостью преследовал все злоупотребления и конфисковал имущество привилегированных особ, независимо от того, принадлежали ли они к знати или к белому и черному духовенству. Похоже, он намеревался следовать примеру дяди Исаака, который ради приращения государственных земель присвоил владения многих частных лиц и монастырей, не считаясь с дарственными записями[1294].

О мерах, принятых Алексеем против знати, мы знаем весьма немного. Зонара[1295] упрекает его в том, что он щедро одаривал сторонников и проявлял мало благосклонности к остальной знати. По одному письму Феофилакта мы видим, что василевс отнимал владения у архонтов[1296]. Наконец, мы замечаем, что после каждого заговора виновные приговаривались уже не к смерти, а к конфискации имущества, и это позволяло пробрести для государства новые земли, часто очень ценные. Этих нескольких фактов достаточно, чтобы мы имели право сказать: поведение Алексея по отношению к знати было аналогичным образу действий, который он, как мы скоро увидим, усвоил в отношении белого и черного духовенства.

Придя к власти, Алексей должен был прежде всего вознаградить сторонников и наделить богатыми бенефициями членов собственной семьи. Не имея денег, он использовал владения монастырей, раздав их в качестве бенефициев. Греческие бенефициарии назывались харистикариями.

Справедливости ради надо признать, что не Алексей изобрел этот прием, к которому прибегали еще императоры-иконоборцы и который был в ходу в XI в., судя по постановлению собора, созванного в 1027 г. патриархом Алексием[1297] и осудившего недавно возродившийся обычай — поручать управление монастырями мирянам под предлогом обучения, улучшения или расширения. В январе 1028 г.[1298] собор одобрил целый ряд мер против злоупотреблений, совершаемых в ущерб монастырским владениям. Эти меры оказались неэффективными, и мы уже видели, что Исаак Комнин с этими предписаниями не считался. Константин Дука, его преемник, выступил против методов Исаака. Но в 1073 г. Константин, архиепископ Кизика, заявил, что его предшественники роздали разным лицам монастыри, прежде зависевшие непосредственно от митрополии, и что харистикарии получают от них огромные доходы, тогда как митрополичья церковь находится в очень стесненном положении и даже испытывает трудности с выплатой налогов[1299].

Упомянем еще пример логофета Никифорицы, который при Михаиле VII добился, чтобы ему пожаловали большой монастырь в Гебдомоне, и сделал его центром своих владений[1300]. Но в большинстве случаев дары, о которых мы только что говорили, делались епископами, а василевсы чаще всего были ни при чем. При Алексее Комнине все переменилось: теперь монастырские имущества раздавал сам василевс. Это ясно видно из одного любопытного документа, который долго датировали другими временами, но который определенно относится к царствованию Алексея[1301]. Я имею в виду рассуждение Иоанна, патриарха Антиохийского, о монашеской жизни. Автора возмущают сам император и слабость патриарха. Он напоминает, что истоки этих злоупотреблений надо искать во временах Льва Исавра и прежде всего Константина Копронима, который хотел полностью уничтожить монашество[1302]. Картина, которую он рисует, — интересна; вот ее основные черты: «Враг изобрел снова средство вредить богоугодной монашеской жизни, и на этот раз хитрое и обманчивое. Он стал внушать, чтобы пожертвования, принесенные благочестивыми царями, архиереями, архонтами, монахами, мирянами, отдавались в дар другим людям; чтобы порабощались монастыри, богадельни и странноприимные дома». Этот обычай ввели иконоборцы, а потом его сохраняли под предлогом заботы о монастырях[1303]. Сначала мирским чиновникам якобы ради восстановления отдавали разрушенные монастыри. «Последующие цари и патриархи начали уже дарить в виде полного дара даже состоятельные монастыри и богадельни, а потом с течением времени и те из них, которые были наиболее обширны и доходны»[1304]. Зло продолжало разрастаться и в эпоху, когда писал автор, стало настоящим бедствием, поскольку таким образом передали не один-два монастыря, а все, большие и малые, богатые и бедные, как мужские, так и женские; свободными остаются монастыри старинные и недавно построенные, которые вскоре постигнет похожая судьба. Уступки делаются мирянам, женщинам, чужеземцам; иногда переданные таким образом имения наследуются[1305]. Виноват в этом император[1306]; это ясно следует из дарственной записи, которую цитирует Иоанн Антиохийский: «Царство мое […] дарит тебе такому-то такой-то монастырь».

Слова Иоанна Антиохийского подтверждает один дошедший до нас акт Алексея[1307]. Среди членов семьи, среди которых василевс таким образом распределял имения, принадлежавшие монашеским общинам, был его брат Адриан, которому он передал полуостров Кассандра[1308] с правом пользования доходами. Самый значительный доход давала поземельная подать, которую духовенству было разрешено взимать на своих землях; эта подать называлась канон (κανών).

Императорская уступка предоставила Адриану право поручать сбор этой подати своим людям. А ведь имениями на полуострове Кассандра владела лавра св. Афанасия. Монахи испугались, как бы, платя подать частному лицу, они не стали простыми париками, то есть уже не собственниками, а только колонами, живущими в чужом имении и тем самым обязанными нести некие повинности. Поэтому они обратились с запросом к Алексею. Тот, всегда выказывавший величайшее благоволение обитателям Афона, Agion Oros, в силу рассматриваемого акта вынес решение, что монахи, платя подать его брату, остаются собственниками.

Такие дары, которые василевс делал частным лицам, вызывали сильнейшие потрясения в монастырской жизни. Эта мера, — говорит Иоанн Антиохийский, — «изменяет и спутывает порядок церковного благоустройства. В церкви существует три степени, или чина: за священническим сейчас же следует чин монашеский, а за сим уже на третьем месте стоят миряне. Но обычай отдачи монастырей мирянам поставил над монахами мирян и подчинил мирянам монахов»[1309]. В самом деле, харистикарии селились в монастырях, устраивая там личные резиденции[1310]. Содержанием обителей они пренебрегали. Чаще всего они имели право бесконтрольно использовать доходы монастыря, оплатив его расходы, и нередко злоупотребляли этой привилегией: «Получив в свою власть монастыри, он [харистикарий] тотчас распускает ненасытную утробу и кладет туда все, принадлежащее монастырю: не только дома, поместья, скот и всякие доходы, но и самые храмы, игумена и монахов он почитает своими рабами и всех и вся рассматривает как свою благоприобретенную собственность, всем пользуется как своим наследством. Большим храмам и церквам он уделяет какую-нибудь самую маленькую часть из всего дохода […] прекращаются установленная ктиторами благоговейная служба, возжигание свечей, псалмопение, раздача милостыни […] прекращается отпуск самого необходимого пропитания для монахов». Игумен[1311] более не имел власти и получал приказы от харистикария; дисциплина переставала существовать, поскольку монахи старались угодить тому, кто распределяет блага. «В одинаковом числе с монахами в них [монастырях] находятся помещенные царями и харистикариями светские братья, живущие внутри и вне обители. И внутри святой ограды мирские люди убивают [скот], едят мясо, поют песни и творят невозбранно всякие мирские дела»[1312]. С женскими монастырями, если верить Иоанну Антиохийскому, дело обстояло и того хуже[1313]: «Какими словами, — восклицает он, — можно описать ужасы, там происходящие!»

Такие монастыри уступались харистикариям на имя жен; концессионеров часто бывало двое-трое. Важные лица в соответствии со своим рангом получали более или менее богатые монастыри. Желая закрепить за своей семьей эту уступку навсегда, они внутри самой монастырской ограды возводили здания, где вели самую что ни на есть мирскую жизнь. Их многочисленные слуги, мужчины и женщины, постоянно жили вместе с монахинями, с которыми вели нескончаемые разговоры. Монахини старались снискать милость жены бенефициария, вместо того чтобы подчиняться настоятельнице монастыря. Это порождало постоянные споры между настоятельницей и женой бенефициария, тем более долгие и жаркие, если монастырь был уступлен нескольким женатым концессионерам[1314].

Доверившись исключительно свидетельству Иоанна Антиохийского, мы усвоили бы совершенно превратное представление о поведении Алексея. Монахи сами делали то, в чем упрекали могущественных архонтов как своих притеснителей[1315]. Они использовали свое положение, чтобы любыми путями, в том числе и самыми недостойными, приобретать большие владения.

Атталиат[1316] превозносит меры, аналогичные мерам Алексея, какие в отношении монастырей принимал Исаак Комнин. «Монахов, — говорит он, — тем самым освобождали от забот, не соответствовавших их образу жизни, у тех же, кто был алчен, отнимали возможность приобретений, не лишая жизненно необходимого; одновременно от тяжелого бремени избавляли соседних крестьян, ведь монахи, пользуясь многочисленностью своих владений и богатств, вынуждали их покидать свои земли». Стремление к богатствам было их страстью и болезнью, и Атталиат добавляет, что в судах они всегда выигрывали дела благодаря своим деньгам. Хотя автор труда, который я буду цитировать, жил несколько позже алексеевских времен, но я буду опираться на его свидетельство, так как оно показывает, каким способом монахи расширяли свои имения, и дополняет данные, которые привел Атталиат. «Когда монастырь узнает, — рассказывает Евстафий Солунский[1317], — что в окрестностях живет человек, который разбогател и у которого есть поля, дом, скот, монахи быстро пытаются завлечь его при помощи даров. Они приглашают его, устраивают ему баню, когда он приходит, угощают его изысканными блюдами, лакомствами, приятными напитками, стараются угодить ему всеми возможными способами. Потом монахи расхваливают перед ним преимущества монастырской жизни, славят благотворное действие воздержания на здоровье — это они-то, которые никогда не постятся. Они добиваются, чтобы у жертвы заблестели глаза от духовных преимуществ их жизни; они дают ему понять, что только при монашеском образе жизни можно обрести спасение. Они говорят о своих сверхъестественных видениях, и едва бедняга поверит их словам и отдаст монастырю, вступив в него, все свои владения и деньги, им начинают пренебрегать, говоря, что никаких склонностей к добродетели у него нет. Если он в ответ упрекнет их, ему пригрозят отнять то немногое, что ему оставили». Евстафий с юмором рассказывает о разочарованиях новичка, который принял постриг и вынужден, чтобы выжить, остаться в монастыре. Его вновь обращают к прежним трудам; только теперь он работает на монахов. Евстафий находит, что вследствие всего этого хорошо, когда монастырями управляют миряне.

Таким образом, можно сказать, что монастыри чрезмерно расширили свои владения. Алексей не хотел допускать, чтобы они росли дальше. В этом отношении его политика продолжала политику Никифора Фоки[1318]. Но он также ссылался на эти соображения как на благовидный предлог, чтобы наделить владениями своих сторонников. Чтобы понять, какую роль он играл, надо вспомнить о мерах совсем иного рода, принимавшихся им в пользу монахов, и о его усилиях возродить моральный дух в некоторых монастырях.

Сколь бы нелестной ни была картина жизни монастырей, описанная Иоанном Антиохийским, она еще приукрашивает реальность. В конце XI в. монастыри находились в глубоком упадке со всех точек зрения и особенно с нравственной. Вот какие факты можно привести в подтверждение этого. На афонских землях поселились влахи[1319]. Их главным занятием была поставка в монастыри продуктов скотоводства, но этим их услуги монахам не ограничивались. Они одевали своих женщин в мужское платье и поручали им охранять стада и доставлять в обители сыр, молоко и шерсть. «Тем самым, — пишет афонский хронист, оставивший рассказ об этих фактах, — их женщины стали желанными для монахов». Дело зашло настолько далеко, насколько это было возможно, и наш автор только присовокупляет: «Рассказывать о том, что они делали, было бы стыдно». Тем временем на Святой горе сложилась партия, желавшая реформ, которая сообщила о распутстве монахов синоду и патриарху[1320], и те решили провести расследование[1321]. Реформаторы, сочтя решение патриарха недостаточно строгим, подменили его и составили акт, в силу которого патриарх изгонял влахов с территории Афона[1322]. При этой вести вспыхнуло настоящее восстание, и масса монахов, сожалевших о влахах и их женщинах, покинула свои монастыри[1323]. Позже в тех же афонских монастырях разразился новый скандал, вызванный присутствием мальчиков и безбородых молодых людей[1324]. Даже если не заострять внимание на этих безобразиях, можно увидеть, что монахи, скучая в монастырях, то и дело уходили в города, а некоторые даже селились в Константинополе. Известно, что монахи из Келлии и Загоры отказались подчиняться решениям Христодула, великого реформатора XI в., о котором я сейчас буду говорить. «Общинная жизнь, рефекторий и его однообразная кухня, признаки бедности и особенно запрет ходить в города их страшили. Привыкшие уходить после каждой службы, обедать где заблагорассудится, у родственников или друзей, они не пожелали признавать Христодула настоятелем»[1325]. Афонские монахи не могли жить вдалеке от Константинополя[1326]. Привычку бродить по улицам монахи усвоили настолько прочно, что пришлось вмешаться Алексею: в одной из новелл[1327] он требует от патриарха принять меры в этом плане, а в другой раз мы видим, что он грозил монахам, приходившим в Византий без разрешения настоятеля, отрезать носы.

Все эти распри между монахами и их игуменами, скандалы, к которым они приводили, Алексею были ненавистны.

В одном из хрисовулов он хвалит монахов, любящих спокойствие, и добавляет: «Таких наша властность почитает и внемлет их просьбам»[1328]. Одним из желаний василевса было реформировать институт монашества. Он особо благоволил к святому Христодулу, который, гонимый турецкими вторжениями из монастыря в монастырь, в конечном счете обосновался на острове Патмос, где основал монастырь святого Иоанна Богослова. В 1088 г. Алексей уступил ему этот остров и пожаловал широчайшие иммунитеты. Золотая булла василевса[1329] включает любопытный перечень различных повинностей, лежавших на византийцах. «Остров Патмос стал почти независимой маленькой монашеской республикой: там могли жить только монахи. Миряне, даже купцы или колонисты, там селиться не могли; допускались только холостые наемные работники, необходимые для обслуживания островного населения».

Императорские чиновники не должны были приезжать на остров; поскольку монастырь был освобожден от выплаты поземельной подати, агентам фиска было незачем появляться там и проводить кадастровые операции. «Император это категорически запрещает; он запрещает также облагать обитель экстраординарными налогами»[1330]. Он жаловал монастырю также право содержать несколько кораблей, с которых таможенники не могли взимать никакой пошлины[1331]. Алексей дал монастырю и другие доказательства своей заботливости. Он освободил от военной службы военнообязанных колонов обители св. Иоанна Богослова[1332].

Василевс попытался также сформулировать права патриарха и епископов в отношении монастырей. Этому целиком посвящена одна из его новелл[1333]. Кроме патриарших монастырей[1334], в отношении остальных патриарх обладал только правом визитации и исправления, которые предпринимал сам или в лице одного из своих представителей, называвшихся экзархами. Впрочем, приезжать на земли Афона епископам император запрещал, кроме как для рукоположения священников и диаконов или по личному приглашению прота[1335].

То есть Алексей не проявлял систематической враждебности к монахам. Если он был вынужден применять насилие к монастырям, которые пользовались своим положением, чтобы богатеть за счет соседей, если он конфисковал, часто по политическим соображениям, имущество многих из них, то он также поощрял реформы Христодула, пытался поднять моральный уровень черного духовенства и отстаивал привилегии этого духовенства перед церковными властями. Поэтому монахи, которых он защищал, испытывали к нему признательность, и Алексей стал для них «великим императором среди всех императоров».

Ту же озабоченность возрождением нравственности можно усмотреть в том, как Комнин вел себя по отношению к белому духовенству, которое, как и монашество, пришло в полный упадок: «Опасность, грозящая Церкви, поразила меня в сердце, ведь под угрозой оказались… души православных… Церковное сословие с каждым днем опускается, вызывая гнев Божий»[1336]. Эти фразы из преамбулы к новелле, где Алексей вводил некоторые реформы для греческого духовенства, показывают, сколь мало иллюзий питал василевс насчет морального уровня византийского клира. Комнин упрекал духовенство за вялость, а невежественным оно было настолько, что в догматах уже никто ничего не понимал. Чтобы устранить беды, выявленные им, Алексей предложил несколько мер. Сначала он ограничил численность клириков Большой церкви, потом организовал целую систему экзаменов для проверки как нравственности, так и образованности. Отныне клирики, разделенные на классы, приобретали право на переход из одного класса в другой и на получение императорских премий, только доказав, что удовлетворяют требованиям василевса. Мы не знаем, к какому результату привели эти меры, но дошедшей до нас новеллы достаточно, чтобы стало ясно, какой интерес питал Алексей ко всему, что было связано с религией.

III

Способ взимания налогов. Дополнительные налоги. Изменения курса монет. Счет для податного, задолжавшего за два года.

Для жителей империи царствование Алексея было эпохой больших бедствий. Не говоря уже о несчастьях, постигавших провинции Малой Азии, где турки не раз угоняли население целых местностей, даже материальное положение западных провинций империи совсем нельзя назвать блестящим. Феофилакт в письме Иоанну, дуке Диррахия, описывает, не называя места, злосчастья одного из своих викарных епископств[1337]. Из этого письма следует, что постоянное прохождение через эту землю войск, несомненно — норманнов, греков и крестоносцев, разорило ее. Архиепископ рассказывает, что побывал в этом городе и не мог сдержать слез. В церкви уже не поют, свеч не возжигают, епископам пришлось удалиться, а городской люд покинул жилища, чтобы укрыться в лесах. В дополнение к этим бедствиям, вызванным войной, крупные светские или церковные землевладельцы отбирают земли у крестьян, а военная служба и налоги стали для сельских жителей тяжким бременем. Поэтому крестьяне покидают поля и ищут убежища в городах.

Такому переселению очень способствовали рекрутские наборы, потому что сокращавшееся население переносило их тяжело. Мы видим, что фема Пелагония[1338] в 1091 г. так страдала от частых наборов, что архиепископ Охридский в письме сыну севастократора, очень вероятно — Иоанну, дуке Диррахия, попросил сократить количество пехотинцев, которых должна была поставлять фема. Численность населения, — писал он, — в этой феме уменьшилась настолько, что ее следовало бы назвать «Миконос», как один из самых маленьких Кикладских островов. Архиепископ в объяснение милости, о которой просил, ссылался и на другую причину: опасение, что солдаты, покинув свой край, найдут его слишком диким и не захотят возвращаться. С этой тенденцией провинциалов боролся еще Юстиниан: в новелле[1339], частично воспроизведенной в Василиках[1340], он рекомендовал квестору «требовать от провинциалов, прибывающих в Константинополь, чтобы они как можно скорей улаживали свои дела, и отсылать всех по домам»[1341]. Бремя военной службы было основной причиной такого переселения в города, и для противодействия последнему Феофилакт предлагал сократить количество солдат, которое должна была поставлять данная фема, что должно было привлечь туда жителей соседних фем, желавших избежать рекрутского набора[1342].

К этой причине добавлялась другая — налоги. Не вникая здесь в деталях в византийскую налоговую систему, перечислим лишь основные сборы, обременявшие податных. Прежде всего поземельную подать, зевгаратикий (ζευγαρατίκιον)[1343]. Г-н Васильевский, особо компетентный в этих материях, поскольку он сумел изучить много неопубликованных актов, говорит, что этот налог носил также названия ситаркия (σιταρκία) и алониатикон (άλωνιατικον)[1344].

Этот налог исчислялся на основе единицы площади, называемой зевгарь (ζευγάρ), которая была равновеликой древнему югу (jugum)[1345]. Размер юга менялся в зависимости от качества почвы[1346]; то же относится и к зевгарю, судя по одному акту Мануила Палеолога за 1407 г.[1347] Был ли юг реальной или идеальной мерой — неизвестно. Г-н Моннье, последний автор, занимавшийся этим вопросом, полагает, что это была идеальная мера[1348].

База обложения этой податью должна была пересматриваться раз в пятнадцать лет, в конце каждого индикта, но, похоже, такой обычай долго не просуществовал. Мы видим, что Василий Македонянин тщетно пытался провести такой пересмотр и был вынужден отказаться от этой идеи, осуществление которой потребовало бы огромной работы и представляло значительные трудности[1349].

Этот налог требовали с того, на чье имя земля была записана в кадастр, коль скоро в купчих документах мы видим, что покупатель обязуется ежегодно его выплачивать продавцу или сборщику налогов[1350]. Эта подать, главный источник дохода для империи, выплачивалась всегда, даже если владелец покидал свою землю. В таком случае в действие вступал принцип «эпиболе» (έπιβολή). Вот как его механизм описывает г-н Моннье: «Владелец А разорен, его земля бесплодна, он ее покидает. Владелец Б, напротив, богат плодородными полями; назначая Б владельцем данной территории, его делают на будущее плательщиком налога, которым обложена брошенная территория, и агенты фиска получают податного, способного платить подать не только за плодородное поле, но еще и за бесплодное поле»[1351].

К этому налогу надо добавить капникон (καπνικών), взимавшийся со всех владений, как возделываемых, так и обитаемых[1352]. Этот налог соответствовал подымной подати. Отмененный Иоанном Цимисхием[1353] при вступлении на престол, при Алексее он был уже восстановлен, коль скоро он фигурирует в списке податей, от которых василевс освободил монастырь Христодула[1354].

Взимали также кефалеон (κεφάλαιον), или аэрикон (άερικόν)[1355], представлявший собой подушную подать.

Наконец, податных облагали целым рядом повинностей или обязанностей, известным нам с некоторыми подробностями из трех важных актов[1356].

В первую очередь это была ангария (άγγαρεία), или парангария (παραγγαρεία), представлявшая собой обязанность поставлять подводы, лошадей, волов или ослов, а также людей, для перевозки сановников, гонцов басилевса, солдат, военных грузов. Это было наследие Римской империи[1357].

Далее, крестьяне были обязаны поддерживать в порядке мосты и дороги и давать постой — по-гречески эта повинность называлась апликтон (άπληκτον)[1358]. Пользоваться ею имели право судьи, войсковые командиры, сборщики налогов, дуки, катапаны, иностранные послы и их свита[1359]. Они могли требовать мулов и мулиц, коней и кобыл, ослов, коз, оленей, охотничьих и пастушьих собак, гусей, уток, фазанов, журавлей, павлинов, голубей и яйца[1360]. Высшие сановники и должностные лица имели право на постой и питание, они могли претендовать на хлеб, мясо, вино, ячмень, овес, овощи, сливочное масло и т. д.[1361]

Податные должны были также принимать на постой и снабжать армию — это называлось митатон (μετάτον)[1362].

Кроме того, ряд податей относился к военной и флотской службе: обязанность поставлять определенное количество моряков, пехотинцев или кавалеристов в полном вооружении[1363]; обязанность валить деревья, транспортировать их и распиливать на доски для строительства галер, поставлять парусину, паклю, пеньку[1364]; обязанность поставлять железо для ковки армейских коней[1365] и фураж для них[1366].

В завершение разговора о византийских налогах следовало бы упомянуть еще массу второстепенных податей: со скота, с пастбищ, с пчел и т. д.[1367] Это простое перечисление показывает, что платить налоги податным было тяжело; изъятия, какими многие пользовались, еще увеличивали податное бремя в ущерб бедноте. Церковные земли, владения монастырей и сильных мира сего чаще всего обладали многочисленными иммунитетами. В противном случае «сильные всегда находили возможность в большей или меньшей степени уклоняться от уплаты налогов; агенты фиска по отношению к ним были исполнены великодушия»[1368] или, точней, удовлетворялись тем, что собирали с них положенное, не вымогая гигантских сумм, которых желали добиться от мелких податных, как мы увидим дальше[1369].

Трудное положение, в котором находилась империя при Алексее, вынуждало Комнина идти на чрезмерные расходы, и вследствие такой нужды в деньгах налоги взимались с чрезвычайной суровостью. Но справедливости ради надо сказать, что Алексей старался, судя по его наставлениям для сборщиков, распределять налоговую нагрузку на всех поровну и делал все что мог, чтобы покончить с послаблениями для высокопоставленных особ и для монастырей.

Прежде чем подробней рассматривать способ сбора, попытаемся показать, как вели себя сборщики по отношению к белому духовенству. Это единственный общественный класс, для которого на основе документов возможно провести такое исследование. Отношения знати и бедняков с финансовой администрацией можно будет себе представить по аналогии.

Как правило, владения церквей и монастырей облагались поземельной податью[1370]. Тем не менее у этого правила были очень многочисленные исключения, и немало церковных земель пользовалось иммунитетом. Часто бывало, что эти земли освобождались от поземельной подати, но в таком случае василевс ограничивал количество париков (πάροικοι) и клириков (κληρικόν)[1371], не облагаемых сборами. Так, Василий II указал, сколько париков дозволялось иметь разным епископствам в Болгарии. Это количество варьировалось в зависимости от количества церквей и не должно было превышать указанного максимума. Вот основные привилегии, предоставлявшиеся таким церковным землям. Люди, живущие на этих землях, освобождались от поземельной подати и должны были платить особую подать — канон (κανών), взимаемую церковью в свою пользу. Гражданские и военные чиновники на эти земли не допускались[1372]. Размер канона регулировался хрисовулом Исаака Комнина[1373], и других податей фиску церковные земли не платили[1374].

Все документы, из которых мы получили эти сведения, относятся к Болгарии, но не исключено, что такая же ситуация была во всей империи, ведь новелла Алексея, посвященная канону, относится ко всей империи[1375], а мы видели, что один афонский монастырь собирал этот налог на полуострове Кассандра[1376]. То есть в принципе церковные земли облагались налогами, но на практике большинство этих земель от податей освобождалось.

Земли, принадлежавшие знати, должно быть, очень часто обладали таким же иммунитетом, как и церковные, коль скоро в одном письме Феофилакта мы читаем, что с некоего имения, долго принадлежавшего церкви, по милости императора налоги в казну не платили, а недавно это имение было конфисковано, как и имения архонтов[1377]. Феофилакт, похоже, объясняет обе этих меры одной и той же причиной.

Из этой ситуации следует, что все тяжелые налоги ложились на народ, давя его, потому что духовенство и архонты, не удовлетворяясь полученными льготами, пользовались привилегированным положением, в какое были поставлены, чтобы попытаться увеличить численность своих париков, сообщая казне ложные сведения об их количестве.

Алексей Комнин, пытаясь пресечь эти злоупотребления, принимал меры, чтобы точно выяснить количество людей на церковных землях и доходы от последних, и проводил тщательные переписи. Эти меры были невыносимы для духовенства, не желавшего, чтобы казна знала о состоянии их дел. Поэтому епископ Софийский писал Феофилакту, что не может присутствовать на соборе, поскольку вынужден остаться дома для надзора за переписчиками, а то агенты фиска нанесут ущерб его интересам[1378]. За каждой переписью следовал некий ряд строгих мер. Так, мы видим, что у Феофилакта несколько раз конфисковали дома и земли[1379]. В одном из писем архиепископ говорит, что не хочет обсуждать вопрос, имеют ли право так поступать, но протестует против того, чтобы это право применяли к церковным владениям[1380]. Однако он не очень уверен в правоте своего дела, коль скоро предлагает заплатить подать, если ему вернут землю.

Мы уже видели, что аналогичные меры применялись и в отношении архонтов — несомненно, по тем же причинам.

Алексей не только вводил такие суровые меры, но и пытался добиться, чтобы налоги приносили больше пользы. Размер налога, называемого «каноном», должен был вырасти до более существенной цифры, чем ввела новелла Исаака; Алексей назначил новый размер, издав новеллу[1381]. Этот налог мог быть больше или меньше в зависимости от количества очагов; он состоял из денежной суммы и ряда натуральных повинностей. Положения новеллы Алексея сокращали сумму, взимавшуюся церковью; но крестьяне, жившие на церковных землях, от этого ничего не выгадали, потому что государство, ссылаясь на то, что они меньше платят церкви, требовало от них больше[1382].

Алексей отменил также иммунитет, которым пользовались священники, переходившие из одной епархии в другую. Феофилакт протестует против этой меры и требует для священников освобождения от всех налоговых обременений, отягощавших мирян[1383].

Фискальные меры, указы о которых издавал Алексей, проводились в жизнь сборщиками неукоснительно, и последние проявляли тем больше рвения в выполнении своих функций, что несли ответственность за поступление налогов. Сбор податей поручали тем, кто обязывался внести более крупные суммы[1384]; встречались сборщики, обещавшие внести в казну налоги в удвоенном размере[1385]. Очевидно, что податные не могли не страдать от такой системы, поскольку суммы, которые они платили, должны были окупить не только сами налоги, но и залог, внесенный сборщиком. Феофилакт постоянно жалуется на их суровость и питает к ним лютую ненависть. «Это разбойники, — говорит он, — презирающие любой закон, божий и человеческий»[1386]. Он упрекает их в том, что они обогащаются за счет церкви[1387]. Он пишет епископу Видинскому, что тот несправедливо жалуется на суровость сборщиков в своих краях, потому что охридские еще хуже[1388].

Факты, которые приводит архиепископ Болгарский, как будто в какой-то мере подтверждают эти жалобы. Чтобы выяснить количество париков и клириков, сборщики раздевали и бичевали людей, живущих на церковных землях[1389]. Размеры иммунитетной земли измеряли чрезвычайно придирчиво[1390]. Несколько писем касаются доносов, которые на Феофилакта делал один из его париков, некий Лазарь, обвиняя его в сокрытии численности людей на своих землях[1391]. Сборщики налогов поносили Феофилакта перед лицом императора[1392]. «[Они утверждали], — говорит Феофилакт, — что мои пути усыпаны сыром, и горы мои текут молоком, и не знаю сколько талантов нажил я взятками, что живу как сатрап, что бедною показалась бы мидийская обстановка в сравнении с тою, какая у архиепископа, дворцы в Сузах и Экбатанах при сопоставлении с моими — простые хижины»[1393].

Сборщики совершенно не считались с иммунитетами[1394]. Так, крестьяне на церковных землях были освобождены от выплаты нового налога со скота. На практике эта мера не действовала, и крестьян заставляли платить то, что они платить были не обязаны[1395]. Кроме того, их произвольно обирали. Так, за мельницы с клириков требовали вдвое больших сумм, чем с мирян; то же относилось к рыбной ловле; Феофилакта заставили платить за мельницы, уже несколько лет как разрушенные. В оценках сборщики выглядят всесильными[1396]: они наводили на деревни настоящий ужас, грозя крестьянам разорить их податями, если они останутся под властью архиепископа, и стараясь отнять у церкви самых богатых держателей, невзирая на протесты иерарха[1397].

Возможно, жалобы Феофилакта отчасти были справедливы, но бесспорно, что сборщики проявляли тем больше суровости, чем больше архиепископ пытался их обмануть. В одном из писем Феофилакт говорит, что отобрать что-нибудь у казны — настоящее чудо. Я сильно подозреваю, что он слишком часто пытался творить подобные чудеса, и это в какой-то мере объясняет ожесточение сборщиков.

Впрочем, организация системы налогообложения в высшей степени упрощала злоупотребления.

Мы только что показали суровость, с какой византийская финансовая администрация собирала в провинциях налоги; теперь мы изложим правила, по каким взимались эти налоги, и покажем, как чрезмерно усложненная бухгалтерия способствовала лихоимству сборщиков, — они могли как угодно составлять налоговые документы, в которых несчастному податному было не разобраться. Но прежде чем изучить финансовый вопрос в царствование Алексея, объясним, каким был способ сбора податей в нормальное время[1398].

Известно[1399], что монетными единицами в Византии были: золотая монета — номисма, которых должно было приходиться 72 на фунт золота и которая весила 4,55 г.; серебряные монеты — милиарисий, которых в номисме было 12, и кератий, которых в номисме было 24; медная монета — фолл, которых со времен Василия II в номисме было 144. Чтобы избежать подделок, монету оценивали по весу, сравнивая с монетным эталоном, который назывался экзагий и имелся в каждом городе[1400].

У нас есть образцовый счет для пользования сборщиков, где взимаемые суммы указаны в соответствии с номиналами, которые мы только что привели[1401]. Указанный способ сбора был в ходу до царствования Алексея. Счета очень усложняло существование дополнительных налогов, пропорциональных поземельной подати.

Вот названия этих дополнительных налогов.

1. Дикерат (δικέρατον)[1402]. Этот налог был введен Львом Исавром после землетрясения 740 г., чтобы оплатить расходы на восстановление константинопольских стен[1403], и по завершении этих работ сохранился. Его взимали из расчета один дикерат, то есть два кератия, с номисмы[1404].

2. Экзафолл (έξάφολλον) взимался с любого налога размером свыше 4/6 номисмы из расчета, как показывает его название, шесть фоллов с номисмы[1405].

Оба этих налога шли в казну, но сборщики усвоили обыкновение добавлять к ним в свою пользу:

1) синифию (συνήφεια), или обычай, из расчета один милиарисий с номисмы[1406], а также, за труды, —

2) элатикон (έλατικόν) из расчета 12 фоллов с номисмы[1407].

Поступления за счет дикерата и экзафолла поступали в казну; они назначались на основе кадастра и вносились в счета, выписываемые центральным ведомством, на основе которых сборщики собирали налоги в своих округах[1408].

Поступления же за счет синифии и элатикона собирались тоже на основе счетов (эктесис, έκθέσεισ), выписываемых центральным ведомством, но последнее ограничивалось тем, что регистрировало сведения, представляемые каждым сборщиком, и в результате эти налоги назначались бесконтрольно. Оба этих налога вносились в счет податного, но не в квитанцию, выписываемую ему налоговым ведомством. Однако какое-то время синифия и элатикон взимались в пользу казны, и полученные суммы вносились в квитанции. Все эти дополнительные налоги ощутимо увеличивали сумму, которую должен был выплачивать податной. Вот, например, что приходилось на налог в 100 номисм.

Налог: 100 номисм.

Дикерат: 100 милиарисиев, то есть 8 ⅓ номисм.

Экзафолл: 25 милиарисиев, то есть 2 1/12 номисмы.

Синифия: 3 номисмы.

Элатикон: 1 номисма.

То есть в сумме 114 5/12 номисм, а значит, увеличение более чем на 14%[1409].

Синифия и элатикон не могли превышать 10 номисм, то есть были пропорциональны налогу, пока он не превосходил 200 номисм; далее они становились фиксированными[1410]. Это определенно следует объяснять влиянием крупных собственников.

Когда дополнительные налоги взимались в пользу казны, казначейство выписывало податные листы, называемые акростихами, куда вписывалась общая сумма, которую надлежало собрать в каждом округе[1411]. За это отвечали сборщики и должны были внести в казну назначенную сумму[1412]. То есть они должны были стараться любыми путями собрать как можно больше денег, чтобы ничего не платить самим. Дополнительные налоги при размере основного от 1/48 номисмы и выше взимались строго пропорционально. Вот что требовалось добавить к налогу в одну номисму. (Надо вспомнить, что элатикон взимался, только когда размер налога достигал 4/6 номисмы).

Налог: 1 номисма.

Дикерат: 1 милиарисий = 1/12 номисмы.

Экзафолл: 1/48 номисмы.

Синифия: 1/12 номисмы.

Элатикон: 1/24 номисмы.

Итого 1 ⅚ номисмы; это почти удваивает налог[1413].

Податной должен был платить золотом; требовали, чтобы он платил номисмами, а не набирал сумму без сдачи мелкой монетой, сдачу же ему давали именно такой монетой — это называлось антистрофа[1414].

Таким было обычное правило; заметно, что уже оно позволяло изрядно усложнить счета. При Алексее все стало намного хуже, потому что к трудностям, порождаемым сбором дополнительных налогов, добавились трудности, возникшие в результате порчи монеты.

Столкнувшись со всевозможными проблемами, пришедшимися на начало царствования, Алексей, чтобы удовлетворить нужды государственной казны, прибегнул к средству, которое в Средние века очень часто использовали главы государств, желавшие наполнить пустую казну. Он стал чеканить фальшивую монету или, точнее, монету из металла более низкой пробы.

Зонара рассказывает, что Алексей, обнаружив, что предшественники испортили номисму, велел выпускать медные номисмы; он пользовался ими, делая расходы, тогда как налоги требовал платить в золотых монетах, иногда принимая, — пишет хронист, — полузолотую номисму, а то и медную монету[1415].

Этот довольно темный пассаж Зонары можно объяснить с помощью данных, которые дает образцовый счет Алексея. Василевс выпустил монету, именовавшуюся τραχύ άσπρον νόμισμα [шероховатая белая номисма], которая имела стоимость менее чем в две трети обычной монеты — всего 5 милиарисиев.

Хождение обеих этих монет, которые обе назывались словом «номисма», привело к величайшей путанице в бухгалтерии, судя по следующим фактам[1416].

В двух важнейших провинциях империи, во Фракии и Македонии, налоги взимались по старому образцу, который я описал выше. В 13-м индикте Димитрий Каматир пообещал выбить из этих провинций вдвое больше обычного. Поскольку он не смог выполнить обязательство, на его дом, стоявший близ Ипподрома, наложили арест. Это показывает, что сборщик отвечал своим имуществом за налог, который брал в откуп[1417].

В 14-м индикте[1418] сбор налогов в этих обеих провинциях был поручен Никифору Артавазду, который его провел и попросил доверить ему сбор также на 15-й индикт.

В рапорте он признал, что, собирая налоги в указанных провинциях, обнаружил большую неразбериху. Так, в некоторых деревнях казна требовала номисму вместо одного милиарисия, в других — номисму вместо двух милиарисиев, в третьих — вместо трех или четырех милиарисиев. Из этого видно, что сборщики могли требовать в шесть или в двенадцать раз больше полагающегося, и эти притеснительные меры применялись только к крестьянам, ведь акт, который мы рассматриваем, добавляет, что видные особы и монастыри платили всего одну номисму вместо двенадцати милиарисиев. Это был не изолированный факт, а обычай: Артавазд говорит, что поступал также, как предшественники[1419]. Похоже, он был менее жесток, чем другие сборщики, поскольку, найдя ситуацию неправильной, сообщил об этом и задал вопрос, как ему действовать в следующем году. Император ответил, что надо брать со всех плату по одним и тем же счетам, и принял решение, что для оплаты дополнительных налогов вместо серебряного милиарисия надо требовать новую номисму, то есть что податным придется платить вчетверо больше, потому что новая номисма стоила четыре милиарисия; что касается основного налога, его вместе с добавлениями следовало взимать в старых номисмах[1420].

Толи из-за роста подати, который тем самым предполагался, то ли из-за лихоимства сборщиков эту меру восприняли очень негативно, и Артавазд представил новый доклад. Тогда Алексей решил, что мелкие выплаты, размером в 1/48 и 1/12 номисмы, которых, естественно, было больше всего, следует взимать в новой медной монете; но как только сумма всех этих дробей достигнет четырех милиарисиев, следует требовать новую номисму, которая стоит именно столько[1421]. Казна от этого ничего не теряла: действительно, дополнительные налоги, сопровождавшие каждую номисму, утроились, так как вместо одной номисмы теперь платили три.

Сборщики, чтобы извлечь выгоду из решения Алексея, придумали следующую уловку. Они сделали вид, что поняли дело так: только полные суммы, кратные новой монетной единице, должны взиматься в новой монете, то есть из расчета четыре милиарисия в номисме, а дробные части надо по-прежнему взыскивать по курсу двенадцать милиарисиев в номисме. Тем самым дело доходило до того, что за часть брали больше, чем за целое, то есть номисма стоила четыре милиарисия, тогда как в качестве полуномисмы, поскольку по-старому номисма стоила двенадцать милиарисиев, платили шесть милиарисиев, то есть, в новой монете, номисму и два милиарисия. На основе таких соображений и составляли счета. Когда эти поистине чудовищные счета проверили в центральном ведомстве, обнаружились вопиющие злоупотребления. Но поскольку император отсутствовал, стали ждать его возвращения, и в результате два года (15-й и 1-й индикты) с податных взимали налоги на основе вышеприведенного счета[1422].

По возвращении Алексей рассмотрел вопрос и остался очень недоволен[1423]: «Мой указ был очень ясным, — сказал он, — и совершенно недвусмысленным; мое величество повелело собирать суммы в целых номисмах в новой серебряной номисме[1424], а дроби рассчитывать по курсу четыре милиарисия в номисме», то есть тот, кто должен половину номисмы, обязан платить два милиарисия; и он составил следующую таблицу:

⅓ номисмы = 1 милл. 8 фоллов

¼ номисмы = 1 милл.

⅙ номисмы = 1 милл. 16 фоллов

⅛ номисмы = 1 милл. 12 фоллов

1/12 номисмы = 1 милл. 8 фоллов и т. д.

Император добавил, что сборщики обманывались сознательно, чтобы больше получить, и приказал взыскать с них самих по той же системе, по какой они взимали налоги, чтобы их нечестность не пошла им на пользу[1425].

На этом решении Алексея споры не закончились, потому что налоговый вопрос порождал трудности во множестве. Некоторые податные сочли очень неправильным, что при росте количества номисм, которое они обязаны платить (три вместо одной), от них еще с каждой номисмы требуют дополнительные налоги, и попросили, коль скоро номисма обесценилась на две трети, точно так же пересчитать и дополнительные налоги, то есть взимать дикерат не по тридцать фоллов с номисмы, а довольствоваться десятью. Алексей решил, что дикерат будет составлять 15 фоллов с номисмы вместо тридцати; он также предписал, чтобы синифию и элатикон взимали в размере 18 фоллов с номисмы[1426].

В конце[1427] образцового счета есть очень любопытная таблица, показывающая, как должен был оплачивать недоимки податной, просрочивший платеж. Вследствие порчи монеты номисма стоила уже не более 12 фоллов. В результате долг чрезвычайно возрастал, так как, поскольку законным платежным средством оставалась только номисма, всякий, кто задолжал 12 фоллов, был обязан платить государству целую номисму, а выплата каждой новой номисмы влекла за собой платеж дополнительных налогов. Вот счет для податного, просрочившего два года, если он поначалу должен был заплатить 1 номисму 9 милиарисиев.

Сумма основного налога за два года = 2 номисмы 18 милиарисиев. 18 милиарисиев составляют 432 фолла.

Дополнительные налоги с 2 номисм = 66 фоллов.

Дополнительные налоги с 18 милиарисиев = 148,5 фоллов.

Итого 2 номисмы 646,5 фоллов.

Таким образом, вместо двух номисм следовало взыскать 56 номисм (из расчета 12 фоллов в номисме).

Из этого видно, что жалобы Феофилакта не были преувеличенными, и этот счет объясняет, почему греки с островов, спасаясь от налогового деспотизма империи, переходили в иностранное подданство[1428].

IV

Роль религии при Алексее. Идейное брожение в его царствование приводит к возникновению многочисленных ересей. Синодик. Иоанн Итал. Его процесс. Его философская система. — Нил. Алексей и филиппопольские манихеи. Евстратий, епископ Никейский. Богомилы. Алексей заказывает Евфимию Зигавину написать «Догматическую паноплию».

Нигде, кроме Византии, религиозные вопросы так не примешивались к политике. Этот факт легко объясним, если вспомнить, что в Константинополе, как некогда в Риме, всякий, кого облекали верховной властью, тем самым приобретал сакральность. Василевс походил одновременно на понтифика и на царя. «Ты одновременно священник и император, победитель на войне и учитель веры», — сказали Маркиану отцы Халкидонского собора[1429]. Позже[1430] император получил место в церковной иерархии; у него была своя роль в религиозных церемониях; в назначенные дни он служил как иподиакон и поднимался на амвон, чтобы зачитывать послание. «Поэтому прославлением, к которому византийский василевс был более всего восприимчив, была религиозная пропаганда. Цирковые партии неустанно восклицали, что он апостол, схожий с древними апостолами, называли его равноапостольным (Ίσάπόστολος). "Твой процветающий город провозглашает тебя вторым Давидом, премудрым вестником веры, апостолом Павлом, панцирь которого — Христос. Тебе надлежит покорять народы оружием веры". С еще большим основанием он мог считать своей миссией обращение собственных подданных. "О государь, веди свой народ во Святом Духе"»[1431].

Алексей воспринимал религиозную сторону своих функций более серьезно, чем любой другой василевс. Мы видели, что в деле Льва Халкидонского он взял на себя роль защитника православия. Эту роль поборника веры он исполнял всякий раз, когда появлялась возможность. Поэтому в глазах его дочери Анны апостольская активность, какую выказывал отец, — один из лучших поводов для гордости, и она требует для Алексея титул тринадцатого апостола или хотя бы четырнадцатого, если ту же честь надо оказать Константину[1432].

Обстоятельства предоставили Комнину немало возможностей проявить свои достоинства диалектика. Может быть, его царствование принадлежало к эпохам, когда интеллектуальная деятельность была в Византии самой оживленной. С его воцарением началось эллинское Возрождение, которое давно готовили такие выдающиеся люди, как Пселл. Но с этой интеллектуальной активностью, вызывавшей развитие мысли, сочеталось распространение ересей. Доказательство этого мы находим в любопытном сборнике, озаглавленном «Синодик на первое воскресенье поста», — тексте, который содержит перечень всех еретических высказываний, осужденных греческой церковью. Мы видим, что в царствование Алексея осужденных мнений оказалось особенно много. Опубликовав этот очень ценный документ, который он вполне справедливо назвал «памятником торжествующего православия», г-н Успенский оказал большую услугу византологии, и, добавив к данным, которые дает «Синодик», сведения, которые мы находим в «Алексиаде», в «Паноплии» Евфимия Зигабена и в документах о процессе Итала, можно получить довольно полную картину ересей в царствование Алексея.

Первое в хронологическом порядке дело, которое мы встречаем, — дело Итала, которым Комнин занимался зимой после поражения при Диррахии. Если бы мы доверились только тому, что говорит об Итале Анна Комнина[1433], то, как Лебо[1434], сочли бы этого человека очень малоинтересным. Но недавно мы получили совсем новые данные об этом философе благодаря последним открытиям г-на Успенского. Благодаря публикации «Синодика»[1435] и документов о процессе Итала, обнаруженных в библиотеке монастыря св. Дионисия на Афоне, мы можем уточнить его портрет и в то же время узнать, что представлял собой процесс о ереси в Византии в конце XI в.

Итал — одна из самых любопытных фигур начала эллинского Возрождения и заслуживает, чтобы его поставили рядом с Пселлом, его учителем, с которым нас познакомили работы г-на Сатаса.

Как показывает его имя, Иоанн Итал по происхождению был итальянцем. Он жил вместе с отцом на Сицилии и во время восстания Маниака укрылся на греческой территории.

После этого он прибыл в Византию и стал учиться у Пселла. В царствование Михаила VII, другого ученика Пселла, Итал жил при дворе и пользовался некоторой милостью. Ему поручили тогда миссию в Италии; но, изменив империи, он укрылся в Риме. Вернувшись через недолгое время в милость, он возвратился в Константинополь. После отставки Пселла он, очень вероятно, сменил его на кафедре философии и получил должность консула [ипата] философов. Анна Комнина, сообщившая все эти детали, подробно описывает учение Итала и набрасывает его портрет, который, будь он верен, побудил бы сделать довольно удручающие выводы о преподавательском составе Византии. Любопытно напомнить, какие приемы дискуссии дочь Алексея приписывает Италу.

Отдав должное его талантам диалектика, она добавляет, что ему было мало привести оппонента в замешательство и заставить его замолчать: он вцеплялся в волосы и бороду тому, кто с ним спорил, осыпая его самыми грубыми оскорблениями, так как этот человек, — говорит она, — не умел сдерживать ни языка, ни рук. Впрочем, когда приступ проходил, Итал, по словам Анны, заливался слезами и горько раскаивался в своем поведении[1436]. Сведения, которые сообщает Никита Акоминат[1437], к данным «Алексиады» добавляют мало: мы узнаем только, что Итал оказывал сильное влияние на современников и что его взгляды разделяли многие особы, занимавшие высокие посты при дворе, и вся молодежь, жаждавшая знаний. Таким был человек, процесс которого живо заинтересует весь Константинополь, заставив на время забыть о несчастьях, терзавших империю.

В начале января 1082 г.[1438] Алексей получил анонимное письмо, автором которого, как стало известно позже, был некий Михаил Каспак. Он обвинял Итала в распространении еретических представлений, противоречащих Священному писанию и традициям церкви[1439]. Еще в 1077 г., при Михаиле VII, Италу пришлось защищаться от подобного обвинения; но поскольку он был в милости, дело продолжения не получило[1440]. Алексей, желая сохранить целостность веры, решил провести расследование. В то же время Итал обратился к патриарху Евстафию Гариде с просьбой разобраться в его деле, дав ему возможность опровергнуть выдвигаемые против него обвинения[1441]. Итал выступил перед церковным собором и изложил исповедание своей веры. Но толпа подняла такой крик, что патриарх был вынужден закрыть заседание. Чтобы избежать новых беспорядков, дело передали на рассмотрение императора. Алексей собрал смешанную комиссию, состоявшую из представителей патриарха и сената, перед которой и предстал Итал. Философ зачитал длинную записку, в которой излагались его взгляды. Выслушав его, комиссия не приняла никакого решения, но составила доклад, который представила императору и в котором сделала вывод о виновности Итала[1442]. Следует отметить, что комиссия не затронула вопроса об учениках Итала, весьма важного, поскольку большинство из них занимало высокое положение. Алексей в результате этого расследования вновь велел Италу предстать перед патриархом и собором[1443] и, не дожидаясь их решения, запретил Иоанну и тем, кто будет признан его учениками, заниматься преподавательской деятельностью[1444]. Этот указ следовало передать в канцелярию Святой Софии, где все смогли бы сделать с него списки[1445].

Из рассмотрения дела следует, что духовенство враждебно отнеслось к этим гонениям, затронувшим многих его представителей[1446]. В самом деле, патриарх как будто хотел остаться непричастным к этому делу. Поначалу он говорил об Итале благосклонно[1447], и Алексей ему написал: «Твое Святейшество более имеет склонности к умственным занятиям и предпочитает спокойствие и тишину шумным тревогам»[1448]. Патриарх появился только на последнем заседании собора, где оправдали учеников Итала. Поэтому мне кажется вероятным, что духовенство сочувствовало обвиняемым, и аргументом в поддержку такого мнения я считаю тот факт, что дело учеников отделили от дела Итала. События, о которых я рассказал, произошли ранее 13 марта[1449]. В этот день Итал был отлучен, а 20[1450] и 21 марта[1451] разбирали дело его учеников. Собор прежде всего отлучил тех представителей клира и, в частности, клира святой Софии, которые тайно обсуждали дело Итала и порицали указ Алексея или анафему, объявленную Италу[1452]. Наконец, 11 апреля состоялось последнее заседание собора, куда явились ученики философа, все принадлежащие к клиру[1453]. Синод объявил им полное оправдание и в постановлении оговорил, что меры, принятые императором, неприменимы к ученикам[1454].

Такими были дебаты на процессе Итала; мы видим, что Алексей сыграл на нем роль защитника православия и что он проявил больше рвения в защите веры, чем духовенство.

В дебатах на процессе, какими они представлены нам, Итал выглядит совсем другим человеком, чем его изображает «Алексиада». Он признает свои ошибки в некоторых пунктах обвинения, оспаривает другие и утверждает с достоинством, что не может отречься от того, что считает здравым и истинным[1455]. Так что же представляло собой учение Итала? Изложение идей этого философа очень важно, потому что все ереси, которые мы рассмотрим, более или менее связаны с ним. Г-н Успенский долго разбирал этот вопрос в статье, которую посвятил богословскому и философскому движению в Византии XI и XII веков. Он встал на довольно специфическую точку зрения, изо всех сил стараясь показать, что истоки философского движения на Западе в XII в. надо связывать с Византией[1456].

Вот статьи «Синодика», посвященные Италу[1457].

Первая статья провозглашает анафему тем, кто пытается проникнуть в «неизреченную тайну» Воплощения и в способы, какими само Слово обрело человеческий облик и обожествило плоть, и тем, кто оспаривает единство обоих начал в Христе.

Вторая статья направлена против тех, кто вводит в православную и католическую церковь нечестивые учения греков о душах людей, о небе, земле и других творениях.

Третья статья осуждает тех, кто верит в метемпсихоз человеческих душ или их полное уничтожение, как у животных.

В четвертой статье анафемствуются те, кто учит, что материя вечна, что идеи совечны Богу и что небо, земля и сотворенный мир вечны и неизменны.

Пятая статья осуждает тех, кто утверждает, что греческие философы и первые ересиархи, осужденные семью  вселенскими соборами, лучше многих ортодоксов, грешивших невежеством и уступками человеческим страстям.

Шестая статья обрушивается на тех, кто отрицает чудеса Христа, Богоматери и святых или пытается найти им естественное объяснение.

Седьмая глава направлена против тех, кто принимает эллинские учения и учит им как истинным.

Восьмая глава осуждает тех, кто признает платонические идеи и говорит, что материя существует сама по себе и облекается в формы сообразно идеям, отрицая тем самым верховенство Творца, создавшего все из ничего.

Девятая статья анафемствует тех, кто учит, что люди воскресают в ином теле, чем то, какое они имели при жизни.

Наконец, десятая и последняя статья осуждает теории о предсуществовании душ, невечности кары и новом сотворении мира.

Видно, что философская система Итала имеет отчетливо антицерковный характер и что источник, из которого она почерпнула все представления, — эллинская Античность. Три главных пункта, которые признает Итал, — это метемпсихоз, учение Платона об идеях, рассматриваемых как реальные сущности, предсуществование душ и сотворение мира при помощи вечной материи. Эти данные из «Синодика» подтверждают сведения, которые дала Анна Комнина, указав на Аристотеля, Платона, Прокла и Ямвлиха как на учителей, доктрину которых усвоил Итал. Тем самым видно, что у Итала были те же философские предпочтения, что и у его учителя Пселла, для которого Платон был величайшим из философов, предтечей христианства[1458]. Изучение работ Пселла не оставляет сомнений в наличии платонических тенденций в философской школе Византии XI в. Правда, ни Пселлу, ни Италу нельзя приписывать честь этого философского возрождения. Ведь из работ г-на Безобразова[1459] следует, что изучение трудов Платона в Византии никогда не прерывалось и что уже Иоанн Мавропод, учитель Пселла, был ревностным почитателем Платона, считая его по учениям и делам близким к Христу. Таким образом, воспринимать Итала исключительно как богослова ошибочно. «Он был мыслитель и подвергся церковному отлучению за то, что не согласовал свою философскую систему с церковным учением»[1460]. Кратко охарактеризовать его дело можно, сказав вместе с г-ном Успенским, «что на Итала нужно смотреть как на выразителя философской мысли в конце XI века».

Итал был осужден и через некоторое время покорился, но его влиянию предстояло ощущаться еще долго. Вопросы, которые он поднимал, и его уроки повлекли за собой в царствование Алексея процессы о ереси Нила и епископа Евстратия Никейского. «Синодик» называет Нила в числе еретиков, учение которых было осуждено, но не упоминает никаких его теорий[1461]. Мы располагаем о нем только некоторыми сведениями из «Алексиады», а то, как Анна описывает Итала, делает ее свидетельство сомнительным и не позволяет верить суждению, какое она приводит о Ниле[1462]. Мы знаем, что Нил был монахом[1463], что он занимался изучением священных книг и был незнаком с эллинской наукой[1464]. Это был учитель, широко принятый в высших классах, он пользовался общим уважением. Его преследовали и осудили за высказываемые им идеи о природе таинства ипостасного соединения. Он не мог понять, в чем состоит это соединение и как обожествилась человеческая природа Христа. Вопреки учению церкви он делал вывод, что человечество обожествлено по естеству. Это положение надо сопоставить с первой статьей «Синодика», где Итала осуждают за высказывания в таком духе и запрещают вводить новые учения и предпринимать новые разыскания о Воплощении Слова. Очевидно, что уроки Итала поощряли возврат к обсуждению таинства Воплощения, и надо признать, что в этом плане Итал повлиял на Нила. Рассказ «Алексиады» позволяет связать Нила с другой сектой. Учение Нила, — говорит Анна Комнина, — быстро распространилось среди армян[1465]. Тогда в Константинополе было немало армян, и Нил нашел среди них огромное количество приверженцев. А ведь мы знаем из других источников, что обращение армян было одной из главных забот Алексея. Г-н Пападопуло-Керамевс[1466] опубликовал речь, в которой василевс старается опровергнуть их заблуждения насчет природы Христа. Из одного письма Феофилакта мы знаем, что Комнин, чтобы поощрять отречения, приглашал обращенных армян через посредство их епископа в Византию[1467]. Архиепископ Охридский не раз говорил о пропаганде, какую вело греческое духовенство. Должно быть, эти меры приносили какие-то результаты, коль скоро Феофилакт дает одному из викарных епископов инструкции о том, как вести себя, когда обращается армянская деревня[1468]. Очень много этих еретиков было во всей области Филиппополя, и их союз со сторонниками Нила мог нарушить покой церкви. Алексей созвал собор, осудивший армян и Нила. Не исключено, что учение Нила надо считать близким в некоторых отношениях к учениям восточных сект, очень распространенных в империи в то время, и что Алексей сам боролся с ними в 1114 г. в Филиппополе, когда готовился к походу на половцев[1469]. В течение всего времени, когда Алексей находился в этом городе, он с помощью своего зятя Вриенния и Евстратия, епископа Никейского, дискутировал с павликианами. Чтобы придать больше веса своим богословским аргументам, он заложил для новообращенных деревню, которой дал свое имя, и роздал им земли и придворные должности сообразно рангу. Самых упорных он в конечном счете посадил в заключение в Константинополе[1470]. Учение павликиан мне излагать здесь незачем, так как их история больше связана со всеобщей историей, чем с историей царствования Комнина[1471].

Дискуссии, которые Алексею пришлось тогда вести с еретиками, привели, как часто бывало, к появлению новой ереси, автором которой был один из соратников самого Алексея, епископ Евстратий Никейский. Он когда-то был учеником Итала, во время одного спора с еретиком вспомнил уроки учителя и допустил неправославное высказывание[1472]. Ему выразили порицание, а через недолгое время он был лишен епископского сана как инициатор новой ереси. С его учением можно познакомиться по его трудам; кроме нескольких речей, направленных против Петра Хризолана, архиепископа Миланского, ему принадлежит также ряд посланий о природе Христа и о почитании икон[1473].

Алексею пришлось вести религиозную пропаганду и дальше, до смерти. В последний год жизни он посвятил себя обращению и процессу богомилов — религиозной секты, зародившейся в его царствование, к которой он поначалу весьма благоволил, если верить Зонаре[1474]. Автором нового учения был монах по имени Василий, который проповедовал в окружении двенадцати спутников — в память о двенадцати апостолах. Его учение было смесью манихейства и павликианства. Алексей, увидев, что эта ересь распространяется, долго спорил с Василием, но, признав, что все его красноречие не дало никакого результата, велел сжечь его на Ипподроме и отправил его учеников в тюрьму[1475].

Этой активной борьбы с ересиархами Алексею было недостаточно: в своей усердной защите православия он не довольствовался тем, чтобы действовать во имя настоящего времени, но хотел предупредить возможное возрождение ереси и в будущем. Он прибегнул к богословским познаниям одного монаха, Евфимия Зигавина, чтобы истребить в душах последние ее остатки, и счел торжеством гарантированного православия ситуацию, когда этот монах-резонер сделал свою «Догматическую паноплию» (Πανοπλία δογματική) полным арсеналом научных доказательств, пригодных для опровержения аргументов еретиков и демонстрации их бессодержательности[1476].

Заключение

До сих пор Алексея Комнина оценивали прежде всего по тому, как он вел себя с крестоносцами. Тому, что он сделал, недостаточно воздавали должное. Придя к власти в особо сложной ситуации, когда империю атаковали соседи, он сумел сдержать натиск норманнов, печенегов, турок, крестоносцев. Феофилакт в одном из писем говорит о болгарской феме, которую, как виноградную лозу Давида, обрывают все, проходящие по пути[1477]. Это сравнение можно было бы отнести к Восточной империи. Все соседи пытались воспользоваться ее слабостью, чтобы отторгнуть от нее несколько провинций. Алексей сумел дать всем отпор, и в его царствование упадок Византии на время приостановился. Мы показали, где проходили границы империи при его воцарении; ко дню его смерти границы сместились — в Европе до Балкан, в Азии до Поливота. Враги греков повсюду отступили. То есть в территориальном отношении произошел выраженный прогресс.

Эти приобретения были получены благодаря как переговорам, так и оружию. Алексей искусно вел переговоры. Имел ли он дело с германским императором или с половцами, он всегда умел извлечь из обстоятельств максимальную выгоду. Его сильно упрекали за отношение к крестоносцам. Но с их стороны недобросовестность кажется мне более очевидной, чем с его стороны. Комнин считал себя в первую очередь византийским василевсом и действовал в интересах своего государства. Поскольку крестоносцы в нем нуждались, он попытался максимально воспользоваться этой ситуацией в интересах греков. Он сумел избежать конфликта с латинянами под Константинополем, и в этом плане последующие события блестяще оправдали выбранную им линию поведения. Он сумел спасти Византию от судьбы, какая ее постигла позже, в результате крестового похода 1204 г. Только за счет ловкой политики, почти без войск, он устоял против массы латинян и заставил крестоносных вождей делать то, чего хотел он. Его борьба с Боэмундом была чисто политической, и в ней сын Гвискара больше заслуживает упреков в недобросовестности, нежели Алексей.

Внутри страны Алексей пытался вернуть себе абсолютную власть. Он хотел основать династию, и поэтому ему пришлось бороться с могуществом партий, с которым он был достаточно знаком, чтобы суметь использовать его себе на пользу. Он попытался уменьшить влияние сената и военной партии. Всегда, когда мог, он возглавлял войска сам, чтобы какой-нибудь полководец не приобрел популярность своими успехами. Он хотел добиться единства в империи; ради этого он старался сохранить цельность религиозной веры, служившей сильным средством для распространения греческого влияния; стой же целью религиозной пропаганды он стремился повысить нравственный уровень белого и черного духовенства.

С материальной точки зрения его царствование обошлось всем тяжело. Это стало неизбежным следствием постоянных военных походов, которые ему приходилось предпринимать. По его указам ясно видно: он делал все, что мог, чтобы распределить это бремя на всех поровну.

Впрочем, современники оценивали сделанное им по справедливости, и едва Зонара заявляет, что должен несколько сдержать похвалы ему, как тут же их приводит. Насколько Алексей сумел внушить византийцам уважение, видно также из того простого факта, что, несмотря на интриги придворной партии, его сын Иоанн смог ему наследовать, не устраивая переворота. За много лет подобное произошло в Византии в первый раз.

Итак, можно сказать, что Алексей был одним из тех талантливых людей, которых Византийской империи не раз удавалось находить как раз в моменты, когда она в них нуждалась. Он сумел на время остановить «медленное разъединение столь различных элементов, из которых состояла империя». Успешные итоги его царствования сохранятся при его сыне Иоанне, а его дело подхватит и продолжит Мануил Комнин.

Приложение

Письмо Алексея графу Фландрскому

Долгое время на письмо Алексея графу Роберту Фландрскому ссылались, чтобы утверждать, что причиной первого крестового похода был призыв Востока к Западу. Это письмо распространилось широко и быстро, коль скоро через недолгое время после похода его уже знали Гвиберт Ножанский и Гуго Флерийский[1478], и оно есть в большинстве рукописей Роберта Монаха.

Вопрос подлинности «Эпистолы» стал очень спорным. Ссылки на авторов, рассматривавших этот сюжет раньше, можно найти в недавней статье г-на Хагенмейера[1479]. Мы займемся здесь лишь теориями авторов, писавших об этом в последнее время. Г-н Васильевский в статье «Византия и печенеги» посвятил изучению «Эпистолы» целое приложение. В 1880 г. он вернулся к этому вопросу, чтобы опровергнуть утверждения г-на Риана[1480]. Он сделал вывод, что письмо было подлинным, отправленным, по его мнению, в то время, когда на Алексея напали печенеги, — в 1091 г. Он полагает, что оригинал был написан на греческом языке.

Г-н Риан рассмотрел этот вопрос дважды: сначала — в издании «Подложного письма»[1481], а потом — в «Критическом перечне исторических писем крестоносцев»[1482]. Он считает, что: «1) "Epistola Alexii" — документ, который не был ни написан по-гречески, ни переведен с греческого, ни составлен на греческой земле; 2) что он состоит из нескольких частей, написанных на латыни, при помощи: а) фламандских данных; б) латинского каталога константинопольских реликвий, составленного на Западе, и в) проповедей Урбана II; 3) что он был сфабрикован либо в Северной Франции, в окрестностях Реймса, либо в Сирии, в лагере крестоносцев, и не Гвибертом Ножанским, а, возможно, Робертом Монахом; 4) что его распространяли в качестве excitatorium [ободрительного послания (лат.)], чтобы ускорить отъезд подкреплений, которых крестоносцы ждали в 1098–1099 гг.; 5) что фальсификатор, составивший его, хотел создать впечатление, что письмо датируется 1093 г.».

Г-н Г. Парис в «Ревю критик»[1483] допустил, что письмо было подложным. Он представил его творением монаха, но отверг авторство Роберта из Сен-Реми и отнес его написание к 1090 г. Г-н Папарригопулос тоже рассматривает это письмо как фальшивку[1484].

Наконец, г-н Хагенмейер недавно опубликовал превосходную работу, где постарался доказать, что письмо было сфабриковано по инициативе графа Фландрского, когда к этому князю прибыло посольство от Алексея, в 1088 г., в качестве excitatorium — чтобы упростить набор пятисот всадников, которых он должен был послать василевсу[1485].

Таково сегодня состояние вопроса, который мы намерены рассмотреть.

Мог ли Алексей просить помощи на Западе и, в частности, у графа Фландрского?

Г-н Риан[1486] на этот вопрос отвечает отрицательно. В этом мы не разделяем его точку зрения. Гвиберт Ножанский, который был связан с фландрским двором и получал сведения от приближенных графа[1487], сообщает, что к графу Роберту прибыло посольство от Алексея и что это посольство привезло письмо от василевса[1488]. Вместе с гг. Зибелем[1489] и Хагенмейером[1490] мы рассматриваем свидетельство Гвиберта как абсолютно достоверное. Он указывает свои источники, давая понять, что имеет отношение к делам Фландрии и ничуть не заинтересован придумывать факт, о котором говорит. Наконец, как отметил г-н Риан[1491], он находился в великолепном положении, дававшем возможность быть хорошо осведомленным, ведь Реймс в те времена был центром, куда стекались все сведения, поступавшие с Востока, прежде чем распространиться по Бельгии и по всей Германии.

Позволяют ли известные нам факты назвать тему этого письма и датировать его?

Похоже, это посольство от василевса стало следствием поездки графа Фландрского в Святую землю и его проезда через Греческую империю. Дата встречи Роберта и Алексея очень спорна. Г-н Васильевский предложил в качестве ее даты выбрать зиму 1088–1089 г.[1492] и предположил, что посольство приехало в 1091 г.[1493] Граф Риан счел, что посольства не было, а свидание обоих государей отнес к 1084 г.[1494] Коль скоро встреча Алексея и графа Фландрского состоялась в Эски-Загра после поражения при Дристре, если верить рассказу «Алексиады», то надо полагать, что свидание произошло в 1087 г. Эту дату принимает и г-н Хагенмейер[1495]. Иоанн Ипрский относит эту поездку к 1085 г.[1496] А ведь, с другой стороны, мы знаем, что эта поездка продолжалась два года[1497]. Эти сведения и данные из «Алексиады»[1498] достаточно согласуются, чтобы я без колебаний в качестве даты встречи принял последние месяцы 1087 г. Г-н Дитер, который перенял хронологию, предложенную г-ном Рианом, полагает, что свидетельство Анны принимать в расчет не надо. Это заблуждение, поскольку во всей этой части Анна следовала хронологическому порядку и очень хорошо осведомлена. Свои сведения она должна была получить от очевидца, несомненно, от Георгия Палеолога, судя по многочисленным и особым подробностям, какие она приводит о действиях этого полководца[1499].

Согласно этой гипотезе, граф Фландрский прибыл в Эски-Загра в последние месяцы 1087 г. Он заметил, в каком трудном положении находится империя, и пообещал Алексею прислать пятьсот всадников[1500]. А ведь мы знаем, что в тот период греческой армии недоставало кавалерии; именно потому, что ее не было, Татикий не смог воспользоваться своей победой в 1086 г.[1501] Так что обещанная помощь, вопреки мнению г-на Риана[1502], имела для греков большое значение.

Вернувшись к себе в государство, граф забыл о своем обещании или не спешил его исполнять. Алексей, положение которого, далекое от улучшения, продолжало ухудшаться из-за того, что империю атаковали на всех границах, несомненно, решил, не видя обещанного подкрепления, отправить посольство, чтобы напомнить о выполнении данного обещания, — вероятно, в 1088 или 1089 г. Посольство повезло графу письмо от Алексея, по обычаю, как это сделало и посольство к Генриху IV. Отправка этого письма едва ли преследовала другую цель, кроме как настойчиво просить о присылке обещанных пятисот всадников, и оно совсем не должно было призывать всех государей христианского мира освободить Константинополь.

Положение империи в 1088–1089 гг. было достаточно тяжелым, чтобы был смысл посылать письмо с просьбой о помощи, и возражение г-на Риана против даты, предложенной г-ном Васильевским, отпадает само собой[1504].

Может ли дошедшее до нас письмо быть тем самым, которое было написано по этому поводу?

В письме, дошедшем до нас, мы находим три разных части.

Первая содержит отдающее риторикой рассуждение о страданиях христиан Востока, а также не очень точное перечисление азиатских провинций[1505].

Во второй части[1506] мы находим точные и очень ясные сведения о трудном положении Греческой империи, оказавшейся меж двух захватчиков — турок и печенегов, и о завоеваниях турок в Малой Азии. Точность всех этих деталей бросается в глаза, если сравнить наш текст с «Алексиадой». Там есть все сведения, какие приводит Анна Комнина, вплоть до той подробности, что флот Чахи был построен греком[1507], а также данные о захвате Чахой островов Архипелага.

Приведенные таким образом сведения относятся к 1087–1089 гг. Мы нашли упоминание как о недавнем событии о захвате турками Хиоса и Митилены, отбитых у турок в 1092 г., согласно г-ну Риану[1510]. Исправление, предложенное г-ном Дитером, легко позволяет предположить, что этот захват случился как раз в 1088 г., потому что совершенно нс исключено, что Анна решила закончить рассказ о войне с печенегами, прежде чем начинать рассказ о мятеже Чахи[1511]. Г-н Риан опирался на данные Муральта[1512], но этот автор построил весь соответствующий раздел своей «Хронографии» только на основе текста Анны Комниной и допустил много ошибок. Нам кажется, что г-н Риан также ошибся, усмотрев во фразе «Nam et Propontidem qui et Avidus dicitur et ex Ponto juxta eamdem Constantinopolim in Mare Magnum decurrit cum ducentis navibus invaserunt»[1513] [В Пропонтиде, которая нынче называется Авидосом и протекает подле Константинополя из Понта в Великое море, появились уже двести кораблей (лат.; пер. В. Г. Васильевского)] намек на осаду Авидоса, случившуюся в 1093 г. Г-н Парис обоснованно отметил, что автор смешивает Пропонтиду с Дарданеллами, а этот пролив — с Авидосом[1514]. Совершенно не исключено, что Чаха, став хозяином островов, устраивал набеги и туда[1515]. С другой стороны, положение турок в Малой Азии, каким его описывает письмо, вполне соответствует тому, каким оно действительно было в год, указанный нами[1516].

Третья часть включает текст начиная со слов «Haec pauca» [Это немногие (лат.)] идо конца[1517]. Она содержит просьбу о помощи, адресованную Алексеем графу Фландрскому, и потом перечисление сокровищ Константинополя, а именно каталог реликвий, которые в нем хранятся.

Г-н Риан не приемлет все письмо в целом. Я думаю, что полностью сфабрикованными надо считать первую и третью части. Нигде у византийских авторов мы не встречаем описания, аналогичного описанию страданий христиан: «Никогда византийская канцелярия не опустилась бы до столь грубых и даже скабрезных деталей, какие мы находим здесь, и очевидно, что эти прямолинейные и даже непристойные попытки воздействовать то на чувства читателя, то на его алчность, напыщенный стиль, наивные аллитерации — все это показывает, что перед нами excitatorium»[1518].

Мне тоже кажется невозможным допустить, чтобы император, в каком бы положении он тогда ни находился, унизился до того, чтобы предлагать свое царство, свои богатства, свои реликвии. Конечно, в тот период, как мы видели, изучая религиозную ситуацию в Константинополе, была провозглашена разрядка напряженности в отношениях между восточной и западной церквями; но, даже признавая эту разрядку, нам все-таки надо помнить о византийской надменности, которая в то же время так явственно слышится в речи Феофилакта. Архиепископ Болгарский высокопарным языком славит победы василевса в тот самый момент, когда последний вынужден молить о перемирии[1519]. Если мы учтем, что в этой речи Феофилакт обращается ко всему двору и, следовательно, к людям, которые целиком в курсе событий, мы не сможем допустить, чтобы василевс писал иностранцам: «Nam melius est ut vos habeatis Constantinopolim quam pagani»[1520] [Лучше, чтобы Константинополь достался вам, чем язычникам (лат., пер. В. Г. Васильевского)].

Г-н Риан допустил, что одним из источников были жалобы сирийских христиан, другим — проповеди Урбана II. Мы принимаем его мнение относительно первого источника, потому что сходство между одним местом из «Эпистолы» и текстом Раймунда Ажильского, отмеченное им, разительно[1521]. Послужили ли проповеди Урбана источником для «Эпистолы» или, наоборот, авторы этих мнимых проповедей использовали последнюю, выяснить невозможно.

Каталог реликвий, который г-н Риан упоминает как последний источник сведений для автора excitatorium’а, мне тоже кажется бесспорным источником.

Все это не исключает того факта, что во второй части «Эпистолы» приводятся реальные данные о событиях на Востоке в 1088–1089 гг. В частности, отмечу, что автор письма изображает турок и печенегов действующими против Византии как союзники, тогда как крестоносцам печенеги были известны только как союзники греков. После этого для меня невозможно видеть в этом письме только «вымысел в чистом виде, основанный на смутных сведениях» — я выделяю часть, основанную на сведениях абсолютно достоверных, которую обрамляют два текста, для написания одного из которых были привлечены жалобы сирийских христиан, а для написания другого — каталог реликвий.

То есть мне кажется, что вся вторая часть была написана с привлечением оригинального письма. Может быть, в последнем приводились названия провинций Малой Азии, оккупированных турками? Список, который содержит письмо, — фантастический, но можно только сказать, что фальсификатор, имея перед глазами подлинное письмо императора, обязательно использовал бы названия фем. Г-н Риан считает неправдоподобным, чтобы византийская администрация пользовалась старыми названиями провинций в то время, как империя была уже разделена на фемы[1522]. Со своей стороны я не вижу ничего удивительного, что в Византии использовали старые названия, адресуясь к иностранному государю. Если бы ему сказали о феме Оптиматы, феме Фракисий, Анатолик или Букелларии, эти названия могли бы у него ни с чем не ассоциироваться, тогда как был некий шанс, что старинные названия он знает. Кстати, след некоторых из этих названий г-н Риан нашел у Анны Комниной[1523]. Мы можем добавить к этому свидетельство ибн Хордадбеха, который фему Букелларии называет «Калаф» от прежнего «Галатия»[1524]. То есть, признавая, что приведенный список неполон, я думаю, можно допустить, что в оригинале некоторые из провинций были названы по-старому.

Теперь надо разобраться, исключено ли, как утверждает Риан, что письмо, которое, по нашему мнению, послужило оригиналом для «Эпистолы», было написано по-гречески, и полностью ли оно противоречит обычаям византийской канцелярии.

Мы знаем, что письма, которые императорская канцелярия отправляла латинянам, обычно сопровождались либо резюме, написанным на латыни, либо латинским переводом, который имел форму официального акта и часто подписывался императором. Несколько документов такого рода сохранилось в архивах Ватикана. Упомянем два письма Иоанна Комнина, одно Мануила Комнина и несколько писем Михаила Палеолога[1525]. Есть у нас и резюме такого рода, сделанные для ряда писем, которые Алексей посылал аббатам Монтекассино[1526], и мы знаем, что при византийском дворе были латинские переводчики[1527]. Вполне вероятно, что письмо Алексея графу Фландрскому по обыкновению сопровождалось переводом. Можно допустить, что наш фальсификатор работал с переводом письма, отправленного василевсом. Соображения, высказанные Рианом насчет негреческого характера письма, неубедительны, потому что ни один из примеров, которые он приводит, не взят из той части письма, которую мы могли бы назвать исторической, кроме фразы «Propontis qui et Avidus dicitur», которую мы уже объяснили в другом месте.

Можно ли сказать, что фальсификатор, имея перед глазами настоящее письмо, вышедшее из императорской канцелярии, нигде не сделал очень грубой ошибки?

Мы уже допустили, что существовало письмо Алексея одному только графу Фландрскому, написанное в соответствии с правилами канцелярии. Подпись и адрес на письме, которым располагаем мы, ни в чем не похожи на формулировки, какие, насколько нам известно по актам, использовались в канцелярии Алексея[1528]. Обычно подпись включала имя и титул императора, а далее, как правило, общий или частный адрес, в зависимости от характера акта.

Вот пример из одного акта Иоанна Комнина:

'Ιωάννης έν Χριστώ τώ θεώ πιστός βασιλεύς πορφιρογέννητος άναξύφηλος, κραταιός αύγουστος καί αύτοκράτορ Ρώμαίον ό Κομνηνός. Έίς τών άγιώτατον πάπαν[1529] [Иоанн, во Христе Боге верный василевс, багрянородный царь, могущественный август и самодержец римлян, Комнин. Святейшему Папе (греч.)]. Но в письмах Алексея Одеризию Монтекассинскому мы не находим и следа адреса. В таком случае мы можем выбрать одно из двух предположений. Если существовала формулировка, она очень отличалась от формулировок, обычных на Западе, и, чтобы сделать письмо правдоподобнее, фальсификатор счел нужным использовать формулировку, обычную на Западе.

Или же, как в письмах Одеризию, ни подписи, ни адреса не было, и, опять-таки, чтобы сделать письмо правдоподобнее, фальсификатор просто придумал адрес и подпись по западному образцу.

Чтобы объяснить, почему не указаны месяц и место, которые в византийских актах всегда приводились в конце, отметим, что в последней части письма, как минимум начиная с перечисления реликвий, нет ни одного точного исторического факта. Позволительно предположить, что, когда составитель начал переписывать каталог реликвий, у него перед глазами уже не было документа, которым он пользовался поначалу; поэтому он не стал указывать месяц и место. Это могло бы также послужить объяснением, почему забыто краткое упоминание о дарах, какими всегда сопровождались императорские хрисовулы, упоминание, которое неизменно завершало императорские письма. А ведь мы можем догадаться, что эти дары были привезены, ведь, несомненно, Роберт отправил своих сто пятьдесят коней в ответ на императорский подарок[1530].

Теперь перейдем к аргументу, который г-ну Риану дает использование первого лица. Император, — пишет он, — говоря о самом себе, всегда использует третье лицо единственного числа, тогда как здесь он говорит только от первого.

Г-н Васильевский[1531] в ответ сослался на два письма Михаила Дуки Парапинака, адресованных, как он полагал, русскому князю Всеволоду Ярославичу, где используется первое лицо. Ничто не говорит о том, что, как утверждает г-н Риан[1532], мы имеем дело с канцелярскими черновиками.

Существование писем к аббатам Монтекассино не позволяет принять эту гипотезу, потому что наш документ должен быть совершенно аналогичным.

Добавлю, что, если мы рассмотрим письма к Одеризию, на которые опирается г-н Риан, мы найдем в первом:

«ea quae continebant scripta intellexi et dilexi» [то, что содержат письма, я понял и оценил (лат.)] (Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 41); в третьем:

«quanta imperio meo scripsistis venerabilissime abbas didici» [c тем, что вы написали моему величию, достопочтенный аббат, я познакомился (лат.)] (Ibid. Р. 44); далее:

«et Omnipotentis quidem, atque misericordis Dei nostri est in me, et in subjectis nostris propitiatio maxima» [и наибольшую благодать нашего всесильного, но милосердного Бога на меня и наших подданных (лат.)] (loc. cit.), и наконец:

«Ego autem non solum, quod nil boni habeo in me, sed maxime quia super omnes homines pecco, ad Deum quotidie, ut longanimis, atque misericors misereatur, atque sustineat meam infirmitatem, precor. Vos autem, ut boni, atque virtute pieni judicatis me peccatorem…» [Я же не только не имею в себе ничего хорошего, но усердно, ибо грешу более всех людей, ежедневно молю Бога, чтобы многотерпеливый, но милосердный сжалился, а также стал опорой моей немощи. Вы же считаете меня, грешника, добрым, а также исполненным добродетели… (лат.)] (Іос. cit.).

То есть этот обычай, во всяком случае,. в резюме к императорским хрисовулам, соблюдался не столь скрупулезно, как утверждает г-н Риан, коль скоро использование первого лица мы встречаем очень часто.

Таким образом, я склонен полагать, что в «Эпистоле», в той форме, в какой она до нас дошла, можно, как это сделали Вилькен[1533] и Хагенмейер, усмотреть следы оригинального письма, посланного Алексеем графу Фландрскому. Видимо, это письмо попало в руки фальсификатору, который его переработал с целью изготовить excitatorium.

Г-н Парис считает, что «Эпистола» — дело рук какого-то монаха, просто упражнявшегося в риторике[1534]. Было бы очень странно, как заметил ему Риан, чтобы возникший таким образом документ с момента появления приобрел столь большую известность, какая окружила наше письмо, и я вместе с издателем «Эпистолы» думаю, что она послужила excitatorium'ом.

К какому году мы можем отнести составление «Эпистолы»?

Пытался ли кто-то определить, за документ какой эпохи фальсификатор хотел выдать это письмо? События турецкой войны происходили в 1088–1089 гг.; с другой стороны, фразу, где говорится, что латиняне освободили Галисию и другие западные королевства, датировать очень трудно. Я думаю вместе с г-ном Парисом[1535], что это намек на завоевания Роберта, Эда, Раймунда и Генриха Бургундских в Португалии в 1089–1090 гг. Г-н Риан оспаривает это мнение и хочет видеть в данном тексте намек на завоевания Альфонса VI, которые автор якобы сместил на несколько лет вперед[1536].

Наконец, трудно объяснить последнюю фразу: «Agite ergo, dum tempus habetis, ne Christianorum regnum ed, quod majus est, Domini perdatis sepulcrum»[1537] [Итак, действуйте, пока имеете время, дабы вам не погубить христианского царства, а что еще важнее, Гроба Господня (лат.; пер. В. Г. Васильевского)]. До первого крестового похода Гроб Господень никогда не принадлежал европейцам. Думаю, это место надо объяснять так, как это сделал Хагенмейер: «Если вы, франки, не придете к нам на помощь, все христианское владычество на Востоке будет утрачено и вместе с ним — обладание Гробом Господним» (которым европейцы владели как минимум в том смысле, что им было позволено посещать его и совершать там богослужение, даже прежде чем его по-настоящему завоевали крестоносцы)[1538].

Чтобы точней определить, к какому времени автор хотел отнести письмо, надо, я думаю, обратить внимание на преамбулу, которая в большинстве рукописей предваряет «Эпистолу». Согласно этой преамбуле, письмо было написано за четыре года до крестового похода. Мог иметься в виду Клермонский собор, и это нам дает 1091 г.; а ведь именно в этом году Алексей отправил в Рим просьбу о помощи; он просил только наемников. Об этом обращении василевса узнали; сопоставленное с тем, что было известно об отношениях Алексея и Роберта, оно могло подать идею сочинения «Эпистолы» и просьбы о помощи, которую Алексей адресовал бы всем латинянам. Эта гипотеза довольно точно согласуется с намеком на завоевания франков в Испании.

Таким образом, думаю, можно допустить, что автор предполагал: письмо будут датировать 1091 г. Что касается даты его составления, я вполне склонен присоединиться к мнению г-на Риана[1539]. Исходя из отсутствия в каталоге реликвий Святого копья, издатель «Эпистолы» предположил, что этот текст был написан после взятия Антиохии (состоявшегося в июне 1098 г.): действительно, фальсификатор не мог бы упомянуть, что Святое копье, обладанием которым кичились византийцы, находится в Константинополе, если крестоносцы только что нашли его в Антиохии. Опираясь также на тот факт, что «Эпистолу» чаще всего объединяют с письмом, написанным и отправленным с Востока патриархом Симеоном[1540], г-н Риан заключил, что письмо было написано на Востоке в период между июнем 1098 г. и июлем 1099 г.

В таком случае письмо вполне могло распространяться с 1100 г. и через недолгое время стать известным Гвиберту Ножанскому и Гуго Флерийскому.

Есть мнение, что в то время подобное письмо не принесло бы пользы[1541] из-за плохой репутации Алексея. Полагаю, что я показал: тогда отношения между Алексеем и крестоносцами были еще достаточно хорошими. Думаю, г-н Хагенмейер ошибается, рассматривая письмо как excitatorium, рассчитанный на то, чтобы упростить набор пятисот всадников, которых Алексею хотел послать граф Фландрский. Как справедливо отмечено, во времена, когда страсть к приключениям чрезвычайно распространилась, набрать отряд в пятьсот всадников было несложно, и excitatorium был бы совершенно излишним.

Итак, «Эпистола», очень вероятно, была сфабрикована около 1098–1099 гг. в качестве excitatorium на основе настоящего письма Алексея графу Фландрскому, жалоб сирийских христиан и каталога реликвий. Автор хотел создать впечатление, что письмо датируется 1091 г.

Обзор источников по истории Алексея I Комнина

Воздавать должное византийской цивилизации и признавать ее значимость для исторического развития начали только в наше время. Раньше она страдала от неоправданного пренебрежения и представала в трудах историков лишь в искаженном и неузнаваемом виде. Один из самых разительных примеров — легенда, сложившаяся об Алексее I Комнине, распространению которой в большой мере способствовали поэзия и романы. Суждения о греках, касающиеся их отношений с первыми крестоносцами, слишком часто формировались на основе реминисценций из Тассо[1543], а то и из Вальтера Скотта. Я попытался высветить подлинный характер Алексея и очистить его историю от всего, что в ней было легендарного, по возможности исчерпав все источники. Использованные документы очень разнообразны и неравноценны; задача данного вступления — кратко охарактеризовать их.

Этот обзор источников будет посвящен исключительно повествовательным источником, намного превосходящим в количестве все остальные.

I. Архивные документы

Акты, исходившие от самого Алексея, хоть для византийского императора их довольно много, дошли до нас в очень малом количестве. Большинство их имеет отношение к уступкам земель или налоговым льготам, предоставленным либо частным лицам, либо монастырям, прежде всего монастырю св. Иоанна Богослова, основанному на острове Патмос святым Христодулом. Эти акты позволяют познакомиться с налоговым бременем, возлагавшимся на податных; больше из них почти ничего интересного почерпнуть нельзя.

К этой первой категории надо добавить некоторое количество новелл, которые посвящены в основном церковным вопросам и регламентируют продвижение по службе духовенства, выборы, права патриарха по отношению к монастырям и т. д. Упомянем также две новеллы для хартофилакса св. Софии, одного из важнейших сановников в церковной иерархии.

Третья категория документов включает договоры, заключенные с иностранными государствами или государями. Наиболее важны договоры, заключенные с Венецианской и Пизанской республиками и дошедшие до нас в виде заверенных копий в актах Мануила Комнина и Исаака Ангела, соглашения между Алексеем и императором Генрихом IV в 1081 г., между Алексеем и Боэмундом, князем Антиохийским, в 1108 г. Оба последних акта включены в «Алексиаду».

Наконец, мы располагаем административными актами, к сожалению, очень малочисленными — их нам известно только два. Первый — это хрисовул, в силу которого Алексей в 1081 г. предоставляет матери регентскую власть; второй, намного более важный, — это типовой отчет, составленный Алексеем для сборщиков налогов. Этот документ, очень любопытный, позволяет изучить способ, каким взимались подати.

II. Повествовательные источники

А) Греческие источники. — Атталиат, Скилица. — Никифор Вриенний. — Анна Комнина. — Зонара. — Глика. — Феофилакт. — Иоанн Антиохийский. — Б) Латинские источники. — Вильгельм Апулийский. — Готфрид Малатерра. — «Gesta Francorum». — Раймунд Ажильский. — Фульхерий Шартрский. — Рауль Канский. — Альберт Ахенский. — Эккехард из Ауры. — «Песнь об Антиохии». — В) Восточные источники.

А) Греческие источники

Бегло упомяну хронику Михаила Атталиата, написавшего свою «Историю», чтобы оправдать приход Никифора Вотаниата к власти. Сведений об Алексее Атталиат приводит мало, и все, какие он дает, относятся к событиям до восшествия Комнина на престол[1544].

То же можно сказать о хронике куропалата Иоанна Скилицы, которая в последней части в основном воспроизводит текст Михаила Атталиата[1545].

Далее мы обнаруживаем неоконченный труд Никифора Вриенния. Автор принадлежал к одной из старейших семей Адрианополя[1546]. Он был старшим сыном[1547] того самого Вриенния, который пытался захватить власть при Михаиле VII и при Вотаниате. Точная дата его рождения неизвестна. В 1097 г. он был достаточно взрослым, чтобы принять активное участие в обороне Константинополя, когда на город напали крестоносцы Готфрида Бульонского[1548]. Незадолго до того он женился на Анне Комниной, старшей дочери василевса. Алексей должен был заключить этот брак из политических соображений, чтобы смягчить ненависть, какую к нему питали сторонники семейства Вриенниев[1549]. Ведь именно Комнин расстроил честолюбивые планы соперника Вотаниата, Вриенния, взяв его в плен.

Роль, сыгранная Никифором, известна мало, так как Анна Комнина упоминает его довольно редко. Именно он убедил Боэмунда в 1108 г. заключить мир с василевсом[1550]. Кроме того, он помогал тестю в спорах с манихеями[1551] и принял участие в походах на турок[1552]. В последние годы жизни Алексея Никифор был замешан в довольно темных интригах из-за наследования престола Комнина. Анна и ее мать Ирина хотели, чтобы Алексей выбрал преемником Вриенния в ущерб Иоанну, законному наследнику. Эти попытки повлиять на императора не увенчались успехом. После смерти Алексея Вриенний остался в хороших отношениях с новым василевсом, своим шурином Иоанном, которого сопровождал в разные походы. Умер он, видимо, немногим позже 1137 г.[1553] Анна пишет, что он умер после похода на Антиохию, который в то время предпринял Иоанн, а в 1143 г., когда Анна начала писать «Алексиаду», Никифор был уже мертв.

Никифор Вриенний взялся описывать жизнь Алексея по просьбе своей тещи Ирины[1554]. Он хотел лишь собрать материалы, чтобы написать историю тестя[1555], а завершить дело ему помешала смерть. В том состоянии, в каком он оставил свою книгу, это скорей история империи со времен Исаака Комнина, чем биография Алексея. От Исаака Комнина до Романа Диогена это краткий очерк, но начиная с царствования последнего автор становится очень обстоятельным. Труд разделен на четыре книги. Четвертая не закончена и обрывается на середине царствования Вотаниата. Это хорошо выполненная работа, сообщающая много интересных и полезных сведений. Автор использовал достойные источники — Пселла и Атталиата[1556]. Произведение имеет тенденциозный характер: его цель — обосновать права Алексея на корону[1557].

Дело Вриенния переняла и продолжила его жена, дочь Алексея. Анна Комнина родилась 1 декабря 1083 г. С первых лет жизни она была обручена с Константином Дукой, сыном Михаила VII, и ее воспитывала вдова последнего — Мария Дукиня. После того как Мария попала в немилость, Анна, которой тогда было восемь лет, вернулась к родителям; тем не менее она осталась помолвленной с Константином, но после смерти последнего вышла за Никифора Вриенния. Анна была любимицей ее матери Ирины, пытавшейся добиться от Алексея, чтобы он передал императорскую корону зятю и дочери, обойдя сына — Иоанна. Вокруг императрицы и ее дочери сформировалась сильная партия, поставившая целью провозгласить Вриенния императором. Ловкость Иоанна, которому, что очень вероятно, помогал советами умирающий отец, расстроила эти планы. Анна была наказана и заключена вместе с матерью в монастырь Теотокос Кехаритомени [Богородицы Благодатной], основанный Ириной. Брат так никогда и не простил ее, притом что своего зятя Вриенния оставил при себе. Иоанн, должно быть, относился с недоверием к сестре, смертельно возненавидевшей его с того дня, когда она присутствовала на его коронации, то есть когда он занял место, которое было изначально предназначено ему, но право на которое, по ее неизменному мнению, имела она. После смерти Иоанна в апреле 1143 г. участь Анны, похоже, смягчилась. Прежде всего именно тогда она могла приняться за сбор материалов, которыми позже пользовалась, чтобы написать историю отца[1559]. Точную дату смерти Анны указать невозможно.

Она получила вполне полноценное образование и знала всё, что могло быть известно женщине ее времени. Зонара[1560] превозносит ее интеллектуальную культуру, и похвалы этого историка подтверждаются данными из других источников. Анна сама несколько раз хвасталась, что многое изучила и обладает очень просвещенным умом[1561]. Она знала арифметику, геометрию, астрономию и музыку; кроме того, она усвоила риторику и диалектику[1562]. В разных местах «Алексиады» она пишет о философии Аристотеля, Платона[1563] и неоплатонизма[1564]. Среди известных ей произведений она упоминает «Органон» и приводит имена философов александрийской школы[1565]. Знала Анна и древнегреческую литературу: она сорок четыре раза цитирует Гомера[1566], читала трагиков[1567] и Аристофана[1568]. Ей были хорошо знакомы речи великих ораторов — Демосфена, Эсхина[1569] и Исократа[1570], а также сочинения Пиндара и Сафо[1571]. Анна также знала греческую историю[1572] и географию. Но в последней из этих наук ее познания были смутными и не очень точными, особенно касательно всего Подунавья: так, она путает Большую Преславу с одноименным городом на берегах Дуная[1573].

Анна изучала также искусства; она говорит о Фидии и Апеллесе[1574]. Довольно обширны ее познания в богословии, она излагает доктрины разных ересей и иногда опровергает их[1575]; знакомо ей и Священное писание[1576]. В этих знаниях о религии нет ничего странного, ведь хорошо известно, насколько в чести при византийском дворе всегда были богословские изыскания, и можно вспомнить, что, описывая жизнь императорской семьи, Анна изображает Ирину и Алексея дискутирующими за столом об учении отцов церкви[1577].

Анна написала биографию отца, Алексея Комнина, и назвала свое произведение «Алексиадой». Свой труд она представила как продолжение биографии Алексея, которая была начата Вриеннием, но осталась незавершенной из-за смерти последнего. Тем не менее Анна пожелала создать полноценное произведение и поэтому не ограничилась тем, чтобы начать с места, где остановился муж. Она продолжила работу Вриенния и кратко изложила его четыре книги, сделав из них две первых книги «Алексиады».

Последняя была начата через долгое время после смерти Алексея, ведь Анна взялась за эту работу лишь после похода Иоанна Комнина в Сирию в 1137 г.[1578] Мне к тому же кажется вероятным, что Анна могла собирать материалы только после смерти ее брата Иоанна в 1143 г.; по крайней мере, на это как будто указывает одна фраза в «Алексиаде»[1579]. Впрочем, это объясняется просто, если учесть, что в течение всего царствования брата Анна была почти узницей[1580], никого не видела и, следовательно, не могла бы обращаться в архивы Константинополя, предоставившие ей много сведений. С восшествием на престол Мануила Комнина участь Анны, похоже, была облегчена, и она могла начать работу над своим произведением. Оно было написано очень быстро, если в 1148 г. была уже готова книга XIV[1581].

Анна Комнина также старалась стать как можно более осведомленной и использовала очень много источников[1582]. Немало подробностей сохранили ее личные воспоминания, но они не могли помочь ей в описании первых лет царствования Алексея, поскольку она родилась только в 1083 г. Я склонен полагать, что Анна не пользовалась своими воспоминаниями, повествуя о событиях до 1097 г. И, напротив, сделанное ею описание лагеря крестоносцев под Константинополем в этом году создает у меня впечатление рассказа очевидца. Эта гипотеза могла бы объяснить, почему в целом разделе десятой книги царит такая путаница.

Помимо собственных воспоминаний, Анна использовала целый набор устных сообщений бывших чиновников отца, самого Алексея и Георгия Палеолога[1583]. Мне кажется вероятным, что большая часть сведений об осаде Диррахия Гвискардом и о войнах с печенегами исходит от Палеолога, которому Анна отводит очень важную роль в этих различных событиях. Рассказ о вступлении Алексея в Константинополь в ходе его мятежа, когда речь заходит об участии в этих событиях флота, похоже, принадлежит тому же Палеологу. Не исключено, что Анна воспользовалась и рассказами мужа, не раз сыгравшего значительную роль — например, во время осады Константинополя Готфридом Бульонским и во время пребывания Алексея в Филиппополе в 1114 г.

Анна обращалась и еще к одному очень важному источнику сведений о войне Алексея с Робертом Гвискардом. Она пишет о некоем Иоанне Барийском, который якобы участвовал в экспедиции Гвискарда и сообщил ей эти данные. Полагают, что Иоанн Барийский составил утраченную латинскую хронику, к которой обращался Вильгельм Апулийский. Сходство между некоторыми местами в «Алексиаде» и соответствующими местами у Вильгельма настолько разительно, что приходится допустить вместе с Вильмансом[1584], что Анна использовала этот латинский источник или по меньшей мере устные рассказы Иоанна Барийского.

К этим устным источникам надо добавить письменные, очень вероятно — мемуары или воспоминания бывших соратников Алексея, которые, вероятно, записали их по просьбе Анны[1585].

Упомянем еще документы, найденные в константинопольских архивах. Анна получила доступ к разным административным актам отца. Назовем хрисовул[1586], которым Анне Далассине предоставлялось регентство[1587], а также переписку между Алексеем, его племянником Иоанном Комнином и жителями Диррахия в 1091 г.[1588] Анна использовала переписку отца с полководцами, например, письмо Льва Кефалы, который был осажден Боэмундом в Лариссе и просил у Алексея I помощи[1589], а может быть, также письмо Алексея Кантакузину с приказом оставить Лаодикею во время похода на Боэмунда 1105–1108 гг. и хрисовул за тот же период, назначавший Ошина, армянского князя Ламброна, правителем Киликии[1590].

Кроме того, Анна использовала дипломатическую переписку отца с иностранными монархами. Эта категория документов включает: 1) на сюжет войны с Робертом Гвискардом — письма Алексея Герману, племяннику Гвискарда[1591], Григорию VII, Гервасию, архиепископу Капуанскому[1592], и императору Генриху IV[1593]; 2) времен крестового похода — письмо Гуго Младшего Алексею с сообщением о своем скором прибытии[1594], письма Алексея графу Тулузскому, написанные в 1099 г. ради выдвижения притязаний на разные крепости в Сирии[1595], потом письмо, написанное в 1103 г. Боэмунду с требованием отдать Антиохию, и, наконец, ответ Боэмунда[1596]; 3) письмо Малик-шаха, в котором тот предлагал Алексею союз и просил для своего сына руки одной из его дочерей[1597], и письмо, адресованное Кылыч-Арслану[1598].

К тому же Анна учла несколько договоров, заключенных отцом с венецианцами[1599], и договор, подписанный Боэмундом и Алексеем в сентябре 1108 г.[1600]

Анна также не могла не ознакомиться с постановлениями соборов, осудивших Льва Халкидонского[1601], Итала[1602] и Нила[1603]. Она не использовала новеллы отца, относившиеся к управлению церковью, но обращалась к актам, ныне утраченным, в силу которых Алексей основал сиротский приют и сделал разнообразные дары монастырям[1604].

Как Анна употребила эти разные источники? Она объединила все сведения, которые получила и нашла, чтобы создать целостное историческое повествование, а не просто, как Вриенний, собрала материал, чтобы биографию Алексея писал кто-либо другой.

«Алексиада» разделена на пятнадцать книг. Обе первых — просто краткое изложение текста Вриенния.

Книга III содержит рассказ о реалиях 1081 г. — восшествии Алексея I на престол, начале войны с норманнами, отношениях между греками и турками в Малой Азии.

Книга IV целиком посвящена подготовке к войне с Гвискардом и мерам, принятым Алексеем, чтобы организовать управление страной во время похода. Эта книга завершается поражением Алексея I под Диррахием в октябре 1081 г.

Книга V рассказывает о событиях 1082–1083 гг.: бедственном финансовом положении империи, завоеваниях Гвискарда, его возвращении в Италию, завоеваниях Боэмунда, деле Итала 1082 г.

Книга VI посвящена изгнанию норманнов, оставшихся на территории империи, в 1083 г., второму походу Гвискарда 1085 г., делам в Малой Азии по 1092 г. и началу войны с печенегами в 1086 г.

Книга VII и большая часть книги VIII рассказывают о войне с печенегами (1088–1091).

Почти вся книга IX посвящена разным походам Алексея на сербов с 1091 по 1093 г.

Книга X содержит рассказ о событиях 1095,1096 и 1097 гг. (в 1097 г. — по май): деле ересиарха Нила, вторжении половцев, прибытии в Константинополь крестоносцев, их пребывании в столице.

Книга XI рассказывает о взятии Никеи и движении крестоносцев к Иерусалиму, потом о завоеваниях Алексея в Малой Азии в 1097 г., его отношениях с крестоносцами по 1104 г. включительно, его союзе с графом Тулузским и зарождении враждебности в отношениях между Боэмундом и греками. Надо отметить, что в этой книге, по крайней мере, в рассказе об отношениях Алексея и крестоносцев после взятия Антиохии, факты уже не расположены в хронологическом порядке, а сгруппированы по сюжетам, повествующим о главных персонажах — графе Тулузском и Боэмунде.

Книга XII посвящена приготовлениям к войне с Боэмундом.

Книга XIII рассказывает о войне между Алексеем и князем Антиохии и завершается мирным договором, заключенным в сентябре 1108 г.

Книга XIV повествует о событиях в Малой Азии с 1108 по 1114 г., об отношениях Алексея Слатинскими государствами Востока и о вторжении половцев.

Книга XV посвящена походам Алексея по Малой Азии и его последним дням.

По этому краткому анализу видно, что в целом Анна Комнина хотела соблюдать хронологический порядок, но фактически много раз отступала от него. В пяти первых книгах хронология довольно точна; самые серьезные ошибки: Анна отнесла поход греческого флота 1085 г. к 1082 г. (кн. V), а дело Итала, датируемое 1082 г., — к 1084 г.

Книга VI намного более запутана. Поначалу Анна старалась следовать хронологии: она рассказывает о походе отца на Касторию в ноябре 1083 г., а потом о событиях зимы 1084 г. Потом она возвращается к норманнам и говорит о событиях 1084–1085 гг. Но, рассказывая о временах с 1085 г., Анна начинает писать о турках и ведет рассказ о событиях в Азии по 1092 г. включительно — год, когда Кылыч-Арслан, оказавшись на свободе после смерти Малик-шаха, прибыл в Никею, чтобы вступить во владение наследием своего отца Сулеймана. Потом Анна возвращается назад и рассказывает о событиях 1086 г. Хронологию книг «Алексиады», посвященных войне с печенегами, я долго разбирал в другом месте; здесь я к ней возвращаться не буду.

Книги IX и X с точки зрения хронологии не создают проблем.

Открывая книгу XI, мы вступаем в настоящий хаос. В шести первых главах этой книги Анна рассказывает о событиях крестового похода, от Никеи до взятия Антиохии; обо всем этом она хорошо осведомлена, но не о продолжении похода, что легко объяснимо, если учесть, что после ухода Татикия никто из греков не сопровождал латинян; следовательно, Анна могла получать информацию с трудом и знала о дальнейших событиях лишь в общих чертах. Поэтому во всем, что не касается отношений между греками и крестоносцами, она допускает многочисленные и грубые ошибки. Например, она путает сражение при Рамле со сражением при Аскалоне и рассказывает, что Готфрид Бульонский попал в плен к египетскому султану. Чтобы понять главы 6 и 7 книги XI «Алексиады», надо вспомнить, что после взятия Антиохии самой значительной фигурой крестового похода для Алексея стал граф Тулузский, потому что между ними был заключен союз. Анна узнала об этих связях Раймунда и Алексея, и с тех пор личность графа приобрела для нее совершенно особую важность; она поместила фигуру этого князя в центр своего рассказа и собрала вокруг него, не считаясь с хронологией, все, что знала о его отношениях с Алексеем.

Вот в каком порядке надо расположить разные факты, описанные в главах 7 и 8:

1) переговоры Алексея и Раймунда о Лаодикее в 1099 г.;

2) поездка Раймунда в Константинополь;

3) крестовый поход 1101 г.;

4) осада Триполи и призыв Раймунда к Танкреду снять осаду Лаодикеи. Последние события произошли, несомненно, после возвращения Раймунда, так как Танкред осадил Лаодикею только в 1101 г., когда Раймунд уже более года как уехал.

В последних главах книги XI Анна Комнина использует тот же прием — не считаясь с хронологией, группирует факты вокруг фигуры Боэмунда. Так, прежде всего она говорит о письме Алексея Боэмунду, посвященном Лаодикее. А ведь это письмо датируется самое раннее 1103 г., коль скоро Лаодикея была взята Танкредом только в 1102 г., а Боэмунд освобожден из плена только в 1103 г. Глава 10, как показал Куглер[1606], повествует о событиях 1099 г., а глава 11 — не о событиях следующего года, как утверждает Анна, а о событиях 1104 г.

Книги XII, XIII и XIV точны в хронологическом отношении. Однако надо указать, что посольство, упомянутое в главе 2 книги XIV[1607], имело место тогда же, когда и экспедиция, упомянутая в главе З[1608], а не раньше, на что вроде бы намекает текст.

Книга XV трудностей не создает. Однако надо отметить, что, говоря о процессе ересиарха Василия, Анна сгруппировала вокруг него все факты, имевшие отношение к богомилам, притом что некоторые из этих событий произошли более чем за двенадцать лет до указанной даты.

Насколько мы можем доверять «Алексиаде»?

Анна несколько раз заверяет, что намерена говорить правду и оставаться чуждой любым страстям, но это формальные фразы — здесь она, очень вероятно, следует примеру Фукидида.

Автора «Алексиады» сильно упрекали за ненависть к латинянам[1609]. По «Алексиаде» ясно видно, что Анна испытывала к ним отвращение[1610] и видела в крестоносцах не более чем врагов империи. Такую ненависть к латинянам извиняет тот факт, что Анна не была исключением, а только разделяла общие чувства греков. Я даже пойду дальше: можно сказать, что у нас нет никаких положительных оснований обвинять ее в клевете на латинян. Поведение крестоносных государей полностью оправдывает лексикон автора «Алексиады». Впрочем, Анна не совсем ослеплена страстями в этом отношении и умеет показать себя беспристрастной, коль скоро графа Тулузского она тщательно отделяет от остальных крестоносцев.

Я адресую Анне более суровый упрек: она сознательно и намеренно упустила из виду целый пласт внутренней истории Византии, обойдя молчанием все темные и малопочтенные интриги, в которых приняли участие ее мать и она сама в связи с наследованием престола Алексея. В «Алексиаде» Анна выглядит гордой своим родом, своим воспитанием, своим положением; очевидно, что она воспринимала себя как женщину совершенно выдающуюся, имеющую высшее предназначение. Поэтому она так и не простила брата за то, что он занял место, которое полагала себя вправе занимать она. Суровые меры, которые темные интриги Анны вынудили принять Иоанна Комнина, когда Алексей умирал, лишь усилили ненависть сестры к брату. В монастыре, куда ее удалили, Анна, должно быть, любила вспоминать тот блистательный период, когда делила с матерью радости власти[1611]. Для нее писать историю отцовского царствования значило некоторым образом писать собственную историю и заново переживать былые дни. Это чувство, конечно, сильно сказалось на композиции «Алексиады»; именно им объясняется полное молчание, хранимое автором в отношении Иоанна Комнина, хоть судьба последнего с 1092 г. была связана с судьбой империи. Анна упоминает брата между делом, но ни о чем, что касается его, никогда не распространяется. В ходе письма она утешалась воспоминаниями о прошлом, но бедственное положение тем не менее ожесточало ее[1612]. Чтобы продемонстрировать несправедливость судьбы, которая ее постигла, она пытается изобразить себя в как можно более выгодном свете и умалчивает обо всем, что могло бы повредить ей в глазах читателя. Так, она мимоходом отмечает, что брат короновался, когда Алексей был еще жив, но не говорит ни слова о причинах такой спешки Иоанна[1613].

В какой-то мере Анну можно упрекнуть в том, что она иногда впадает в неумеренные восхваления[1614]. Автор «Алексиады» хотел представить отца героем. Всякий раз, когда побежденный Алексей вынужден обратиться в бегство, дочь приписывает ему тысячу чудесных подвигов; это некий шаблон, применяющийся постоянно. Из тех же соображений Анна обходит молчанием некоторые слишком ловкие поступки отца — например, не говорит ни слова о начатых им переговорах с турками о выкупе плененного ими Боэмунда.

За пределами этих намеренных умолчаний Анна Комнина информирована очень хорошо: она старалась быть как можно более осведомленной, и во всем, что касается внешних событий, ее сведения чаще всего согласуются со сведениями, которые мы получили из других источников. Поэтому, несмотря на высказанные выше критические замечания, ценность «Алексиады» остается высокой, и можно сказать вместе с Крумбахером, что это один из лучших исторических источников Средневековья[1615].

С точки зрения стиля «Алексиада» написана очень изысканно. Во введении Анна пишет, что старалась достичь полной чистоты аттицизма, а в другом месте извиняется, что называет имена варваров, то есть латинян[1616]. «Анну можно упрекнуть в некоторой аффектации, побуждающей ее слишком часто применять риторические фигуры. Можно осудить и некоторый педантизм, выраженный в чрезмерном обилии цитат из древних авторов. Но эти изъяны весьма незначительны рядом с вдохновением и жаром, которые одушевляют почти каждую страницу "Алексиады" и не дают затухать интересу к повествованию. Читая произведение Анны, понимаешь, как ошиблась г-жа де Севинье, написавшая в одном из своих писем: "Мы читаем историю императоров Востока, написанную юной принцессой, дочерью императора Алексея; эта история занимательна"[1617]. Юной принцессе было шестьдесят пять лет».

Итак, «Алексиаду» можно рассматривать как «первое большое произведение эллинского Возрождения, начавшегося с пришествием Комнинов, чтобы завершиться с уходом Палеологов»[1618].

Лакуны, только что отмеченные нами в труде Анны Комниной, удачно заполняет другая хроника — Зонары.

Иоанн Зонара, занимавший высокую должность, а именно главы императорской канцелярии, позже удалился в монастырь на Принцевых островах[1619]. Он был автором всемирной истории, заканчивающейся смертью Алексея Комнина. Здесь я займусь только последней частью этого труда. Зонара, рассказывая о событиях, свидетелем которых он был, счел нужным сделать конец своего труда соразмерным началу, и царствование Алексея у него не занимает ощутимо больше места, чем царствования других василевсов. Согласно Крумбахеру, Зонара должен был завершить свою хронику между 1143 и 1155 гг.

Главным источником Зонары по всему царствованию Алексея стало произведение Анны Комниной. Но у него «Алексиада» подверглась чрезвычайно сильному сокращению. Так, все, что Анна пишет о мятеже Чахи, Зонара вмещает в шесть строк. Чем интересен Зонара применительно к истории Алексея, так это дополнительными сведениями по отношению к «Алексиаде». Благодаря своему положению автор мог многое знать, и он раскрывает все интриги, ареной которых был Святой дворец. Он сообщает подробности о семье Алексея и о детях василевса[1620], о правлении Анны Далассины, об отношениях между Алексеем и женой[1621], об интригах Ирины и Анны Комниной[1622] и о суровости власти Алексея[1623].

Для периода, которым мы занимаемся, именно эти подробности составляют всю ценность хроники Зонары, которую следует рассматривать как необходимое дополнение к «Алексиаде».

К хронике Зонары надо присовокупить хронику Глики, жившего в конце XII в.[1624] Глика был автором всемирной хроники, заканчивающейся смертью Алексея Комнина. Это произведение вызывает мало интереса, так как для периода, которому посвящен наш сюжет, представляет собой просто краткий пересказ Зонары без добавления каких-либо личных сведений.

Чтобы покончить с греческими хрониками, упомянем еще одно анонимное произведение XIII в., которое опубликовано недавно и приводит некоторые подробности[1625].

К этим различным источникам надо добавить тексты Феофилакта, который был при Алексее архиепископом Болгарским, давшие много ценных сведений о состоянии провинций в ту эпоху.

О жизни Феофилакта мы знаем очень мало. Вероятно, он родился на Эвбее[1626]; он был диаконом св. Софии и стал наставником Константина, сына Михаила VII. Последнее событие Крумбахер относит к 1071–1078 гг. Он добавляет, что Феофилакт стал архиепископом Болгарским в 1078 г.[1627] Эти датировки кажутся мне неприемлемыми. В самом деле, с одной стороны, архиепископ Болгарский в 1080 г. именовался Иоанном Айном и сменил архиепископа, тоже носившего имя Иоанн[1628]; с другой стороны, сын Михаила VII родился в 1074 г.[1629], и мне представляется невероятным, чтобы к ребенку, которому еще не было четырех лет, приставили воспитателя. Кроме того, занятия, которые Феофилакт описал в «Трактате об императорском воспитании», подобают ребенку четырнадцати-пятнадцати лет. А ведь, как мы увидим, именно таким был возраст Константина, когда Феофилакт сочинил «Παιδεία βασιλική»[1630].

Мы знаем из «Алексиады»[1631], что Константин, обрученный с Анной Комниной, был соправителем Алексея в империи[1632]. Через несколько лет, очень вероятно — незадолго до 1092 г., когда короновался Иоанн Комнин[1633], Константин утратил свое положение[1634].

Незадолго до него, в 1090 г. (?), в немилость попала его мать. Согласно Зонаре, между опалой Марии и опалой Константина прошло некоторое время[1635]. А ведь именно в этот промежуток времени и был написан трактат Феофилакта об императорском воспитании. Действительно, в этом произведении мы видим, что Константин — еще соправитель василевса, а его мать — в монастыре, где носит власяницу и черное покрывало[1636]. Значит, произведение было написано около 1090 г. и к тому времени Феофилакт еще не был архиепископом, он был просто учителем Константина и жил в Византии[1637]. Сведения, какие нам дает об этом «Παιδεία βασιλική», согласуются с данными, какие мы находим в другом сочинении архиепископа — речи, обращенной к Алексею Комнину, дата которой не определена, но которую можно заключить в довольно тесные хронологические рамки[1638].

В этой речи Феофилакт намекает на Иоанна Комнина, сына Алексея, и говорит, что тот еще не коронован[1639]. А ведь коль скоро Иоанн родился в 1088 г. и был коронован в 1092 г., то данная речь должна была произноситься в интервале между этими двумя датами. С другой стороны, архиепископ намекает на договор, заключенный с печенегами. Речь, конечно, идет о договоре, заключенном в 1089–1090 гг. Я очень склонен еще уточнить дату и допустить, как это сделал Васильевский, что речь Феофилакта была произнесена 6 января 1090 г.[1640] Действительно, византийский этикет требовал, чтобы в этот день ежегодно перед императором и его двором произносилась речь[1641].

Должно быть, Феофилакт тогда был магистром риторов; функции, которые он выполнял, нам известны по одному из его писем[1642], и он как будто намекнул на них в конце одной из своих речей[1643]. Вполне естественно, что в этом качестве его пригласили выступить по этому торжественному поводу.

Следовательно, архиепископом Болгарским Феофилакта назначили только после января 1090 г. На мой взгляд, это должно было произойти в течение 1090 г. или в самом начале 1091 г., поскольку одно из писем, написанное из его епархии, определенно посвящено событиям 1091 г.[1644]

Благодаря пребыванию Феофилакта в своей епархии мы располагаем целым комплектом очень интересных писем. Но изданы эти письма очень плохо, и расположить их в хронологическом порядке почти невозможно[1645]. Мерсиус опубликовал их 75, Лами — 36 и Финетти — 20. Три этих сборника воспроизведены в «Греческой патрологии» Миня, в т. 126.

Три этих собрания позволяют предположить, что существовало три разных рукописи, записанных, похоже, независимо друг от друга[1646]. Современные издания содержат значительные лакуны и многочисленные ошибочные прочтения. Я смог воспользоваться уточнениями, предложенными г-ном Успенским в ватиканских греческих рукописях №№ 509 и 452[1647].

Большинство событий, на которые Феофилакт намекает в письмах, относятся к 1091–1108 гг. Эта переписка очень любопытна, потому что дает множество сведений на самые разные темы: соперничество между греками и болгарами, прохождение крестоносцев, трудности в отношениях между архиепископом и сборщиками налогов и т. д. Благодаря многочисленным характерным штрихам, которые мы здесь находим, мы приобщаемся к целому пласту сведений о византийской администрации, ранее плохо известному.

Феофилакт был автором и многих богословских трудов[1648]. Упомяну только его знаменитое послание о заблуждениях латинян, написанное между 1091 и 1108 г.: ведь когда он его писал, он уже был архиепископом Болгарии[1649]. У нас нет ни одного письма Феофилакта, сообщающего о событиях, которые происходили позже 1108 г.; таким образом, вероятно, архиепископ Болгарский к тому времени уже умер.

Переписка Феофилакта создает очень благоприятное впечатление о нем. Похоже, этот прелат был очень просвещенным и довольно хорошо знал Античность. Древние источники, использованные им в «Παιδεία βασιλική», изучил г-н Прехтер[1650]. Они достаточно многочисленны и свидетельствуют о высокой культуре. Главное, Феофилакт имел важное достоинство: в столь жгучем вопросе, как отношения между греческой и латинской церквями, он проявлял большую терпимость и немалую широту взгляда. Его многочисленные ссоры с налоговой администрацией, какие обнаруживает переписка, показывают архиепископа Охридского в куда менее выгодном свете. Из них ясно следует, что Феофилакт не только пытался защитить прерогативы своей церкви, но еще и старался обмануть сборщиков налогов, прибегая ко всевозможным приемам. Скажем так: в оправдание этого можно сослаться на суровость византийской финансовой администрации.

Чтобы покончить с повествовательными греческими источниками, упомяну еще два произведения.

Первое — очень любопытный труд Иоанна, патриарха Антиохийского[1651]. Это речь, осуждающая усвоенный императорами обычай давать мирянам монастырские владения в качестве бенефициев. Котелье[1652] полагал, что Иоанн жил в середине XII в. На мой взгляд, автора надо идентифицировать как Иоанна IV, патриарха Антиохийского во время первого крестового похода[1653], потому что автор речи определенно был современником Алексея Комнина. Действительно, в этой речи говорится, что Бог, дабы наказать императоров за нечестивое поведение, наслал на них вторжения турок, печенегов, половцев, франков, случилось и страшное землетрясение. А ведь намеки на такие факты соответствуют только царствованию Алексея Комнина, и все эти события мы обнаруживаем в 1090–1097 гг. К тому же после 1091 г. Византии уже можно было не опасаться вторжений печенегов. Следовательно, г-н Ферраду[1654] ошибочно отнес этот текст к XII в., притом что уже Уден[1655] определил его вероятную датировку — конец XI в.

Много сведений о положении афонских монахов и их отношениях с Алексеем и патриархом мы находим в своде, составленном из текстов нескольких авторов — монахов с Афона. Этот труд интересен тем, что в его состав входит несколько писем и актов[1656].

Б) Латинские источники

Латинские источники в некоторых отношениях дополняют греческие источники о царствовании Алексея Комнина.

Два основных автора, давшие сведения о норманнской войне, — это Вильгельм Апулийский и Готфрид Малатерра.

Вильгельм Апулийский написал «Историческую эпическую поэму в пяти книгах о деяниях норманнов на Сицилии, в Апулии и Калабрии»[1657]. К нашему сюжету имеют отношение только последние книги. Для рассказа о походе Гвискарда Вильгельм Апулийский использовал утраченный латинский источник, которым, очень вероятно, была хроника Иоанна Барийского[1658]. Вспомним, что эту книгу держала в руках и Анна Комнина. Чтобы признать, что этот общий источник существовал, достаточно прочесть рассказ о сражении при Диррахии в «Алексиаде» и у Вильгельма: в одном и том же порядке приводятся одни и те же детали.

Вильгельм Апулийский писал по просьбе Рожера, сына Гвискарда, и мог использовать устные рассказы. Занимался он почти исключительно Гвискардом и поэтому о походе Боэмунда в Фессалию (1083–1084) приводит очень мало подробностей.

Рядом с трудами Вильгельма Апулийского надо поставить «Историю Сицилии»[1659] Готфрида Малатерры, тоже очень хорошо осведомленного обо всем, что касалось Роберта Гвискарда.

Малатерра и Вильгельм Апулийский — важнейшие латинские источники по войне Алексея с Гвискардом, намного более важные, чем остальные; однако некоторые сведения можно найти в южноитальянских хрониках, например, у Барийского анонима, чья хроника послужила Лупу Протоспафарию источником, а также у самого Лупа Протоспафария, вдохновлявшегося предыдущим сочинением. «Хроника» Ромуальда Салернского, хоть и написанная позже, тем не менее дает некоторые полезные данные[1660].

Для изучения отношений Алексея с сербами у нас, помимо сведений из «Алексиады», есть только хроника анонимного автора, известного под именем «поп Дуклянин». Это очень посредственный труд, написанный в середине XII в. и дошедший до нас с некоторыми переработками. По крайней мере, таково мнение Рачки[1661]. Согласно г-ну Петрову, эта хроника появилась не раньше XIII в.[1662]

Латинские источники о первом крестовом походе намного обширней и предоставляют многочисленные сведения об отношениях Алексея и крестоносцев[1663].

«Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum» [Деяния франков и прочих иерусалимцев (лат.)] анонимного автора — лучшая работа, написанная о первом крестовом походе современниками[1664]. Это произведение охватывает период с 1095 по 1099 г. (август). Известно, что оно существовало уже в 1101 г., когда Эккехард из Ауры, находясь в Иерусалиме, видел его и сделал с него список.

Автор был рыцарем, входившим в состав отрядов из Южной Италии. До Антиохии он сопровождал итало-норманнов, потом, желая прежде всего выполнить обет, проследовал с графом Тулузским и провансальцами до Иерусалима. Он описывал события почти день в день и, должно быть, посылал отрывки своего произведения к себе в страну как сводки.

Автор «Деяний» дает сведения об отношениях крестоносцев с греками только до своего прибытия в Антиохию. Во время марша на Иерусалим о греках он молчит. Это молчание можно объяснять по-разному. Может быть, автор постеснялся рассказывать о не слишком лояльном поведении крестоносцев? Мне кажется более вероятным, что причиной молчания было просто-напросто его неведение. Автор «Деяний», не принадлежащий к числу вождей, вполне мог ничего не знать о переговорах, которые происходили между Алексеем и вождями крестового похода.

«Деяния» ценны тем, что дают возможность для критики рассказов Альберта Ахенского о крестовых походах Петра Пустынника и Готфрида Бульонского. Автор, на мой взгляд, дает достаточно точную версию отношений между крестоносцами и греками, выражая мнение обычного воина. Он враждебно относится к грекам из-за того, что они затеяли ссоры с латинянами. Так, он бездоказательно обвиняет Алексея в том, что тот якобы радовался поражению отрядов Петра Пустынника; впрочем, к последним он проявляет довольно мало благосклонности. Во всей первой части он часто сопровождает имя василевса оскорбительными определениями. Начиная с Никеи он более беспристрастен и признает реальные услуги, оказанные тогда Алексеем крестоносцам. В целом «Деяния» важны для изучения как отношений между греками и латинянами, так и всей истории первого крестового похода.

Существуют четыре редакции «Деяний». Первоначальная редакция — анонимная, изданная в «Collection des Historiens des Croisades» [Коллекции историков крестовых походов (фр.)] под заглавием «Tudebodus abbreviatus» [Сокращенный Тудебод (лат.)]. Из этой версии проистекают: 1) две редакции, приписываемые Петру Тудебоду, священнику из Сивре[1665]; 2) редакция, опубликованная Мабильоном под названием «Historia belli sacri» [История священной войны (лат.)][1666] и переизданная в Коллекции историков крестовых походов как «Tudebodus imitatus et continuatus» [Подражание Тудебоду и его продолжение (лат.)][1667].

Последняя редакция — единственная, которая предоставила некоторые детали в дополнение к анонимным «Деяниям».

Раймунд Ажильский, автор «Historia Francorum qui ceperunt Jerusalem» [Истории франков, которые взяли Иерусалим (лат.)], сопровождал в крестовом походе графа Тулузского, капелланом которого был. Сочинение Раймунда оценили очень по-разному[1668]. Полей Парис считает автора «опасным фальсификатором и неумелым фанатиком», а Клейн хотел доказать, что это был просто лжец. Более проницателен был Зибель, увидевший в этом сочинении оправдательную записку с целью обосновать обретение Святого копья. Действительно, если верить Фульхерию Шартрскому, очень похоже, что в этом эпизоде крестового похода Раймунд сыграл странную роль. Как бы то ни было, думаю, в отношении Раймунда Ажильского историки проявили чрезмерную суровость. Его хроника представляет ценность в том смысле, что позволяет узнать об основных событиях крестового похода, и ценность в более узком смысле— для настоящего сочинения. Раймунд приводит много подробностей об отношениях Алексея и латинских вождей, и в этом плане его рассказ делится на две части. В первой, до взятия Антиохии, автор испытывает откровенную враждебность к Алексею[1669]. Ясно видно, что он лишь выражает недовольство Раймунда Тулузского греческим императором. Начиная со взятия Антиохии, то есть с момента, когда усилившиеся трения между Боэмундом и графом Тулузским побудили последнего сблизиться с Алексеем, рассказ Раймунда Ажильского становится в отношении греков более сдержанным. Раймунд не возносит им хвалу, но беспристрастно рассказывает о фактах. Как человек, приближенный к графу Тулузскому, он мог быть хорошо осведомлен: он сообщает много подробностей о том, что происходило на совете крестоносцев. Именно благодаря ему мы знаем о посольстве, которое Алексей отправил к крестоносцам в 1099 г. и о котором не говорит больше ни один источник.

В лице Фульхерия Шартрского[1670] мы обращаемся к последнему из авторов, которые были очевидцами первого крестового похода; Фульхерий написал «Деяния франков, совершивших паломничество в Иерусалим»[1671]. Он присутствовал на Клермонском соборе и отправился в крестовый поход с Робертом Короткие Штаны и Стефаном Блуаским. Он стал капелланом Балдуина, брата Готфрида Бульонского, которого сопровождал в его Одесское княжество. Его сочинение содержит рассказ о событиях до 1127 г. Труд Фульхерия очень важен: это единственный автор, излагающий настоящую причину крестового похода — замысел Урбана II установить в Европе мир, отправив феодалов, помышлявших только о внутренних распрях, сражаться с мусульманами. Кроме того, Фульхерий, на мой взгляд, — самый объективный автор по отношению к грекам. Он вполне понял истинное положение Алексея и крестоносцев; он увидел, что они ничего не могли без помощи императора. В его работе мы нигде не найдем и следа ненависти к грекам.

Данные из трех источников, только что рассмотренных мной, были использованы и смешаны с другими в сочинениях Роберта Монаха, Гвиберта Ножанского и Бальдерика Бургейльского[1672], текстах, широко распространившихся с самого их появления. На этих трех авторах, не сообщивших ничего об отношениях греков и крестоносцев, потому что у них нет об этом никаких оригинальных сведений, я особо останавливаться не буду.

Рауль Канский, автор «Деяний Танкреда, короля Сицилии, в Иерусалимском походе с самого начала священной войны» (Gesta Tancredi Siciliae regis in expeditione Hierosolymitana ab ipso belli sacri exordio)[1673], уже не был очевидцем первого крестового похода. Однако его труд представляет больше интереса, чем предыдущие сочинения. В самом деле, Рауль Канский писал историю похода с 1096 по 1108 г. по рассказам Танкреда, сыгравшего тогда важную роль. В результате это произведение приводит многочисленные подробности об отношениях крестоносцев и греков и о трудностях, которые возникли в отношениях Танкреда и Алексея.

Теперь мы переходим к труду, влияние которого на формирование легенд о первом крестовом походе было значительным, — к «Книге о христианском походе с целью освобождения, очищения и восстановления святой Иерусалимской церкви» (Liber Christianae expeditionis pro ereptione, emundatione et restitutione sanctae Hierosolymitanae ecclesiae)[1674], написанной Альбертом Ахенским. Действительно, это произведение было главным источником для «Иерусалимской истории» Вильгельма Тирского, которую до середины этого века считали лучшим рассказом о первом крестовом походе. Зибель первым оспорил ценность этого источника, которым при создании своей «Истории первого крестового похода» почти не пользовался. Его теории при всей их справедливости были приняты не всеми и подверглись сильным нападкам, особенно в Германии.

Об Альберте Ахенском мы знаем мало. Он был каноником в Ахене. На Восток он не ездил никогда, хотя испытывал такое желание; в качестве компенсации он решил «memoria? commendare quae auditu et relatione nota fierent ab his qui praesentes affuissent»[1675] [записать для памяти то, что услышал, сообщенное теми, кто там побывал (лат.)]. Рассказ доходит до 1121 г. и резко обрывается на этом годе. Каноник Бок[1676], с которым согласился Ваттенбах[1677], идентифицировал автора «Истории» как ахенского каноника, умершего 18 января 1192 г. Г-н Мейер выступил против этого утверждения и показал, что Альберт, очень вероятно, жил «во время крестового похода, так что трудно допустить, чтобы он мог жить в конце XII в.»[1678]. Больше об Альберте Ахенском нам ничего не известно.

В посвященном ему исследовании Зибель показал, что у этого автора есть некоторые полезные подробности о первых походах крестоносцев, о походах Готшалька и Эмихо, но все, что касается самого крестового похода как такового, изобилует фактическими ошибками и путаницей, поэтому он рассматривает Альберта Ахенского как второразрядный источник, при пользовании которым все следует проверять[1679].

Г-н Хагенмейер в работе о Петре Пустыннике продемонстрировал, что Альберт использовал письменные источники, вероятно, поэтические. Какие — точно сказать нельзя, потому что, как отметил г-н Мейер[1680], один из элементов сравнения, песнь о деяниях, отсутствует, а черты сходства, какие мы находим между текстом Альберта и «Песнью об Иерусалиме» Грендора из Дуэ, не позволяют сделать однозначного вывода. Грендор, несомненно, использовал «Песнь об Антиохии» Ришара Пилигрима, но поскольку он жил позже Альберта, он вполне мог воспользоваться и текстом последнего.

Г-н Куглер[1681] попытался реабилитировать Альберта Ахенского и показать, что тот, помимо второразрядных устных данных, использовал письменный источник — сочинение лотарингца, находившегося на службе у Готфрида Бульонского. Автору этой теории сделали обоснованный упрек[1682]: г-н Куглер исходит из «гипотезы о существовании дневника лотарингского крестоносца, откуда якобы списывал Альберт Ахенский», из гипотезы, которой он объясняет всё, но дневника он так и не предъявил.

Надо ли вместе с Зибелем отрицать всякую ценность сочинения Альберта? Или следует вместе с Куглером принять на веру все, чему не противоречат другие источники? На мой взгляд, оба автора слишком категоричны. Текстом Альберта Ахенского пользоваться можно, но осмотрительно — факты, которые он приводит, чаще всего сами по себе верны, но ложны в контексте, в какой их включает автор: «Альберту недостает точности, и он склонен к рассказам о чудесах, но он скорей доверчив, чем сознательно выдумывает или лжет»[1683]. Всякий раз, когда я мог сравнить рассказ Альберта с другим источником, я обнаруживал определенное совпадение в основных событиях. То есть Альберт был достаточно хорошо осведомлен; но большинство его источников имело немецкое происхождение, и отсюда у него тенденция сверх меры преувеличивать роль Готфрида Бульонского, некоторым образом делая из него героя, которому было предначертано свыше освободить Святую землю.

Альберт пользовался разными источниками, но не всегда брал на себя труд сверить и согласовать их; отсюда многочисленные противоречия, которые можно найти в его рассказе[1684]; к тому же он часто приукрашивал сведения, которые получал. Впрочем, он умел показать себя беспристрастным по отношению к грекам, он признавал услуги, оказанные  с Алексеем[1685], которого позаботился снять обвинения, предъявленные после уничтожения отрядов в 1101 г. Поэтому, несмотря на многочисленные недостатки, на неточности в хронологии, хронике Альберта Ахенского не следует априори отказывать во всякой ценности — ее надо использовать с осторожностью.

Эккехард из Ауры[1686], сначала монах в Корвее, позже аббат монастыря св. Лаврентия в Урахе, или Ауре, отправился в поход в 1101 г. Он оставил нам «Hierosolymita» [Иерусалимца (лат.)][1687], написанного между 1114 и 1117 г. Самая интересная часть этого произведения — та, где автор рассказывает о событиях, которым был свидетелем. Эккехард проявляет себя довольно легковерным, принимая на веру все слухи, ходящие в лагере крестоносцев, и он откровенно враждебен по отношению к Алексею. Что касается событий, случившихся до его приезда, он интересуется прежде всего теми, ареной которых в 1099 г. стала Лаодикея. В этой части его рассказ следует дополнить с помощью рассказа Ордерика Виталия.

«Liber de liberatione civitatum Orientis» [Книга об освобождении городов Востока (лат.)][1688] генуэзца Каффаро дала нам некоторые сведения о событиях, случившихся в Сирии после взятия Иерусалима.

До нас дошло большое количество писем о первом крестовом походе, и эти документы очень ценны для знакомства с событиями. Упомяну письма Стефана Блуаского жене, особенно важные в том смысле, что позволяют узнать мнение вождей  крестового похода, благосклонно относившихся к Алексею, письмо Ансельма из Рибемона к Манассии с любопытными данными о роли греков в никейских событиях, а также несколько посланий крестоносных вождей папе, написанных в разное время. Все эти письма были изучены графом Рианом в его «Критическом перечне исторических писем о крестовых походах»[1689].

Первый крестовый поход вызвал к жизни целую поэтическую литературу. Большинство этих историй лишены всякого исторического основания, и в «Пленниках» или «Рыцаре с лебедем» искать нечего. Однако надо сделать исключение для «Песни об Антиохии», сочинения Ришара Пилигрима, от которой до нас дошла только переработка конца XII в., сделанная Грендором из Дуэ. «Песнь об Антиохии» дает очень полезные сведения о жизни народа в лагере крестоносцев, о бродягах, следовавших за армией, об организации снабжения и т. д.[1690]

В) Восточные источники

Восточные писатели говорят об отношениях между греками и турками с 1085 г. лишь между прочим. С тех пор как на Востоке обосновались крестоносцы, эти авторы уже совсем не интересовались византийцами и их войнами с султаном Икония и сообщали сведения только о Сирии и латинских государствах. Впрочем, узнать восточную версию событий крестового похода очень интересно. Арабские авторы, хоть и были очень ревностными мусульманами, не испытывали к христианам той ненависти, какую можно было бы предположить. Большинство из них жило позже первого крестового похода, писали они в конце XII или в начале XIII в., но пусть они и не были современниками событий, их труды имеют большое значение, поскольку эти авторы очень часто довольствовались сортировкой выдержек из старинных хроник, прилежно переписывая их.

Среди восточных источников данных о первом крестовом походе одно из первых мест должна занимать хроника Матфея Эдесского[1691]. Автор был уроженцем Эдессы; дату его рождения мы не знаем. Умер он заведомо после 1136 г., на котором останавливается его хроника. Предполагают, что он погиб во время взятия Эдессы в 1144 г. Имад ад-Дином Зенги, эмиром Мосула. Хроника Матфея Эдесского начинается с 952 г. Матфей Эдесский мог быть хорошо осведомленным обо всем периоде, который интересует нас, и его произведение обладает реальной ценностью.

Бар-Эбрей, или Абу-ль-Фарадж, родился в Мелитене; жил он в конце XIII в.[1692] Он был автором всемирной истории, написанной на сирийском языке. Для конца XI в. это произведение имеет реальную значимость, поскольку он пользовался надежными источниками, а именно хроникой Михаила Сирийца[1693], сирийская версия которой, кстати, сохранившаяся, издана еще не целиком.

Ибн аль-Асир[1694] — автор двух важных произведений: «Истории атабеков Мосула» и большой хроники «Аль-Камиль фи-т-тарих»[1695]. Он был сыном правителя Мосула, родился в 1160 г. и умер в 1233 г. Оба этих произведения очень важны. В истории атабеков и в хронике некоторые места совпадают, но многочисленные подробности, относящиеся к первому крестовому походу, можно найти только в первом из текстов.

Абу-ль-Фида (1273–1331)[1696] составил длинные анналы путем заимствований из текстов более ранних историков, текстов, ныне отчасти утраченных. По первому крестовому походу он многое взял у ибн аль-Асира.

Некоторые сведения есть также в «Сливках истории Халеба» Камаля ад-Дина (1192–1262 [?]), у Абу-ль-Музаффара, ибн Хальдуна, ибн Халликана и ибн Муяссара[1697].

Литература

Abou’l Modaffer Youssof Ibn Kizoghlou. См. Sibt ibn al-fawzi.

Abu-’l-Fida Ismail Ibn-Ali. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine / opera et stvdiis I. I. Reiskii, svmtibus atqve avspiciis P.F. Svhmii. Nvnc primvm edidit I.G.Ch. Adler. Hafniae: Proft; Thiele, 1789–1795. 5 t.

Abu-’l-Fida Ismail Ibn-Ali. Géographie d’Aboulféda/ texte arabe publié d’après les manuscrits de Paris et de Leyde aux frais de la Société Asiatique par J.T. Reinaud… et W. Mac Guckin de Slane. Paris: Imprimerie Royale, 1840.

Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana / coli, et ed. F. Miklosich et I. Müller. Vindobonae: Gerold, 1860–1890. 61.

Albertus Aquensis. Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 51. T. 4. 1879. P. 265–714.

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria / publiée par le P. Riant. Genevae: I. G. Fick, 1879.

Al-Makïn Jirjis Ibn al-Amid. Historia saracenica / latine reddita opera ас studio Th. Erpenii. Lugduni Batavorum: ex typographia Erpeniana linguarum orientalium, 1625.

Anecdota syriaca / collegit, edidit, expliciut J. P. N. Land. Lugduni Batavorum: apud E. I. Brill, 1862–1875.4 t.

Anna Comnena. Annae Comnenae Alexiadis libri XV // Graeca ad codd. fidem nunc primum recensuit, novam interpretationem latinam subierit, C. Ducangii commentarios suasque annotationes addidit L. Schopenus. Bonnae: E. Weber, 1839–78. 21. [Русский перевод: Анна Комнина. Алексиада / пер. Я. Н. Любарского. М.: Наука, 1965.]

Annales Beneventani а. 788–1130 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. III: Annales, chronica ri historiae aevi Saxonici. 1839. P. 173–185.

Annales Januae а. 1099–1294 // Scriptores. MGH/еd. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. XVIII: Annales aevi Suevici. 1863. P. 1–356.

Annales Mellicenses a. 1–1123 //Scriptores. MGH/e d. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. IX: Chronica et annales aevi Salici. 1851. P. 479–843.

Annalista Saxo a. 741–1139 // Scriptores. MGH/ ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. VI: Annales, chronica et historiae aevi Saxonici. 1844. P. 542–777.

Ardzrouni T. Histoire des Ardzrouni. Saint-Pétersbourg: Impr. de l’Académie impériale des sciences, 1874. [Collection d’historiens arméniens. 1.]

Armingaud J. Venise et le Bas-Empire: histoire des relations de Venise avec l’empire d’Orient depuis la fondation de la république jusqu’à la prise de Constantinople au XIIe siècle // Archives des missions scientifiques et littéraires. 4/2 (1868). P. 299–443.

Attaliata Michael. 'Ιστορία = Michaelis Attaliotae Historia / opus a W. Bruneto de Presle inventum descriptum correctum recognovit I. Bekkerus. Bonnae: Weber, 1853.

Baluze É. Miscellanea novo ordine digesta et non paucis ineditis monumentis opportunisque animadversionibus aucta opera ac studio Joannis Dominici Mansi Lucensis. Lucae: Vincentius Junctinius, 1761–1764.41.

Banduri A. M. Imperium orientale sive antiquitates Constantinopolitanae in quatuor partes distributae. Parisiis: J. B. Coignard, 1711. 2 t.

Bar Hebraeus. Gregorii Abulpharagii sive Bar-Hebraei Chronicon Syriacum / e codicibus Bodleianis descripsit, maximam partem vertit, notisque illustravit P. I. Bruns; edidit, ex parte vertit, notasque adiecit G. G. Kirsch. Lipsiae: Boehm, 1789.

Batiffol P. Chartes byzantines inédites de Grande Grèce // Mélanges d’archéologie ed d’histoire de l’École française de Rome. 10 (1890). P. 98–111.

Batiffol P. L’abbaye de Rossano: contribution à l’histoire de la Vaticane. Paris: Picard, 1891.

Bernoldi chronicon // Scriptores. MGH/ed. de G.H. Pertz. Hannover: Hahn, 30 t. 1826–1896. T. V: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 385–467.

Beugnot A. А. Mémoire sur le régime des terres dans les principautés fondées en Syrie par les Francs à la suite des croisades // Bibliothèque de l’École des chartes. 3е série. 14 (1853). P. 529–545.15 (1854). P. 31–57.

Bibliothèque historique arménienne, ou Choix et extraits des historiens arméniens traduits en français, avec un volume de Prolégomènes/ par E. Delaurier, avec le concours du R. P. Gabriel Aïvasovski et de V. Langlois. Paris: J. Rouvier, 1856.

Bikelas D. La Grèce byzantine et moderne: essais historiques. Paris: Firmin-Didot, 1893.

Boué A. Recueil d’itinéraires dans la Turquie d’Europe. Vienne: Braumüller, 1854. 2 t.

Brehier L. Le schisme oriental du XIe siècle. Paris: E. Leroux, 1899.

Brosset M. F. Histoire de la Géorgie: depuis l’antiquité jusqu’au XIXe siècle / trad, du géorgien. Saint-Pétersbourg: Imprimerie de l’Académie impériale des sciences, 1849–1857. 2 t.

Buchon J. A. C. Nouvelles recherches historiques sur la principauté française de Morée et ses hautes baronnies. Paris: au Comptoir des imprimeursunis, 1843. 21.

Burchardi et Cuonradi Urspergensium Chronicon // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. XXIII: Chronica aevi Suevici. 1874. P. 333–383.

Caffaro de Caschifelone. Cafari de Caschifelone, Genuensis consulis, De liberatione civitatum Orientis // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 5. P. 47–74.

Camcéan M. Patmowt’iwn hayoc’ i skzbanê asxarhi minc’ew c’am team. Vênêtik: Petros Vagvazean, 1784–1786. 31.

Cartulaire de l’abbaye de Saint-Martin de Pontoise / publié d’après les documents inédits par J. Depoin. Pontoise: Société historique du Vexin, 1895–1909. 5 t.

Casanova P. Numismatique des Danischmendites// Revue numismatique. 3e série. 13 (1895). P. 389–402. 14 (1896). P. 210–230, 306–315.

Cecaumeni Strategicon: et incerti scriptoris De officiis regiis libellus / ed. B. Wassiliewsky, V. Jernstedt. Petropoli: Typis Academiae Caesareae Scientiarum, 1896. [Записки историко-филологического факультета императорского С.-Петербургского университета. 38.]

Cedrenus Georgius. Σύνοψις ιστοριών = Ioannis Scylitzae ope ab I. Bekkero suppletus et emendatus. Bonnae: Weber, 1838–1839.21.

La chanson d’Antioche / composée au commencement du Xlle siècle par le pèlerin Richard, enouvelée sous le règne de Philippe Auguste par Graindor de Douay; publiée pour la première fois par P. Paris. Paris: J. Techener, 1848. 2 t.

Chronicon breve Northmannicum ab anno MXLI usque ad annum MLXXXV // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographia Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 251. T. 5. 1724. P. 278 (1) – 278 (VI).

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographia Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 25 t. T. 5.1724. P. 145–156.

Chronicon Posoniense // Rerum Hungaricarum monumenta Arpadiana / ed. S. L. Endlicher. Sangalli: Scheitlin & Zollikofer, 1849. P. 55–59.

Chronicon Sancti Maxentii Pictavensis // Chroniques des églises d’Anjou / rec. et pubi, par P. Marchegay et E. Mabille. Paris: Ve J. Renouard, 1868. P. 349–433.

Chronicon Vindocinense seu de Aquaria // Chroniques des églises d’Anjou / rec. et pubi, par P. Marchegay et E. Mabille. Paris: Ve J. Renouard, 1868. P. 153–177.

Chronique dite de Nestor = Несторова или первоначальная летопись / trad, sur le texte slavon-russe avec introduction et commentaire critique par L. Léger. Paris: E. Leroux, 1884. [Русский перевод: Повесть временных лет / ред. Д. С. Лихачев. М.-Л.: изд. и 1-я Тип. изд-ва АН СССР, 1950. 2 т. [Литературные памятники.] 2-е изд.: доп. М. Б. Свердлов. СПб.: Наука, 1996.]

Collection d’historiens arméniens / trad, par M. F. Brosset. Saint-Pétersbourg: Imprimerie de l’Académie impériale des sciences, 1874–1876. 21.

Cotelier J.-B. Ecclesiae Graecae Monumenta. Luteciae Parisiorum: F. Muguet, 1677–1692. 4 t.

Couret A. La Russie à Constantinople: premières tentatives des Russes contre l’empire grec, 865–1116 //Revue des questions historiques. 19 (1876). P. 69–129.

Dandolo A. Andreæ Danduli Venetorum ducis Chronicon Venetum: à pontificatu S.Marci ad annum usque MCCCXXXIX// Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographia Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 25 t. T. 12.1728. P. 1–524.

Defrémery C. Histoire des Seldjoukides // Journal Asiatique. Série IV. 11 (1848). P. 417–462. 12 (1848). P. 259–279, 334–370. 13 (1849). P. 15–55.

Defrémery C. Nouvelles recherches sur les Ismaéliens ou Bathiniens de Syrie, plus connus sous le nom d’Assassins // Journal Asiatique. Série V. 3 (1854). P. 373–421. 5 (1855). P. 5–76.

Defrémery C. Recherches sur le régne du Sultan seldjoukide Barkiarok (485–498 de l’hégire, 1092–1104 de l’ère chrétienne)// Journal Asiatique. Série V. 1 (1853). P. 425–458. 2 (1853). P. 217–322.

Delarc O. J. M. Les Normands en Italie depuis les premières invasions jusqu’à l’avènement de S. Grégoire VII (859–862, 1016–1073). Paris: E. Leroux, 1883.

Démëtrakopulos A. Bibliotheca ecclesiastica continens Graecorum theologorum opera ex codicibus mss. Mosquensibus. Lipsiae: s. n., 1866.

Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh: un émir syrien au premier siècle des croisades (1095–1188). Paris: E. Leroux, 1886–1893. 4 t.

Dieter K. Zur Glaubwürdigkeit der Anna Komnena. I. Der Petschenegenkrieg 1084–1091 // Byzantinische Zeitschrift. 3 (1894). S. 386–390.

Documenta historiae chroaticae periodum antiquam illustrantia / collegit, digessit, explicuit dr. Fr. Racki. Zagrabiae: ex officina Societatis typographicae, 1877. [Monumenta spectantia historiam Slavorum meridionalium. 7.]

Dollinger J. von. Beitràge zur Sektengeschichte des Mittelalters. 1. Geschichte der gnostisch-manichaischen Sekten in friiheren Mittelalter. München: Beck, 1890.

Drapeyron L. L’empereur Héraclius et l’empire byzantin au VIIe siècle. Paris: Thorin, 1869.

Du Cange Ch. du Fresne. Historia Byzantina duplici commentario illustrata. 1. Familiae augustaebyzantinae seu stemmata imperatoribus Christianis. 2. Constantinopolis Christiana, seu descriptio urbis Constantinolitanae qualis exstitit sub imperatoribus Christianis. Lutetiae Parisiorum: L. Billaine, 1690.

Du Cange Ch. du Fresne. Le familles d’Outre-Mer de Du Cange / publ. par M. E.-G. Rey. Paris: Imprimerie impériale, 1869. [Collection de documents inédits sur l’histoire de France. Première série, Histoire politique.]

Dudon de Sant-Quentin. Dudonis decani S.Quintini, de moribus & actis primorum Normanniæ ducum libri tres // HistoriaeNormannorum scriptores antiqui / ed. A. Duchesnius. Lutetiae Parisiorum: apud R. Fotiet, N. Buon et S. Cramoisy, 1619. P. 49–160.

Duiaurier É. Recherches sur la chronologie arménienne technique et historique. Tome Ier (seul paru). Chronologie technique. Paris: Imprimerie impériale, 1859.

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita / nach der Waitz’schen Recension, mit Erlàuterungen und einem Anhange hrsg. von H. Hagenmeyer. Tübingen: Fr. Fues, 1877.

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale // Scriptores. MGH/e d. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. VI: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 1–267.

Engel A. Recherches sur la numismatique et la sigillographie des Normands de Sicile et d’Italie. Paris: E. Leroux, 1882.

Fallmerayer J. P. Geschichte des Kaiserthums Trapezunt. München: Weber, 1827.

Fallmerayer J. P. Original-Fragmente, Chroniken, Inschriften und anderes Materiale zur Geschichte des Kaiserthums Trapezunt. München: Weiss, 1843–1846. 2 Bde. [Abhandlungen der historischen Klasse der Kôniglich-Bayerischen Akademie der Wissenschaften. 17.]

Ferradou A. Des biens des monastères à Byzance. Bordeaux: Y. Cadoret, 1896.

Finlay G. A History of Greece from its conquest by the Romans to the present time, В. C. 146 to A. D. 1864 / ed. by the rev. H. F. Tozer. Oxford: Clarendon press, 1877. 7 vol.

Fischer K. Geschichte des Kreuzzugs Kaiser Friedrich's I. Leipzig: Duncker und Humblot, 1870.

Fischer W. Beitràge zur historischen Kritik des Leon Diakonos und Michael Psellos // Mitteilungen des Instituts fur ôsterreichische Geschichtsforschung. 7 (1886). S. 353–377.

Fischer W. Studien zur byzantinischen Geschichte des elften Jahrhunderts. Plauen im Vogtland: F. E. Neupert, 1883.

Fischer W. Trapezus im elften und zwolften Jahrhundert. Ein Stück byzantinischer Provincial-Geschichte, zugleich ein Beitrag zur Krilik der Anna Komnena // Mitteilwgen des ôsterreichischen Instituts für Geschichtsforschung. 10 (1889). S. 177–207.

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium, ab anno Domini MXCV usque ad annum MCXXVII, auctore domno Fulcherio Carnotensi // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 3. P. 311–486.

Gasquet A. L’Empire byzantin et la monarchie franque. Paris: Hachette, 1888.

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum, seu Tudebodus abbreviatus // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 3. P. 119–163.

Gfrôrer A. F. Byzantinische Geschichten. I–II. Geschichte Venedigs von seiner Gründung bis zum Jahre 1084. Graz: Verlag der Vereins-Buchdruckerei, 1872–1877. 3 Bde.

Gfrôrer A. F. Pabst Gregorius VII und sein Zeitalter. Schaffhausen: Fr. Hurter, 1859–1864. 7 Bde.

Gibbon E. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain / trad, par J. A. C. Buchon. Paris: Société du «Panthéon littéraire», 1843. 21. [Русский перевод: Гиббон Э. Закат и падение Римской империи. М.: Терра, 1997. 7 т.]

Glykas, Michael. Βίβλοζ χρονική = Michaelis Glycae annales/ recognovit I. Bekkerus. Bonnae: Weber, 1836.

Guibertus Novigentius. Historia quae dicitur Gesta Dei per francos, edita a venerabili Domno Guiberto, abbate monasterii Sanctae Marii Novigenti // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 4. P. 113–263.

Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade (1094–1100) // Revue de l’Orient latin. 6 (1898). P. 214–293, 490–549. 7 (1899). P. 275–340, 430–503. 8 (1900/01). P. 318–382.

Hagenmeyer H. Das Verhaltnis der Gesta Francorum zu dem Hierosolymita Ekkehards von Aura // Forschungen zur deutschen Geschichte. 15 (1875). S. 19–42.

Hagenmeyer H. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos an den Grafen Robert I. von Flandern // Byzantinische Zeitschrift. 6 (1897). s. 1–32.

Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Leipzig: O. Harrassowitz, 1879.

Heinemann L. von. Geschichte der Normannen in Unteritalien und Sicilien, bis zum Aussterben des normannischen Konigshauses. Leipzig: C. E. M. Pfeffer, 1894.

Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner und des osmanischen Reiches bis gegen Ende des sechszehnten lahrhunderts. Berlin: G. Grote, 1883.

Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge / édition française, publiée… par F. Raynaud. Leipzig: 0. Harrassowitz, 1885–1886. 21.

Hirsch F. De Italiae inferioris annalibus saeculi decimi et undecimi: dissertatio inauguralis. Berolini: typis expressit G. Lange, 1864.

Hirsch F. Amatus von Monte Cassino und seine Geschichte der Normannen: eine kritische Untersuchung // Forschungen zur deutschen Geschichte. 8 (1868). S. 203–325.

Hirsch F. Byzantinische Studien. Leipzig: Hirzel, 1876.

Hopf K. Geschichte Griechenlands vom Beginn des Mittelalters bis auf unsere Zeit // Allgemeine Enzyklopadie der Wissenschaften und Kiinste / in alphabetischer Folge von genannten Schriftstellern bearb. und hrsg. von }. S. Ersch und I. G. Gruber. Sect. 1: А-G. Theil 85: Griechenland. Leipzig: Gleditsch u. a., 1867. Theil 86: Griechenland. Leipzig: Brockhaus, 1868.

Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 5 t. T. 1. 1872. P. 189–744. T. 2/1. 1887. P. 3–180.

Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 5 t. 1876. T. 2/2.

Ibn Hallikàn. Ibn Khallikan’s Biographical dictionary / transi, from the Arabic, by Bn Mac Guckin de Slane. Paris: Oriental Translation Fund of Great Britain and Ireland, 1842–1871.41.

Ibn Khaldün. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum in terras Islamismo subjectas / e codicibus bodleianis ed. et latine vertit C. J. Tornberg. Upsaliae: Leffler et Sebell, 1840.

Ibn Muyassar. Extraits d’Ibn Moyesser // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 5 t. T. 3. 1884. P. 457–473.

Ioannis Antiochensis. Λόγος περί τοΰ ότν οί τά μοναστήρια διά δωρεών λαμβάνοντες, είτε, αρχιερατικών είτε βασιλικών καί εκ τών μοναστηρίων κέρδη εχοντες άσεβοΰσιν // Migne. PG. T. 132. Col. 1117–1150.

Jirecek C. J. Die Heerstrasse von Belgrad nach Constantinopel und die Balkanpàsse, eine historisch-geographische Studie. Prag: F. Tempsky, 1877.

Jirecek C. J. Geschichte der Bulgaren. Prag: F. Tempsky, 1876.

Jus graeco-romanum / ed. C. E. Zachariae a Lingenthal. Lipsiae: T. O. Weigel; J.B. Hirschfeld, 1856–1884. 7 t.

Kamal al-Dîn. Selecta ex historia Halebi / edidit, latine versit et adnotationibus illustravit G.W. Freytag. Lutetiae Parisiorum: e Тур. regia, 1819.

Kemal ed-Dîn. Extraits de la chronique d’Alep// Defrémery C. Mémoires d’histoire orientale, suivis de Mélanges de critique, de philologie et de géographie. Paris: impr. de Firmin-Didot frères, 1854–1862. 21. T. 1. P. 35 et suiv.

Klein C. Raimund von Aguilers: Quellenstudie zur Geschichte des ersten Kreuzzuges. Berlin: E.S. Mittler & Sohn, 1892.

Konstantin VII Constantinus Porphyrogenitus De cerimoniis aulae Byzantinae libri duo. Bonnae: Weber, 1829. 2 Bde.

Konstantin VII Constantinus Porphyrogenitus De thematibus et de administrando imperio/recognovit I. Bekkerus. Bonnae: Weber, 1840. 21. [Русский перевод: Константин Багрянородный. Об управлении государством. О фемах Запада, т. е. Европы. Изложение царского чина. М.-Л.: Соцэкгиз, 1934.]

Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Inaug. Diss. Münster: Coppenrath, 1881.

Krumbacher K. Geschichte der byzantinischen Litteratur von Justinian bis zum Ende des ostromischen Reiches, 527–1453. 2. Aufl. München: Beck, 1897.

Kugler B. Albert von Aachen. Stuttgart: Kohlhammer, 1885.

Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien: ein Beitrag zur Geschichte der Normannen in Syrien. Tübingen: Fues, 1862.

Kugler B. Geschichte der Kreuzzüge. Berlin: Grote, 1880.

Kugler B. Kaiser Alexius und Albert von Aachen // Forschungen zur deutschen Geschichte. 23 (1883). S. 481–500.

Kugler В. Komnenen und Kreuzfahrer // Historische Zeitschrift. H (1865). S. 295–318.

Kugler В. Peter der Eremite und Albert von Aachen // Historische Zeitschrift. 44 (1880). S. 22–41.

La Porte du Theil F. J. G. Notice d’un manuscrit de la Bibliothèque du Vatican, coté CCCV parmi les manuscrits grecs // Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque nationale et autres bibliothèques. Paris: Bibliothèque Nationale, 1787–1965. 43 t. T. 8/2. 1810. P. 78–253.

Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople et ses abords, Sainte Sophie, le Forum augustéon et l’hippodrome, tels qu’ils existaient au Xe siècle. Paris: V. Didron, 1861.

Le Barbier E. Saint-Christodule et la réforme des couvents grecs au XIe siècle. Paris: Firmin-Didot, frères fils et Cie, 1863.

Le Beau Ch. Histoire du Bas-Empire. Nouvelle édition. Tome XIV–XXI. Paris, 1823–1836. 8 vol. T. XV. 1824–1826.

Lécrivain Ch. Le Sénat romain depuis Dioclétien, à Rome et à Constantinople. Paris: E. Thorin, 1888. [Bibliothèque des écoles françaises d’Athènes et de Rome. 52.]

Lécrivain Ch. Les soldats privés au Bas Empire// Mélanges d’archéologie et d’histoire. 10/1 (1890). P. 267–283.

Leger L. Histoire de TAutriche-Hongrie jusqu’à l’année 1894. 4r édition, revue et complétée. Paris: Hachette, 1895.

Lenormant F. La Grande-Grèce, paysages et histoire. Paris: A. Lévy, 1881–1884. 3 t.

Lequien M. Oriens Christianus in quatuor patriarchatus digestus, in quo exhibentur Ecclesiae, patriarchae, caeterique praesules totius Orientis. Parisiis: ex Typographia Regia, 1740. 31.

Lucius J. Joannis Lucii Dalmatini de Regno Dalmatiae et Croatiac libri ex. Amstelaedami: apud J. Blaeu, 1666.

Lupi Protospatarii annales a. 855–1102// Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. V: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 52–63.

Martynov I. M. Annus ecclesiasticus Graeco-Slavicus, editus anno millenario sanctorum Cyrilli et Methodii, Slavicae gentis apostolorum. Bruxellis: H. Goemaere, 1863.

Matthieu d’Edesse. Chronique de Matthieu d’Édesse (962–1136); avec la continuation de Grégoire le prêtre, jusqu’en 1162/ trad. de É. Dularier. Paris: A. Durand, 1858. [Bibliothèque historique arménienne.]

Michael Psellus. Pselli ad Alexium I Comnenum gratulatio // Recueil des historiens des Croisades. Historiens grecs. Paris: Imprimerie nationale, 1875–1881. 2 t. T. 1. 1875. P. 96–97.

Michel le Syrien. Extrait de sa Chronique avec la continuation par un anonyme // Recueil des historiens des Croisades. Paris: Impr. nationale, 1869–1906. 2 t. T. 1: Documents arméniens. P. 309–409.

Miller E. Catalogue des manuscrits grecs de la bibliothèque de l’Escurial. Paris: Imprimerie Nationale, 1848.

Monnier H. Études de droit byzantin: «Ι’έττιβολή» // Nouvelle revue historique de droit français et étranger. 16 (1892). P. 125–164, 330–352, 497–542, 637–672. 18 (1894). P. 433–486.19 (1895). P. 59–103.

Mordtmann A. S. (junior). Esquisse topographique de Constantinople. Lille: Desclée, de Brouwer et Cie, 1892.

Mordtmann A. S. (junior). Plombs byzantins de la Grèce et du Péloponnèse // Revue archéologique. 33 (1877). P. 289–298. 34 (1877). P. 47–61.

Mordtmann A. S. (junior). 'Ιστορικά έγγραφα περί τοΰ ’Αθω// Ο εν ΚωνσταντινουΤϊόλει ελληνικός φιλολογικός σύλλογος. Αρχαιολογική έπιτροτΐή. Παράρτημα τοΰ κ'-κβ' τόμον. Κωνσταντινούπολη, 1892.

Murait E. von. Essai de chronographie byzantine, 1057–1453. Saint Pétersbourg: Eggers et Cie; Bâle et Genève: H. Georg, 1871–1873. 2 t.

Neumann C. Die Weltstellung des byzantinischen Reiches vor den Kreuzzügen: Habilitationsschrift. Leipzig: Duncker, 1894.

Neumann C. Griechische Geschichtschreiberund Geschichtsquellen im zwôlften jahrhundert: Studien zu Anna Comnena, Theod. Prodromus, Joh. Cinnamus. Leipzig: Duncker & Humblodt, 1888.

Orderic Vital. Orderici Vitalis historiae ecclesiasticae libri tredecim / ex veteris codicis Uticensis collatione emendavit et suas animadversiones adjecit A. Le Prévost et L. Delisle. Parisiis: I. Renouard, 1838–1855. 5 t.

Oster E. Anna Komnena. Rastatt: Mayer, 1868–1871. 3 Bde.

Ousâma Ibn Mounkidh См. Derenbourg.

Paulus Diaconus. Petri chronicon a. 1075–1139 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. VII: Chronica et annales aevi Salici. 1846. P. 727–844.

Praechter К. Antike Quellen des Theophylaktos von Bulgarien // Byzantinische Zeitschrift. 1 (1892). S. 399–414.

Prutz H. Kulturgeschichte der Kreuzzüge. Berlin: Mittler, 1883.

Racki F. Borba juznih Slovena za drzavnu neodvisnost u XI. vieku. U Zagrebu: Dionicke Tiskare, 1875.

Raimundus de Aguilers. Raimundi de Aguilers, canonici Podiensis, historia Francorum qui ceperunt Iherusalem // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 3. P. 231–309.

Rambaud A. L'Empire grec au dixième siècle. Constantin Porphyrogénète. Thèse présentée à la Faculté des lettres de Paris. Paris: Franck, 1870.

Rambaud A. Michel Psellos, homme d'Etat et philosophe du XI1 siècle // Revue historique. 3 (1877). P. 240–283.

Ramsay W. M. The Historical geography of Asia Minor. London: J. Murray, 1890.

Raoul de Caen. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana, auctore Radulfo Cadomensi, ejus familiari // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 3. P. 587–716.

Regesta regni Hierosolymitani (1097–1291) / ed. R. Rohricht. Innsbruck: Wagner, 1893.

Regii neapolitani archivi monumenta edita ac illustrata. Neapoli: ex Regia typographia, 1845–1861. 61.

Reinaud J. T. Extraits des historiens arabes, relatifs aux guerres des croisades. Paris: L’Imprimerie royale, 1829.

Rey E.-G. Étude sur les monuments de l’architecture militaire des croisés en Syrie et dans l’île de Chypre. Paris: Imprimerie nationale, 1871. [Collection de documents inédits sur l’histoire de France. 1.]

Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie aux XIIe et XIIIe siècles. Paris: A. Picard, 1883.

Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Paris: impr. de A. Lainé et J. Havard, 1865.

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades // Archives de l’Orient latin. I (1881). P. 1–224.

Robertus Monachus. Roberti Monachi historia iherosolimitana// Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 3. P. 717–882.

Roesler R. E. Romànische Studien, Untersuchungen zur àlteren Geschichte Romaniens. Leipzig: Duncker und Humblot, 1871.

Rohricht R. Beitrage zur Geschichte der Kreuzzüge. Berlin: Weidmann, 1874–1878. 2 Bde.

Rohricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem (1100–1291). Innsbruck: Wagner, 1898.

Rohricht R. Quellenbeitràge zur Geschichte der Kreuzzüge. Berlin: Moeser, 1875. [Jahresbericht über die Louisenstàdtische Realschule Berlin.]

Romoaldus Salernitanus. Romoaldi II, archiepiscopi Salernitani Annales a. 893–1178 // Scriptores. MGH/ ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. XIX: Annales aevi Suevici. 1866. P. 387–461.

Sabatier J. Description générale des monnaies byzantines frappées sous les empereurs d’Orient, depuis Arcadius jusqu’à la prise de Constantinople par Mahomet II. Paris: Rollin et Feuardent, 1862. 2 t.

Saint-Martin J. Mémoires historiques et géographiques sur l’Arménie. Paris: Impr. royale, 1818–1819. 2 t.

Sakkélion. Documents inédits tirés de la bibliothèque de Patmos. I. Décret d’Alexis Comnène portant déposition de Léon, métropolitain de Chalcédoine // Bulletin de correspondance hellénique. 2 (1878). P. 102–128.

Samouel d’Ani. Tables chronologuques // Collection d’historiens arméniens / trad, par M. F. Brosset. Saint-Pétersbourg: Imprimerie de l’Académie impériale des sciences, 1874–1876. 2 t. T. 2. P. 339–483.

Schlumberger G. Deux chefs normands des armées byzantines au XIe siècle: sceaux de Hervé et et de Roussel de Bailleul // Revue historique. 16 (1881). P. 289–303.

Schlumberger G. L’épopée byzantine à la fin du Xème siècle. Paris: Hachette, 1896.

Schlumberger G. Les îles des Princes. Paris: C. Lévy, 1884.

Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Paris: E. Leroux, 1884.

Schlumberger G. Un empereur byzantin au Xe siècle, Nicéphore Phocas. Paris: Firmin-Didot, 1890.

Schwartz К. Die Feldzüge Robert Guiscard's gegen das Byzantinische Reich, nach den Quellen dargestellt. Fulda: Uth, 1854.

Seger J. Byzantinische Historiker des zehnten und elften Jahrhunderts. 1. Nikephoros Bryennios; eine philologisch-historische Untersuchung. München: Lindauer, 1888. [München, Univ., Diss.]

Sibtlbn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 5 t. T. 3. 1884. P. 511–570.

Sigebertus Gemblacensis. Chronica Sigeberti Gemblacensis a. 381–1111 // Scriptores. MGH/ ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 30 t. 1826–1896. T. VI: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 300–374.

Simonsfeld H. Kurze Venezianer Annalen // Neues Archiv der Gesellschaft fur altéré deutsche Geschichtskunde. 1 (1876). S. 395–410.

Skylitzés См. Georgius Cedrenus.

Suger. Vie de Louis le Gros / suivie de l’Histoire du roi Louis VII / publi. par A. Molinier. Paris: A. Picard, 1887.

Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. 2. Aufl. Leipzig: Fleischer, 1881.

Ter-Mikelian A. Die armenische Kirche in ihren Beziehungen zur byzantinischen (vom IV. bis zum XIII. Jahrhundert). Leipzig: G. Fock, 1892.

Ter-Mkrttschian K. Die Paulikianer im byzantinischen Kaiserreiche und verwandte ketzerische Erscheinungen in Arménien. Leipzig: J. C. Hinrichs, 1893.

Theophylactos. Επιστολαι // Migne. PG. T. 126. Col. 308–558.

Theophylactos. Παιδεία βασιλική πρός τόν πορφυρογέννητοι’ Κωνσταντίνον // Migne. PG. T. 126. Col. 254–286.

Thurot Ch. Études critiques sur les historiens de la première croisade // Revue historique. 1 (1876). P. 67–77, 372–386. 2 (1876). P. 104–113.

Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. 1. Die Küstengebiete und die Wege der Kreuzfahrer. Wien: Tempsky, 1891. [Sitzungsberichte der philosophisch-historischen Classe der kaiserlichen Akademie der Wissenschaften. 124,8.]

Trinchera F. Syllabus Graecarum membranarum quae partim Neapoli in maiori tabulario et primaria bibliotheca partim in Casinensi coenobio ac Cavensi et in episcopali tabulario Neritino… Francisco Trinchera Neapolitanis archivis praefecto in lucem prodeunt. Neapoli: J. Cataneo, 1865.

Urkunden zur alteren Handels- und Staatsgeschichte der Republik Venedig mit besonderer Beziehung auf Byzanz und die Levante: vom 9. bis zum Ausgang des 15. fahrhunderts / hrsg. von G. L. F. Tafel und G. M. Thomas. Wien: Kaiserlich-konigliche Hof- und Staatsdruckerei, 1856–1857. 3 Bde.

Vercruysse F. Essai critique sur la chronique d'Albert d'Aix. Liège: s.n., 1889. [Ext. de: Annales de la Faculté de philosophie et lettres de l’Université libre de Bruxelles. 1/1 (1889). № 2. P. 43–103.]

Weil G. Geschichte der Chalifen. Mannheim: F. Wassermann, 1848–1851. 3 Bde.

Wilken F. Geschichte der Kreuzzüge nach morgenlàndischen und abendlàndischen Berichten. Leipzig: S. L. Crusius (F. C. W. Vogel), 1807–1832.7 Bde.

Wilken F. Rerum ab AlexioL, Joanne, Manuele et Alexioll. Comnenis Romanorum byzantinorum imperatoribus gestarum libri quatuor. Heidelbergae: sumtibus Mohrii et Zimmeri, 1811.

Willelmus Malmesburiensis. De gestis pontificum Anglorum // Migne. PL. T. 179. Col. 1441–1680.

Willelmus Malmesburiensis. De gestis regum Anglorum/ ed. by W. Stubbs. London: Eyre and Spottiswoode, 1887–1889.21.

Willelmus Tyrensis. Historia rerum in partibus transmarinis gestarum a tempore successorem Mahumeth usque ad annum Domini MCLXXXIV edita a venerabili Willermo Tyrensi archiepiscopo // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 51. T. 1.

Wilmans R. Über die Quellen der Gesta Roberti Wiscardi des Guillermus Apuliensis // Archiv der Gesellschaft fur altéré deutsche Geschichtskunde / hrsg. von G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 1819–1874. 12 Bde. Bd. 10. 1851. S. 87–121.

Wollf A. Konig Balduin I. von Jerusalem, Inaugural-Dissertation. Konigsberg in Pr.: R. Leupold, 1884.

Wüstenfeld F. Geschichte der Fatimiden Chalifen: nach den arabischen Quellen. Gottingen: Dieterich, 1880–1881. 3 Teile in 2 Bde.

Zacharià von Lingenthal K. E. Geschichte des griechischromischen Rechts. 2te, verbesserte und erweiterte Auflage. Berlin: Weidmann, 1892.

Zonaras J. Epitomae historiarum. Bonnae: impensis Ed. Weberi, 1841–1897. 3 t.

Αλέξιος A’ Κομνηνός. Λογαρική Παλαιά και Νέα // Jus graeco-romanutn / ed. C.E. Zachariae a Lingenthal. Lipsiae: T. O. Weigel; J. B. Hirschfeld, 1856–1884. 71. T. 3: Novellae Constitutiones imperatorum post Justinianum. 1857.

Γεδεών Μ. Ο Αθως. Κωνσταντινούπολη, 1885.

Γεωργιάδης Ν. Η Θεσσαλία. Άθήναι, 1881.

Ευθύμιος Ζιγαβηνός. Πανοπλία δογματική // Migne. PG. T. 130.

Εύσταθίος Θεσσαλονίκεύς. Επίσκεψις βίου μοναχικού επί διορθώσει τών περί αύτόν//Migne. PG. T. 135. P. 729–910.

Καλλιγά Π. Μελέται καί λόγοι. Εν Αθήναις: Εκ των Καταστημάτων Ανδρέου Κορόμηλά, 1882.

Μιχαήλ Ψελλος. Βυζαντινής ιστορίας έκατονταετηρίς (976–1077) // Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος Δ’. Αθήνησι: εν τω βιβλιοπωλεία) των τέκνων Α. Κορόμηλά, 1874.

Μιχαήλ Ψελλος. Έγκώμιον είς τόν όσιώτατον κύρ Κωνσταντίνοι’ πατριάρχην Κωνσταντινουπόλεως τον Λειχούδην // Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος Δ’. Αθήνησι: εν τω βιβλιοπωλείο) των τέκνων Α. Κορόμηλά, 1874.

Πατταδοτϊουλος-Κεραμευς Α. Άναλεκτα Ιεροσολυμιτικής σταχυολογίας. Πετρουπολις: Β. Κιρβάουμ, 1891.

Πατταρρηγόηονλος Κ. 'Ιστορία τού έλληνικοΰ έθνους. Σν Αθήναις: Εκ της τυπογραφίας Σ. Παυλίδου., 1860–1874. 5 τόμοι.

Ράλλης Γ. Α., Ποτλής Μ. Σύνταγμα τών θειών και ιερών κανόνων. Αθήνα, 1852–1859. 6 τόμοι.

Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CLXXVI. 1874. № 11. С. 105–144. Ч. CLXXVII. 1875. № 1. 394–451. Ч. CLXXVIII. 1875. № 3. 76–152.

Васильевский В. Г. Византия и печенеги // Журнал министерства народного просвещения. 164/2 (1872). С. 116–165, 243–332.

Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССП. 1879. № 3. С. 160–232, 380–438. Ч. ССХ. 1880. 98–170, 355–440.

Васильевский В. Г. Николая еп. Мефонского и Феодора Продрома житие Мелетия Нового с предисловием и русским переводом // Православный палестинский сборник. 17 (1886). С. 1–39.

Васильевский В. Г. Советы и рассказы византийского боярина XI века: из неизданной греческой рукописи XV века // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХѴ. 1881. № 6. С. 242–299. Ч. ССХѴІ. 1881. № 7. С. 102–171. Ч. ССХѴІ. 1881. № 8. С. 316–357.

Грен А. Н. Династия Багратидов в Армении // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХС. 1893. № 2. С. 88–139.

Петров А. Л. Князь Константин Бодин: Очерк из истории сербов XI в. // Сборник статей по славяноведению, сост. и изд. учениками В.И. Ламанского по случаю 25-летия его ученой и профессорской деятельности. СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1883. С. 239–264.

Успенский Ф. И. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCLXXVII. 1891. № 9. С. 102–159, 283–324.

Успенский Ф. И. Делопроизводство по обвинению Иоанна Итала в ереси // Известия Русского археологического института в Константинополе. 2 (1897). С. 1–66.

Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства // Записки императорского Новороссийского университета. 27 (1879). С. 97–416.

Успенский Ф. И. Синодик в неделю православия (состав и происхождение частей его) // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCLXXIV. 1891. № 4. С. 267–323. Отд. изд.: Одесса: Типография Одесского военного округа, 1893.

Новая литература об Алексее I Комнине

История Византии в 3-х тт. / Под ред. С. Сказкина. М., 1967.

Кучма В. В. Военная организация Византийской империи. СПб., 2001.

Острогорский Г. А. История Византийского государства / Пер. с нем. М. В. Грацианского; под ред. П. В. Кузенкова. М., 2011.

Ahrweiler H. Byzance et la mer. La marine de guerre, la politique et les institutions maritimes de Byzance aux Vile et XVe siècles. Paris, 1966.

Angold M. Church and Society in Byzantium, 1081–1261. Cambridge, 1995.

Angold M. The Byzantine Empire, 1025–1204: A Political History. London, 1997.

Birkenmeier J. W. The Development of the Komnenian Army: 1081–1180. Leiden, 2002.

Bréhier L. Vie et mort de Byzance. Paris, 2006.

Cheynet J.-Cl. Le Monde byzantin. Tome II: L’Empire byzantin (641–1204). Paris, 2006.

Haldon J. F. Warfare, State and Society in the Byzantine World, 565–1204. Routledge, 1999.

Laiou A. The Economie History of Byzantium. From the 7th through the 15th Century. Washington, 2002.

Lemerle P. Cinq études sur le Xle siècle byzantin. Paris, 1977.

Lilie R.-J. Byzantium and the Crusader States, 1096–1204. Oxford, 1993.

Magdaïino P. The Empire of Manuel I Komnenos. Cambridge, 2002.

Malamut E. Alexis ler Comnène. Paris, 2007.

Nicol D. M. Byzantium and Venice: A Study in Diplomatie and Cultural Relations. Cambridge, 1992.

Skoulatos B. Les personnages byzantins de PAlexiade: Analyse prosopographique et synthèse. Louvain-la-Neuve, 1980.

Treadgoïd W. A History of the Byzantine State and Society. Stanford, 1997.

Фердинанд Шаландон

Примечания

1

Wilken F. Rerum ab Alexio I., Joanne, Manuele et Alexio II. Comnenis Romanorum byzantinorum imperatoribus gestarum libri quatuor. Heidelbergae: sumtibus Mohrii et Zimmeri, 1811.

2

Zonaras J. Epitomae historiarum. Bonnae: impensis Ed. Weberi, 1841–1897. 31. T. 3. XVII, 21, 618 и далее.

3

Васильевский В. Г. Византия и печенеги // Журнал министерства народного просвещения. 164/2 (1872). С. 122. По всем свидетельствам современников, в XI в. печенеги были еще очень дикими. Поэтому Гиббон, конечно, ошибся, написав, «что они настолько же продвинулись в военном искусстве, насколько утратили дикость» (Gibbon Е. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain / trad, par J. A. C. Buchon. Paris: Société du «Panthéon littéraire», 1843. 2 t. T. 1. C. 48, p. 335).

4

Об отношениях печенегов и Византии в IX и X вв. см. Rambaud А. L’Empire grec au dixième siècle. Constantin Porphyrogénète. Thèse présentée à la Faculté des lettres de Paris. Paris: Franck, 1870. P. 393. — Gfrôrer A. F. Byzantinische Geschichten. I–II. Geschichte Venedigs von seiner Gründung bis zum Jahre 1084. Graz: Verlag der Vereins-Buchdruckerei, 1872–1877. 3 Bde. Bd. 3. S. 474 и далее.

5

Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Paris: E. Leroux, 1884. P. 235.

6

Константин Багрянородный. Об управлении государством. I, VI, 71.

7

Chronique dite de Nestor = Несторова или первоначальная летопись / trad, sur le texte slavon-russe avec introduction et commentaire critique par L. Léger. Paris: E. Leroux, 1884. P. 51 и далее. Cp. Roesler R. E. Romànische Studien, Untersuchungen zur àlteren Geschichte Româniens. Leipzig: Duncker und Humblot, 1871. S. 321. — Васильевский В. Г. Цит. соч. Приложение II. C. 129. — Schlumberger G. Un empereur byzantin au Xe siècle, Nicéphore Phocas. Paris: Firmin-Didot, 1890. P. 735.

8

Cp. Васильевский В. Г. Цит. соч. C. 118–119.

9

Schlumberger G. L’épopée byzantine à la fin du Xème siècle. Paris: Hachette, 1896. P. 88 и далее.

10

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Bonnae: Weber, 1838–1839. 2 t. T. 2. P. 583–584.

11

Cp. Theophylactus. Λόγος εις τόν αύτοκράτορα κύριον Αλέξιον τόν Χομνηνόν // Migne. PG. T. 126. Col. 287 и далее. — Nicetas Choniata. De rebus gestis Manuelis Comneni libri septem // Nicetæ Choniatæ Historia Byzantina, inde ab imperio Joannis Comneni usque ad urbem anno 1204 a Latinis captam. Migne. PG. T. 139. 124. — Никифор Григора. I, 37. Западные авторы пишут о варварском населении Подунавья с ужасом. Cp. Annales Mellicenses a. 1–1123 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. IX: Chronica et annales aevi Salici. 1851. P. 640.

12

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 584.

13

Op. cit. T. 2. P. 588.

14

Drapeyron L. L’empereur Héraclius et l’empire byzantin au VIIe siècle. Paris: Thorin, 1869. P. 137.

15

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Bonnae: Weber, 1853. P. 84.

16

Op. cit. P. 204–205.

17

Op. cit.

18

Op. cit. P. 157.

19

Op. cit. P. 207–208.

21

Дринов M. С. Южные славяне и Византия в X веке. М.: Имп. о-во истории и древностей российских при Московском ун-те, 1876. С. 108. — Schlumberger G. L’épopée byzantine… Op. cit. P. 179.

22

Jirecek C. J. Geschichte der Bulgaren. Prag: F. Tempsky, 1876. S. 209 и далее.

23

Этот акт подтвержден хрисовулом Михаила Палеолога за 1272 г. Cp. Jus graeco-romanum / ed. С. Е. Zachariae a Lingenthal. Lipsiae: T. O. Weigel; J. B. Hirschfeld, 1856–1884. 71. T. 3. P. 319.

24

Преемник архиепископа, назначенного в 1020 г. Василием, принадлежал к константинопольскому духовенству. Cp. Zacharia von Lingenthal К. Е. Beitrâge zur Geschichte der bulgarischen Kirche. St. Petersburg: Eggers, 1864. S. 22.

25

Cp. Jirecek C. J. Op. cit. S. 202.

26

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 531.

27

Георгий Маниак — византийский полководец в XI в. (прим, науч. ред.)

28

Ibid. Т. 2. Р. 540–541. Cp. Jirecek С. J. Op. cit. S. 205.

29

Theophylactus. Ер. 1. Άπδζων σαπρίας, ώς έκείνοι τοΰ τών κωδίων γράσου // Μ igné. PG. T. 126. Col. 504.

30

Эмпедокл из Акраганта, родившийся ок. 490 г. до н. э., считал, что все произошло от земли, воздуха, воды и огня. В качестве высших начал он добавлял к ним любовь и ненависть. Мир, согласно ему, образовался поэтапно, и на каждом этапе поочередно торжествовало одно из первоначал. Разные части растений и животных возникали по отдельности. Поначалу голова, глаза, руки были самостоятельными существами.

31

Theophylactus. Ер. 1 // Migne. PG. T. 126. Col. 308–309.

32

Πόσης κακίας τιθηνός // Theophylactus. Ер. 41. Migne. PG. T. 126. Col. 444.

33

Baronius C. Annales ecclesiastici. Romae: Typographie Vaticana, 1588–1607.201. Ad an. 1076. — Lucius J. Joannis Lucii Dalmatini de Regno Dalmatiae et Croatiae libri ex. Amstelaedami: apud J. Blaeu, 1666. L. II. С. X. P. 85. Cp. GfrôrerA.F. Byzantinische Geschichten. Op. cit. Bd. 2. S. 235 и далее.

34

Presbyteri Diocleatis Regnum Slavorum // Lucius J. Op. cit. P. 299 и далее. — Skylitzés. Op. cit. P. 714–718. — Зонара: Zonaras J. Op. cit. XVIII, 17, 713, рассказывает о третьем годе царствования Михаила, т. е. 1073–1074 г. — Lucius J. Op. cit. L. II. С. IX. P. 85. — Петров A. Л. Князь Константин Бодин: Очерк из истории сербов XI в. // Сборник статей по славяноведению, сост. и изд. учениками В.И. Ламанского по случаю 25-летия его ученой и профессорской деятельности. СПб.: тип. Имп. Акад. наук, 1883. С. 246 и далее. — Gfrôrer A. F. Byzantinische Geschichten. Op. cit. Bd. 2. S. 274.

35

Cp. Rambaud A. Op. cit. P. 178.

36

Racki F. Borba juznih Slovene za drzavnu neodvisnost u XI. vieku. U Zagrebu: Dionicke Tiskare, 1875. S. 92.

37

Dandolo A. Andreæ Danduli Venetorum ducis Chronicon Venetum: à pontificatu S.Marci ad annum usque MCCCXXXIX // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographia Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 251. T. 12. 1728. P. 236. — Lucius J. Op. cit. L. II. С. VIII. P. 76 и далее.

38

Racki F. Loc. cit.

39

Cp. Васильевский В. Г. Советы и рассказы византийского боярина XI века: из неизданной греческой рукописи XV века //Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХVІ. 1881. № 7. С. 160 и далее.

40

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 476.

41

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ // Muratori L. Д. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographie Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 251. T. 5.,1724. P. 148. — Lupi Protospatarii annales a. 855–1102 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 30 t. 1826–1896. T. V: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 57.

42

Васильевский В. Г. Цит. соч. С. 163. Ср. Documenta historiae chroaticae periodum antiquam illustrantia / collegit, digessit, explicuit dr. Fr. Racki. Zagrabiae: ex officina Societatis typographicae, 1877. №№ 32–35. Васильевский исходит из того, что эти акты включали формулу «regnante imperatore N» [в царствование императора такого-то (лат.)]. Мне это не кажется достаточным основанием для вывода, что Крешимир управлял именем греческого императора, которого вполне могли по-прежнему упоминать в актах, притом что всякую власть он уже утратил.

43

Simonsfeld H. Kurze Venezianer Annalen // Neues Archiv der Gesellschaft für altéré deutsche Geschichtskunde. 1 (1876). S. 402. — Cp. Documenta historiae chroaticae… Op. cit. P. 444.

44

Cp. Urkunden zur alteren Handels- und Staatsgeschichte der Republik Venedigmit besondererBeziehungaufByzanz und die Levante: vom 9. bis zum Ausgangdes 15. Jahrhunderts / hrsg. von G. L. F. Tafel und G. M. Thomas. Wien: Kaiserlich-konigliche Hof- und Staatsdruckerei, 1856–1857. 3 Bde. Bd. 1. S. 42. Вот обязательство не принимать норманнов, взятое на себя магистратами разных далматинских городов: «Promittentes promittimus nos… vobis domino Dominico Silvio, duci Venetiae et Dalmatiae, ac imperiali prothofodro (1. protohedro) et seniori nostro ut ab hac die in antea, quarum (civitatum) nullus nostrorum civium audeat adducere Nortmannos aut extraneos in Dalmatiam, aut per se ipsum vel quovis ingenio» [Обязуемся… перед вами, господин Доминико Сильвио, дукс Венеции и Далмации, как императорским prothofodro (читай: protohedro) и нашим старейшим, что с этого дня, не то что прежде, ни один из граждан наших оных (городов) не посмеет приводить норманнов или даже иноземцев в Далмацию, как по собственной, так и по чьей-либо воле (лат.)].

45

Cp. Weil G. Geschichte der Chalifen. Mannheim: F. Wassermann, 1848–1851. 3Bde. Bd. 3. S. 81 и далее. — Defrémery C. Histoire des Seldjoukides // Journal Asiatique. Série IV. 11 (1848). P. 417.

46

Matthieu d’Edesse. Chronique de Matthieu d’Édesse (962–1136); avec la continuation de Grégoire le prêtre, jusqu’en 1162 / trad, de É. Dularier. Paris: A. Durand, 1858. [Bibliothèque historique arménienne.] C. 37, p. 40.

47

Восточней озера Ван.

48

Ныне Сивас на реке Кызылырмак.

49

На реке Кармалас, притоке Сароса.

50

Ardzrouni T. Histoire des Ardzrouni. Saint-Pétersbourg: Impr. de l’Académie impériale des sciences, 1874. P. 248.

51

Cp. Грен A. H. Династия Багратидов в Армении// Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХС. 1893. № 2. С. 123 и далее. Ардруни: Ardzrouni T. Histoire des Ardzrouni. Loc. cit., датирует это событие 1041 г.; но, согласно Самуилу Анийскому [Самвелу Анеци], Гагик воцарился только в 1042 г.

52

Cp. Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. 65, p. 76 и далее. — Μιχαήλ Ψελλος. Βυζαντινής ιστορίας έκατονταετηρίς (976–1077) // Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος Δ’. Αθήνησι: εν τω βιβλιοπωλεία) των τέκνων Α. Κορόμηλά, 1874. Σ. 193. — Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 559–562.

53

Saint-Martin J. Mémoires historiques et géographiques sur l’Arménie. Paris: Impr. royale, 1818–1819. 21. T. 1. P. 373 и далее.

54

Ibid.

55

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 24–26.

56

Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum / e codicibus Bodleianis descriptum coniunctim ediderunt P.J. Bruns et G.G. Kirsch. Lipsiae: A.F. Boehmius, 1789. P. 252. Cp. Dulaurier É. Recherches sur la chronologie arménienne technique et historique. Tome Ier. Chronologie technique. Paris: Imprimerie impériale, 1859. P. 2, n. 50, p. 292.

57

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 78. — Skylitzés. Op. cit. P. 653. Cp. Dulaurier É. Op. cit. P. 295.

58

Ibn Hallikân. Ibn Khallikan’s Biographical dictionary / transi, from the Arabic, by Bn Mac Guckin de Slane. Paris: Oriental Translation Fund of Great Britain and Ireland, 1842–1871. 41. T. 1. P. 275. Cp. Weil G. Op. cit. Bd. 3. S. 105.

59

Skylitzés. Op. cit. P. 654. — Dulaurier É. Op. cit. P.297.

60

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 93–95.

61

Ibid. P. 105.

62

Ibid. P. 123 и далее.

63

Ibid. P. 199.

64

Fischer W. Trapezus im elften und zwolften Jahrhundert. Ein Stiick byzantinischer Provincial-Geschichte, zugleich ein Beitrag zur Kritik der Anna Komnena // Mitteilungen des osterreichischen Instituts fiir Geschichtsforschung. 10 (1889). S. 183 и далее.

65

Никита Хониат: Nicetas Choniata. De rebus gestis Manuelis Comneni libri septem. Op. cit. II, 97, излагает аналогичную мысль.

66

Samouel d’Ani. Tables chronologuques // Collection d’historiens arméniens / trad, par M. F. Brosset. Saint-Pétersbourg: Imprimerie de l’Académie impériale des sciences, 1874–1876. 21. T. 2. P. 455.

67

Алексиада. III, 9,171.

68

Трапезунд был отнят турками у греков после поражения Романа Диогена, но в 1075 г. его отбили. Ср. Fischer W. Op. cit. S. 185–186.

69

Rambaud A. Op. cit. P. 278.

70

Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner und des osmanischen Reiches bis gegen Ende des sechszehnten Jahrhunderts. Berlin: G. Grote, 1883. S. 209.

71

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 318–319.

72

Никифор Вриенний. Исторические записки. Исторические записки (976–1087). М.: Посев, 1997. Кн. II, 22, 87–88. Ср. Le Livre de la conqueste de la princée de Morée // Buchon J.A.C. Recherches historiques sur la principauté française de Morée et ses hautes baronnies. Première époque. Conquête et établissement féodal de lhan 1205 à l’an 1333. Paris: J. Renouard, 1845. 2 t. T. 1. P. 46, 92. — Chronique de Morée aux XIIIe et XIVe siècles, publiée et traduite pour la première fois… par A. Morel-Fatio. Genève: J.-G. Fick, 1885. V. 669, 738–739. Ср. Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССІІ. 1879. № 3. С. 164. Я много почерпнул из этой статьи для дальнейшего изложения.

73

Konstantin VII. Constantinus Porphyrogenitus De cerimoniis aulae Byzantinae libri duo. Bonnae: Weber, 1829. 2 Bde. Bd. 2. Cap. 49.

74

Константин Багрянородный. Об управлении государством. Гл. 50.

75

Ср. Lécrivain Ch. Le Sénat romain depuis Dioclétien, à Rome et à Constantinople. Paris: E. Thorin, 1888. P. 227.

76

Ср. Васильевский В. Г. Цит. соч. С. 165.

77

Лев Философ разрешил правителям приобретать владения на управляемых территориях, но запретил такие приобретения низшим чиновникам, кроме как по особому разрешению. Ср. Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 180.

78

Литра — основная единица веса монет в Византии. 1 литра = 12 унциям = 78 номисмам (прим. науч. ред.)

79

Васильевский В. Г. Цит. соч. С. 165–166.

80

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 622. — Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 183. Cp. Neumann C. Die Weltstellung des byzantinischen Reiches vor den Kreuzziigen: Habilitationsschrift. Leipzig: Duncker, 1894. S. 61–62.

81

Lécrivain Ch. Les soldats privés au Bas Empire // Mélanges d’archéologie et d’histoire. 10/1 (1890). P. 267–283.

82

Васильевский В. Г. Цит. соч. С. 214. Ср. аналогичный пример: Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 26, 93.

83

Lécrivain Ch. Le Sénat romain depuis Dioclétien… Op. cit. P. 236.

84

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 660.

85

Georgius Pachymeres. Georgii Pachymerae Andronicus Palaeologus, sive Historia rerum ab Andronico Palaeologo seniore in imperio gestarum usque ad annum ejus aetatis undequinquagesimum // Migne. AG. T. 144. P. 236. — Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 314.

86

См. главу X.

88

Lécrivain Ch. Le Sénat romain depuis Dioclétien… Op. cit. P. 231.

89

Ibid.

90

Rambaud A. Op. cit. P. 287.

91

Nicéphore Ouranos. Traité de tactique connu sous le titre: «Traité de castramétation». Paris: lmp. nationale, 1898. Cp. Schlumberger G. Nicéphore Phocas. Op. cit. P. 169 и далее.

92

Leunclavius J. Juris graeco-romani, tam canonici quam civilis. Francofurti: impensis heredum P. Fischeri, 1601. 2 t. T. 2. P. 144.

93

Cp. Μιχαήλ Ψελλος. Βυζαντινής ιστορίας έκατονταετηρίς (976–1077) // Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος Δ’. Αθήνησι: εν τω βιβλιοπωλείο των τέκνων Α. Κορόμηλά, 1874. Σ. 58.

94

Ср. Μιχαήλ Ψελλος. Op. cit. Σ. 210–211. — Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 614–615.

95

Cp. Neumann C. Die Weltstellung… Op. cit. S. 45 и далее, у которого я почерпнул многое обо всем, что касается состояния духа военной партии.

96

Ср. Neumann С. Die Weltstellung… Op. cit. S. 78. Гинекей — женская часть императорского дворца (прим. науч. ред.)

97

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 611.

98

Ανωνύμου Σύνοψις χρονική // Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος Ζ\ Εν Βενετία: Τύποις του Φοίνικος, 1894. Σ. 163. — Zonaras J. Op. cit. XVII, 29. P. 652–653.

99

Μιχαήλ Ψελλος. Op. cit. Σ. 210–211. — Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 614–615.

100

Cp. Brehier L. Le schisme oriental du XIe siècle. Paris: E. Leroux, 1899. Passim.

101

Ibid. P. 280.

102

Skylitzés. Op. cit. P. 644. Cp. Brehier L. Op. cit. P. 302–303.

103

Neumann C. Die Weltstellung… Op. cit. Passim.

104

Du Cange Ch. du Fresne. Historia Byzantina duplici commentario illustrata. 1. Familiae augustae byzantinae seu stemmata imperatoribus christianis… Lutetiae Parisiorum: L. Billaine, 1690. P. 169.

105

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Вступление. С. 13 и далее. Кн. III, 6, 106.

106

Μιχαήλ Ψελλος. Έγκώμιον είς τόν όσιώτατον κύρ Κωνσταντίνον πατριάρχην Κωνσταντινουπόλεως τον Λειχούδην// Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη/ επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος Δ\ Αθήνησι: εν τω βιβλιοπωλεία) των τέκνων Α. Κορόμηλά, 1874. Σ. 407.

107

Joannes Cantacuzenus. Joannis Cantacuzeni opera omnia // Migne. AG. T. 153. P. 509.

108

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 26, 93. — Skylitzés. Op. cit. P. 622. То есть Папаригопулос: Παπαρρηγόπονλος К. 'Ιστορία τοΰ ελληνικού έθνους. Σν Αθήναις: Εκ της τυπογραφίας Σ. Παυλίδου., 1860–1874. 5 τόμοι. Τόμος Δ’. Σ. 407 ошибочно называет родиной Комнинов Пафлагонию. Ср. Fischer W. Beitrâge zur historischen Kritik des Leon Diakonos und Michael Psellos // Mitteilungen des Instituts fur osterreichische Geschichtsforschung. 7 (1886). S. 359. — Кастамон ныне называется Кастамону. Ср. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. London: J. Murray, 1890. P. 65–66.

109

Здесь любопытно упомянуть некоторое количество брошюр, которые были выпущены в XVIII и в начале XIX в., чтобы связать дом Комнинов с его мнимыми потомками. Приведу следующие названия: Hénin de Cuvillers É.-F. Coup d’oeil historique et généalogique sur l’origine de la maison impériale de Comnène, par le chevalier d’Hénin. Venise: V. Formaleoni, 1789. Автор приводит генеалогию этой семьи от Тевкра, царя Троады в 2500 г. до н. э., до своего времени. — Comnène D. Notice sur la maison Comnène et sur ses vicissitudes, sur les circonstances qui l’ont transplantée en France, et sur le dévouement du prince Démétrius Comnène à la cause du roi pendant la Révolution. Londres: R. Juigné, 1815. — Comnène D. Précis historique de la maison impériale des Comnènes. Amsterdam: s.n., 1784. — Comnène D. Lettre de Démétrius Comnène à M. Koch. Paris: Rondonneau, 1807. — Comnène D. Sur la Grèce, par le prince Georges Comnène. Paris: F. Didot frères, 1831.— Людовик XVI грамотами от апреля 1782 г., зарегистрированными 1 сентября 1783 г. в парламенте и 28 мая 1784 г. в Счетной палате, признал преемственность, о которой мы говорили, от Давида, последнего императора Трапезунда.

110

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 464–482.

111

Cp. Schlumberger G. L’épopée byzantine… Op. cit. P. 391.

112

Больше подробностей об Исааке Комнине см. Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner… Op. cit. S. 241. — Папаригопулос: Παπαρρηγόπονλος К. Op. cit. Τόμος Δ’. Σ. 407 приводит интересные сведения об антагонизме штатской и военной партий.

113

Skylitzés. Op. cit. P. 642 и далее.

114

Ср. Neumann С. Die Weltstellung… Op. cit. S. 73–74.

115

Zonaras J. Op. cit. XVIII. P. 666. — Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, р. 19–20. В этой части рассказа я не ссылаюсь на «Алексиаду», потому что она представляет собой просто краткий пересказ Вриенния.

116

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 21–22.

117

Rambaud A. Michel Psellos, homme d’Etat et philosophe du XIe siècle // Revue historique. 3 (1877). P. 271.

118

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 23.

119

Zonaras J. Op. cit. XVIII. P. 764.

120

Алексиада. 1,1,13.

121

Зегер: Seger J. Byzantinische Historiker des zehnten und elften Jahrhunderts. 1. Nikephoros Bryennios; eine philologisch-historische Untersuchung. München: Lindauer, 1888. [München, Univ., Diss.] S. 11 утверждает, что в 1078 г. Алексею было 22 года.

122

Алексиада. III, 2,137.

123

Theophylactus. Παιδεία βασιλική // Migne. PG. T. 126. Col. 257, 265.

124

Rambaud A. Michel Psellos… P. 248.

125

Μιχαήλ Ψελλος. Επιστολα 207 // Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος 5. Εν Βενετία: Τύποις του Φοίνικος, 1876. Σ. 508.

126

Равноапостольный (прим. науч. ред.)

127

Алексиада. III, 6, 157.

128

Там же. III, 8, 163.

129

Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 650.

130

Du Cange Ch. du Fresne. Familiae augustae byzantinae… Op. cit. P. 161. Евдокия была дочерью Константина Далассина.

131

О царствовании Диогена см. Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner… Op. cit. S. 245 и далее.

132

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 6, 24.

133

Протостратор — в византийской иерархии чинов начальник императорской конюшни, в военных походах как правило руководил кавалерийским авангардом (прим. науч. ред.)

134

Ibid. L. 1,7, 25.

135

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 12, 694.

136

Ibid.

137

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 12, 35. — Алексиада. 1,1, 13.

138

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 22,49.

139

Там же. Кн. I, 22, 50.

140

Монастыри Принцевых островов часто служили для заключения лиц, осужденных по политическим соображениям. Ср. Schlumberger G. Les îles des Princes. Paris: C. Lévy, 1884.

141

У Ф. Шаландона ошибка. На самом деле он был царем Грузии (прим. науч. ред.). Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 56. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. CX, p. 178 и примечания Дюлорье на р. 418. — Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Familiae augustae byzantinae… Op. cit. P. 133–137. — Броссе: Brosset M. F. Histoire de la Géorgie: depuis l’antiquité jusqu’au XIXe siècle / trad, du géorgien. Saint-Pétersbourg: Imprimerie de l’Académie impériale des sciences, 1849–1857. 21. T. 2. P. 330, n. 2 утверждает, что вместо «аланских» надо читать «абхазских», и выдвигает предположение, что Ирина была дочерью Дмитрия, брата Баграта.

142

Ср. Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner… Op. cit. S. 250 и далее.

143

Skylitzés. Op. cit. P. 622.

144

Оба этих факта сопоставляет Вриенний: Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 1, 56.

145

Там же. Кн. II, 1 и 2, 56–57.

146

Схолы — в византийской армии профессиональные подразделения гвардии, которые были расквартированы в Константинополе и его окрестностях, а со второй половины X века и в пограничных провинциях; командовали ими доместики (прим. науч. ред.)

147

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 3, 58. Анна Комнина, должно быть, по ошибке, говорит, что ее дядя командовал Восточной и Западной армиями. Алексиада. I, 1, 15.

148

Подробней обо всех этих событиях см. Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner… Op. cit. S. 255 и далее.

149

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 3, 58.

150

Там же. Кн. II, 4, 58.

151

Фема — в Византийской империи — военно-административный округ (прим. науч. ред.)

152

Никифор Вриенний. Исторические записки. — Ср. Gaufredus Malaterra. Historia Sicula // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 5. 1724. L. I, c. 33. — Ср. примечание Дюканжа к Вриеннию: Nicephorus Bryennius. Historiarum libri 4. Op. cit. P. 5, 8. — Cp. Schlumberger G. Deux chefs normands des armées byzantines au XIe siècle: sceaux de Hervé et et de Roussel de Bailleul. Paris: Daupeley-Gouverneur, 1881. P. 8 и далее.

153

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 57–72. — Алексиада. I, 2, 15 и далее. — Зонара: Zonaras J. Op. cit. XVIII. 16, 709 об Алексее не говорит.

154

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 183–184.

155

Skylitzés. Op. cit. P. 708.

156

Wilken F. Op. cit. P. 71.

157

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 199.

158

Skylitzés. Op. cit. P. 713.

159

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 73–83. — Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 189 и далее. — Skylitzés. Op. cit. P. 710.

160

Schlumberger G. Deux chefs normands… Op. cit. P. 11.

161

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 19, 23–84.

162

Там же. Кн. II, 19, 84. — Атталиат: Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 199 говорит только, что Алексей был проедром.

163

Стратопедарх — бувально «начальник военного лагеря», т. е. полевых войск. Должность, созданная императором Никифором II Фокой специально для патрикия Петра; в XI веке практически дублировала функции доместика, с той лишь разницей, что была доступна евнухам (прим. науч. ред.)

164

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 199.

165

Ibid. P.200.

166

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 19, 84.

167

Там же. Кн. II, 28, 86. — Skylitzés. Op. cit. P. 718.

168

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 19, 84–95. — Алексиада. I, 2,15–23.

169

Schlumberger G. Deux chefs normands… Op. cit. P. 21 и далее. «Руссель» по-гречески писался как Ούρσίλιος.

170

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 27, 94–95; 28, 93–96.

171

Murait Е. von. Essai de chronographie byzantine, 1057–1453. Saint Pétersbourg: Eggers et Cie; Bâle et Genève: H. Georg, 1871–1873. 2 vol. T. 2. P. 23 и далее.

172

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 1,100 и далее.

174

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 16, 713.

175

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 15,118.

176

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 200, 211–212. — Skylitzés. Op. cit. P. 714. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 17, 713 и далее. — Глика: Glykas, Michael. Βίβλοζχρονική = Michaelis Glycae annales / recognovit I. Bekkerus. Bonnae: Weber, 1836. P. 614–615 следует рассказу Зонары.

177

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 210.

178

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 246 и далее. — Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 9 и 10, 111 и далее. — Skylitzés. Op. cit. P. 728. — Glykas, Michael. Annales. Op. cit. P. 615. — Cp. Murait E. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. 1077 год. Согласно ему, это восстание произошло в октябре.

179

В марте 1078 г. Murait E. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. 1078 год.

180

Об этих событиях см. Hertzberg G. F. Geschichte der Byzantiner… Op. cit. S. 257 и далее.

181

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 6, 107.

182

Там же.

183

Cp. Murait E. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. P. 32.

184

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 115–116. — Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 247–250. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 17, 716.

185

Об Афире, находившейся между Эски-Эрегли (Ираклией) и Константинополем, см. Du Cange. Notis ad Villehardouin // Villehardouin G. de. Histoire de l’empire de Constantinople sous les empereurs françois / texte édité par C. Du Fresne Du Cange. Paris: lmp. royale, 1657.21. P. 220.

186

Skylitzés. Op. cit. P. 729. — Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 253–254. — Zonaras J. Loc. cit.

187

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 255–257.

188

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 121 и далее.

189

Мятежи Вотаниата и Вриенния в некотором роде олицетворяют соперничество Востока и Запада, о котором я уже говорил. Вотаниат принадлежал к азиатскому роду. На мой взгляд, преимущество ему обеспечил тот факт, что его, помимо Азиатской армии, поддержали сенат, знать и духовенство. Ср. Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 103 и 118.— Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 237 и 240. — Skylitzés. Op. cit. P. 715 и 726. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 18, 718.

190

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. III, 24, 125–126.

191

Лиутпранд Кремонский. Антаподосис [и др.] / пер. И. В. Дьяконова. М.: SPSL; Русская панорама, 2006. Кн. V, гл. 24. — Ср. Rambaud А. L’Empire grec… Op. cit. P. 22–23.

192

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 18, 721. — Алексиада. I, 4, 25. — Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 4, 133.

193

Об этом титуле см. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 331.

194

Zonaras J. Loc. cit. — Скилица: Skylitzés. Op. cit. P. 736 и Глика: Glykas, Michael. Annales. Op. cit. P. 616 приписывают Алексею титул нобилиссима в таких выражениях, как если бы он получил этот титул раньше.

195

Несомненно, его звали Бориц.

196

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 285 и далее.

197

Ibid. P. 288.

198

Ibid. — Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 2, 130.

199

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 4, 133. — Алексиада. I, 4, 25. — Хоматинцы были уроженцами местности, расположенной между реками Сангарий и Галис. Ср. Ramsay W. М. Op. cit. Р. 216, 227.

200

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 4, 133.

201

Вриенния ослепили. Вриенний: Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 28, 156 и «Алексиада» (I, 7, 38) утверждают, что это было сделано после того, как великий доместик передал пленника посланцам императора. — Зонара: Zonaras J. Op. cit. XVIII. 18, 721–722 обвиняет Алексея в том, что тот велел ослепить Вриенния. Скилица: Skylitzés. Op. cit. P. 737 просто упоминает этот факт. Я склонен верить Вриеннию, потому что Атталиат: Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 291, который объективен, обвиняет посланцев василевса.

202

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 16, 146–147.

203

Веррия, древняя Бероя, находится южней Водены.

204

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 27, 155 и далее.

205

Филиппы, к западу от Кавалы, бывшего Христополя.

206

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 28, 156. Существует печать Алексея как великого доместика и севаста, см. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 640.

207

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 30, 157 и далее. Мы видим, что Алексей после назначения великим доместиком жил в Адрианополе; позже мы увидим, что Бакуриани, заняв ту же должность, тоже поселится в Адрианополе. Может быть, этот город был в те времена официальной резиденцией великого доместика? Выбор такой резиденции легко объяснялся бы ее стратегическим значением.

208

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 1, 128, 129. — Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 275–276. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 19, 721. — Ανωνύμου Σύνοψις χρονική. Op. cit. Σ. 171.

209

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 16, 147.

210

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 294. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 19, 724.

211

Скилица: Skylitzés. Op. cit. P. 742–743 относит эти события к 13-му индикту. А ведь в царствование Вотаниата тринадцатого индикта не было. Вместо ίνδικτιώνος ιγ’ предлагаю читать ίνδικτιώνος γ’, что дает 1079–1080 гг.

212

Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 23 и далее.

213

Это следует из слов Вриенния: Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Вступление. Passim. Атталиат: Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 304, конечно, упомянул этот факт, говоря об отношениях Вотаниата с предшественником. Согласно «Алексиаде» (III, 4, 150), Константин находился в промежуточном положении: не будучи василевсом, он не был и совсем отстранен от власти.

214

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Вступление. Passim.

215

Цит. соч. Кн. III, 25, Zonaras J. Op. cit. XVIII. 722. — Skylitzés. Op. cit. P. 738. — Матфей Одесский: Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. CX, p. 178 говорит, что этот преступный брак подготовило прелюбодеяние. Возможно, это отголосок слухов, ходивших об отношениях Марии с Алексеем Комнином — слухов, которые он по ошибке отнес к Вотаниату.

216

На самом деле, постановление, которое Ф. Шаландон здесь приводит как новеллу Константина VII, является Томом Единения, изданном на Соборе 920 г. по поводу четвертого брака императора Льва VI (прим. науч. ред.) Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 227, nov. XIII. Cp. Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 9.

217

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 32, 159.

218

Tам же. Кн. IV, 40, 165–166.

219

Там же. Кн. IV, 32,159.

220

Cр. Lequien М. Oriens Christianus in quatuor patriarchatus digestus, in quo exhibentur Ecclesiae, patriarchae, caeterique praesules totius Orientis. Parisiis: ex Typographie Regia, T. 1. P. 263.

221

Вриенний: Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Вступление. 8 говорит, что Алексей был подозрителен для императора изначально; мне кажется, что в таком случае необъяснимы дальнейшие события, — я предпочитаю верить Зонаре: Zonaras J. Op. cit. XVIII. 726. Вотаниат, очень старый, имевший слабый и апатичный характер, должен был испытывать влияние как императрицы, симпатизировавшей Комнинам, так и министров. Последние не смогли добиться от него ничего, что пошло бы во вред Алексею, почему и задумали убить последнего без ведома императора.

222

Schlumberger G. L’épopée byzantine… Op. cit. P. 350.

223

Исаак Комнин вернулся из Антиохии, как раз когда Алексей возвратился из похода на Василаки, то есть к концу 1078 г. Это следует из рассказа Вриенния (Цит. соч. Кн. IV, 29,156). Не знаю, из чего исходил Муральт, относя этот факт к 1079 г. Хейд в «Истории торговли в Леванте» (Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge / édition française, publiée… par F. Raynaud. Leipzig: O. Harrassowitz, 1885–1886. 2 t. T. 1. P. 54, n. 1) ошибается, когда говорит, что «в то время, когда Алексей Комнин взошел на престол, его брат Исаак был его наместником (в Антиохии); чтобы сохранить благосклонность Алексея, он часто посылал ко двору шелковые ткани». К 1081 г. Исаак уже давно вернулся.

224

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Вступление. Passim.

225

Алексиада. II, 1, 86.

226

Там же. II, 1, 84–85.

227

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. IV, 2, 130. — Алексиада. II, 1,84–85. — Вриенний говорит, что Алексей был усыновлен, еще когда его послали против Вриенния. Я предпочитаю рассказ Анны, говорящей, что Алексей был усыновлен после того, как Исаак привлек на свою сторону служащих гинекея, убедивших императрицу. А ведь Исаак вернулся только после поражения Василаки.

228

Алексиада. III, 2, 140.

229

Там же. III, 8, 163.

230

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 20. 726.

231

Алексиада. II, 2, 87.

232

О мятеже Никифора Мелиссина см. Waddington W. Н. Nicéphore Mélissène, prétendant au trône de Byzance (1080–1081) // Revue numismatique. Nouv. série. 8 (1863). P. 393–400.

233

Алексиада. II, 2, 87–94.

234

Там же. II, 4, 93.

235

О положении Чорлу см. Boué A. Recueil d’itinéraires dans la Turquie d’Europe. Vienne: Braumüller, 1854. 21. T. 1. P. 44.

236

Алексиада. II, 4, 98.

237

Там же. II, 5, 104.

238

Сегодня это квартал Отакчилар. Ср. Schlumberger G. Les îles des Princes. Op. cit. P. 339.

239

Алексиада. II, 5, 103 и 6, 105.

240

Там же. II, 6, 105–106.

241

Во время взятия Алексеем Константинополя Палеолог наглядно покажет своим поведением, что принадлежит к партии Дук, а не к партии Комнинов. См. с. 56.

242

Алексиада. II, 6, 106 и далее.

243

Konstantin VII. De cerimoniis… Op. cit. I, 38, 193.

244

Просфугион [Προσφύγιον], или церковь св. Николая. Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Historia Byzantina… Op. Cit. 2. Constantinopolis Christiana, seu descriptio urbis Constantinolitanae qualis exstitit sub imperatoribus Christianis. II, 130. — Прим, к «Алексиаде», 213.

245

Алексиада. II, 5, 101.

246

Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 54.

247

Алексиада. II, 5, 103.

248

Там же. II, 9, 118–120.

249

Там же. II, 8, 114–115. Дамалис — это мыс, которым заканчивается район Скутари.

250

Там же. II, 8, 115.

251

Там же. II, 8, 116.

252

Находились в квартале, где у немцев всегда было кладбище. Мордтман в «Топографическом очерке Константинополя» (Mordtmann A. S. Esquisse topographique de Constantinople. Lille: Desclée, de Brouwer et Cie, 1892) в конечном счете отождествил Харисийские ворота с Адрианопольскими. Аргумент в поддержку его утверждения я усматриваю в том факте, что Зонара, рассказывая о мятеже Алексея, говорит, что тот бежал в Адрианополь. Зная, что Алексей атаковал Адрианопольские ворота, он сделал из этого вывод, что Комнин пришел из этого города, тогда как на самом деле тот пришел из Чорлу.

253

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 20. 728. — Cp. Mordtmann A. S. Esquisse topographique de Constantinople. Op. cit. P. 19.

254

Mordtmann A. S. Esquisse topographique de Constantinople. Op. cit. P. 20.

255

Алексиада. II, 9, 119.

256

Там же. II, 10, 124.

257

Там же.

258

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 20. 729.

259

Алексиада. II, 12, 129. Cp. Mordtmann A. S. Esquisse topographique de Constantinople. Op. cit. P. 21.

260

Du Cange Ch. du Fresne. Historia Byzantina… Op. cit. 2. Constantinopolis Christiana… P. 170.

261

Cp. Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople et ses abords, Sainte Sophie, le Forum augustéon et l’hippodrome, tels qu’ils existaient au Xe siècle. Paris: V. Didron, 1861. P. 33.

262

Алексиада. II, 12, 131.

263

Там же. II, 11, 125 и далее.

264

Там же. II, 12, 129 и далее.

265

Rambaud A. Le monde byzantin: le sport et l’hippodrome à Constantinople H Revue des deux mondes. 94 (1871). P. 761–794 (зд. 773).

266

Алексиада. II, 12, 131–132.

267

Там же. II, 12, 133–134.

268

Монтескье Ш. Размышление о причинах величия и падения римлян. Гл. XXI: Беспорядки в Восточной империи // Монтескье Ш. Избранные произведения. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1955.

269

См. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 418.

270

Ανωνύμου Σύνοψις χρονική. Op. cit. Σ. 185.

271

Алексиада. III, 2, 139.

272

Cp. Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople… Op. cit. P. 210 и далее. Вуколеон стоит на Мраморном море, недалеко от Старого сераля, между побережьем, святой Софией и мечетью Ахмета. Ср. Schlumberger G. Les îles des Princes. Op. cit. P. 335.

273

Алексиада. III, 1, 134 и далее.

274

Там же. III, 2, 137 и далее.

275

Lequien М. Op. cit. T. 1. Р. 263.

276

Алексиада. III, 2, 139.

277

Там же. III, 2, 141.

278

Там же. III, 2, 142.

279

Там же. III, 2, 142–143.

280

Там же. III, 4, 150–151.

281

Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Historia Byzantina… Op. cit. 2. Constantinopolis Christiana… P. 155.

282

Pselli ad Alexium I Comnenum gratulatio // Recueil des historiens des croisades. Historiens grecs. T. I. Paris: Imprimerie nationale, 1875. Pars I. P. 96.

283

Алексиада. III, 6, 154–155.

284

Великий друнгарий — в Византии эпохи Комнинов — командующий императорским флотом (прим. науч. ред.)

285

Алексиада. III, 4, 147–148. — О разных должностях и назначении на них см. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. о печатях, соответствовавших каждой должности.

286

Ср. далее, гл. X.

287

Алексиада. III, 4, 149; это был Иванов день. Ср. Martynov I. М. Annus ecclesiasticus Graeco-Slavicus, editus anno millenario sanctorum Cyrilli et Methodii, Slavicae gentis apostolorum. Bruxellis: H. Goemaere, 1863. P. 124. — Дюканж: Du Cange. Notice in Alexiade. P. 79 ошибочно указывает 7 мая.

288

Алексиада. III, 6, 155 и далее.

289

Согласно Анне Комниной: Алексиада. III, 6, 159, на этой печати изображались Преображение и Успение; те, которые дошли до нас, сделаны по другому образцу.

290

Она заказала себе печать с девизом: «Боже, защити Анну I Далассину, мать василевса». Ср. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 650.

291

Cp. Delarc O. J. M. Les Normands en Italie depuis les premières invasions jusqu’à l’avènement de S. Grégoire VII (859–862, 1016–1073). Paris: E. Leroux, 1883. — Heinemann L. von. Geschichte der Normannen in Unteritalien und Sicilien, bis zum Aussterben des normannischen Kônigshauses. Leipzig: C. E. M. Pfeffer, 1894. — De Blasiis G. La insurrezione pugliese e la conquista normanna nel secolo XL Napoli: A. Detken, 1864–1873. 3 v. — Gauttier d’Arce. Histoire des conquêtes des Normands, en Italie, en Sicile et en Grèce, accompagnée d’un atlas. Première époque 1016–1085. Paris: L. de Bure, 1830. Достоинство этой книги в том, что она была первой, но исчерпывающей не стала. — Ф. Хирш рассмотрел некоторые частные вопросы в работах: Hirsch F. Amatus von Monte Cassino und seine Geschichte der Normannen: eine kritische Untersuchung // Forschungen zur deutschen Geschichte. 8 (1868). S. 203–325. — Hirsch F. De Italiae inferioris annalibus saeculi decimi et undecimi: dissertatio inauguralis. Berolini: typis expressit G. Lange, 1864. — Труд Тафеля: Tafel T. L. F. Komnenen und Normannen. Beitràge zur Erforschung ihrer Geschichte in verdeutschten und erlàuterten Urkunden des 12. und 13. Jh. Ulm: Helb, 1852 посвящен более позднему периоду. Подробную библиографию работ см. Delarc О. J. М. Les Normands en Italie… Op. cit. P. VI–VIII.

292

Cp. Delarc O. J. M. Les Normands en Italie… Op. cit. Cap. VI. — Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 216–222.

293

Батиффоль: Batiffol P. L’abbaye de Rossano: contribution à l’histoire de la Vaticane. Paris: Picard, 1891. Préf. P. XXIII говорит, что последний греческий гарнизон покинул Италию в 1061 г. Это неточно. В Бари оставались катепан и греческие войска. Ср. условия капитуляции: Delarc О. J. M. Les Normands en Italie… Op. cit. P. 454. — Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 218.

294

Delarc O. J. M. Les Normands en Italie… Op. cit. P. 455.

295

Много подробностей об эллинизации Великой Греции можно найти у Ленормана: Lenormant F. La Grande-Grèce, paysages et histoire. Paris: A. Lévy, 1881–1884. 3 t. Passim. — Cp. Batiffol P. L’abbaye de Rossano. Op. cit. P. XXVI. — Brehier L. Le schisme oriental du XIe siècle. Op. cit. P. 2 и далее.

296

Норманнские государи выдавали себя за наследников василевсов. Рожер Сицилийский велел изобразить себя на мозаиках Мартораны в Палермо в костюме василевса. И на монетах он в одной руке держит лабарум, а в другой — державу. Ср. № 39 и далее в «Каталоге монет Неаполитанского музея». В чести были греческие титулы, даже когда у Италии было уже мало связей с империей. Так, донатор бронзовых дверей для Салернского собора носил титул севаста.

297

Batiffol P. Chartes byzantines inédites de Grande Grèce // Mélanges d’archéologie ed d’histoire de l’École française de Rome. 10 (1890). P. 103, 108.

298

Dandolo A. Chronicon Venetum… Op. cit. P. 245.

299

Buchon J. A. C. Recherches historiques sur la principauté française de Morée… Op. cit. T. 2. P. 360. Акт за июль 1079 г. Архивы Ла-Кавы.

300

Эта печать воспроизведена в издании: Engel A. Recherches sur la numismatique et la sigillographie des Normands de Sicile et d’Italie. Paris: E. Leroux, 1882. P. 82; по нему я и цитирую эту легенду.

301

Cecaumeni Strategicon: et incerti scriptoris De officiis regiis libellus / ed. B. Wassiliewsky, V. Jernstedt. Petropoli: Typis Academiae Caesareae Scientiarum, 1896. Cap. 173, p. 66–67. Год ознаменовался появлением в мае кометы, которую также упомянули: Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 91. — Skylitzés. Op. cit. P. 658. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 9. 680. Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales. Op. cit. P. 59 говорит об этом после упоминания о приготовлениях норманнского вождя к походу на империю. Слухи, ходившие тогда в Константинополе, имели реальные основания, хотя Роберт не собирался сам возглавлять экспедицию. В тексте Лупа, изданном Муратори: Muratori L. А. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 5. 1724. L. I, c. 44, греческий командир, отразивший это нападение, носит имя Маврика; это написание верней, чем приведенное в издании Перца: Scriptores.  MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. V: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 59 — Мамврика. ИзвScriptores. естны печати Константина Маврика (Mabrikas), претора Эллады и Пелопоннеса в XI в. Ср. Mordtmann A. S. Plombs byzantins de la Grèce et du Péloponnèse // Revue archéologique. 34 (1877). P. 47. — Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 189. Эта печать с легендой, написанной ямбическим триметром, относится к концу XII в. Известна печать Михаила Маврика, вестарха и катепана Диррахия во времена Дук. Ср. Mordtmann A. S. Plombs byzantins… Op. cit. 34 (1877). P.52. — Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 204. Возможно, его следует отождествить с Мавриком, которого упомянули Анна Комнина (Алексиада. IV, 3, 195) и Вильгельм Апулийский (Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. P. 292) в качестве командующего греческим флотом. Именно о нем говорит Никифор Вриенний (Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 26, 93) как о жителе окрестностей Гераклеи Азиатской: он был незнатен, но очень богат, был весьма искусным мореходом и имел множество рабов и людей, служивших ему на войне. О победе, одержанной им над норманнами, см. Delarc О. J. М. Les Normands en Italie… Op. cit. P. 424.

302

Это самое раннее развернутое свидетельство о влахах, более раннее, чем у Анны Комниной и у Вениамина Тудельского, писавших уже в XII в. Ср. Tafel G. L. F. De Thessalonica eiusque agro dissertatio geographica. Berolini: Reimer, 1839. P. 473, 490. — Fallmerayerf. Ph. Fragmente aus dem Orient. Stuttgart und Tübingen: J. G. Cotta, 1845.2 Bde. Bd. II. S. 240. — Hopf K. Geschichte Griechenlands vom Beginn des Mittelalters bis auf unsere Zeit // Allgemeine Enzyklopadic der Wissenschaften und Kiinste / in alphabetischer Folge von genannten Schriftstellern bearb. und hrsg. von J. S. Ersch und J. G. Gruber. Sect. 1: А-G. Theil 85: Griechenland. Leipzig: Gleditsch u.a., 1867. S. 163. — Roesler R. E. Romànische Studien… Op. cit. S. 104. — Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 260. — Picot É. Les Roumains de la Macédoine. Paris: E. Leroux, 1875. — Lenormant F. Les Pâtres valaques de la Grèce. Paris: Challamel aîné, 1865. Ср. комментарий Васильевского об этом месте из «Стратегикона»: Васильевский В. Г. Советы и рассказы византийского боярина… Цит. соч. С. 130. — Георгиадес говорит об этих влахах в издании: Γεωργιάδης Ν. Η Θεσσαλία. Άθήναι, 1881. Σ. 118, 301. Несколько дальше, на с. 69–70, «Стратегикон» упоминает о существовании крупной влашской колонии, центр которой находится в области Πλήρης. Ср. ΓεωργιάδηςΝ. Op. cit. Σ. 48–49.

303

Эти двойные переговоры, закончившиеся обручением Константина и Елены, имели довольно запутанную историю.

Существование планов брака между Константином, братом Михаила VII, и дочерью Гвискарда удостоверяют два письма Михаила VII, сохранившиеся в переписке Пселла (Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη! επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Τόμος 5. Εν Βενετία: Τύποις του Φοίνικος, 1876. Σ. 392).

Зегер в очерке о Никифоре Вриеннии попытался датировать эти письма (Seger J. Op. cit. S. 123–124). По его мнению, они были написаны после восшествия Михаила VII на престол, несомненно, в 1073 г. Первым он ставит письмо № 143; думаю, он прав, потому что в этом письме Михаил VII некоторым образом уведомляет о своем восшествии на престол и обращает внимание адресата (что заметил Зегер) на превосходство своей династии над династией Диогенов; второе письмо (№ 144) могло быть написано только до 1074 г., года рождения сына Михаила VII (к моменту восшествия Алексея ему не было семи лет, см. Алексиада. III, 1, 135). Хейнеман: Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 218 оспаривает утверждения Зегера.

Этот план брака с братом Михаила VII — единственный, о котором говорит Вильгельм Апулийский (Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. III, p. 275, v. 502).

План брака с Константином — сыном Михаила VII известен лучше. См. Алексиада. I, 10, 49 и 12, 57. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 17. 714. — Skylitzés. Op. cit. P. 720–724. — Aimé du Mont-Cassin. Ystoire de li Normant / publ. par O. Delarc. Rouen: A. Lestringant, 1892. VII, c. 26 (он относит это событие к 1075 или 1076 г.). — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. L. III, с. 13, p. 579. — Orderic Vital Orderici Vitalis historiae ecclesiasticae libri tredecim / ex veteris codicis Uticensis collatione emendavit et suas animadversiones adjecit A. Le Prévost et L. Delisle. Parisiis: J. Renouard, 1838–1855. 5 t. T. III, 1. VII, p. 166. — Зегер, исходя из представления о гордости императоров, отказывается признавать, что был отказ, за которым последовала новая просьба. Свидетельство Амата на этот счет недвусмысленно. Думаю, вполне можно допустить, что Роберт Гвискард отказал брату императора и согласился на сына. Ссылку на гордость василевса нельзя считать серьезным доводом. Хоть Анна и говорит (Алексиада. I, 12), что союза с греками искал Гвискард, письма Михаила VII явно опровергают это утверждение. Зегер считает, что в Константинополь были отправлены две дочери Гвискарда; он опирается на свидетельство Ордерика Виталия (Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. VII, p. 166–168). Ho Ордерик в этой части осведомлен плохо — например, он говорит, что сын Михаила был ослеплен, что неверно; с другой стороны, Анна, перечисляя дочерей Гвискарда (Алексиада. 1, 12, 62), конечно, упомянула бы эту вторую дочь, если бы ее прислали в Константинополь, притом что она называет еще двух дочерей, не имевших отношения к грекам.

304

Малатерра: Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. T. 5. 1724. L. III, с. 13, p. 579 говорит, что Вотаниат велел оскопить Константина; этого не может быть, потому что Алексей обручил последнего со своей дочерью.

305

Об итальянском восстании см. Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 289–300. — Schwartz K. Die Feldzüge Robert Guiscards gegen das Byzantinische Reich, nach den Quellen dargestellt. Fulda: Uth, 1854. S. 3.

306

Лже-Михаил упоминается в письме Григория VII за 25 июля 1080 г.: Regesta pontificum Romanorum: ab condita Ecclesia ad annum post Christum natum MCXCVIII / ed. Ph. Jaffé. Lipsiae: Veit, 1885–1888. 2 vol. 5178.

307

Алексиада. I, 12, 57. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. IV, p. 282, V. 162. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 13. — Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. An. 1080. — Lupi Protospatarii annales a. 855–1102. Op. cit. An. 1080. Зонара: Zonaras J. Op. cit. XVIII. 19. 722 говорит, что Михаил VII стал епископом Эфесским и умер в Константинополе, в монастыре Мануила. Шварц: Schwartz К. Die Feldzüge Robert Guiscard's… Loc. cit. утверждает, что тот умер до восшествия Алексея на престол, так как Анна якобы это сказала, сообщая о благосклонности отца к Марии и Константину. А ведь Анна (Алексиада. I, 15, 72) сообщает, что Рауль, который был послом Гвискарда в Константинополе и возвращался оттуда во время восшествия Алексея на престол, видел Михаила VII. К тому же Зонара: Zonaras J. Op. cit. XVIII. 19. 723 рассказывает, что Михаил простил жену, когда она уже была монахиней, то есть к 1091 г. См. главу V.

308

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 13; это место надо сопоставить с картиной, которую рисует Анна, изображая, как мало энтузиазма вызывал этот поход у норманнов. Краски в ее картине сгущены, но основа представляется верной. Алексиада. I, II, 68 и далее.

309

Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Loc. cit. Тогда произошло сближение между Робертом Гвискардом и Григорием VII, которое должно было напугать Генриха IV. Ср. Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 304. — Schwartz K. Die Feldzüge Robert Guiscard‘s… Op. cit. S. 3. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 283, v. 171. — Рим в то время был в плохих отношениях с Византией. В ноябре 1079 г. Вотаниата отлучили: Mansi J. D. Sacrorum conciliorum nova et amplissima collectio. Florentiae: A. Zatta, 1759–1798. 31 vol. T. XX. P. 508.

310

Тот возвращался из Константинополя, когда по дороге узнал о восшествии на престол Алексея. Алексиада. 1, 15, 72.

311

Я склонен отождествить это лицо с Раулем де Понтуазом, упомянутым в Алексиаде, V, 5, 242. Таким было мнение Дюканжа: Du Cange. Notice in Alexiade. P. 136. Помимо грамот, где он выявил подпись этого человека, я нашел упоминание о Рауле в одной дарственной Ангеррана де Клери (не датированной) как о Radulfus Delicatus, сыне Амори де Понтуаза. Ср. Cartulaire de l’abbaye de Saint-Martin de Pontoise / publié d’après les documents inédits par J. Depoin. Pontoise: Société historique du Vexin, 1895–1909. 51. Издатель датирует эту грамоту очень неопределенно — периодом с 1069 по 1092 г. Если допустить такую идентификацию, то это был Рауль II Проницательный. Об этой семье см. Cartulaire de l’abbaye de Saint-Martin de Pontoise. Op. cit. Appendice I.

312

Алексиада. 1, 15, 71.

313

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 282, v. 155. Согласно Ордерику Виталию: Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. VII, p. 168, дочери Роберта оставались в Константинополе двадцать лет; император якобы обращался с ними очень хорошо, и их служба состояла в том, чтобы подавать императору полотенце и расчесывать ему бороду. Потом их передали Рожеру Сицилийскому.

314

Reclus É. Nouvelle géographie universelle: la terre et les hommes. Paris: Hachette, 1876–1894. 20 vol. T. 1. P. 194.

315

Алексиада. I, 14, 70.

316

Hirsch F. Desiderius von Monte Cassino als Papst Victor III // Forschungen zur deutschen Geschichte. 7 (1867). S. 1–108 (S. 76).

317

Авлона находится в 72 км от Отранто: Reclus É. Op. cit. T. 1. P. 181.

318

Одна только «Алексиада» (I, 16, 75) сообщает, что он отплыл из Бриндизи; это ошибка. Ср. Schwartz К. Die Feldzüge Robert Guiscard's… Op. cit. S. 9, Anm. 2. Ордерик Виталий: Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. VII, p. 170 заблуждается, говоря, что Роберт направился из Отранто прямо к Диррахию.

319

Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. VII, p. 170.

320

Chronicon breve Northmannicum ab anno MXLI usque ad annum MLXXXV // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographie Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 251. T. 5. 1724. P. 278, ad an 1080.

321

Paulus Diaconus. Petri chronicon a. 1075–1139. Op. cit. L. III, 49, p. 738.

322

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 24.

323

Алексиада. III, 9, 170. Анна делает вид, будто у василевса было всего 300 солдат; но из дальнейшего рассказа следует, что она имеет в виду только войска в столице.

324

Алексиада. IV, 4, 197.

325

Там же. III, 9, 170; V, 1, 225.

326

Там же. III, 9, 171; согласно Фишеру: Fischer W. Trapezus im elften und zwolften Jahrhundert. Op. cit. S. 183 и далее, они были независимыми.

327

Алексиада. III, 9, 172–173.

328

Там же.

329

Там же. III, 12, 181. Алексей сумел добиться его возвращения, предоставив ему охранную грамоту.

330

Oman С. W.С. The Byzantine Empire. London: T. F. Unwin, 1892. P. 257.

331

Алексиада. III, 10, 173.

333

Cp. Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, 530, p. 239. — Paulus Diaconus. Petri chronicon a. 1075–1139. Op. cit. L. IV, 2, p. 766.

334

Третий сын Танкреда де Отвиля, Унфред прибыл в Италию вместе с Вильгельмом Железная Рука и Дрогоном; он стал графом Лавелло. После убийства Дрогона сменил его в качестве вождя норманнов Апулии; умер в 1057 г., попросив Гвискарда стать опекуном его сына. Роберт воспользовался своим положением, чтобы присвоить владения племянника. Delarc О. J. М. Les Normands en Italie… Op. cit. P. 75, 158, 199, 277. Об Абеляре см. Romualdus Salernitanus. Chronicon Romualdi II. Archiepiscopi Salernitani… // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 7. 1725. P. 1–246 (p. 169).

335

Chronicon breve Northmannicum… Op. cit. Ad an. 1079. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. III, 649, p. 279, av. 1080.

336

Алексею не удалось убедить Гервасия и его сторонников. См. Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 5234.

337

Генрих IV был коронован императорской короной 31 марта 1084 г. в Риме, в соборе св. Петра (прим. науч. ред.)

338

В письме Герману, епископу Мецскому, от 15 марта 1081 г. Григорий VII так говорит о Генрихе IV: «Henricum, hominem Christiana' legis contemptorem, ecclesiarum videlicet et imperii destructorem atque hereticorum auctorem et consentaneum» [Генриха, человека, презирающего христианский закон, разумеется, разрушителя церквей и империи, а также покровителя еретиков и согласного с ними (лат.)]. Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 5201.

339

Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 5218.

340

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, 171, p. 283. Cp. Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 5218.

341

Алексиада. III, 10, 175. Генрих немедленно попросил денег.

342

Судя по хронологии Анны и по всей вероятности, эти переговоры должны были происходить до отплытия Роберта в Диррахий. Первое посольство прибыло из Константинополя; потом в Константинополь приехали посланцы Генриха. Алексиада. III, 10, 175. — Гфрёрер: Gfrôrer A. F. Pabst Gregorius VII und sein Zeitalter. Schaffhausen: Fr. Hurter, 1859–1864. 7 Bde. Bd. 7. S. 838 полагает, что послом был канцлер Бурхард, епископ Лозаннский. — Шварц: Schwartz К. Die Feldzüge Robert Guiscard’s… Op. cit. S. 14 считает, что это был граф, а не епископ Мюнстерский, позже возглавивший посольство в Византий, в ходе которого он умрет. Burchardi et Cuonradi Urspergensium Chronicon // Scriptores. MGH/ ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 30 t. 1826–1896. T. XXIII: Chronica aevi Suevici. 1874. Ad an. 1121.

343

Это известное лицо: существует его печать как претора Пелопоннеса и Эллады. Cp. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 188, 636. — Мордтман сделал о нем биографическую запись. Mordtmann A. S. Plombs byzantins de la Grèce et du Péloponnèse  //  Revue archéologique. 34 (1877). P. 48. Добавлю, что он упоминается как претор Эллады в «Житии святого Мелетия» Николая Мефонского (Васильевский В. Г. Николая еп. Мефонского и Феодора Продрома житие Мелетия Нового с предисловием и русским переводом  // Православный палестинский сборник. 17 (1886). С. 34) в связи с чудесным исцелением одного из его слуг.

344

Алексиада. III, 10, 174 и далее. Бенцо: Benzonis episcopi Albensis ad Heinricum IV. imp. libri VII, ed. K. Pertz // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. XI: Historiae aevi Salici. 1854. P. 591–681. VI, 4 (p. 664) упоминает также приезд греческого посольства с дарами и реликвиями (о дате составления этого труда см. Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 396, он появился в конце 1081 г.). Это второе посольство, должно быть, прибыло тогда, когда Генрих IV был занят осадой Рима, приблизительно в июне 1081 г. (Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 397). — Гфрёрер: Gfrôrer А. F. Pabst Gregorius VII und sein Zeitalter. Op. cit. Bd. 7. S. 837 ошибается, говоря, что Алексей принял Генриха IV на жалованье после взятия Диррахия. — Хейнеман: Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Loc. cit. различает это посольство и посольство, упомянутое в 1083 г. Эккехардом: Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. VI: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 205 и Бернольдом: Bernoldi chronicon // Scriptores. MGH /ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. V: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 440, и я полагаю, что посольств было довольно много. Анна: Алексиада. V, 3, 231 упоминает посольство 1082 г. Они могли иметь место также в 1083 и 1084 г. Но «Алексиада» об этом умалчивает.

345

Гфрёрер: Gfrôrer A. F. Pabst Gregorius VII und sein Zeitalter. Op. cit. Bd. 7. S. 839 полагает, что речь должна была идти о двух браках; не знаю, на чем он основывается.

346

Καυκίου σαρδωνύχιον. Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. Lugduni: apud Anissonios, J. Posuel et C. Rigaud, 1687–1688. 2 v. Καυκίου. — Du Cange. Notice in Alexiade. P. 94.

347

Du Cange. Notice in Alexiade. P. 94.

348

Cp. Du Cange Ch. du Fresne. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. Op. cit. Αστροπελεκη. По его мнению, это позолоченный топорик. — Гиббон: Gibbon Е. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain. Op. cit. C. LVI, p. 608, n. 1 полагает, что имеется в виду корона.

349

Ср. Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 112. Cp. Armingaud J. Venise et le Bas-Empire: histoire des relations de Venise avec l’empire d’Orient depuis la fondation de la république jusqu’à la prise de Constantinople au XIIe siècle  // Archives des missions scientifiques et littéraires. 4/2 (1868). P. 299–443.

350

Urkunden zur àlteren Handels- und Staatsgeschichte der Republik Venedig… Op. cit. Bd. 1. S. 42. — DandoIo A. Andreæ Danduli Venetorum ducis Chronicon Venetum. Op. cit. P. 248. — Lucius J. Op. cit. L. II. P. 84–85.

351

Ughelli F. Italia sacra, sive de Episcopis Italiae et insularum adjacentium… Romae: apud B. Tanum, 1644–1662. 91. T. 7. P. 824.

353

Алексиада. IV, 2, 192. Согласно Анне, эти переговоры состоялись уже после появления Гвискарда под Диррахием, то есть после 17 июня; это было бы так, если допустить, что Анна следовала хронологическому порядку, но я думаю, что прежде она упустила из виду эти переговоры и получила повод заговорить о них, когда стала рассказывать о подходе венецианского флота. Как объяснить, что после приезда Роберта было отправлено посольство из Византии в Венецию, еще одно из Венеции в Византию, что последнее посольство смогло вернуться в Венецию и прислать флот, подошедший к Диррахию в конце июля? Должно быть, эти переговоры происходили в то же время, что и упомянутые ранее.

354

Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 137.

355

Финия — мыс расположенный между Черным морем, Дарданеллами и Мраморным морем. См. Spruner K. von. Historisch-geographischer Wand-Atlas. Gotha: J. Perthes, 1876–1877. 5 Bde. Bd. I. Bl. V.

356

Ramsay W. M. Op. cit. P. 216, 188. Как река Дракон могла служить границей, не очень понятно. Она течет с юга на север; она отделяет только полуостров, заканчивающийся бывшим мысом Нептун, ныне мыс Буз-Бурну (Schlumberger G. Les îles des Princes. Op. cit. P. 17). Возможно, следует допустить, что турки обязались не нападать на прибрежные города, расположенные справа от ее устья.

357

Алексиада. III, 11, 178 и далее.

358

Алексиада. I, 15, 70. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 24, p. 582. Лагуна Бутринто отделена от моря земляной косой; она расположена рядом с проливом, отделяющим остров Корфу от берега.

359

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 283, V. 217: «aestivo tempore» [в летнее время (лат.)]. — Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. V, 153: за десять дней до конца мая. — Lupi Protospatarii annales а. 855–1102. Op. cit. V, 60: между апрелем и июнем.

360

Малатерра: Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Loc. cit. и Вильгельм Апулийский: Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 282, V. 136, говорят, что он направился к Корфу. Анна: Алексиада. I, 16, 76, говорит, что Роберт послал людей захватить Корфу, а в III, 12, 183 сообщает, что Роберт соединился с Боэмундом в Бутринто, и не говорит, что он пошел на Корфу. Я принял версию Малатерры.

361

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 282, V. 134.

362

Reclus É. Op. cit. T. 1. P. 181.

363

Алексиада. III, 12, 183. Мысом Глосса заканчивается полуостров, образующий один из берегов залива, в глубине которого находится Авлона.

364

Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales а. 855–1102. Op. cit. V, 60 говорит об июле, но я предпочитаю датировку Анны (Алексиада. III, 12, 183), потому что она упоминает письмо Палеолога отцу, сообщающее о подходе к Диррахию норманнской экспедиции; полагаю, она держала это письмо в руках либо получила сведения от Палеолога как очевидца.

365

Алексиада. IV, 2, 191. Должно быть, набор войск происходил с большими трудностями, ведь Алексей набирал воинов уже давно; предоставленная турками помощь еще раз подтверждает то, что st говорил выше о заключении греко-турецкого мира.

366

Алексиада. IV, 2, 191.

367

Алексиада. IV, 2, 192. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, p. 584. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 291–312, v. 285.

368

Шварц: Schwartz K. Die Feldzüge Robert Guiscard’s… Op. cit. S. 14, опираясь на текст Малатерры, полагает, что венецианский флот прибыл за три дня до даты, указанной Алексеем; но Малатерра говорит, что Алексей прибыл через день, тогда как мы знаем, что Алексей покинул Константинополь в августе, только узнав о поражении норманнов (Алексиада. IV, 4, 197). А ведь Малатерра датирует прибытие Алексея октябрем; он ошибается. Флот должен был прийти в июле. Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales а. 855–1102. Op. cit. V, 60 говорит «in mense julii».

369

Алексиада. IV, 3, 195. Это темное место в тексте. Ср. далее, с. 342, прим. 445: оно побудило Муральта неверно датировать взятие города. Murait Е. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. P. 50.

370

Алексиада. IV, 2, 194.

371

Там же. IV, 4, 197.

372

Там же. IV, 4, 198.

373

Там же. IV, 4, 198 и III, 6, 159 и далее.

374

Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales а. 855–1102. Op. cit. V, 61. Ad an. 1082 (год надо начинать с сентября) приводит цифру в 70 тыс. — Вильгельм Апулийский: Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 286, v. 362, пишет «de more locustarum montes et plana teguntur» [наподобие саранчи покрыли горы и долину (лат.)], а на р. 285, ѵ. 332, — «innumeras ducit varia de gente catervas» [ведет бесчисленные полчища разного народа (лат.)]. — Малатерра: Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 37, p. 584, говорит, что армия была бесчисленной.

375

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 373.

376

Freeman E. A. The History of the Norman conquest of England, its causes and its results. Oxford: Clarendon press, 1875–1879. 6v. T. IV. P. 628.

377

В грамоте Вотаниата у Атталиата они не упоминаются. Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana / coli, et ed. F. Miklosich et I. Müller. Vindobonae: Gerold, 1860–1890. 6t. T. V. P. 135. Ордерик Виталий: Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. II, p. 172, говорит, что они предложили свои услуги Алексею во время борьбы последнего с Робертом Гвискардом.

378

Алексиада. IV, 6, 208.

379

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 27, p. 589.

380

Возможно, славонцы, поселившиеся в Македонии. Schlumberger G. Nicéphore Phocas. Op. cit. P. 50.

381

Об этой турецкой колонии см. Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 215. Аксий — это Вардар.

382

Великий примикирий — придворная должность главы дворцовых примикириев (управляющих), впервые упоминающаяся со времени правления Алексея I Комнина. Также в его непосредственном подчинении находились командиры полков императорского эскорта: архонт аллагии, протоаллагатор и великий чауш. В войске он находился во главе императорской свиты, имел собственное знамя (прим. науч. ред.)

383

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. I, p. 248, v. 341.

384

Càmcéan M. Patmowt’iwn hayoc’ i skzbanê asxarhi minc’ew c’am team. Vênêtik: Petros Vagvazean, 1784–1786. 31. T. III. P. 10. Это и был Аспиет, о котором Анна пишет в связи с войной с Боэмундом. Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Le familles d’Outre-Mer de Du Cange / publ. par M. E.-G. Rey. Paris: Imprimerie impériale, 1869. P. 163.

385

О варягах и составе их корпуса см. Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков  // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CLXXVI. 1874. № 11. С. 105–144. Ч. CLXXVII. 1875. № 1. С. 394–451. Ч. CLXXVIII. 1875. № 3. С. 76–152.

386

Du Cange. Notice in Alexiade. P. 109.

387

Алексиада. IV, 4, 198–199.

388

Viollet-le-Duc E. E. Dictionnaire raisonné de l’architecture française du XIe au XVIe siècle. Paris: Bance, 1854–1868.10 vol. T. VIII. P. 373.

389

Алексиада. IV, 4 и 5, 201–202.

390

Там же. IV, 5, 203.

391

Это версия Вильгельма Апулийского: Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 285–286. Она кажется мне более правдоподобной, чем версия Анны, согласно которой ее отец послал предупредить Гвискарда. Это было бы более по-рыцарски, но куда менее соответствует характеру Алексея.

392

Алексиада. IV, 5, 204; IV, 6, 214.

393

Алексиада. IV, 5, 204.

394

Алексиада. IV, 6, 208. — Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales а. 855–1102. Op. cit. Ad an. 1082 и Барийский аноним: Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. V, 154 указывают на Лукин день.

395

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 27, p. 584. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 286, v. 369.

396

Алексиада. IV, 6, 209 и далее.

397

Там же. IV, 8, 221.

398

Там же.

399

Там же. V, 1 и 2, 225–227.

400

Там же.

401

Там же. V, 2, 227 и далее.

402

Согласно Никите Хониату, эти ворота изображали двенадцать воскресных праздников. Ср. Miller Е. Fragment inédit de Nicétas Choniate relatif à un fait numismatique  // Revue numismatique. 11 (1866). P. 36.

403

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 356.

404

Drapeyron L. L’empereur Héraclius… Op. cit. P. 137.

405

Во время войны с печенегами; см. дело Льва Халкидонского, с. 93. — Г-н Миллер полагал, что монета, которую описал Соси: Saulcy F. de. Essai de classification des suites monétaires byzantines. Metz: S. Lamort, 1836. 2 vol. T. I. P. 323 как отчеканенную в какой-нибудь кризисный период, могла быть выпущена именно в связи с этим. См. Miller Е. Fragment inédit de Nicétas Choniate… Op. cit. P. 41.

406

Алексиада. V, 3, 231.

407

Там же. V, 3, 232; ими командовали Ксанта и Кулеон. Ср. печать Ксанты: Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 715.

408

Судя по рассказу Анны, процесс Итала происходил в 1084 г.; но акты процесса, опубликованные г-ном Успенским: Успенский Ф. И. Делопроизводство по обвинению Иоанна Итала в ереси // Известия Русского археологического института в Константинополе. 2 (1897). С. 1–66, позволяют уточнить датировку. Процесс пришелся на февраль, март и апрель 1082 г.

409

См. главу X.

410

Есть три копии этого акта: одна — утраченная, выдержки из которой привел Лебре: Le Bret J. F. Staatsgeschichte der Republik Venedig-Leipzig; Riga: Hartknoch, 1769–1777. 3 Bde. Bd. I. S. 275; вторая входит в состав одного хрисовула Мануила, а третья — хрисовула Исаака. Ср. Urkunden zur alteren Handels- und Staatsgeschichte der Republik Venedig… Op. cit. Bd. 1. S. 51–54, 116–123, 182–186. Все эти три редакции датированы по-разному. Заверенный хрисовул в акте Мануила содержит копию, датированную маем 6590 г., индиктом V; см. Urkunden… Op. cit. Bd. 1. S. 54. Дата во второй копии — август 6234 г., индикт IV; см. Urkunden… Op. cit. Bd. 1. S. 123. Наконец, хрисовул, который заверил Исаак, датирован маем 6600 г., индиктом XV; см. Urkunden… Op. cit. Bd. 1. S. 186. Первая дата дает 1082 г.; вторая соответствует временам, слишком далеким от царствования Алексея, поэтому Тафель предложил читать ее как 6634 (1126) г. В таком случае это дата, когда копию заверил Иоанн Комнин, и она была заверена также в акте Мануила, чем может объясняться изменение месяца. Третья дата дает нам 1092 г., и она очень поздняя: можно ли поверить, чтобы венецианцы ждали одиннадцать лет? Думаю, возможно вместе с Тафелем: Urkunden… Loc. cit. принять в качестве даты 1082 г.

411

Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 119.

412

Fischer W. Trapezus im elften und zwolften Jahrhundert. Op. cit. S. 183.

413

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 27, p. 584. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 288, v. 440.

414

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. Ad an. 1082: «8a die stante Februario» [на восьмой день февраля (лат.)]. Луп Протоспафарий говорит о январе 1082 г.

415

Алексиада. V, 1, 223.

416

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 288, v. 449. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 28, p. 584.

417

Алексиада. V, 4, 236.

418

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 29, p. 585.

419

Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 5225. Cp. Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 33, p. 506. — Suger. Vie de Louis le Gros / suivie de l’Histoire du roi Louis VII/ publ. par A. Molinier. Paris: A. Picard, 1887. P. 28.

420

Cp. Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 280, v. 31–32:

Romani regni sibi promisisse coronam

Papa ferebatur [папой было сказано, что он обещает ему корону Римского царства (лат.)].

421

Вильгельм Апулийский: Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 289, v. 524, говорит: «год после его отъезда». — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 33, p. 506. — Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales a. 855–1102. Op. cit. Ad an. 1082, утверждает, что это возвращение произошло вскоре после взятия Диррахия. Так же считает Ромуальд Салернский: Romoaldus Salernitanus. Romoaldi II, archiepiscopi Salernitani Annales a. 893–1178 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. XIX: Annales aevi Suevici. 1866. P. 460. А ведь Генрих под Римом появился в мае. Ср. Bonizo Sutrinus. Bonizonis episcopi Sutrini Liber ad amicum post editionem Jaffeanum recognovit E. Diimmler // MGH. Libelli de lite imperatorum et pontificum saeculis XI. et XII. conscripti. Hannover: Hahn, 3t. 1891–1897. T. I. 1891. L. IX. P. 613; cp. Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 398. — Поскольку Алексей узнал, что Боэмунд осадил Янину, в мае, то Роберт должен был уехать в апреле. Алексиада. V, 4, 237.

423

Эта община влахов, в которую автор «Стратегикона» был назначен губернатором (Cecaumeni Strategicon. Op. cit. P. 86), существовала в XIV в. в том же виде отдельной общины, с особым чиновником. Кантакузин: Joannes Cantacuzenus. Joannis Cantacuzeni opera omnia // Migne. AG. T. 154. P. 220 управлять городами и деревнями влахов назначил Иоанна Ангела. См. Васильевский В. Г. Советы и рассказы византийского боярина… Цит. соч. Журнал Министерства народного просвещения. Ч. ССХVІ. 1881. № 7. С. 130. Эти влахи были еще очень дикими. Привожу их портрет, какой сделал наш автор (любопытно сравнить его с данными, какие сообщает Вениамин Тудельский, см. Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 260–261): «Род влахов — род совершенно неверный и развращенный, не сохраняющий прямой верности ни Богу, ни царю, ни сроднику, ни другу, но старающийся всех провести; они — большие лгуны и страшные воры; они готовы каждый день клясться самыми ужасными клятвами пред своими друзьями и легко отметают их; они заключают побратимства и вступают в кумовство, но этим только ухищряются обманывать простаков. Они никогда и ни к кому не соблюдали верности, даже к древним царям римским». Васильевский В. Г. Советы и рассказы византийского боярина… Цит. соч. С. 148–149; далее автор говорит, что они первоначально были даками и бессами и жили на берегах Дуная и Савы, откуда их якобы изгнал Траян.

424

Успенский Ф. И. Делопроизводство по обвинению Иоанна Итала вереей. Цит. соч. С. 32–33. Алексей, обращаясь к патриарху, писал: «Ныне же, исполнив, как должно, благочестивый сей путь и совершив до конца твои боголюбезные заповеди, царство мое все внимание переносит на мирские дела». Это письмо было зачитано 20 марта. Отсюда не следует, что Алексей покинул Константинополь этого числа, и полученные таким образом данные можно согласовать с тем, что говорит Анна, V, 4, 237: по ее словам, ее отец покинул Византий только в мае. Надо вспомнить, что хрисовул в пользу венецианцев, составленный в Византии и подписанный Алексеем, датирован маем.

425

Алексиада. V, 4, 237 и далее.

426

Ωσπερ προγνόυς τό βεδουγευμένον. Алексиада. V, 4, 238.

427

Там же. V, 4, 239.

428

Там же. V, 5, 236–242. Анна считает, что второе сражение произошло под Яниной, Малатерра: Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 39, p. 528 — что близ Арты. Ср. Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. IV, p. 290, v. 6.

429

Алексиада. V, 5, 242.

430

Ныне Ускюб.

431

Анна говорит, что Боэмунд прошел через Сервию, чтобы вступить в Верию; должно быть, она ошибается, потому что Сервия намного южней Верии. Алексиада. V, 5, 242–243.

432

Лебо: Le Beau Ch. Histoire du Bas-Empire. Nouvelle édition. Tome XIV–XXI. Paris, 1823–1836. 8 vol. T. XV. 1824–1826. P. 154 отождествляет эту местность c Eclisso [Эдессой].

433

Это следует из того факта, что там, откуда уходил Боэмунд, вновь появлялся Бакуриани. Алексиада. V, 5, 243 и далее.

434

В издании «Алексиады» Дюканжа написано Τεδόλδος, в издании Рейффершейда — Τικάλδος.

435

Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 137.

436

Я не смог идентифицировать Цивиск. Пелагония находится между Острово и Деаболисом (Деволом).

437

Алексиада. V, 5, 243–244.

438

Это место у Анны — очень запутанное: она рассказывает, что из Белых Церквей Боэмунд пошел в Касторию, а оттуда в Лариссу, чтобы там зазимовать (V, 5, 243); потом (V, 5, 244) он говорит, что Боэмунд велел взять Пелагонию, Трикалы, Касторию и появился под Лариссой 23 апреля. Разве что следует предположить, что в октябре или ноябре (он был под Лариссой в мае, дал два сражения Алексею и провел три месяца в Белых Церквях) он подошел к Лариссе, оставил часть войск, чтобы блокировать город (который осаждал шесть месяцев), и вернулся в апреле?

439

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, v. 43–74. — Алексиада. IV, 5, 6, 7, 244 и далее. — Glykas, Michael. Annales. Op. cit. P. 619. — Зонара: Zonaras J. Op. cit. XVIII. 227. 35 ошибается, относя эти события ко времени после осады Кастории.

440

Алексиада. V, 5, 6, 249 и далее.

441

Об этом человеке см. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 140.

442

Алексиада. V, 7, 255–256.

443

Там же. VI, 1, 269–272.

445

Алексиада. IV, 3, 195. Согласно попу Дуклянину, город взял Бо дин и передал Алексею по соглашению. Вилькен: Wilken F. Rerum ab Alexio I… Op. cit. P. 163; Вильманс: Wilmans R. Über die Quellen der Gesta Roberti Wiscardi des Guillermus Apuliensis // Archiv der Gesellschaft für altéré deutsche Geschichtskunde / hrsg. von G.H. Pertz. Hannover: Hahn, 1819–1874. 12 Bde. Bd. 10. 1851.103; Шварц: Schwartz К. Die Feldziige Robert Guiscard's… Op. cit. S. 41, Anm. 1 отметили ошибку Анны в этом месте. По-моему, она смешала события двух разных лет. То, что она говорит о моральном воздействии поражения Роберта от венецианцев, можно отнести к 1081 г., но все остальное относится к 1083 г. Венецианский флот вернулся весной 1083 г., потому что, как отметил Шварц, Вильгельм Апулийский помещает это событие между походом Роберта 1082 г. и его выступлением против Иордана Капуанского в июле 1083 г. (Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 292, v. 80–106). Морская победа, о которой говорит Анна, больше не упоминается нигде. Это либо ошибка Анны, либо чрезмерная переоценка столкновения нескольких судов.

446

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 293, v. 143. — Малатерра: Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, c. 40 говорит, что это было в сентябре.

447

Алексиада. VI, 5, 282, и Малатерра: Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 40 говорят, что он отплыл из Отранто; Вильгельм Апулийский: Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 294, v. 159 — что из Бриндизи. Вопреки Шварцу: Schwartz К. Die Feldziige Robert Guiscard’s… Op. cit. S. 41 я думаю, что правы Малатерра и Анна, потому что герцог направился к Корфу, куда ближе идти из Отранто.

448

Алексиада. VI, 5, 282.

449

La chanson d’Antioche / composée au commencement du XIIe siècle par le pèlerin Richard, enouvelée sous le règne de Philippe Auguste par Graindor de Douay; publiée pour la première fois par P. Paris. Paris: I. Techener, 1848. 21. T. I. P. 79, note 2.

450

Алексиада. VI, 5, 282.

451

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 293, V. 152. — Алексиада. VI, 1, 283.

452

Dandolo A. Andreæ Danduli Venetorum ducis Chronicon Venetum. Op. cit. Ad an. 1084, p. 249. — С тех пор дож титуловался так: «Dalmatiae et Croatiae dux et imperialis protosebastos» [repuor Далмации и Хорватии и императорский протосеваст (лат.)] (Ibid.). — Существует акт 1090 г., где дож носит следующий титул: «Dei gratia Venetiae et Dalmatiae dux et imperialis ргоtosebаstos» [Божьей милостью дож Венеции и Далмации и императорский протосеваст (лат.)]. См. Urkunden zur dlteren Handels- und Staatsgeschichte derRepublik Venedig… Op. cit. Bd. 1. S. 55. Должно быть, Анна смешала эти разные милости.

453

Алексиада. VI, 5, 283.

454

Роберт направился в Кассиопу, узнав о подходе флотов. Алексиада. Там же.

455

Там же.

456

Алексиада. VI, 5, 283–284; Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 284, v. 56.

457

Алексиада. VI, 5, 285.

458

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 294, v. 191. — Lupi Protospatarii annales a. 855–1102. Op. cit. P. 61. — Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. Ad an. 1085. — Romualdus Salernitanus. Chronicon Romualdi II. Archiepiscopi Salernitani… // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 7. 1725. P. 175. Анна (Алексиада. VI, 5, 286) упоминает четвертое сражение, из которого венецианцы якобы вышли победителями; я вместе со Шварцем: Schwartz К. Die Feldzüge Robert Guiscard's… Op. cit. S. 43, Anm. 1 думаю, что это выдумка, поскольку противоречит словам Дандоло: Dandolo A. Andreæ Danduli Venetorum ducis Chronicon Venetum. Op. cit. P. 249, который говорит (и ничто не позволяет ему не верить), что венецианцы сообщили дожу причину гибели флота.

459

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, v. 202. Гликис впадает в море напротив острова Паксос.

460

На Артеком заливе.

461

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 294, v. 202. — Алексиада. IV, 3, 195–197.

462

Gibbon E. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain. Op. cit. C. LXI, p. 610.

463

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 295, v. 228. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. III, с. 49, p. 589.

464

Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi. Op. cit. L. V, p. 297, V. 331. — Алексиада. VI, 5, 288–289. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Loc. cit. — Барийский аноним: Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. Ad an. 1085 говорит, что он умер на Алексеев день. Место смерти Гвискарда точно не известно. «Краткая норманнская хроника»: Chronicon breve Northmannicum… Op. cit. P. 279 в качестве места его смерти указывает Кассиопу, как и Ромуальд Салернский: Romualdus Salernitanus. Loc. cit. Луп Протоспафарий: Lupi Protospatarii annales a. 855–1102. Op. cit. Ad an. 1085 умалчивает о названии места. См. также Schwartz К. Die Feldzüge Robert Guiscard’s… Op. cit. S. 45, Anm. 1. — Хейнеман: Heinemann L. von. Geschichte der Normannen… Op. cit. S. 401–403 сделал выбор в пользу Кассиопы; он придумал целую теорию, очень сложную и малоубедительную.

465

Delarc О. J. М. Les Normands en Italie… Op. cit. P. 168. — Алексиада. I, 12, 50–51.

466

Алексиада. VI, II, 312.

468

Несомненно, Аблистена, ныне Эльбистан. См. Ваг Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 272 и далее.

469

Бар-Эбрей: Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 273 говорит, что тот занял также Таре и Тортосу. Тот факт, что крестоносцы в 1097 г. отобрали Таре у турок, как будто подтверждает это сообщение: в таком случае турки прежде отняли Таре у Филарета вместе с остальными его завоеваниями.

470

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 692. — Skylitzés. Op. cit. P. 681. — Алексиада. VI, 9, 299. — Michel le Syrien. Chronique, de Michel le Syrien, patriarche jacobite d’Antioche, 1166–1179 / éd. pour la première fois et trad, en français par J.-B. Chabot. Paris: E. Leroux, 1900–1924. 41. P. 325. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. CX, p. 173 и далее. — Càmcéan M. Patmowt’iwn hayoc’… Op. cit. T. II. P. 997–1001.

471

Skylitzés. Op. cit. P. 741.

472

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. II, 28, 96.

473

2 марта 1078 г. — 1 марта 1079 г.

474

Ср. Matthieu d'Edesse. Op. cit. Notes de l’éditeur. P. 418. О Григории Магистре см. Bibliothèque historique arménienne, ou Choix et extraits des historiens arméniens traduits en français, avec un volume de Prolégomènes / par E. Delaurier, avec le concours du R.P. Gabriel Aïvasovski et de V. Langlois. Paris: J. Rouvier, 1856. T. 1. P. 401.

475

Matthieu d'Edesse. Op. cit. C. CXI, p. 178–179.

476

Ibid. C. CXXII, p. 187 (532 г.: 1 марта 1083 г. — 29 февраля 1084 г.).

477

Алексиада. VI, 9, 300. Анна путает то, что произошло в то время, с обращением Филарета в ислам, которое случилось только после того, как у него отняли Эдессу (в 1086–1087 г.). Ср. Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. CXXVIII, p. 196. — Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 275. — Michel le Syrien. Chronique. Op. cit. P. 325.

478

Ibn al-Athir. Chronicon quod perfectissimum inscribitur / ed. C. J. Tornberg. Lugduni Batavorum: E. J. Brill, 1851–1876. 14 v. T. X. P. 89. — Матфей Одесский: Matthieu d'Edesse. Op. cit. P. 189 говорит, что Филарет тогда был в Малой Азии. Ср. Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul. // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 51. T. 2/2. P. 14.

479

Abu-’l-Fida Ismail Ibn-Аli. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine / opera et stvdiis 1.1. Reiskii, svmtibus atqve avspiciis P.F. Svhmii. Nvnc primvm edidit I. G. Ch. Adler. Hafniae: Proft; Thiele, 1789–1795. 5 t. T. III. P. 255. — Matthieu d'Edesse. Op. cit. С. CXXV, p. 190. — Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul. Op. cit. P. 15, 16. — Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 274 и далее. — Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 129.

480

Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 261. — Алексиада. VI, 9, 301. — Matthieu d'Edesse. Op. cit. C. CXXVII, p. 194. — Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul. Op. cit. P. 16. — Ibn al-Athir. Chronicon quod perfectissimum inscribitur. Op. cit. T. X. P. 97–98. — Cp. Kamal al-Dïn. Selecta ex historia Halebi / edidit, latine versit et adnotationibus illustravit G. W. Freytag. Lutetiae Parisiorum: e Тур. regia, 1819. P. XIX. — Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh: un émir syrien au premier siècle des croisades (1095–1188). paris: E. Leroux, 1886–1893.41. T. I. P. 28.

481

Алексиада. VI, 9, 301.

482

Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 331.

483

Потомки Ашкенеза, внука Иафета; см. Matthieu d'Edesse. Op. cit. p 426. Note de É. Dulaurier.

484

Сонейдия, бывшая Селевкия Пиерия. Matthieu d'Edesse. Loc. cit.

485

Matthieu d'Edesse. Op. cit. C. CXXIX, p. 166–197.

486

Я принял это написание [Yagy Siyan] вместо обычно применяемого, Bâgi Siyan, следуя примечанию Деренбурга: Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 29, note 7. — Cp. Matthieu d'Edesse. Op. cit. C. CXXIX, p. 197.

487

Matthieu d’Edesse. Loc. cit.

488

ibid. P. 198.

489

Imad ad-Din. Fol. 116 v°  // Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 27.

490

Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul. Op. cit. P. 17. — Abu-'l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 263–264. — Ibn al-Athir. Chronicon quod perfectissimum inscribitur. Op. cit. T. X. P. 97–98.

491

Ibid.

492

Об этой кампании Малик-шаха см. Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 131.

493

Алексиада. VI, 10, 304–306. Думаю, что в Просуке, о котором говорит Анна, надо видеть Борсука. Она говорит, что эту армию послал Баркиярук, недавно ставший султаном. Она перепутала Баркиярука с его отцом Малик-шахом, ведь Абу-ль-Касим был убит Бузаном при жизни Малик-шаха. См. далее.

494

Это была крепость Кивот. Ср. Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. IX, p. 490–491.

495

Алексиада. VI, 11, 311–313.

496

Там же. VI, 8, 295–296.

497

Там же. VI, 4, 278.

498

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 22, 736.

499

Алексиада. VI, 3, 276; но есть противоречие между тем, что она говорит здесь, и тем, что она писала выше, на V, 2, 228–229, а также VI, 13, 278; этому утверждению противоречит и свидетельство Никиты Хониата.

500

Алексиада. VI, 3, 274–278. Ср. с. 93 и 100.

501

Там же. XIV, 8, 297–298.

502

Там же. XIV, 7, 289. — Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 382.

503

Schlumberger G. L’épopée byzantine… Op. cit. P. 179–180.

504

Алексиада. XIV, 8, 299.

505

Г-н Васильевский (Васильевский В. Г. Византия и печенеги // Журнал министерства народного просвещения. 164/2 (1872). С. 150 и далее) выдвинул на этот счет гипотезу, которая мне кажется скорей хитроумной, чем верной. Исходя из того, что некоторые арабские авторы упоминают о присутствии манихеев среди турок в очень отдаленные времена (IV в.), и из очень расплывчатого свидетельства ибн Саида (Abu-’l-Fida Ismail Ibn-Ali. Géographie d’Aboulféda / texte arabe publié d’après les manuscrits de Paris et de Leyde aux frais de la Société Asiatique par J. T. Reinaud… et W. Mac Guckin de Slane. Paris: Imprimerie Royale, 1840. T. II. P. 29), который говорит о религии половцев, но не о религии печенегов, он делает вывод, что религия печенегов должна была носить следы сабеизма, который был одним из источников учения Мани. В этой смутной религиозной аналогии он усматривает доказательство общности обычаев и представлений у печенегов и филиппопольских манихеев. На мой взгляд, союз манихеев с печенегами можно объяснить гораздо проще — для них всех Византия была врагом, так что союз между ними был совершенно естественным; должно быть, его заключили в прежние царствования и возобновили при Алексее.

507

Алексиада. VI, 2, 272 и далее.

508

Там же. VI, 2, 273.

509

Алексиада. VI, 4, 279. Хронологию войн с печенегами в царствование Алексея выявить очень трудно, потому что единственный наш источник сведений — Анна Комнина. Это вопрос изучил г-н Дитер (Dieter К. Zur Glaubwürdigkeit der Anna Komnena. I. Der Petschenegenkrieg 1084–1091 // Byzantinische Zeitschrift. 3 (1894). S. 386 и далее). До него этим занимались Вилькен (Wilken F. Rerum ab Alexio I… Op. cit. P. 247 и далее), Зибель (Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. 2. Aufl. Leipzig: Fleischer, 1881. S. 462–463), Финли (Finlay G. A History of Greece from its conquest by the Romans to the present time, B.C. 146 to A.D. 1864 / ed. by the rev. H. F. Tozer. Oxford: Clarendon press, 1877. 7 vol. T. 3. P. 100), Герцберг (Hertzberg G.F. Geschichte der Byzantiner… Op. cit. S. 272), Васильевский (Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 154 и далее). Г-н Дитер обрушился на теории Зибеля и показал их ложность, объясняемую тем, что их автор исходил из представления о непрерывной череде походов; г-н Васильевский, работы которого г-н Дитер не знал, тоже допустил ошибку. Вот данные, какими располагаем мы: Алексей Комнин, выйдя из Кастории, прибыл в Константинополь 1 декабря 7 индикта (Алексиада. VI, 8, 265); это было 1 декабря 1083 г., и Анна должна была знать эту дату, потому что это был канун дня ее рождения. О возвращении отца перед тем, как ей предстояло родиться, ей расскажут позже, и точность ее рассказа не может вызвать у меня ни малейшего сомнения.

Возвращаясь, по пути Алексей приказал отправить в Константинополь главных манихеев. Они должны были прибыть либо в самом конце 1083 г., либо, что более вероятно, в первые месяцы 1084 г. (Алексиада. VI, 2, 273).

За их наказанием последовало восстание Травла, который бежал из Константинополя, узнав о дурном обращении с сестрами. Следовательно, чтобы осуществить меры, решение о которых было принято Алексеем, и чтобы о результатах этого стало известно в Константинополе, понадобилось время. Это должно было произойти не позже середины или даже конца 1084 г. (Алексиада. VI, 4, 279).

Травл поселился в Белятове и вступил в переговоры с печенегами, занимавшими Дристру и Главиницу. Император узнал об этих переговорах и отправил к Травлу посольство, предлагая ему прощение. Все эти события должны были занять какое-то время, и мы, наверно, не ошибемся, датировав их концом 1084 г., потому что ради рассказа о них Анна прерывает повествование о войне с Гвискардом и далее возвращается к ним, чтобы описать случившееся с сентября 1084 г. по июль 1085 г. Потом случились события в Малой Азии, относящиеся к тому же периоду: она говорит о взятии Антиохии Сулейманом, которое произошло в 1085 г. (см. выше, с. 84), и о событиях турецкой войны 1086 г. Анна явно желает соблюдать хронологический порядок, и ничто не позволяет нам говорить, что она ошибается. Поэтому я считаю, что первые набеги, о которых говорит Анна, относятся к 1085 г. (Алексиада. VI, 2, 273). Далее мы имеем:

1) переход через Дунай отряда варваров, обратившего в бегство Бакуриани; согласно хронологическому порядку рассказа, это должно было случиться в 1086 г.;

2) следующей весной — большой поход печенегов вместе с бывшим венгерским королем Шаламоном (Алексиада. VII, 1, 330);

3) поход Алексея на Дунай, во время которого произошло солнечное затмение.

Все авторы, занимавшиеся этим вопросом, допустили, что речь идет о затмении 20 июля 1088 г. — Г-н Дитер (Dieter К. Zur Glaubwiirdigkeit der Anna Komnena. Loc. cit.) заметил, что Анна не могла иметь в виду этого затмения, потому что в Европе его видно не было. По той же причине не могло быть речи о затмении 24 ноября 1090 г. С другой стороны, затмение 21 мая 1091 г. произошло позже битвы при Левунионе 29 апреля 1091 г., положившей конец войне (Алексиада. VIII, 5, 446).

Остаются затмения 2 октября 1084 г., 16 февраля 1086 г. и 1 августа 1087 г.

О землетрясении в октябре 1084 г. речи быть не может, потому что такая датировка отнесла бы начало войны на 1083 г., то есть слишком рано. Г-н Зегер (Seger J. Op. cit. S. 14, Anm. 1) выбрал землетрясение 16 февраля 1086 г. Г-н Дитер отвергает эту дату. Обоснования, которые он приводит, не кажутся мне убедительными, поскольку ничто в тексте «Алексиады» не позволяет заключить, как это делает он, что поход Маврокатакалона и пребывание Алексея в Лардее датируются одним и тем же годом. Чтобы уточнить хронологию, у нас есть два текста, которых г-н Дитер не знал. Для 1087 г. мы читаем у Бернольда (Bernoldi chronicon. Op. cit. P. 446): «Salomon quondam rex Ungarorum […] dum quiddam fortiter contra regem Graecorum molitur, post incredibilem hostium stragem et ipse viriliter occubuit» [Шаламон, прежде король венгров […], смело предпринявший нечто против царя греков, и сам мужественно погиб после невероятного разгрома, учиненного противником (лат.)]. И Саксонский анналист (Annalista Saxo а. 741–1139 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 30 t. 1826–1896. T. VI: Annales, chronica et historiae aevi Saxonici. 1844. P. 724) подтверждает слова Бернольда — в разделе за 1087 г. он тоже пишет: «Salaman Ungariae quondam rex et Knut rex Danorum a suis occisi sunt» [Шаламон, когда-то король Венгрии, и Кнут, король датчан, убиты своими (лат.)]. Таким образом, Шаламон определенно умер в 1087 г. То есть речь может идти только о затмении 1 августа 1087 г. Следовательно, насколько позволяет нам предположить композиция рассказа, Анна во всей этой части соблюдала хронологический порядок, и вот какую хронологию предлагаю я:

1 декабря 1083 г.: возвращение Алексея в Константинополь;

1084 г.: наказание манихеев, бегство и восстание Травла;

1085 г.: набеги в области Белятова;

1086 г.: поражение Бакуриани и победа Татикия;

1087 г.: весной — большое вторжение с участием Шаламона; весной же — победа Маврокатакалона и после 1 августа — поражение Алексея.

На мой взгляд, г-н Дитер заблуждается, считая ошибкой Анны упоминание о появлении графа Фландрского в Берое в то время, когда там находился Алексей. См. Приложение.

510

Я не смог идентифицировать это место. Я помещаю эту крепость к северу от Филиппополя, на один из отрогов Балкан, коль скоро ее положение позволило Травлу сделать проще переход для печенегов.

511

Бывший Доростол, ныне Силистрия.

512

Алексиада. VI, 4, 279–280.

513

Ныне Камчия близ Варны.

514

Theophylactus. Λόγος εις τόν αύτοκράτορα κύριον Αλέξιον τόν Χομνηνόν // Migne. PG. T. 126. Col. 293.

515

Алексиада. VI, 14, 323 и далее.

516

Там же. VI, 14, 326.

517

В одном дне пути от Берое (Эски-Загра). Ср. Villehardouin G. de. Histoire de l’empire de Constantinople sous les empereurs françois… Op. cit. P. 266, § 443. Фишер (Fischer K. Geschichte des Kreuzzugs Kaiser Friedrich's I. Leipzig: Duncker und Humblot, 1870. Bd. I. S. 95) помещает этот город между Филиппополем и Адрианополем, там, где находится Папаслу.

518

Алексиада. VI, 14, 328. Татикий последовал за ними άλλά πεξος, φασιν, παρά Λύδιον άρμα [как пеший, сказано, за лидийской колесницей (греч.)].

519

Алексиада. VI, 14, 328–329.

520

Там же. V, 2, 230–231.

521

Νικήτα του Χωνιατου. Θησαυρός ορθοδοξίας. XXIII // Migne. PG. T. 140. Col. 133–136. — Anna Comnena. Supplementa historiam ecclesiasticam Graecorum seculi XI. et XII. spectantia // ed. G. L. F. Tafel. Tubingae: Hopfer de l’Orme, 1832. P. 5–7.

522

Montfaucon B. de. Bibliotheca Coisliniana, olim Segueriana. Parisiis: apud L. Guérin, et C. Robustei, 1715. P. 102 и далее.

523

Ibid. P. 105–106.

524

Поскольку Бакуриани был убит в начале похода, эту должность должен был занимать Адриан Комнин.

525

Это вопрос почитания (dulie) или поклонения (latrie).

526

Eustratius Nicaenus // Demetrakopoulos A. Bibliotheca ecclesiastica. Lipsiae: O. Bigand, 1866. P. 127 и далее. См. Вступление.

527

Успенский Ф. И. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CCLXXVII. 1891. № 9. С. 156.

528

Алексиада. V, 2, 231. Ср. Sakkélion. Documents inédits tirés de la bibliothèque de Patmos. I. Décret d’Alexis Comnène portant déposition de Léon, métropolitain de Chalcédoine // Bulletin de correspondance hellénique. 2 (1878). P. 102–128.

529

Ныне Хайраболу. Алексиада. VII, 1, 331.

530

Cp. Chronicon Posoniense // Rerum Hmgaricarum monumenta Arpadiana / ed. S. L. Endlicher. Sangalli: Scheitlin & Zollikofer, 1849. P. 56. — Bernoldi chronicon. Op. cit. P. 439. — Sigebertus Gemblacensis. Chronica Sigeberti Gemblacensis a. 381–1111 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. VI: Chronica et annales aevi Salici. 1844. P. 362.

531

Cp. Schlumberger G. L’épopée byzantine… Op. cit. P. 82 и далее.

532

Bсе эти города находятся в верховьях Тунджи, в долине, понижающейся к югу, к Ямболи.

533

Schlumberger G. L’épopée byzantine… Op. cit. P. 92.

534

Алексиада. VII, 2, 333 и далее.

535

Имеется в виду Малая Никея, ныне Хавса.

536

Алексиада. VII, 3, 339.

537

Это перевал Доброл [Вырбицкий]. Ср. Boué A. Recueil d’itinéraires dans la Turquie d’Europe. Op. cit. T. 1. P. 120.

538

Ныне Плиска; я ее идентифицировал по труду Васильевского: Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 161, прим. 1.

539

Рассказ «Алексиады» кажется мне ошибочным: Анна говорит, что армия сначала пошла к Вичине, а потом вернулась в Плискову; думаю, рассказ надо исправить так, как это сделал я, потому что путь от перевала Доброл ведет в Плискову, а потом, если вновь спуститься на юг по долине Камчии, к Вичине. Ср. Алексиада. VII, 3, 340.

540

Couret A. La Russie à Constantinople: premières tentatives des Russes contre l’empire grec, 865–1116  // Revue des questions historiques. 19 (1876). P. 104.

541

Г-н Васильевский: Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 161 говорит, что армия пришла в движение и направилась на юг. Текст Анны об этом умалчивает.

542

Ныне Эски-Загра.

543

Алексиада. VII, 3, 339 и далее. Здесь, как и в описании поражения при Диррахии, Анна приписывает отцу героическое поведение; ее свидетельство в этом плане вызывает мало доверия — она должна спасти хотя бы честь. Весь ее рассказ основан на сведениях, сообщенных Георгием Палеологом; важная роль, какую он играет, и многочисленные подробности о его бегстве, как мне кажется, в достаточной мере подтверждают этот вывод.

544

Алексиада. VII, 6, 355.

545

Там же. VII, 4, 352.

546

Там же. VII, 6, 355.

547

См. Приложение.

548

Текст «Алексиады» не позволяет уверенно установить эту дату; но если поражение при Дристре случилось осенью 1087 г., а впоследствии печенеги были разбиты половцами, то маловероятно, чтобы упомянутый поход был предпринят в конце 1087 г. С другой стороны, если датировать следующую экспедицию 1089 г., то можно, я полагаю, допустить предложенную дату.

549

Алексиада. VII, 6, 355–356.

550

Там же. VII, 6, 357.

551

Там же.

552

Ипсала, к югу от Адрианополя и Дидимотики.

553

Вот какой я вижу хронологию последующих событий: Война закончилась битвой при Левунионе 29 апреля 1091 г. (Алексиада. VIII, 5, 446).

С 14 по 17 февраля 1091 г. был предпринят поход Алексея на Хи-Ровакхи (Алексиада. VIII, 1, 385).

Судя по рассказу Анны, оборона Цурула и Русия была немного раньше, то есть в конце 1090 г.

Предыдущей весной (1090 г.) был предпринят поход на Хариополь (Алексиада. VII, 7, 358). Этому походу предшествовало перемирие. А ведь Феофилакт намекает на это перемирие в речи, произнесенной 6 января 1090 г. (ср. с. 103) в присутствии двора. Если перемирие было заключено в 1089 г., то Кипселлы и Тавроком заняли зимой после перемирия, то есть зимой 1089–1090 гг. (Алексиада. VII, 7, 358).

554

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 355 и далее: эта новелла датируется августом 6590 г., индиктом V. Цахарие полагает, что эта датировка ложна (Ibid. Р. 356), — судя по клятвам, которые приводятся в конце новеллы, представляется невозможным, чтобы Алексей посмел посягнуть на священное достояние, а ведь это произошло в 1086 г., к тому же василевс не рискнул бы преследовать епископа Халкидонского. Новелла обосновывает то, что я говорил выше. Алексей говорит в соответствующих терминах, что желал вернуть церквям их имущество, но помешали обстоятельства. Цахарие полагал, что этот акт относится к моменту примирения Алексея со Львом Халкидонским. Г-н Васильевский датировал его августом 1088 г., исходя из того, что описанное нами здесь настроение можно соотнести с ситуацией, возникшей после Дристры; но если Дристра случилась в 1087 г., дату 1088 г. принимать нельзя; 1087 г. не годится тем более, потому что Алексей не мог быть в Константинополе в августе. Мне кажется, что можно допустить август 1089 г. — именно тогда Византия переживала самый острый кризис. Впрочем, описанное здесь состояние духа должно было существовать с 1087 по 1091 г.; я отношу эту новеллу к 1089 г., но не смею очень настаивать на этом. Ср. Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 262–263.

555

Анна говорит об индикте 11. VI, 8, 297 (1 сентября 1087 г. — 1 сентября 1088 г.).

556

Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople… Op. cit. P. 75 и далее.

557

Cp. Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople… Op. cit. P. 176 и далее.

558

Konstantin VII. De cerimoniis… Op. cit. II, 21–22 et not. — Reiske I. I. Commentarii // Konstantin VII. De cerimoniis… Loc. cit.

559

Theophylactus. Λόγος εις τόν αύτοκράτορα κύριον Αλέξιον τόν Χομνηνόν // Migne. PG. T. 126. Col. 293–297.

560

Я перевожу это место: τών δέ Σκύθων κατερεύγεται — приблизительно, а Финетти перевел его очень точно: «in Scythas vero per contemptum eructat».

561

Алексиада. VII, 6, 358.

562

Вот в связи с этим описание бедственного положения фемы Пелагония, не имеющей возможности поставить требуемых рекрутов, — письмо Феофилакта кесарю Никифору Мелиссину: Theophylactus. Επιςτολή ιζ Τώ νίώ τοΰ σεβαστοκράτορος // Migne. PG. T. 126. Col. 532.

563

Алексиада. VII, 7, 358–359.

564

Cp. Du Cange. Notis ad Villehardouin. Op. cit. P. 91.

565

Ныне Абраска — неверно, он располагался на месте современной турецкой деревни Кермиан (прим. науч. ред.).

566

Алексиада. VII, 7, 358–360.

567

Там же. VII, 7, 360–361.

568

Там же. VII, 8, 366.

569

Анна Комнина описывает историю завоеваний Чахи после событий войны с печенегами, о которых только что рассказали мы. Я вместе с г-ном Хагенмейером: Hagenmeyer Н. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos an den Grafen Robert I. von Flandern  // Byzantinische Zeitschrift. 6 (1897). S. 25 полагаю, что часть изложенных там фактов надо отнести к более ранним годам. Мне кажется вполне естественным, что Анна, которая в своей седьмой книге говорит почти исключительно о печенегах, не прерываясь рассказывает обо всей войне. Дойдя до заключения варварами союза с Чахой, она представляет нам турецкого эмира и описывает положение, в какое он поставил себя. Думаю, что рассказ о завоеваниях Чахи относится к 1088–1089 гг. и что только поход Далассина произошел в 1090 г., поскольку Анна (Алексиада. VII, 9, 369) изображает его одновременным с походом отца на Русий (Кешан). Выражения, которые она использует (Алексиада. VII, 8, 361), вполне приложимы к ситуации, которая, как мы видели, сложилась в 1088–1089 гг. (Алексиада. VII, 6, 357), когда Алексей упорно пытался отстоять свою территорию под натиском захватчиков. Наконец, подтверждение этого тезиса я нахожу в том факте, что Зонара говорит о мятеже Чахи как о событии, случившемся до печенежского похода (Zonaras J. Op. cit. XVIII. 25, 736), сразу же по окончании войны с Гвискардом.

570

Алексиада. VII, 8, 361–362. Зонара (Zonaras J. Op. cit. XVIII. 25, 737) называет Самос и Родос, о которых Анна не говорит.

571

Алексиада. VII, 8, 362 и далее.

572

Из того, что я говорил выше (с. 87), следует, что это был именно Абу-ль-Касим, как пишет Анна, а Дюканж (Du Cange. Notice in Alexiade. P. 205) ошибается, полагая, что это был Кылыч-Арслан.

573

Алексиада. VII, 8, 361.

574

Ныне Кешан между Малкарой и Родосто.

575

Ныне Абраска между Малкарой и Родосто.

576

Лье — старинная мера длины во Франции, равная примерно 4,5 км (прим. науч. ред.)

577

Ср. Villehardouin G. de. Histoire de l’empire de Constantinople sous les empereurs françois… Op. cit. P. 204, § 344. Булгарофиг находился между Никицей (Малой Никеей) и Аркадиополем (Люлебургазом).

578

Алексиада. VII, 8, 367; VII, 9, 372.

579

Согласно г-ну Васильевскому (Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 253), эта деревня находится между Кучук-Чекмедже [Кючюкчекмедже] и Буюк-Чекмедже [Бююкчекмедже].

580

Должно быть, такова была его обычная численность. Описывая восшествие отца на престол, Анна называет цифру триста. Императорская гвардия, должно быть, в его состав не входила.

581

Алексиада. VIII, 1, 385.

582

Там же. VIII, 2, 390 и далее.

583

Там же. VIII, 3, 392.

584

Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Historia Byzantina… Op. cit. 2. Constantinopolis Christiana… P. 101, 139.

585

Алексиада. VIII, 3, 394.

586

Там же. VIII, 5, 401.

587

Baronius C. Annales ecclesiastici. Op. cit. T. XVIII. P. 314.

588

На мой взгляд, во всем этом деле речь шла о чисто религиозных вопросах. Алексей руководствовался только этим мотивом; думаю, ошибочно говорить вслед за Васильевским, будто он вел себя так затем, чтобы устранить все препятствия для получения помощи от Запада, о которой он собирался просить. Во время приезда в Византии епископа Миланского в 1112 г. нужды в Западе уже не было, и однако вопрос об объединении по-прежнему занимал императора. См. главу IX.

589

Об отношениях между Римом и Константинополем см. Brehier L. Le schisme oriental du XIe siècle. Op. cit. P. 91 и далее, 129 и далее. — Gaufredus Malaterra. Historia Sicula. Op. cit. L. IV, c. 12, p. 594.

590

Bernoldi chronicon. Op. cit. P. 450.

591

Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 266.

592

Это следует из одного утверждения Димитрия Хоматина, архиепископа Болгарского в начале XIII в.: упоминая в тексте на эту тему мнения предшественников, он говорит о сочинении Феофилакта, адресованном диакону προς κανστρίσιος (ведающему священническими облачениями, см. Du Cange Ch. du Fresne. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. Op. cit.), Николаю. Cp. Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 266. — Ράλλης Г. А., Ποτλής Μ. Σύνταγμα τών θειών και ιερών κανόνων. Αθήνα, 1852–1859. 6 τόμοι. Τ. Ε\ Σ. 431.

593

Theophylactus. Προσλαλιά τινι των αυτου ομιλητών // Migne. PG. T. 126. Col. 224. [Цит. по: Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 267.]

594

Ibid. Col. 224–225. [Цит. по: Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 268.]

595

Bernoldi chronicon. Op. cit. P. 450.

596

Алексиада. VIII, 5, 401.

597

Там же. VIII, 3, 395.

598

Там же.

599

Г-н Васильевский (Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 279) отождествляет этих вождей с Тугорканом и Боняком русских летописей. Первое из этих отождествлений вполне допустимо; второе кажется мне вероятным, но надо внести поправку, какую делает г-н Леже (Chronique dite de Nestor = Несторова или первоначальная летопись / trad, sur le texte slavon-russe avec introduction et commentaire critique par L. Léger. Op. cit. P. 281). Если Боняк и участвовал в походе 1091 г., это не мог быть тот же человек, которого вновь встречают в 1166 г. Должно быть, их было два.

600

Алексиада. VIII, 4, 397–398.

601

Там же. VIII, 5, 401.

602

Там же. VIII, 5, 402. — Г-н Васильевский (Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. С. 283, прим. 1) полагает, что это были русские воины Василько Ростиславича. Комментарий, который он дает к тексту Анны, вполне убеждает, что это были не обитатели македонских гор, а перебежчики из вражеской армии, жившие в горах; слово αύτόμολος у Анны, конечно, имеет смысл «перебежчик» (Алексиада. VIII, 6, 358). Но были ли это русские — жители Карпат, с уверенностью сказать нельзя.

603

Алексиада. VIII, 5, 403 и далее.

604

Там же. VIII, 6, 406.

605

Там же. VIII, 7, 407–408.

606

Там же. VIII, 7, 408–410.

607

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 741.

608

Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. CXXXVIII, p. 203. Матфей Одесский ошибается, говоря, что Бузан двинулся на римлян, поскольку тот Шел осаждать Никею, принадлежавшую тогда Абу-ль-Касиму.

609

Matthieu d’Edesse. Loc. cit. — Алексиада. VI, 12, 314.

610

Анна (Алексиада. VI, 12, 317) ошибочно говорит, что он был убит своим братом Тутушем. Матфей Эдесский (Matthieu d’Edesse. Op. cit. С. CXXXIX, p. 203) утверждает, что он был отравлен женой. Ср. Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul. Op. cit. P. 22–23. — Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 285.

611

Matthieu d’Edesse. Loc. cit.

612

Алексиада. VI, 12, 319.

613

Cp. Defrémery C. Recherches sur le régne du Sultan seldjoukide Barkiarok (485–498 de l’hégire, 1092–1104 de l’ère chrétienne) // Journai Asiatique. Série V. 1 (1853). P. 425–458.

614

Алексиада. VI, 13, 320–323.

615

Алексиада. VI, 8, 296 и далее.

616

Там же. III, 5, 151.

617

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 21, 733. Ср. Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. Прил. III. С. 310 и далее.

618

Алексиада. VI, 8, 298.

619

Там же. III, 1, 136.

620

Theophylactus. Λόγος εις τόν αύτοκράτορα κύριον Αλέξιον τόν Χομνηνόν // Migne. PG. T. 126. Col. 301.

621

Cp. Regii neapoiitani archivi monumenta edita ac illustrata. Neapoli: ex Regia typographie, 1845–1861.61. T. V. Acti №№ 457, 458, 462, 464–467. Видно, что в ноябре 1092 г. отсчитывали первый год царствования Иоанна, а в сентябре 1093 г. — второй. Значит, Иоанн должен был короноваться в 1092 г., очень вероятно — в начале индикта (в сентябре).

622

Алексиада. IX, 5, 442.

623

Там же. IX, 5, 431 и 442.

624

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 22, 728.

625

Существует печать этого человека: Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 622.

626

Алексиада. VIII, 7, 411. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 22, 741.

627

Алексиада. X, 2, 9.

629

Lupi Protospatarii annales a. 855–1102. Op. cit. Ad an. 1081. Он был женат на Яквинте, дочери Аргира, жителя Бари.

630

Петров А. Л. Князь Константин Бодин. Цит. соч. С. 258.

631

Presbyteri Diocleatis Regnum Slavorum // Lucius J. Op. cit. P. 300. Cp. Петров A. Л. Князь Константин Бодин. Цит. соч. С. 254; этот автор пытается выяснить дату этой кампании; он ее относит к первым годам правления Бодина.

632

Presbyteri Diocleatis Regnum Slavorum // Lucius J. Loc. cit. Видимо, сторонники Радослава бежали в Византию.

633

Алексиада. VII, 8, 367–368.

634

Между рекой Дрин и Скадарским озером.

635

Алексиада. VII, 8, 367–368.

636

Там же. IX, 4, 436; приток Моравы. См. Reclus É. Op. cit. T. 1. P. 199.

637

Алексиада. IX, 4, 436.

638

Presbyteri Diocleatis Regnum Slavorum // Lucius J. Loc. cit. Рашка находилась в долине Болгарской Моравы, между Плачником и Ябуковацем.

639

Жупан — князь или старшина у южных славян, руководитель округа (прим. науч. ред.)

640

Алексиада. VII, 8, 368; VIII, 7, 411.

641

Алексиада. VII, 8, 368; VIII, 7, 411–413; IX, 4, 436 и далее; X, 4, 459; XII, 4, 149.

642

Presbyteri Diocleatis Regnum Slavorum // Lucius J. Op. cit. P. 301.

643

Петров А. Л. Князь Константин Бодин. Цит. соч. С. 239 и далее.

644

Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. IX, p. 483.

645

Алексиада. IX, 4, 436; X, 459–460.

646

Там же. 1, 80, 203, 204, 294, 367, 368, 411–413, 423, 436, 437, 439, 459; II, 149, 174, 213.

647

Там же. VII, 8, 368.

648

Там же. VIII, 7, 412–413.

649

Это неправда, потому что Иоанн был отозван в 1091 г., а назначен не раньше возвращения Диррахия в 1085 г.

650

Алексиада. VII, 8, 368.

651

Там же. VIII, 7, 412–413.

652

Алексиада. I, 16, 80.

653

Там же. VIII, 7, 412–413.

654

Рачки (Racki F. Borba juznih Slovena… Op. cit. S. 313–314) произвольно заменил имя Вукана именем Бодина, не обосновав эту замену.

655

Алексиада. VII, 8, 368.

656

Там же.

657

Там же. IX, 4, 436.

658

Там же. IX, 1, 425.

659

Там же. VIII, 7, 411 и далее.

660

Великий этериарх — начиная со второй половины XI века командир корпуса личных телохранителей императора (этерии), при Алексее Комнине, набиравшегося в основном из варяжских и англо-саксонских секироносцев (прим. науч. ред.)

661

Алексиада. VIII, 8, 414 и далее.

663

Алексиада. VIII, 9, 417 и далее.

664

Zacharià von Lingenthal К. Е. Geschichte des griechischromischen Rechts. 2te, verbesserte und erweiterte Auflage. Berlin: Weidmann, 1892. S. 42. — Fischer W. Studien zur byzantinischen Geschichte des elften Jahrhunderts. Plauen im Vogtland: F.E. Neupert, 1883. S. 41.

665

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 22, 739.

666

Алексиада. IX, 1, 423 и далее.

667

Там же. IX, 1, 425 и далее.

668

Там же. IX, 3, 433. Анна относит эти события ко времени после отплытия флота Дуки, и это наводит меня на мысль, что новый мятеж Чахи вспыхнул тогда, когда силы греков сократились.

669

Алексиада. IX, 2, 430.

670

Там же.

671

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 25, 737.

672

Васильевский В. Г. Николая еп. Мефонского и Феодора Продрома житие Мелетия Нового… Цит. соч. С. 27–28.

673

Ныне Кирения.

674

Сохранились печати этого человека, позволяющие проследить за его карьерой (Mordtmann A. S. Plombs byzantins de la Grèce et du Péloponnèse. Op. cit. P. 47 и далее; Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 190); он был магистром, великим дукой, то есть великим адмиралом, и претором Пелопоннеса и Эллады. Его отправляли в Венгрию послом для переговоров о браке Иоанна Комнина: Ανωνύμου Σύνοψις χρονική. Op. cit. Σ. 181–182.

675

Ныне Липлян в долине реки Ситница.

676

Ныне Ускюб.

677

Алексиада. IX, 4, 436.

678

Алексиада. IX, 4, 437 и далее. — Алексей был в Серре 17 февраля, на Феодоров день. Ср. Martynov I. М. Annus ecclesiasticus Graeco-Slavicus… Op. cit. P. 75. — Алексиада. IX, 7, 448. Вране расположен в верховьях болгарской Моравы.

679

Алексиада. IX, 5, 440 и далее.

680

B числе заговорщиков были сенаторы и полководцы. Алексиада. IX, 8, 453.

681

Согласно «Алексиаде» (IX, 8, 453), заговор якобы раскрыл Константин, сын Марии.

682

Диогена и Катакалона в тюрьме ослепили. Алексиада. IX, 9, 458.

683

Алексиада. IX, 10, 459 и далее.

684

Там же. X, 2, 6 и далее.

685

Там же.

686

Алексиада. IX, 6, 445; IX, 9, 457.

687

Chronique dite de Nestor = Несторова, или первоначальная летопись / trad, sur le texte slavon-russe avec introduction et commentaire critique par L. Léger. Op. cit. P. 190.

688

См. далее, гл. IX.

689

Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 212. См. далее, гл. VIII.

690

Алексиада. X, 2, 8 и далее. Алексей еще раз использовал этот прием в 1116 г., во время похода на турок. Ср. Алексиада. XV, 4, 471. Именно такую систему выбрала Ирина, жена Алексея, для избрания настоятельницы монастыря, который основала. Ср. Irena Augusta. Typicum sive Regula // Migne. PG. T. 127. Coi. 1020.

691

Алексиада. X, 3, 11 и далее.

692

Алексиада. X, 4, 17 и далее. — Васильевский В. Г. Николая еп. Мефонского и Феодора Продрома житие Мелетия Нового… Цит. соч. С. 26–27.

693

Алексиада. X, 5, 26–27. Я думаю вместе с Томашеком (Тоmаschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. 1. Die Küstengebiete und die Wege der Kreuzfahrer. Wien: Tempsky, 1891. S. 7), что озеро βοάννη надо идентифицировать как озеро Софон. Ср. Ramsay W. М. Op. cit. Р. 159, 189.

694

Гиббон сравнил Алексея с птицей, которая следует за львом, чтобы питаться его объедками! Gibbon Е. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain. Op. cit. C. LIX, p. 676.

695

Ср. Приложение.

696

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. С. I. P. 48–49.

697

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades.  // Archives de l’Orient latin. 1 (1881). P. 105 и далее.

698

Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. IX, p. 461.

700

Devie C., Vaissete J. Histoire générale de Languedoc. Toulouse: É. Privat, 1872–1892.15 vol. T. III. P. 479.

701

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum i Flandriae comitem epistola spuria / publiée par le P.Riant. Genevae: I. G. Fick, 1879. P. 9.

702

Латиняне никак не хотели понять, что они терпят неудачи по собственной вине и из-за своей непредусмотрительности. Они упорно объясняли все свои несчастья изменой греков. Finlay G. А History of Greece from its conquest by the Romans to the present time… Op. cit. T. 2. P. 140.

703

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. С. XXIV. P. 235 и далее.

704

Hammer-Purgstall J. von. Fundgruben des Orients. Wien: Schmid, 1809–1818. 6 Bde. Bd. V. S. 398.

705

Kugler B. Komnenen und Kreuzfahrer // Historische Zeitschrift. 14 (1865). S. 304. — Kugler B. Geschichte der Kreuzziige. Berlin: Grote, 1880. S. 17, 31.

706

…λογοποιουμένην ήκηκόει άπειρων Φραγγίκων στρατευμάτων έπέλευσιν [до него дошел слух о приближении бесчисленного войска франков (греч.)]. Алексиада. X, 5, 28. Риан (Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 112) допустил возможность, что крестоносные князья и Урбан II написали василевсу письмо, предупреждая о подготовке крестового похода и скором появлении крестоносцев. Но письмо к Одеризию, на которое он опирается, датировано 1112 г., и Тринкера (Trinchera F. Syllabus Graecarum membranarum quae partim Neapoli in maiori tabulario et primaria bibliotheca partim in Casinensi coenobio ac Cavensi et in episcopali tabulario Neritino… Francisco Trinchera Neapolitanis archivis praefecto in lucem prodeunt. Neapoli: J. Cataneo, 1865. P. XXV) лишь при помощи особых ухищрений сумел датировать его 1097 г. Риан видел эту проблему, но счел, что можно выйти из положения, изменив месяц; это неправильно. См. дальше, гл. IX, и Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 136. Авторы, которых он цитирует, находились слишком далеко от места событий, чтобы стоило принимать на веру их свидетельства.

707

Hagenmeyer Н. Peter der Eremite. Op. cit. S. 142 и далее.

708

Bikelas D. La Grèce byzantine et moderne: essais historiques. Paris: Firmin-Didot, 1893. P. 30.

709

Παπαμρηγόπουλος K. 'Ιστορία τοΰ ελληνικού έθνους. Op. cit. T. Δ’. Σ. 488 и далее.

710

Gibbon E. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain. Op. cit. C. LVIII, p. 656.

711

Чтобы понять, на что были способны первые крестоносцы, надо вспомнить еврейские погромы, какими они отмечали проход через очень многие города. Напомню только о побоищах в Шпейере, Вормсе, Майнце, Кёльне, Нейсе, Кобленце, Андернахе, Ксантене, Мёрсе, Керпене, Гелдерне, Трире и на землях Швабии, Баварии (Регенсбург) и Чехии (Прага). Ср. Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade.  // Revue de l’Orient latin. 6 (1898). P. 229. Об этих побоищах см. сообщения Соломона бар Симеона, Элиэзера бар Натана, Майнцского анонима и Эфраима бар Якова, опубликованные Нойбауэром и Штерном: Hebràische Berichte iiber die Judenverfolgung wahrend der Kreuzzüge / hrsg. von A. Neubauer und M. Stern. Berlin: Simion, 1892. [Quellen zur Geschichte der Juden in Deutschland. 2.] Приближение крестоносцев вызывало такой страх, что в Трире одни иудеи убивали единоверцев, а другие, особенно женщины, бросались в Мозель, чтобы не попасть в руки крестоносцам (Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 238). Чаще всего последние нападали на евреев только затем, чтобы их грабить. Кстати, вожди выглядят столь же нетерпимыми, как и крестоносцы из народа. Готфрид Бульонский якобы заявил, что отомстит за кровь Христа, проливая кровь евреев, и истребит их до последнего, и только под давлением императора Генриха IV отказался от этих кровожадных планов. Евреи Кёльна и Майнца якобы передали ему пятьсот серебряных монет. Ср. Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 228–229.

712

Theophylactus. Επιςτολή ΙΑ’. Τώ Κίτρου // Migne. PG. T. 126. Col. 324–325.

713

Bikelas D. La Grèce byzantine et moderne… Op. cit. P. 29.

714

Kugler B. Kaiser Alexius und Albert von Aachen // Forschungen zur deutschen Geschichte. 23 (1883). S. 486.

715

Kugler B. Peter der Eremite und Albert von Aachen // Historische Zeitschrift. 44 (1880). S. 22–41. — Sybel H. von. Nachwort // Historische Zeitschrift. 44 (1880). S. 42–46.

716

Хагенмейер (Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 111) отметил, что бедность и суровость жизни на Западе около 1095 г. сильно сказались на крестоносном движении. Ср. Sigebertus Gemblacensis. Chronica. Op. cit. An. 1095. — Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. Ad an. 1094. P. 207. — Rohricht R. Quellenbeitrage zur Geschichte der Kreuzzüge. Berlin: Moeser, 1875. Bd. II. S. 7–9, 15, 16. — Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 190. — Kugler B. Geschichte der Kreuzzüge. Op. cit. S. 20.

717

Думаю, что Беньо (Beugnot A. A. Mémoire sur le régime des terres dans les principautés fondées en Syrie par les Francs à la suite des croisades  // Bibliothèque de l’École des chartes. 3e série. 15 (1854). P. 32) в связи с основанием Эдесского и Антиохийского княжеств приписал крестоносцам стратегические замыслы, каких у них никогда не было.

718

Hagenmeyer Н. Peter der Eremite. Leipzig: O. Harrassowitz, 1879. S. 247.

719

Ф. Шаландон, будучи представителем позднего позитивизма, преувеличивает политические мотивы крестоносцев и не берет в расчет религиозный фактор движения. См об этом: История крестовых походов / Под ред. Дж. Райли-Смита. М.: Крон-пресс, 1998 (прим. науч. ред.)

720

Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 259.

721

Kugler B. Komnenen und Kreuzfahrer. Op. cit. S. 308.

722

Алексиада. XIV, 4, 272 и далее.

723

Там же.

724

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 44–45.

725

Kugler B. Komnenen und Kreuzfahrer. Op. cit. S. 309.

726

Алексиада. XIV, 2, 258–259.

727

Kugler B. Geschichte der Kreuzziige. Op. cit. S. 32.

728

Алексиада. XIV, 2, 254.

729

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. P. 239–240.

730

Kugler B. Geschichte der Kreuzziige. Op. cit. S. 33, Anm. 9.

731

Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium, ab anno Domini MXCV usque ad annum MCXXVII, auctore domno Fulcherio Carnotensi  // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Op. cit. T. I. С. IX. P. 332.

732

Алексиада. X, 5, 31. — Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum, seu Tudebodus abbreviatus  // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Paris: Imprimerie impériale, 1866. L. I, p. 121, II. Должно быть, этот факт врезался в память Анны, которая была еще ребенком; этим объясняется, почему позже в своем тексте она делает всех крестоносцев пришельцами из Италии.

Зибель (Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 203) отождествляет этих крестоносцев с бандами Вальтера Голяка. Но их надо различать, так как уже явно шло движение из Италии в Византию, коль скоро Алексей провел Гуго де Вермандуа через Филиппополь, чтобы не допустить встречи крестоносных банд. Алексиада. X, 7, 39. — Ср. Hagenmeyer Н. Peter der Eremite. Op. cit. S. 171.

733

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. Op. cit. L. I, cap. VI, p. 274–276. — Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 137. О движении отрядов Фолькмара и Готшалька см. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 203 и далее.

734

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. I, cap. XV–XVI, p. 283 и далее.

735

О событиях крестового похода в Германии см. Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 139. Его следует дополнить изданием: Hebraische Berichte iiber die fudenverfolgungwahrend der Kreuzziige / hrsg. von A. Neubauer und M. Stern. Berlin: Simion, 1892. — Cp. критику со стороны Поржеса: Porgés N. Les relations hébraïques des persécutions des Juifs pendant la première croisade // Revue des études juives. XXV (1892). P. 181–201. XXVI (1893). P. 183–197.

736

Ныне Землин.

737

Cp. Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 239. — Mordtmann A. S. Sur les sceaux et plombs byzantins: conférence tenue dans la Société littéraire grecque. Constantinople: Impr. du Phare du Bosphore, 1873. P. 57. — Анна Комнина говорит о нем, рассказывая о войне с печенегами (Алексиада. VIII, 3, 339). Никиту назначили дугой в Подунавье во время дела Гавры (Алексиада. VIII, 9, 422). Анна дает ему имя «Лев Никерит». На печати он носит имя Никита; в качестве стратига Эллады он упоминается также в «Житии святого Мелетия» Феодора Продрома (Васильевский В. Г. Николая еп. Мефонского и Феодора Продрома житие Мелетия Нового… Цит. соч. С. 60, 61). Позже мы встретим его на турецкой войне. О нем см. также Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. I, cap. VII–X, p. 276–280.

738

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. I, cap. XIII, p. 282.

739

Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 145 и далее.

740

Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 207.

741

Алексиада. X, 5, 32–33.

742

Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 156. — Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Inaug. Diss. Münster: Coppenrath, 1881. S. 2, 6. — Kugler B. Peter der Eremite und Albert von Aachen. Op. cit. S. 22–41. — Последний текст кратко изложен в соответствующем месте издания: Kugler В. Albert von Aachen. Stuttgart: Kohlhammer, 1885.

743

Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 156 и далее.

744

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. P. 147.

745

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. I, cap. VII, P. 276–277.

746

Ibid. L. I, cap. X, p. 279.

747

Алексиада. X, 6, 33.

748

Konstantin VII. Constantinus Porphyrogenitus De thematibus et de administrando imperio / recognovit I. Bekkerus. Bonnae: Weber, 1840. 21. T. II. С. XVIII, p. 81. — Jirecek C. J. Die Heerstrasse von Belgrad nach Constantinopel und die Balkanpàsse, eine historisch-geographische Studie. Prag: F. Tempsky, 1877. S. 24.

749

Vercruysse F. Essai critique sur la chronique d’Albert d’Aix. Liège: s.n., 1889. P. 39.

750

Cp. Алексиада. X, 10, 57.

751

Kugler B. Peter der Eremite und Albert von Aachen. Op. cit. S. 22–41.

752

Cp. Vercruysse F. Essai critique sur la chronique d’Albert d’Aix. Op. cit. P. 30, 40; очень хорошая критика системы взглядов Куглера.

753

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. II, p. 121. — Cp. Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 165, о хронологии похода Петра.

754

Это были монеты, отчеканенные довольно плохо, на аверсе которых был изображен император со скипетром и державой, а на реверсе — погрудное изображение византийского Христа или панагии, иногда также святого Георгия или креста, сопровождаемого по углам священными монограммами. Schlumberger G. Les îles des Princes. Op. cit. P. 349.

755

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, c. 11, p. 121.

756

Ibid.

757

Я следую здесь «Деяниям». «Алексиада» (X, 6, 33) утверждает, что Петр переправился через Босфор вопреки воле императора; но Анна старается здесь оправдать отца, обвиненного в том, что из-за него случилось массовое убийство крестоносцев. Cp. Hagenmeyer Н. Peter der Eremite. Op. cit. S. 176.

758

Cp. Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 173.

759

Особенно Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. C. III. P. 240.

760

Об этой крепости см. диссертация: Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 179 и далее. — Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 9 и далее.

761

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. II, p. 121; по утверждению Анны, они разрубали детей на куски, насаживали на колья и жарили; взрослых они пытали (Алексиада. X, 6, 33).

762

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. I, cap. XV, p. 284.

763

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Loc. cit.

764

Hagenmeyer H. Étude sur la Chronique de Zimmern; renseignements qu’elle fournit de la première croisade  // Archives de l’Orient latin. II (1884). P. 84.

765

Cp. Hagenmeyer H. Peter der Eremite. Op. cit. S. 187, Anm. 4.

766

Подробности см. ibid. S. 191.

767

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. IV, p. 122.

768

Алексиада. X, 6, 36.

769

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. IV, p. 122–123.

770

Алексиада. Там же.

771

Там же. X, 5, 31–32.

772

Выше мы видели, что у Анны Петр Пустынник прибыл из Италии.

773

Алексиада. X, 10, 57.

774

Алексиада. X, 7, 57; Анна пересказывает это письмо, где Гуго именует себя βασιλεύς τών βασιλέων [царем царей (греч.)]; Зибель (Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 261) допускает, что в основе содержание письма было именно таким, как Анна его изложила. Остер (Oster E. Anna Komnena. Rastatt: Mayer, 1868–1871.3 Bde. Bd. II. S. 19) рассматривает его как патриотическую выдумку дочери Алексея, так же как и Раумер (Raumer F. L. G. von. Geschichte der Hohenstaufen und ihrer Zeit. Leipzig: F. A. Brockhaus, 1857–1858. 6 Bde. Bd. I. S. 65). Cp. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 120–121; этот автор полагает, что βασιλεύς τών βασιλέων — перевод формулировки «Hugo filius et frater regum Francorum» [Гуго, сын и брат короля франков (лат.)]; по его мнению, это письмо было написано в августе 1096 г. Я считаю неверным мнение Леру (Leroux A. La royauté française et le Saint Empire romaine au Moyen Âge // Revue historique. 49 (maiaoût 1892). P. 255, n. 4) — исходя из того, что у историков поздней империи ό τών Φράγγών Αρχηγός означает «император Запада», он говорит: «Нельзя ли после этого допустить, что Анна Комнина была введена в заблуждение и приняла Гуго де Вермандуа за брата императора?»

775

Алексиада. X, 7, 36–39.

776

Там же. X, 7, 39.

777

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. VI. P. 327.

778

Алексиада. X, 7, 39. Роберт Монах (Robertus Monachus. Roberti Monachi historia iherosolimitana // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 51. T. 3. L. II, с. VII) приводит совсем другую, но ложную версию.

779

Рёрихт (Rôhricht R. Quellenbeitràge zur Geschichte der Kreuzzüge. Op. cit. Bd. II. S. 33) сурово осуждает поведение Алексея по отношению к Гуго; думаю, он преувеличивает, — Гуго и впоследствии сохранил хорошие отношения с василевсом, выступив в качестве посредника между ним и Готфридом.

780

Анна Комнина говорит, что он отбыл за пятнадцать дней до Боэмунда, который, согласно «Деяниям» (Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, IX), был в Кастории 25 декабря 1096 г.; значит, эти события надо датировать серединой или концом ноября 1096 г. Кребс (Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Op. cit. S. 21) предлагает середину октября или начало ноября. Хагенмейер (Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 259) допускает ноябрь.

781

О критике хроники Альберта в этой части см. Kugler В. Kaiser Alexius und Albert von Aachen. Op. cit. Passim. — Kugler B. Albert von Aachen. Op. cit. S. 12 и далее. — Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Op. cit. S. 16 и далее.

782

Софию. У Ф. Шаландона неверно — Стерниц (прим. науч. ред.)

783

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. VIII, p. 304–305.

784

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. IV, p. 123.

785

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. IX, p. 305.

786

Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 264.

787

Это следует из «Алексиады» (X, 9, 53).

788

Kugler В. Albert von Aachen. Op. cit. S. 18.

789

Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Op. cit. S. 23.

790

Как отметил Зибель, эта тенденция явно проявилась уже у Роберта Монаха. Robertus Monachus. Historia iherosolimitana. Op. cit. L. II, c. 8.

791

Зибель (Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 265) говорит, что герцог обещал присягнуть; в тексте Анны, на который он ссылается, я не вижу ничего, что могло бы подтвердить это утверждение. Алексиада. X, 9, 48: …μεταπεμψαμένου γάρ τού βασιλέως τινάς τών μετά τού Γοντοφρέ κομητών έφ’ ώ τούτοις συμ βουλεύσασθαι ύποθέσθαι αύτώ πληρώσαι τόν όρκον [Император призвал к себе нескольких графов, спутников Готфрида, и посоветовал им убедить Готфрида принести клятву (греч.)].

792

La chanson d’Antioche. Op. cit. T. I. P. 77.

793

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. X, p. 305–306.

794

Ibid. L. II, cap. XI, p. 306. Кребс (Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Op. cit. S. 23) полагает, что речь шла о Космидии, а не о Пере.

795

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Loc. cit.

796

Алексиада. X, 9, 47–48.

797

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. XI, p. 306–307.

798

Зибель (Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 266) допускает дату 2 апреля. Куглер (Kugler B. Geschichte der Kreuzzüge. Op. cit. S. 35) тоже допускал ее. Но позже он поменял мнение — см. Kugler В. Kaiser Alexius und Albert von Aachen. Op. cit. S. 497–499; Kugler B. Peter der Eremite und Albert von Aachen. Op. cit. S. 38; Kugler B. Albert von Aachen. Op. cit. S. 115 и далее. С ним согласны Кребс (Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Op. cit. S. 33) и Хагенмейер (Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 265–266). Все эти авторы следуют рассказу Альберта Ахенского и относят события к январю. Вот их логика: как можно допустить, что Алексей в последние дни марта отправил посольство, чтобы поторопить Боэмунда прибыть в Константинополь, если Готфрид уже стоял под городом? Значит, надо принять версию Альберта Ахенского. — Очень конкретные данные, приведенные в «Алексиаде», явно противоречат сообщениям Альберта; чтобы избежать необходимости учитывать их, Куглер и Кребс придумали следующую теорию: «По их мнению, на Анну Комнину сильно влияла память о другом страстном четверге, когда произошли достопамятные события, — о страстном четверге 1081 г., когда ее отец сверг Никифора и когда наемники с Севера разграбили Константинополь. Этот грабеж, оказавший на нее сильное впечатление, ассоциировался для нее с роковой датой. В начале 1097 г. над Константинополем нависла угроза того же рода, напомнив ей о зловещем страстном четверге 1081 г. Из-за воспоминаний о нем в сочетании с привычным пренебрежением хронологией она смешала оба события и отнесла второе на тот же день, когда случилось первое». — Такова в изложении г-на Хагенмейера аргументация Куглера. Я попытаюсь ответить на оба аргумента сторонников датировки январем. Если бы Анна Комнина присутствовала при грабеже Константинополя солдатами отца, я бы еще понял, что это событие могло произвести на нее достаточно сильное впечатление, чтобы так врезаться ей в память. Но, учитывая, что Анна Комнина родилась через два года после этого события, когда отец уже прочно утвердился на престоле, и что о константинопольском грабеже она знала только по рассказам, я отказываюсь верить, что это событие, память о котором должна была уже сильно стереться, могло так живо поразить ее воображение, как уверяют авторы. — На второй приведенный выше аргумент можно ответить, что посольство Алексея было отправлено именно затем, чтобы задержать движение норманнов. Боэмунд приехал, но приехал один; его армия подошла только через несколько дней. Комнин использовал это средство, рассчитывая выиграть сколько-то дней, только осознав, что больше ему ничего не остается. Его положение было критическим, и несколько дней значили для него много.

Чтобы отвергнуть рассказ Анны, г-н Хагенмейер ссылается на путаницу, царящую в этой части «Алексиады», и особенно на совершённую Анной ошибку: Боэмунд у нее подходит к Константинополю последним из всех крестоносцев. Рассказ Альберта Ахенского, напротив, по его словам, произвел на него впечатление основанного на оригинальных данных. Признаюсь: что касается меня, то при чтении Альберта Ахенского у меня совсем не сложилось такого впечатления. Если Анна Комнина и заблуждалась, то Альберт Ахенский в этой части своего труда тоже совершил многочисленные ошибки. Надо вспомнить, что Альберт говорит здесь о письме Боэмунда Готфриду, которое уже все признали фальшивкой, и сам г-н Хагенмейер признавал, что политика Боэмунда не могла быть такой, как утверждал Альберт (см. Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, p. 137. — HagenmeyerH. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 267–268).

Таким образом, и Анна Комнина, и Альберт Ахенский совершали ошибки, говоря о пребывании Готфрида под Константинополем; но у Анны ошибки менее существенны, чем у Альберта. Кроме того, в «Алексиаде» есть точность, какой не найти у Альберта Ахенского. Не надо забывать, что Анна Комнина вполне могла помнить эти события, для которых была очевидицей, а кроме того, могла получить сведения от Никифора Вриенния, игравшего в те дни важную роль. Поэтому я считаю, что следовать здесь надо «Алексиаде». Недоверие, проявляемое в отношении «Алексиады», порождено прискорбным чувством, побуждающим почти бездумно отвергать свидетельство греков всякий раз, когда они приписывают крестоносцам малопочтенную роль. Конечно же, в роли, какую в рассказе Анны играет Готфрид, он выглядит очень непохожим на свой привычный образ, но тем не менее он там абсолютно реален.

799

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. XII, p. 307.

800

Алексиада. X, 9, 48.

801

Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 268.

802

См.  Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. C.XIII.P. 138.

803

Алексиада. Там же.

804

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. XIII, p. 308.

805

Martène E. Thesaurus novus anecdotorum. Lutetiae Parisiorum: sumptibus F. Delaulne, H. Foucault, M. Clouzier, J.-G. Nyon, S. Ganeau, N. Gosselin, 1717. 5 vol. T. I. P. 272–273.

806

Алексиада. X, 9, 54.

807

Там же. X, 9, 55.

808

См. Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 6. — На берегу Никомедийского залива, близ Харакса (Хереке).

809

Свою армию он покинул в Русии 1 апреля; Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. II, с. I, p. 125.

810

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. VII, p. 123.

811

Op. cit. L. I, с. IX, p. 124.

812

Cp. Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 261.

813

Алексиада. X, 8, 39 и далее.

814

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. VIII, p. 124.

815

Исходя из всего, что мы знаем о Боэмунде как из «Деяний», так и из «Алексиады», я рассматриваю письмо, которое привел Альберт Ахенский (Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. XIV, p. 309) и в котором Боэмунд призывает Готфрида захватить Константинополь, как вымысел.

816

«Деяния» говорят о еретиках; думаю, под ними надо понимать скорей манихеев, тогда очень распространенных в этой области, чем греков, как это делает издатель Ордерика Виталия (Orderic Vital. Op. cit. T. III, p. 495).

817

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana, auctore Radulfo Cadomensi, ejus familiari // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Op. cit. IV. P. 607. — Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. I, с. X, p. 124. Это нападение случилось 18 февраля 1097 г.

818

«Деяния» (Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. И, с. I, p. 124), Вильгельм Тирский (Willelmus Tyrensis. Historia rerum in partibus transmarinis gestarum a tempore successorem Mahumeth usque ad annum Domini MCLXXXIV edita a venerabili Willermo Tyrensi archiepiscopo  // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 1. L. II, c. 14) и Рауль Канский (Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. С. IX) говорят только о втором посольстве. Ср. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 141.

819

Степень родства Танкреда и Боэмунда выяснена плохо. Матфей Эдесский (Matthieu d’Edesse. Op. cit. P. 213, 229, 256) называет Танкреда племянником Боэмунда. Ср. Saulcy F. de. Tancrède. 1er article: origine de Tancrède.  // Bibliothèque de l’École des chartes. 4 (1843). P. 301. — Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Tübingen: Fues, 1862. S. 59. — PirriR. Sicilia sacra: disquisitionibus et notitiis illustrata. Panormi: ex typographia Petri Coppulae, 1644. 2 v. T. I. P. IX.

820

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Loc. cit. — Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Loc. cit. Серры — ныне Ceppe на реке Стримон.

821

Рауль Канский (Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. С. IX) говорит, что дело было в Шимпсале, Русии, ныне Кешан между Ипсалой и Малкарой.

822

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Loc. cit.

823

Алексиада. X, 11, 60–61.

824

Там же.

825

Там же. X, 11, 63–64.

826

Там же. X, 11, 65.

827

Раймунд IV по прозвищу Сен-Жиль, сын Понса, графа Тулузского. — Ср. Dévie С., Vaissete J. Histoire générale de Languedoc. Op. cit. T. III. P. 452. Он дал обет остаться на Востоке: ibid. P. 481.

828

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. I. P. 236.

829

Ibid. С. I. P. 237–238; согласно Зибелю (Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 274), Сен-Жиль прибыл во второй половине апреля.

830

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. I. P. 238.

831

Ibid.

832

Это следует из одного очень запутанного места в тексте Анны (Алексиада. X, 10) и из мер, какие принял Алексей, чтобы защитить крестоносцев. Martène E. Thesaurus novus anecdotorum. Op. cit. T. I. P. 272–273. — О некоем Рауле, прибывшем тогда с флотом, см. гипотезу Риана (Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Paris: impr. de A. Lainé et J. Havard, 1865. P. 135, n. 8).

833

Martène E. Thesaurus novus anecdotorum. Loc. cit.

834

Это был корпус Татикия.

835

Ибн Хальдун (Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum in terras Islamismo subjectas / e codicibus bodleianis ed. et latine vertit C. J. Tomberg. Upsaliae: Leffler et Sebell, 1840. P. 50) и ибн аль-Асир (Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 5 t. T. 1.1872. P. 191) в качестве важнейшего условия договора упоминают возвращение Антиохии.

836

Martène E. Thesaurus novus anecdotorum. Op. cit. T. I. P. 272–273.

837

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. II, с. III, p. 126; к Никее крестоносцы подошли 6 мая.

838

Алексиада. XIV, 4, 273 и далее.

839

Там же. X, 10, 60.

840

Там же. X, 10, 58 и далее.

841

Stephan, comitis Carnotensis, ad Adelam, uxorem suam, epistola // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 51. T. 3. P. 885.

842

Ibid. P. 886.

843

AlbertusAquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. XXVIII, р. 321. — Cp. Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. I. P. 239–240.

844

О подробностях осады см. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 278 и далее.

845

Алексиада. XI, 2, 74.

846

Близ Никомедийского залива. Cp. Ramsay W. М. Op. cit. Р. 185 и Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 6.

847

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. С. XVII, p. 618. — Алексиада. XI, 2, 75.

848

Алексиада. Там же. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. P. 214.

849

Алексиада. XI, 2, 70–71, 77.

850

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. II, с. V, p. 127. — Stephan, comitis Carnotensis, ad Adelam, uxorem suam, epistola. Op. cit. P. 887. Фульхерий Шартрский (Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. X. P. 333) ошибочно говорит, что флот построили крестоносцы.

851

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. II, с. VII, p. 127.

852

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. I. P. 239–240.

853

Loc. cit.

854

Stephan, comitis Carnotensis, ad Adelam, uxorem suam, epistola. Op. cit. P. 886.

855

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. X. P. 333–334.

856

Алексиада. XI, 3, 82.

857

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. P. 238; сообщая о трудностях в отношениях Алексея и Раймунда, он говорит: «Quapropter pauca ei largitus est imperator» [Вот почему император ему даровал немногое (лат.)]. Такой же, видимо, ситуация была и после Никеи.

858

Алексиада. XI, 3, 82.

859

Stephan, comitis Carnotensis, ad Adelam, uxorem suam, epistola. Op. cit. P. 887.

860

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. С. XVIII. Анна (Алексиада. XI, 3, 83) утверждает, что Танкред присягнул; это неправда, потому что Алексей никогда не ссылался на это, уличая Танкреда. Ср. главу VIII «Алексей и Боэмунд».

861

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 223.

862

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 43.

863

Ibid. P. 44–45. Cp. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 161, 152.

864

Ф. Шаландон называет его Петром из Ольпса (прим. науч. ред.)

865

Du Cange. Notice in Alexiade. P. 119.

866

Алексиада. XI, 3, 83–84. Раймунд Ажильский говорит о Татикии: «Quem pro se nobis tradiderat (imperator)» [Которого ради себя дал нам (император) (лат.)] (Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. P. 245). То есть Татикий был представителем Алексея при совете крестоносцев.

867

Тюркское имя — Тэнгри-Бэрмиш (прим. науч. ред.)

868

Алексиада. XI, 5, 92.

869

Муральт (Murait Е. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. T. 1. P. 81) говорит о преемниках Чахи; он полагает, что Чаха был убит Кылыч-Арсланом (ср. Алексиада. IX, 3, 435). Но в том месте Анна просто говорит, что произошло покушение на убийство и Чаху едва не убили; она однозначно говорит, что Дука имел дело с Чахой (Алексиада. XI, 5, 93).

870

Алексиада. XI, 5, 92–94; по словам Анны, было убито десять тысяч человек.

871

Там же. XI, 5, 94–95.

872

О Лампи см. Ramsay W. М. Op. cit. Р. 163. Согласно Анне (Алексиада. VI, 12, 315), существовала река с таким же названием, Лампи, близ Лопадия. Ср. Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 12.

873

Алексиада. XI, 5, 95.

874

Там же. XI, 6, 96.

875

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 169 и далее.

876

Ныне Болвадин.

877

Ныне Акшехир. Г-н Парис (La chanson d’Antioche. Op. cit. T. II. L. VII, p. 155) ошибочно идентифицировал его как Селевкию. Ср. Ramsay W. М. Op. cit. Р. 197.

878

Ныне Эскишехир.

879

Ramsay W. M. Op. cit. P. 197.

880

Cp. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 380.

881

Рауль Канский (Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. LXXII, p. 658–659) говорит о ста тысячах человек.

882

Антиохия была взята 3 июня. Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, XXVII, p. 142. Кербога подошел через три дня, то есть 6 июня (Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Loc. cit.); в четверг 10 июня произошло сражение, и «канатные плясуны» бежали следующей ночью, то есть 11 июня (Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, p. 146). Хагенмейер ошибочно относит их побег к 12 июня (Hagenmeyer Н. Peter der Eremite. Op. cit. S. 377).

883

Кербога — атабек (букв. — «отец-правитель», регент) Мосула (196–1102), потерпел поражение от крестоносцев возле Антиохии (прим. науч. ред.)

884

Алексиада. XI, 6, 96–99. — Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, XXXVII, p. 148–149. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. LXXII, p. 658–659. — Письмо луккского духовенства: Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 225.

885

О подробностях см. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 291 и далее.

886

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, с. II–III, p. 130–131. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. С. XXXIV, p. 630–631. — Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. XIV. P. 337. Cp. Saulcy F. de. Tancrède. 1er article: origine de Tancrède. Op. cit. P. 305 и далее.

887

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, с. IV, p. 131. — Baudouin. L. II. С. VII. P. 39.

888

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, с. VII, XI, p. 133–134. О подробностях осады см. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 320 и далее.

889

Raimundus de Aguiiers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. VI. P. 245.

890

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. LIX, p. 649–650. C. LX, p. 651.

891

Ibid. C. LIV, p. 647. Cp. строки из «Песни об Антиохии», приведенные на с. 144.

892

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, XIV, p. 135.

893

Ibid. L. IV, с. XIV, p. 135–136. — Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. VI. P. 245.

894

Это мнение Зибеля: Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 330–331.

895

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. С. XIX, p. 620.

896

Rey E.-G. Étude sur les monuments de l’architecture militaire des croisés en Syrie et dans l’île de Chypre. Paris: Imprimerie nationale, 1871. P. 183 и далее.

897

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С.VI. P. 245–246. Cp. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 330.

898

Алексиада. XI, 4, 87.

899

Селевкии. Cp. Rey E.-G. Les périples des côtes de Syrie et de Petite Arménie  // Archives de l’Orient latin. 2/1 (1884). P. 336.

900

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, XXIV, p. 140.

901

Ibid. L. IV, XXIV, p. 142.

902

Алексиада. XI, 6, 96–99. — Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Hierusalem. Op. cit. С. VI. P. 246. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. LXII, p. 658–659. — Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, с. XXXVII, p. 148–149. — Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. С. XXV. P. 240 и далее.

903

Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. P. 194.

904

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, с. XXXIX, p. 150.

905

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Hierusalem. Op. cit. С. XIII. P. 261–262. По его утверждению, с Готфридом и графом Фландрским Боэмунд обошелся так же, как с Раймундом.

906

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. LI, p. 152. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. V, cap. III, p. 434. Cp. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 171–178.

907

Baluze É. Miscellanea novo ordine digesta et non paucis ineditis monumentis opportunisque animadversionibus aucta opera ac studio Joannis Dominici Mansi Lucensis. Lucae: Vincentius Junctinius, 1761–1764.41. T. III. P. 61. [Цит. в переводе M. А. Заборова.]

908

Имеются в виду рукописи А, В, F, G, Ν, изданные Академией.

909

Этот список сделан в начале XII в.; это кодекс Pluteo LXV Лауренцианской библиотеки.

910

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Hierusalem. Op. cit. C. XVI. P. 277.

911

Аль-Афдаль был всесильным; см. Ibn Muyassar. Extraits d’Ibn Moyesser  // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 5 t. T. 3. 1884. P. 465.

912

Ордерик Виталий (Orderic Vital. Op. cit. T. X, 1. IV, p. 138) говорит, что Арпен Буржский передал Алексею просьбу освободить его через византийских купцов. После битвы при Рамле Алексей хотел выкупить христиан; халиф отдал их ему без выкупа.

913

Historia belli sacri. // Museum Italicum seu collectio veterum scriptorum ex bibliothecis Italicis, eruta a D.J. Mabillon et M. Germain. Lutetiae Parisiorum: Martin, 1689–1724. 21. T. 1/2. 1689. P. 181. На мой взгляд, это подтверждается отправкой аналогичных писем Торосу, князю Эдессы, и Константину, сыну Рубена (Matthieu d’Edesse. Op. cit. P. 216). Cp. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 146. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana.  Op. cit. L. III, cap. LIX, p. 379. — Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 50. — То, что аноним говорит о втором посольстве, подтверждают и другие источники. Написанному им здесь нет оснований не доверять: он использовал утраченный источник об этих посольствах. См. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Loc. cit.

914

Официально этому посольству было поручено договориться с крестоносцами о завоевании Сирии и Палестины, как говорит Раймунд Ажильский (Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. VII. P. 247), но главной его задачей были шпионаж и осведомление султана о силах крестоносцев. Ср. Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 123. Ибн аль-Асир (Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 191) относит это обращение из Египта ко времени до крестового похода. Ср. Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XVII–XXVII, p.137–139. — Orderic Vital. Op. cit. T. III, 1. IX, с. IX, p. 528. — Stephan, comitis Carnotensis, ad Adelam, uxorem suam, epistola. Op. cit. P. 889. — Anselmi de Ribodi Monte ad Manassem, archiepiscopum Remensem, epistola // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 3. P. 893. — Cp. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 162–163.

915

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 124, основание: Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. P. 171.

916

Historia belli sacri. Op. cit. C. XLVI. P. 189.

917

Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 134 и далее. — Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 190.

918

Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Op. cit. S. 9 и далее; S. 59.

919

Алексиада. XI, 7, 105.

920

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 190.

922

Вскоре после 2 февраля: Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XLVI, p. 157.

923

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. C. XV. P. 276. — Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Loc. cit.

924

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XLVI, p. 156.

925

Ibid. L. IV, c. XLVI, p. 157.

926

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. XLIX, p. 650.

927

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VI, cap. XLV, p. 501.

928

Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 135. — Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 190.

929

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. XLVIII, p. 649.

930

Алексиада. XI, 7, 105.

931

Ousâma Ibn Mounkidh. Texte arabe de l’autobiographie d’Ousâma. P. 80. Цит. no: Derenbourg H. Vie d’Ousàma. P. 27 // Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I.

932

Kamal al-Dïn. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. P. 37–38. Согласно этому автору, пираты только разграбили город.

933

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Loc. cit.

934

Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. IX, p. 70. Новые издатели «Истории Лангедока» (Dévie С., Vaissete J. Histoire générale de Languedoc. Op. cit. T. III. P. 539) не учли этих свидетельств. Ордерик относит это событие ко времени осады Антиохии.

935

Willelmus Malmesburiensis. De gestis regum Anglorum / ed. by W. Stubbs. London: Eyre and Spottiswoode, 1887–1889. 21. T. II. P. 310. Он относит это событие к более позднему времени — периоду битвы при Рамле.

936

Свергнутый английский король. Об этих лицах см. Riant Р. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 135–137, 141.

937

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 224, 184–185.

938

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. XLVIII, p. 649.

939

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. III, cap. LIX, p. 386.

940

Guibertus Novigentius. Historia quae dicitur Gesta Dei per francos, edita a venerabili Domno Guiberto, abbate monasterii Sanctae Marii Novigenti // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 51. T. 4. P. 254.

941

Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 136. — Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 190.

942

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Loc. cit.

943

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 190.

944

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. XVIII. P. 286.

945

Ibid. C. XIV.P. 267. — Gesta Francoru metaliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XLIII, p. 153–154.

946

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XLIV, p. 154–155. — Raimundus de Aguiiers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. P. 270, и Абу Йала, цитирующийся в «Мират аз-заман»: Sibt Ibn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 51. T. 3.1884. P. 519.

947

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. C. XIV. P. 271. — Gesta Francorumetaliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XLVI, p. 156.

948

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Loc. cit. — Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. XIV. P. 272. Через недолгое время к Раймунду присоединились граф Нормандский и Танкред.

949

Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, c. XLVII, p. 157–158. — Raimundus de Aguiiers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. XV. P. 277 и далее.

950

Raimundus de Aguiiers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. С. XVIII. P. 286.

951

Willelmus Tyrensis. Historia rerum in partibus transmarinis… Op. cit. L. VII, с. XX, p. 307.

952

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 189.

953

Если верить Анне, эту экспедицию следовало бы отнести к 1103 г., но совпадение подробностей, приведенных Анной, с теми, какие дают пизанские хроники, побуждает меня датировать поход 1099 г., как уже сделал Куглер (Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Op. cit. S. 59 и далее).

954

Gesta triumphalia per Pisanos facta  // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 6. 1725. P. 99. — Bernardus Marangonis. Annales Pisani а. 1004–1175 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. XIX: Annales aevi Suevici. 1866. P. 239. — Хейд (Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 191) полагает, что на пизанцев напали греки, но очень похоже, что агрессорами были пизанцы. Ср. Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. IX, cap. XVI, p. 599–600. Латинские источники говорят, что напали византийцы; но случаи агрессии по отношению к венецианцам, в которых был повинен этот флот, позволяют полагать, что они вели себя так и в отношении греков. Ср. Monachus anonymus Littorensis. Historia de translatione sanctorum magni Nicolai… // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 51. T. 5. P. 259. Коль скоро Анна говорит, что Татикий недавно вернулся из Антиохии, это еще раз подтверждает, что данная экспедиция была предпринята именно в 1099 г. Алексиада. XI, 10, 116.

955

Алексиада. Там же.

956

Там же. XI, 10, 117.

957

Там же. XI, 11, 120.

958

Там же. XI, 11, 120–121.

959

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VI, cap. LV, р. 500 и далее.

960

Raimundus de Aguilers. Historia Francorum qui ceperunt Hierusalem. Op. cit. P. 301.

961

Ibid. Loc. cit.

962

Cp. Gesta Francorum et aliorum Hierosolymitanorum. Op. cit. L. IV, с. LII, p. 161.

963

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXXXVIII, p. 225. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VI, cap. XXXI.

964

«Princes […] milicie christiane in Ierosolimitano itenere» [глава христианского воинства на пути в Иерусалим (лат.)]. Donatio dimidiae civitatis quae vocatur Gibellet // Assises de Jérusalem. Paris: Imprimerie nationale (royale), 1841–1843. T. II. № 1. P. 479. Рено (Reinaud J. T. Extraits des historiens arabes, relatifs aux guerres des Croisades. Paris: Impr. royale, 1829. T. I. P. 13) цитирует арабскую поэму, где Раймунд изображен главой крестоносцев при Аскалоне; ему они и обязаны победой. Ибн Муяссар (Ibn Muyassar. Extraits d’Ibn Moyesser. Op. cit. P. 464) объясняет конечную неудачу похода разобщенностью крестоносцев.

965

Этим и объясняется поездка в Лаодикею, так как у Раймунда было намерение вернуться в Иерусалим. Ср. письмо от 11 сентября: Veterum scriptorum et monumentorum historicorum, dogmaticorum, moralium amplissima Collectio… prodiit nunc primum studio et opera E. Martene et U. Durand. Parisiis: Montalant, 1724–1733. 9v. T. V. P. 520–522.

966

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VI, cap. LIII, p. 499.

967

Ibid. L. VI, cap. LVII, p. 502.

968

Cp. Hagenmeyer H. Der Brief der Kreuzfahrer an den Pabst und die abendlàndische Kirche v. J. 1099 nach der Schlacht bei Askalon // Forschungen zur deutschen Geschichte. 13 (1873). S. 400. — Kugler B. Ueber den Brief der Kreuzfahrer von 1099 // Forschungen zur deutschen Geschichte. 15 (1875). S. 157. — Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 202. — Veterum scriptorum et monumentorum historicorum… Loc. cit.

969

Альберт Ахенский (Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VI, cap. LX) и Эккехард (Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. С. XVIII. P. 184) говорят, что состоялось собрание, на котором было заключено соглашение между Боэмундом и Раймундом. Письмо определенно об этом не говорит. Отношения оставались напряженными долго: Боэмунд, направляясь осенью 1099 г. в Иерусалим, не шел через Лаодикею. Cp. Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. XXXIII.

970

Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 73–75.

971

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. XXXI.

972

Ibid. T. I. С. XXXIV.

973

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. P. 252–254. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLV. Это следует из «Алексиады» (XI, 8, 111). Вернувшись в 1102 г. из Константинополя, Раймунд вновь присоединился к своей армии, которую оставил осаждать Триполи. О поддержке со стороны греков говорят «Алексиада» (XI, 7, 106; XI, 7, 107) и ибн Хальдун (Ibn Khaldün. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 65–66), но без уточнения, когда это было.

974

Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 204.

975

См. отрывок из книги «Мират аз-заман» Абу-ль-Музаффара Юсуфа ибн Кызоглу: Sibt Ibn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân. Op. cit. P. 522.

976

Matthieu d'Edesse. Op. cit. C. CLXVII. P. 229–230.

977

Cp. ibid. P. 437. Note de É. Dulaurier.

978

Ibid. P. 229–230.

979

Это был знаменитый сын Данишменда. Бар-Эбрей (Ваг Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 288) путает его с Исмаилом, его отцом. Cp. Casanova P. Numismatique des Danischmendites // Revue numismatique. 3e série. 12 (1894). P. 319, 455. 13 (1895). P. 389–402. — Cohler Ch. Casanova P. Numismatique des Danischmendites [critique] // Moyen Âge. 10 (1897). P. 99.

980

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. I. С. XXXV. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLI. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VII, cap. XXVII. — Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis chronicon universale. Op. cit. P. 330, n. 29. — Ibn Khaldûn. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 54. — Kamal al-DIn. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. P. 48. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 203. — Matthieu d'Edesse. Op. cit. C. CLXVII. P. 230–231. — Бар-Эбрей (Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 283–284) говорит, что его предал греческий правитель Мелитены. Cp. Dulaurier É. Recherches sur la chronologie arménienne technique et historique. Op. cit. P. 52. — Rôhricht R. Quellenbeitràgezur Geschichteder Kreuzzüge. Op. cit. S. 7. — Rôhricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem (1100–1291). Innsbruck: Wagner, 1898. S. 9–10. — Mordtmann A. D. Die Dynastie der Danischmende // Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft. 30 (1876). S. 475.

981

Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Op. cit. S. 11, 12. — Rôhricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 70.

982

В устье Курка; ныне Корикос.

983

Силифке, в устье Салефа.

984

Алексиада. XI, 10, 121.

985

Рауль Канский (Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLIII) говорит, что их отбил Танкред, прибыв в Антиохию в 1101 г., но мы не знаем, когда греки отобрали их у крестоносцев. Похода, видимо, было два, так как многие подробности, какие Анна приводит о походе Вутумита, не позволяют считать, что он случился до взятия Лаодикеи Танкредом; греческую армию послали потому, что Боэмунд отказался вернуть эту крепость.

986

Алексиада. XI, 9, 115.

987

De translatione sanctorum magni Nicolai. Op. cit. P. 19. — Hagenmeyer H. Die Translatio Sancti Nicolai // Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. S. 377.

988

Rohricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S.l.

989

Авторы «Истории Лангедока» (Devie C., Vaissete J. Histoire générale de Languedoc. Op. cit. T. III. P. 629), видимо, ошибаются, когда сообщают, что он прибыл в Константинополь только в сентябре. Ср. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. S. 252, n. 28.

990

Алексиада. X, 11, 66 и далее. Гиббон ошибочно относит их к первому пребыванию: Gibbon Е. Histoire de la décadence et de la chute de l’empire romain. Op. cit. C. LVIII, p. 657.

991

Алексиада. XI, 8, 108.

992

Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XII. P. 50.

993

Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXVII. P. 231.

994

Cp. Rohricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S.17.

995

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLIII. — Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium. Op. cit. T. И. С. VI. P. 382. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VI, cap. CXLV.

996

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLIII.

997

Ibid. C. CXLIV.

998

См. в качестве примера письмо Манассии, архиепископа Реймсского, Ламберту Аррасскому: Der Brief des Erzbischofs Manasse an den Bischof Lambert von Arras // Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. S. 352–353. Cp. Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 43.

999

Васильевский В. Г. Николая еп. Мефонского и Феодора Продрома житие Мелетия Нового… Цит. соч. С. 32 и далее.

1000

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. С. XXII. P. 224 и далее.

1001

Силиври.

1002

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. III, p. 560. Cp. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 228, note.

1003

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. V, p. 562.

1004

ibid. L. VIII, cap. V, p. 561.

1005

Оrderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 118.

1006

Cp. Dantine M., Clémencet C., Durand U. L’Art de vérifier les dates des faits historiques, des chartes, des chroniques et autres anciens monuments, depuis la naissance de Jésus-Christ, par le moyen d’une table chronologique… Paris: l’éditeur, 1818–1819. 5 v. T. II. P. 631.

1007

Du Chesne A. Histoire généalogique de la maison royale de Dreux et de quelques autres familles illustres (de Bar-le-Duc, de Luxembourg et de Limbourg, du Plessis de Richelieu, de Broyés, et de Chasteauvillain) qui en sont descendues par femmes. Paris: S. Cramoisy, 1631. P. 13.

1008

Gallia Christiana, in provincias ecclesiasticas distributa. Parisiis: ex Typographie Regia, 1715–1785. 13 v. T. X. P. 353–354.

1009

Бьяндрате в Италии, несколько севернее Верчелли. См. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 225, n. 12.

1010

Albatus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. VI, p. 562–563.

1011

Куглер (Kugler B. Geschichte der Kreuzziige. Op. cit. S. 7) говорит, что Алексей и Раймунд договорились использовать эту экспедицию в своих интересах. Алексей, очевидно, пытался извлечь выгоду из этого похода, чтобы вернуть себе города на северо-востоке Малой Азии, а Раймунд был его представителем у крестоносцев.

1012

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. VII, p. 563. — «Алексиада» (XI, 8, 109) сообщает, что Алексей поручил Раймунду по возможности избегать несчастий, предвидя, что они будут. Ордерик Виталий (Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 120), перепутавший всё, рассказывает, что крестоносцы, узнав об отказе Раймунда принять командование, три дня штурмовали Константинополь, который Алексей защищал с помощью львов и леопардов. Возможно, исток этой занятной легенды можно усмотреть в одном сообщении Альберта Ахенского (Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XXIV): в ходе штурма города крестоносцы якобы убили любимого льва императора.

1013

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. VIII. — Алексиада. XI, 8, 109. — Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 126: через три недели. Cp. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 230, note.

1014

Ныне Чанкыры. Cp. Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 87. Ошибку Вилькена (Wilken F. Geschichte der Kreuzziige nach morgenlandischen und abendlandischen Berichten. Leipzig: S. L. Crusius (F. C. W. Vogel), 1807–1832. 7 Bde. Bd. II. S. 26), который считал, что речь идет не о Ганграх в Пафлагонии, заметил Хагенмейер (Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 230, note). Зибель напрасно считает мифом все, что Альберт говорит о событиях похода после Гангр. Ср. Préface // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. Paris: Imprimerie Royale (Impériale, Nationale), 1844–1895. 5 t. T. 4. P. XXV, n. 4.

1015

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XII, p. 566.

1016

Кызылырмак.

1017

Хагенмейер (Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 231) ошибается, отрицая реальность этого сражения. Томашек (Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 88) показал, что дело было не при Марате, а при Амасье; он приводит целый ряд трансформаций этого названия.

1018

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XIII.

1019

Cp. Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 88.

1020

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Loc. cit.

1021

Алексиада. XI, 9, 109. — Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XII.

1022

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. IX, p. 564.

1023

Одним из самых враждебных Алексею авторов был Ордерик Виталий (Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 120).

1024

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XXV, p. 574–575.

1025

Ibid. L. VIII, cap. XXXII, p. 578.

1026

Ibid. L. VIII, cap. XXVI, p. 575. Cp. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 241, note.

1027

Альберт Ахенский (Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XXVII) пишет «Станкона». Cp. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 240, note. — Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 89.

1028

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VUE cap. XXXIII; ныне Эрегли.

1029

Ibid. L. VIII, cap. XXXI.

1030

Ibid. L. VIII, cap. XXX; ныне Эрменек. Tomaschek W. Zurhistorischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 89.

1031

Возможно, Св. Андрей на побережье Киликии или Св. Андрей на Кипре. Ср. Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 89.

1032

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XXXIII.

1033

Эккехард (Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. С. XXVI. P. 251) путает первую и вторую экспедиции.

1034

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. С. XXIII. P. 234–235. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XXXIV.

1035

Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. С. XXIII. P. 232–233.

1036

Ibid.

1037

Ibid. С. XXIV. P. 238–239.

1038

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XXXIV–XL. — Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 240–241, note. — Матфей Эдесский (Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXII, CLXXIII. P. 241 и далее) смешал все экспедиции.

1039

Между Наварзой, Аданой и Тарсом; этот город получил имя от Лонгина Кесарийского. Ср. Tomaschek W. Zur historischen Topographie von Kleinasien im Mittelalter. Op. cit. S. 89.

1040

Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 159–161.

1041

Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXII. P. 241.

1042

Ibid. C. CLXXII. P. 243.

1043

Samouel d’Ani. Tables chronologuques. Op. cit. T. 2. P. 457.

1044

Алексиада. XI, 8, 109.

1045

1045Там же. X, 11, 66.

1046

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XLII, p. 582. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLV.

1047

Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXII. P. 242.

1048

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Loc. cit.

1049

Этот флот покинул Геную осенью 1101 г.; он встретил у Корфу суда, идущие из Кесарии; вернувшись из Иерусалима, он поступил на службу к Раймунду и осадил Тортосу. Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XXII, XXIII. — Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 60.

1050

21 апреля, если верить Анналам св. Максенция: Chronicon Sancti Maxentii Pictavensis // Chroniques des églises d’Anjou / rec. et publ. par P. Marchegay et E. Mabille. Paris: Ve J. Renouard, 1868. P. 421. — Алексиада. XI, 7, 105. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XLII. — Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XXIII. — Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. И. С. XVII. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 212. — Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 58. — Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 339. Бар-Эбрей (Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 285) говорит, что это был штурм Тарса.

1051

Алексиада. XI, 7, 105. — Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 57–58. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 211–212.

1052

Kamal al-Dïn. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. P. 50. — Al-Makin firjis Ibn al-’Amïd. Historia saracenica / latine reddita opera ac studio Th. Erpenii. Lugduni Batavorum: ex typographia Erpeniana linguarum orientalium, 1625. P. 294. Cp. Defrémery C. Nouvelles recherches sur les Ismaéliens ou Bathiniens de Syrie, plus connus sous le nom d’Assassins // Journal Asiatique. Série V. 3 (1854). P. 378. Батиниты — общее название сторонников свободного, аллегорического толкования Корана и сунны (прим. науч. ред.)

1053

Алексиада. XI, 7, 106. — Ibn Khaldun. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 65–66. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXII. P. 242. — Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLV. — Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. И. C. XXX. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 235. — Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 328.

1054

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLIV.

1055

Алексиада. XI, 7, 107.

1056

Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 212. — Kamal al-Dïn. Selecta ex historia Halebi. Loc. cit.

1057

Сp. Rôhricht R. Geschichte des Kônigreichs Jerusalem. Op. cit. S.45.

1058

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLVII.

1059

Алексиада. XI, 9, 111.

1060

Там же. XI, 9, 111 и далее.

1061

О стратегическом значении Киликии см. Schlumberger G. Nicéphore Phocas. Op. cit. P. 154.

1062

Греки заняли Корикос и Селевкию в 1099 г.

1063

Алексиада. XI, 9, 113.

1064

Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXXVI. P. 257. Матфей Эдесский считает, что взятие Марата случилось после битвы при Харране, но, коль скоро при Харране Жослен попал в плен, оно должно было предшествовать поражению латинян.

1065

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CXLIX. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. IX, cap. XXXIX–XLI. — Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium. Op. cit. T. II. С. XXVII. P. 408. — Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 343. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 221–223. Cp. Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 185–186. — Kugler B. Albert von Aachen. Op. cit. S. 337–338. — Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Op. cit. S. 25–26. — Kugler B. Geschichte der Kreuzzüge. Op. cit. S. 82–84.

1066

Radulfus Cadomensis. Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana. Op. cit. C. CLI.

1067

Ibid.

1068

Алексиада. XI, 11, 123.

1069

Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie aux XIIe et XIIIe siècles. Paris: A. Picard, 1883. P. 122.

1070

Ibid. P. 346.

1071

Rey E.-G. Étude sur les monuments de l’architecture militaire des croisés en Syrie et dans l’île de Chypre. Op. cit. P. 19 и далее.

1072

Занятие Алексеем Джеблы в 1104 г. — еще один аргумент в пользу утверждения Хейда (Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op.cit.T. l.P. 139, n. 3), что Раймунд взял в 1104 г. не Джеблу, а Джебайл (Gibelet), вопреки мнению Вейля (Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. Nachtràge. S. VI).

1073

Алексиада. XI, 11, 123 и далее.

1074

Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 73.

1075

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. P. 155. Фульхерий Шартрский (Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium. Op. cit. T. IL C. L) говорит, что он уехал летом, по словам Анны (Алексиада. XI, 12, 126–127), Боэмунд распустил слух о своей смерти и был перевезен в гробу; эту легенду можно сравнить с аналогичными слухами, ходившими на Сицилии о Харальде (ср. Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков. Цит. соч. Ч. CLXXVII. 1875. № 1. С. 404) и о Хастинге (ср. Dudon de Sant-Quentin. Dudonis decani S.Quintini, de moribus & actis primorum Normanniæ ducum libri tres // Historiae Normannorum scriptores antiqui / ed. A. Duchesnius. Lutetiae Parisiorum: apud R. Foüet, N. Buon et S. Cramoisy, 1619. P. 62).

1076

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. VIII, cap. XLV–XLVIII, p. 584–585. — Annales Beneventani a. 788–1130 // Scriptores. MGH/ ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. III: Annales, chronica et historiae aevi Saxonici. 1839. An an 1102. Cp. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 237, note 19.

1077

Может быть, тогда же был заключен договор между Алексеем и Генуей. В 1101 г. на генуэзский флот, возвращавшийся из Арсуфа и Кесарии, на траверсе Итаки напал греческий флот и потерпел поражение. На Корфу начались переговоры, которые продолжили в Константинополе Райнальдус из Родульфо и Ламбертус Гези, но результат нам неизвестен. Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XXII. P. 68–69.

1078

Алексиада. XII, 1, 132.

1079

Там же. XII, 1, 133 и далее. Ордерик Виталий рассказывает, что Арпен Буржский, воспользовавшись посредничеством византийских купцов, написал Алексею и попросил освободить его (Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 157–158). Альберт Ахенский говорит, что император Генрих просил василевса выкупить Конрада (Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. X, cap. XXXIX). Эту просьбу Алексея следует сопоставить с той, о которой Анна рассказывает в другом месте (Алексиада. XI, 7, 104), хотя имя посланца там другое.

1080

О смерти Раймунда см. Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium. Op. cit. T. II. С. XXX. — Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. IX, cap. XXXII. — Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XII. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXXX. P. 261. — Abu-’l-Fida. Abvlfedac annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 357. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 236. — Du Cange Ch. du Fresne. Le familles d’Outre-Mer de Du Cange / publ. par M. E.-G. Rey. Paris: Imprimerie impériale, 1869. P. 478. — Reinaud J. T. Extraits des historiens arabes. Op. cit. T. I. P. 22. Ср. его завещание: Regesta regni Hierosolymitani (1097–1291) / ed. R. Rohricht. Innsbruck: Wagner, 1893. № 44. — Devie C., Vaissete J. Histoire générale de Languedoc. Op. cit. T. V. № 340.

1081

Алексиада. XI, 9, 111.

1082

Там же. XII, 4, 148.

1083

Сын Алексея Иоанн женился на дочери венгерского короля Кальмана, см. Алексиада. XIII, 12, 246; жупаны упоминаются в рассказе о заключении договора с Боэмундом в 1108 г.; ср. Leger L. Histoire de l’Autriche-Hongrie jusqu’à l’année 1894. 4e édition, revue et complétée. Paris: Hachette, 1895. P. 74; к тому времени Хорватия была присоединена к Венгрии.

1084

Ср. Du Cange Ch. du Fresne. Le familles d’Outre-Mer. Op. cit. P. 163. Ошин был из тех армян, которые эмигрировали в 1072 г.; он отобрал у мусульман крепость Ламброн, право на владение которой за ним признал князь Абелгариб из рода Арцруни. Анна Комнина называет его Аспиет. Там она говорит только об услугах, оказанных им во время норманнской войны. См. Алексиада. XII, 2, 136 и далее. — Câmcéan М. Patmowt’iwn hayoc’ i skzbanê asxarhi minc’ew c’am team. Op. cit. T. III. P. 10. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLI. P. 217. — Samouel d’Ani. Tables chronologuques. Op. cit. T. 2. Ad an. 532.

1085

Анна (Алексиада. XII, 3, 141) говорит, что это было в 14-м индикте, на двадцатый год царствования; она ошибается — это был двадцать четвертый год. Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 351.

1086

Анна упоминает комету, появившуюся в феврале-марте 1106 г. Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 355. — Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXXXIII. P. 262.

1087

Алексиада. XII, 4, 149.

1088

Там же: год и два месяца, но в Валависте Алексей был в январе 1106 г.

1089

Алексиада. XII, 4, 148.

1090

Dandolo A. Andreæ Danduli Venetorum ducis Chronicon Venetum. Op. cit. P. 261.

1091

В Валависте он был на день святого Димитрия (25 января). Алексиада. XII, 4, 149.

1092

Ордерик Виталий (Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 212) говорит, что при Боэмунде было несколько недовольных греческих вельмож. Может быть, между двумя этими фактами есть связь.

1093

См. Schlumberger G. Nicéphore Phocas. Op. cit. P. 112.

1094

Речь идет именно о большом Коитоне, ведь Анна говорит, что он соседствовал с капеллой, которая была посвящена Святой Деве и которую чаще всего называли капеллой святого Димитрия. Это капелла Богоматери Фаросской, рядом с которой находился наос капеллы святого Димитрия; ср. Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople… Op. cit. P. 172–173. Под открытым для всех местом, о котором говорит Анна, надо понимать Фаросский Гелиакон, широкий двор, служивший атрием для обеих капелл — Фаросской Богоматери и святого Димитрия. Ср. Labarte J. Le Palais impérial de Constantinople… Op. cit. P. 171.

1095

Алексиада. XIII, 5–7, 151 и далее.

1096

Там же. XIII, 7, 163, 14-й индикт = сентябрь 1105 г. — сентябрь 1106 г.

1097

Там же. XIII, 7, 162, с 12-го индикта = сентябрь 1103 г. — сентябрь 1104 г.

1099

Ныне Байбурт; о важности этого города см. Gfrôrer A. F. Pabst Gregorius VII und sein Zeitalter. Op. cit. Bd. 3. S. 295. — Fallmerayer J. P. Original-Fragmente, Chroniken, Inschriften und anderes Materiale zur Geschichte des Kaiserthums Trapezunt. München: Weiss, 1843–1846. 2 Bde. Bd. I. S. 122, 296.

1100

Алексиада. XI, 6, 98.

1101

Фишер (Fischer W. Studien zur byzantinischen Geschichte des elften Jahrhunderts. Op. cit. S. 201) обоснованно полагает, что Таронита надо отличать от Гавры, не соглашаясь с Хопфом (Hopf K. Geschichte Griechenlands vom Beginn des Mittelalters bis auf unsere Zeit. Op. cit. S. 178) и Фальмерайером (Fallmerayer J. P. Original-Fragmente… zur Geschichte des Kaiserthums Trapezunt. Op. cit. Bd. I. S. 19). Анна Комнина (Алексиада. XII, 7, 162) ясно говорит, что Даватин передал сан дуки Тарониту.

1102

Gfrôrer A. F. Pabst Gregorius VII und sein Zeitalter. Op. cit. Bd. 3. S. 332–334.

1103

Алексиада. XII, там же.

1104

Бывшая Кавия, между Севдстией (Сивасом) и Амасьей. См. Spruner K. von. Historisch-geographischer Wand-Atlas. Op. cit. Bd. I. S. 76, 80.

1105

Никифор Вриенний. Исторические записки. Цит. соч. Кн. I, 6. — Fischer W. Studien zur byzantinischen Geschichte des elften Jahrhunderts. Op. cit. S. 204.

1106

Близ Байбурта, сыграла важную роль: см. Saint-Martin J. Mémoires historiques et géographiques sur l’Arménie. Op. cit. T. 1. P. 24, 189. T. 2. P. 189, 395. — При Константине Багрянородном стала столицей фемы Колонея: Konstantin VII. De thematibus… Op. cit. T. II. С. I, p. 32–33. Cp. Banduri A. M. Imperium orientale sive antiquitates Constantinopolitanae in quatuor partes distributae. Parisiis: J. B. Coignard, 1711. 21. T. I. P. 12.

1107

Алексиада. XII, 7, 164.

1108

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. P. 155.

1109

Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 210. — Suger. Vie de Louis le Gros. Op. cit. P. 29–30. — Chronicon Sancti Maxentii Pictavensis. Op. cit. P. 423. — Chronicon Vindocinense seu de Aquaria // Chroniques des églises d’Anjou / rec. et publ. par P. Marchegay et E. Mabille. Paris: Ve J. Renouard, 1868. P. 161–162.

1110

Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 213.

1111

19 апреля 1106 г. он был в Нормандии, где встречался с английским королем. Он ходил в паломничество в Сен-Леонар-де-Нобла близ Лиможа, где, чтобы исполнить данный в плену обет, повесил на гробницу святого серебряные цепи, весившие столько же, сколько те, какие он носил в плену; 26 июня он присутствовал на Пуатевинском соборе и призывал там к крестовому походу. Его популярность была настолько велика, что многие приходили к нему с просьбой стать крестным отцом их детей, которым давали его имя — Марк. Ср. Willelmus Malmesburiensis. De gestis regum Anglorum. Op. cit. Lib. IV. C. 387. T. II. P. 452. — Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 156, 212. — Chronicon Sancti Maxentii Pictavensis. Op. cit. P. 423

1112

Oт этого брака и родится Боэмунд II, который унаследует княжество Антиохийское после смерти Танкреда. Ср. Orderic Vital. Op. cit. T. II, p. 448. T. IV, p. 213. — Алексиада. XII, 1, 32. — Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. II. С. XXIX. — Romoaldus Salernitanus. Annales a. 893–1178. Op. cit. P. 414. — Suger. Vie de Louis le Gros. Op. cit. P. 29–30. Cp. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 293–295, note.

1113

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Loc. cit. О хронологии см. Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Loc. cit.

1114

Алексиада. XII, 9, 171. По мнению Анны, в этом был виноват греческий адмирал Исаак Контостефан. Согласно «Алексиаде», его послали, когда — точно установить невозможно, стеречь Адриатическое море. Он якобы попытался внезапным ударом захватить Отранто, вопреки полученным приказам, и потерпел поражение благодаря смелости матери Танкреда, солдаты которой по ее приказу взяли в плен печенегов, находившихся на службе у Алексея. Боэмунд использовал этих пленных, чтобы представить Алексея врагом христиан, и именно тогда папа оказал ему поддержку. Контостефан, узнав о приготовлениях Боэмунда, испугался и укрылся в Химаре, на берегу, оставив командовать флотом Ландульфа. Тот был вынужден пропустить силы Боэмунда, численно превосходившие его силы. Алексиада. XII, 8, 165 и далее.

1115

Алексиада. XIII, 1, 176–178.

1116

Там же. XIII, 1, 177.

1117

Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 376.

1118

Алексиада. XIII, 1, 177.

1119

Там же. XIII, 1, 182.

1120

Там же. XIII, 2, 183.

1121

Там же. XIII, 2, 185.

1122

Там же. XIII, 3, 186. Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. X, cap. XLI, p. 650.

1123

Алексиада. XIII, 4, 194.

1124

Там же. XIII, 4, 195 и далее; на кого из соратников Боэмунда следует бросить подозрение, Алексея научили старые норманны, находившиеся у него на службе.

1125

Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. X, cap. XLIV, p. 651.

1126

Алексиада. XIII, 5, 199 и далее.

1127

После того как флот пропустил один караван с продовольствием, Алексей послал Маврокатакалона, чтобы ужесточить блокаду. Алексиада. XIII, 7, 208–209.

1128

Алексиада. XIII, 8, 214 и далее; 9, 221.

1129

Там же. XIII, 8, 215.

1130

Там же. XIII, 8, 215–216.

1131

Там же. XIII, 9, 217–218.

1132

Последовали долгие дискуссии о протоколе встречи. Ср. Алексиада. XIII, 9, 218–220.

1133

Поначалу Боэмунд не хотел уступать ничего и прервал беседу; лишь когда Вриенний убедил его, что сопротивляться бесполезно, он уступил. Алексиада. XIII, 11, 226–227.

1134

Алексиада. XIII, 10, 225.

1135

Зонара (Zonaras J. Op. cit. XVIII. 25, 740) говорит, что Алексей приехал для встречи из Фессалоники в Колонею, но Анна категорична — встреча произошла в Деволе.

1136

Алексиада. XIII, 12, 228–231.

1137

Там же. XIII, 12, 232.

1138

Там же. XIII, 12, 233.

1139

Там же. XIII, 12, 233–234.

1140

Там же. XIII, 12, 235.

1141

Там же. XIII, 12, 238–239.

1142

Cуэтий, или порт Святой Симеон, недалеко от Оронта.

1143

Этот город я не смог идентифицировать.

1144

Кавка — может быть, Бакас в долине Оронта, недалеко от Шугура. Ср. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 331.

1145

Лул — северо-западней Поданда? Cp. Ramsay W. M. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 351–352.

1146

От мыса Ханзир вдоль реки Джейхан тянется Черная гора, а это бывший Аман. Ср. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 347. Думаю, надо различать Черную гору и Удивительную гору — первая упомянута отдельно несколько дальше.

1147

Не идентифицирована.

1148

Гора святого Илии есть между Тайибой и Сорокадневной горой, но, похоже, это слишком далеко. Ср. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 382.

1149

Бурзиах или Бурзайех на левом берегу Оронта, напротив Фемии. Ср. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 332.

1150

Шейзар — по-гречески Ларисса, бывшая Кесария. Derenbourg H. Vie d’Ousàma. P. 27 // Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 6–7.

1151

Ныне Эртеси в Джебель-Семаан. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 330.

1152

Феод княжества Одесского; носил также название Тулуп; в пяти-шести милях от Дулука, близ Айнтаба. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 322.

1153

Западней Самосаты, на Евфрате, к югу от Мараша. Ср. Rôhricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 67, Anm. 1.

1154

Юго-западная часть Амана.

1155

Близ Бейланского ущелья; Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 331.

1156

Возможно, Балатуний из текста Баха ад-Дина. См. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 331–332.

1157

Близ Равендана, ныне Джоремус. Rey E.-G. Les colonies franques de Syrie. Op. cit. P. 332.

1158

Бозанты-хан, к северу от Тарса. Ramsay W. M. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 350.

1159

Бывшая Мопсуестия, ныне Мисис.

1160

Айн-Зарба.

1161

Pэмси полагает, что «Гермон» означает «Пирам». Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 386.

1162

Алексиада. XIII, 12, 235.

1163

Bот названия, упомянутые в договоре: Пласты, Хоний, Ромайны, Арамис, Амира Тилия, Телхампсон, Сарван, Славотилий, Сген, Калциер, Коммермоери, Кафисмат, Сарсап, Некра. Алексиада. XIII, 12, 242. Рёрихт (Rôhricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 66, Anm. 4) предлагает «Арабис» вместо «Арамис» и «Тель-Хамдун» вместо «Телхампсон». «Арабис» мне кажется очень вероятным. Возможно, это слово было прочтено ошибочно из-за сходства μ и β в греческих рукописях.

1164

Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 414. Здесь имеются в виду фунты. Ср. Dulaurier É. Recherches sur la chronologie arménienne technique et historique. T. 1. Op. cit. P. 15, note.

1165

Толкование этой статьи создает некоторые трудности. Сначала Анна Комнина говорит, что этот дар делается пожизненно (Алексиада. XIII, 12, 241), а позже — что Боэмунд имеет право назначить преемника. Лебо (Le Beau Ch. Histoire du Bas-Empire. Op. cit. T. XV. P. 240) полагал, что здесь смешаны акт, предложенный Алексеем, и акт, на который согласился Боэмунд после внесения изменений и поправок. Рейффершейд считал, что во втором случае имелся в виду только дукат Эдесса. Можно допустить, что было сделано добавление, ведь следующее место как будто указывает, что к первоначальному акту было что-то дописано: πλήν καί τούτο προσκείσθω ταίς συμφωνίαις [кроме того, пусть будет прибавлено в соглашение следующее (греч.)]. Алексиада. XIII, 12, 242.

1166

Алексиада. XIII, 12, 235.

1167

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. II. С. XXXIX, p. 418. — Cp. Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. X, cap. XLV, p. 652.

1168

Алексиада. XIII, 12, 245.

1169

Chronicon ignoti civis Barensis, sive Lupi Protospatæ… Op. cit. P. 155. Октябрь 1108 г.

1170

Анна Комнина и Вильгельм Тирский говорят, что он умер в 1109 г., через шесть месяцев после снятия осады с Диррахия в сентябре 1108 г.; Алексиада. XIV, 1, 248; Willelmus Tyrensis. Historia rerum in partibus transmarinis… Op. cit. L. VI, с. XI. Петр Диакон (Paulus Diaconus. Petri chronicon a. 1075–1139. Op. cit. L. IV, c. 47) говорит, что он умер, когда Генрих IV был в Риме; то же утверждает Альберт Ахенский (Albertus Aquensis. Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. XI, cap. XLVIII). Ромуальд Салернский пишет, что он умер в 1111 г., так же как «Хроника Фоссановы» за 1111 г. и Ордерик Виталий (Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 243). Хагенмейер (Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 298) допускает 1111 г. Датировка 1111-м годом наиболее вероятна.

1171

Согласно Деренбургу (Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 73), Рейске ошибочно (Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 335) прочитал «Шейзар» вместо «Тизин», и эту ошибку воспроизвел Вейль (Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 187). Над Тизином господствует цитадель Артаха. Ср. Kremer A. von. Beitràge zur Géographie des nôrdlichen Syriens (nach Ibn Schihne's: Dorr-el-Montacheb fî Târîch Haleb). Wien: K.-k. Hof- und Staatsdruckerei, 1852. S. 31.

1172

Kamal al-Dïn. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. P. 53.

1173

Kamal al-Dîn. Selecta ex historia Halebi. Loc. cit. — Ousâma Ibn Mounkidh. Texte arabe de l’autobiographie d’Ousâma. P. 94. Цит. no: Derenbourg H. Vie d’Ousàma. P. 74 // Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 235–238. Cp. Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 187–190. — Defrémery C. Nouvelles recherches sur les Ismaéliens… Op. cit. P. 384.

1174

Эту грамоту опубликовал Муратори: Tancredi Principis Antiocheni Charta, qua Pisanis pollicetur locum in Urbe Laodicea, & Vicum unum in Civitate Antiochiae concedit, Anno 1108 // Muratori L. A. Antiquitates italicae medii aevi. Mediolani: ex typographia Societatis Palatinae in regia curia, 1738–1742.6 vol. T. 2.1739. P. 905–906. Документ, которым он воспользовался, — копия, сохранившаяся в архивах капитула Пизы, № 314. Такие авторы, как Даль Борго (Dal Borgo F. Raccolta di scelti diplomi pisani. In Pisa: appresso Giuseppe Pasqua, 1765. P. 85), Хейд (Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 145), Деренбург (Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 75), Рёрихт (Rôhricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 77), Прутц (Prutz H. Kulturgeschichte der Kreuzzüge. Berlin: Mittler, 1883. S. 370), Кюн (Kühn F. Zur Kritik Alberts von Aachen // Neues Archiv der Gesellschaft für altéré deutsche Geschichtskunde. 12 (1887). S. 557), принимают эту дату, но Куглер (Kugler В. Albert von Aachen. Op. cit. S. 344–345; Kugler B. Boemund und Tankred, Fiirsten von Antiochien. Op. cit. S. 37) дает 1106 г. Уступка, сделанная пизанцам, побуждает меня выбрать 1108 г.

1175

Алексиада. XII, 2, 138–139.

1176

13 июля, по Хагенмейеру (Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita. Op. cit. P. 328, note). Согласно Рёрихту (Rôhricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 81) — 12 июля. Cp. Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium. Op. cit. T. II. С. XXXIX, p. 420. — Cafaro de Caschifelone. De liberatione civitatum Orientis. Op. cit. С. XXVII, p. 73. — Sicardus Cremonensis. Chronicon à Nativitate Christi usque ad Annum aerae Christianae MCCXIII // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 7. 1725. P. 590. — Sibt Ibn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân. Op. cit. P. 536. — Ibn Hallikân. Biographical dictionary. Op. cit. T. III. P. 455. — Reinaud J. T. Extraits des historiens arabes. Op. cit. T. I. P. 23. — Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 141. — Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 178. — Куглер (Kugler B. Albert von Aachen. Op. cit. S. 366; Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Op. cit. S. 174) обоснованно оспаривает сообщение Вильгельма Тирского. Ибн аль-Асир (Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 274) и Абу-ль-Фида (Abu-’l-Fida. Abvlfedae annales Mvslemici, Arabice et Latine. Op. cit. T. III. P. 371) в качестве даты взятия города указывают следующий год.

1177

Annales Januae а. 1099–1294 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 30 t. 1826–1896. T. XVIII: Annales aevi Suevici. 1863. P. 15. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 274. — Ibn Khaldün. Ibn Khalduni Narratio de expeditionibus Francorum. Op. cit. P. 71. — Sibtlbn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân. Op. cit. P. 536. — Ibn Taghribirdi. Extraits du Nodjoùm ez-Zahireh // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906.5 t. T. 3.1884. P. 490. — Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien. Op. cit. S. 74.

1178

Wollf A. Konig Balduin I. von Jerusalem, Inaugural-Dissertation. Konigsberg in Pr.: R. Leupold, 1884. S. 48.

1179

Sibtlbn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân. Op. cit. P. 537, исправленные сведения: Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 86, note 1.

1180

Sibt Ibn el-Djeuzi. Extraits du Mirât ez-Zèmân. Op. cit. P. 539–540. Матфей Эдесский (Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CCIV. P. 270) говорит, что его призвали граф Эдесский и Жослен. Ср. Kamal al-Din. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. P. 56. — Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 57, 58, notes. — Rohricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 84–85.

1181

Kamal al-Dîn. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. Loc. cit. — Wollf A. Konig Balduin I. Op. cit. S. 52–53.

1182

Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 104.

1183

Kamal al-Dïn. Selecta ex historia Halebi. Op. cit. P. 59. — Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 279.

1184

Derenbourg H. Ousâma Ibn Mounkidh. Op. cit. T. I. P. 88.

1185

Ibn el-Athir. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh. Op. cit. T. 1. P. 280.

1186

Cp. Matthieud'Edesse. Op.cit.C. CCVI.P. 275. — Rohricht R. Geschichte des Konigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 89.

1187

Алексиада. XIV, 2, 253.

1188

На объединение с франками против Танкреда, сделавшего много зла всем соседям, надеяться было можно; больше всего подробностей на этот счет сообщает Матфей Эдесский: Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CLXXXIX. P. 266 и далее.

1189

Du Cange Ch. du Fresne. Le familles d’Outre-Mer. Op. cit. P. 479.

1190

Алексиада. XIV, 2, 259.

1191

Fulcherius Carnotensis. Gesta Francorum Hierusalem peregrinantium. Op. cit. T. II. С. XXXII, p. 464.

1192

Du Cange Ch. du Fresne. Le familles d’Outre-Mer. Op. cit. P. 480.

1193

Алексиада. XIV, 2, 260 и далее.

1194

12 декабря 1112 г.; Rôhricht R. Geschichte des Kônigreichs Jerusalem. Op. cit. S. 97.

1195

Алексиада. XIV, 1, 249.

1196

Атталия к юго-востоку от Хлиар. Ср. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 127.

1197

Ныне Эдремит.

1198

Близ Лопадия. Анна Комнина (Алексиада. XIV, 1, 315) говорит, что близ Лопадия есть одноименная река. Ср. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 163.

1199

Эта фигура плохо известна. Должно быть, он стал независимым после смерти Кылыч-Арслана. Его убил Малик-шах II. Ср. Алексиада. XV, 6, 340.

1200

Алексиада. XIV, 1, 251 и далее.

1201

В феме Фракисия. Ср. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 114.

1202

Ныне Ниф. Здесь Михаил Палеолог подписал договор с генуэзцами в 1261 г.

1203

Хлиары, ныне Кыркагач, к востоку от Пергама.

1204

Об этом месте в тексте Анны см. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 115.

1205

Все сведения о пребывании Сигурда в Константинополе я почерпнул из труда графа Риана: Riant P. Expéditions et pèlerinages des Scandinaves en Terre sainte au temps des croisades. Op. cit. P. 195 и далее.

1206

У героев поэтической литературы средневековья мы находим много примеров такой борьбы между гордостью и тщеславием. У всего, что сага говорит о приеме Сигурда в Константинополе, есть явные аналогии с тем местом в «Эмери Нарбоннском», где рассказывается, как посланцев Эмери принял Дезидерий, король лангобардов. Очень похожий рассказ находим мы и у Васа — о том, как император Востока принял Роберта I, герцога Нормандии (Wace. Maistre Wace’s Roman de Rou et des ducs de Normandie / hrsg. von H. Andresen. Heilbronn: Henninger, Paris: Vieweg, 1877–1879. 2 Bde. V. 3067 и далее). Cp. Paris G. Sur un épisode d’Aimeri de Narbonne // Romania. 9 (1880). P. 515–546.

1207

Алексиада. XIV, 3, 264 и далее.

1208

Эти детали известны нам из хрисовула Алексея, приведенного в одном акте Исаака Ангела; Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. III. P. 9–13.

1209

Лебо (Le Beau Ch. Histoire du Bas-Empire. Op. cit. T. XV. P. 442) ошибочно относит это нападение к 1112 г., но оно случилось в 1111 г., ведь зимой 1112 г. корабль из этого флота пришел в Тир. Ср. с. 197.

1210

Хейд (Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 194) делает вид, будто верит, что этот флот выжег и залил кровью берега империи. «Алексиада» (XIV, 3, 266) утверждает обратное.

1211

Heyd W. Histoire du commerce du Levant au Moyen Âge. Op. cit. T. 1. P. 193–194.

1212

Epistola CCXLVII Urbani II // Migne. PL. T. 151. Col. 516. — Dom Ruinart. Vita Urbani II // Migne. PL. T. 151. Col. 241–244. — Lupi Protospatarii annales a. 855–1102. Op. cit. P. 63. — Eadmer. S. Anselmi ex Beccensi abbate Cantuariensis archiepiscopi Opera omnia. Parysis: ex typis J.-P. Migne, 1863–1865. 2 vol. T. II. Vita S. Anselmi. C. 5. — Willelmus Malmesburiensis. De gestis pontificum Anglorum // Migne. PL. T. 179. Col. 1492–1493. — Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. X, p. 15. Cp. Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 186, notes 5, 6. Манси (Mansi J. D. Sacrorum conciliorum nova et amplissima collectio. Op. cit. T. XX. P. 947) относит этот собор к 1097 г. Речь святого Ансельма см.: S. Anselmus, Cantuariensis archiepiscopus. De processione Spiritus sancti contra Graecos // Migne. PL. T. 158. Coi. 285–324.

1213

Это мнение русских авторов, занимавшихся этим вопросом. См. игумен Арсений. Об отношениях церквей латинской и греческой в период крестовых походов // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. СХХХШ. 1867. С. 503. Автор очень пристрастен в отношении греков. — Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. Прил. III. С. 315.

1214

Baronius С. Annales ecclesiastici. Op. cit. T. XVIII. Ad an. 1097. P. 46 и далее.

1215

Алексиада. XIII, 12, 246.

1216

См. Petrus Pisanus. Vita Paschalis II papae // Pontificum Romanorum qui fuerunt inde ab exeunte saeculo IX usque ad finem saeculi XIII vitae / ed. J. M. Watterich. Lipsiae: Engelmann, 1862. 2 vol. T. II. P. 9. — Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. T. I. P. 743. Жаффе указывает и другие источники. Ср. Giesebrecht W. von. Geschichte der deutschen Kaiserzeit. Leipzig: Duncker und Humblot, 1890. 5 Bde. Bd. III. S. 776 и далее.

1217

Cp. Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 6310.

1218

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 46. См. Hopf K. Geschichte Griechenlands vom Beginn des Mittelalters bis auf unsere Zeit. Op. cit. S. 155. — Tosti L. Storia della Badia di Montecassino. Roma: L. Pasqualucci, 1888–1890.4 v.T. II. P. 33.

1219

Petrus Diaconus. Chronicon a. 1075–1139. Op. cit. P. 785.

1220

Петр Диакон (Petrus Diaconus. Chronicon a. 1075–1139. Loc. cit.) для этой части своей хроники использовал не письмо Алексея к Герарду деи Марси, а другой источник, так как в этом письме нет ни намека на поездку аббата Монтекассино в Диррахий.

1221

Письмо Алексея к Герарду деи Марси включено в реестр Петра Диакона. Помещено оно третьим, после двух писем к Одеризию. Тости (Tosti L. Storia della Badia di Montecassino. Op. cit. T. И. P. 95) и Тринкера (Trinchera F. Syllabus Graecarum membranarum… Op. cit. P. 78–79) произвольно датируют это письмо июнем 1097 г. Риан (Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 136 и далее) предлагает январь 1097 г., но не очень на нем настаивает. А ведь в шапке этого письма, датированного 5-м индиктом, значится: «№ 148, f. 67ь. Epistola ejusdem imperatoris, ad gir… re…m». То есть адресатом был Герард, а не Одеризий, и 5-й индикт приходится на 1111–1112 гг. Коль скоро предыдущие письма расположены, как отметил Риан, в хронологическом порядке, почему бы делать исключение для этого? Нам неизвестно, чтобы в 1096–1097 гг. Алексей имел сношения с итальянцами, в то время как за 1112 г. Петр Диакон говорит о связях между Римом и Византией. У нас нет сведений, чтобы Алексей хворал в 1096–1097 гг., тогда как в 1112 г. он тяжело заболел (Zonaras J. Op. cit. XVIII. 25, 751). Поэтому я склонен датировать это письмо 1112 г., так как приведенные в нем сведения согласуются с данными хроники Петра Диакона, полученными из другого источника. Остается индикт (сентябрь 1111 — сентябрь 1112 г.). Согласно Петру Диакону, посланцы римлян отправились в Византию в конце мая или в начале июня. Исключено, чтобы император об отказе ехать в Диррахий написал в июне. Он говорит, что не смог поехать «in praesenti aestate» [нынешним летом (лат.)], но поедет «in principio aestatis» [в начале лета (лат.)], из чего, как отметил Риан, можно было бы заключить, что письмо было написано зимой (Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 137). Надо допустить, что ошибся переписчик. Тем не менее я думаю, что это письмо датируется 1112 г., и его следует связывать с письмом Пасхалия II Алексею, тоже написанным в конце 1112 г.

1222

Regesta pontificum Romanorum / ed. Ph. Jaffé. Op. cit. № 6364. Гизебрехт (Giesebrecht W. von. Geschichte der deutschen Kaiserzeit. Op. cit. Bd. III. S. 1201), исходя из того, какое место это письмо занимает в рукописи, датировал его последними месяцами 1112 г. О переговорах Алексея с Римом см. Giesebrecht W. von. Geschichte der deutschen Kaiserzeit. Op. cit. Bd. III. S. 808.

1223

В западной традиции его имя звучит как Гроссолан (прим. науч.  ред.)

1224

Это случилось, несомненно, по возвращении Петра Хрисолана со Святой земли, в 1112 г. Ср. Landulphus junior. Historia Mediolanensis ab anno MXCV. usque ad annum MCXXXVII. // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 5. 1724. P. 487. — Baronius C. Annales ecclesiastici. Op. cit. T. XVIII. Ad an. 1116. P. 273 и далее; прим. Паджи (Pagi). Речь Петра Хрисолана опубликована у Миня: Petrus Chrysolanus Mediolanensis archiepiscopus. Oratio de Spiritu Santo ad imperatorem Alexium Comnenum // Migne. PG. T. 127. Coi. 911–920. Ответы Евстратия изданы в «Церковной библиотеке» Димитракопулоса: Δημητρακόπονλος А. ’Εκκλησιαστική βιβλιοθήκη. Помимо Евстратия, брали слово и другие представители греческого духовенства, а именно Николай Мефонский. Ср. Allatius L. De utriusque Ecclesiae occidentaliis atque orientalis perpetua in dogmate de purgatorio consensione. Romae: apud J. L. Maronitam, 1655. II, 10, 626. — Fabricius J. A. Bibliotheca graeca. Hamburg: C.E. Bohn, 1790–1809. 12 t. T. XI. 1808. P. 622 и далее.

1225

Weil G. Geschichte der Chalifen. Op. cit. Bd. 3. S. 144 и далее.

1226

Matthieu d’Edesse. Op. cit. C. CXCIV. P. 263.

1227

Ibid. C. CXCIV. P. 264.

1228

Алексиада. XIV, 3, 265. Это было в 1111 г., ведь в начале 1112 г. пизанский корабль отделился от пизанского флота и привез Балдуину, занятому осадой Тира, сообщение, что Алексей находится в Херсонесе.

1229

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 26, 752. — Алексиада. XIV, 3, 265.

1230

Алексиада. XIV, 5, 278 и далее.

1231

Близ Лопадия. См. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 157.

1232

Между Варином и Лампсаком.

1233

«Алексиада» (XIV, 8, 295) указывает, что это было в восьмом индикте и в ноябре; Зонара (Zonaras J. Op. cit. XVIII. 26, 753) считает, что эта экспедиция была предпринята весной, и относит пребывание Алексея в Филиппополе к периоду до похода на турок в 1113 г.

1234

Много сведений о павликианах можно найти у Карапета Тер-Мкртчяна: Ter-Mkrttschian К. Die Paulikianer im byzantinischen Kaiserreiche und verwandte ketzerische Erscheinungen in Arménien. Leipzig: J. C. Hinrichs, 1893. Passim.

1235

Cp. Murait E. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. T. 1. P. 115, 118. — Couret A. La Russie à Constantinople: premières tentatives des Russes contre l’empire grec, 965–1116 // Revue des questions historiques. 19 (1876). P. 126–127.

1236

Orderic Vital. Op. cit. T. IV, 1. XI, p. 212.

1237

Rambaud A. Histoire de la Russie: depuis les origines jusqu’à nos jours. Paris: Hachette, 1893. P. 84.

1238

Алексиада. XV, 1, 308 и далее.

1239

Там же. XV, 1, 310 и далее; 2, 312; 3, 317.

1240

Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 209. Олимп — ныне Кешишдаг.

1241

Алексиада. XV, 3, 321.

1242

Между Никеей и Малагиной. Cp. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 201.

1243

Несколько южней Наколии; должно быть, там проходила дорога из Котиея в Каворкий. Cp. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 235.

1244

Точно выяснить положение этой крепости не удается. Ср. Ramsay W. М. The Historical geography of Asia Minor. Op. cit. P. 234.

1245

Сын Баркиярука. Bar Hebraeus. Chronicon Syriacum. Op. cit. P. 285.

1246

Алексиада. XV, 4, 329. — Zonaras J. Op. cit. XVIII. 26, 757.

1247

Алексиада. XV, 5, 330.

1248

Там же.

1249

Никита Хониат. Царствование Иоанна Комнина // Никита Хониат. История. СПб: тип. Трусова, 1860–1862. T. 1. Гл. 4, с. 17.

1250

Cм. акты Алексея в пользу св. Христодула, опубликованные в издании: Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. V, VI. Passim.

1251

Алексиада. VI, 7, 293.

1252

Там же. X, 4, 21.

1253

Typicum sive Regula Irenes Augustae // Analecta graeca sive Varia opuscula graeca hactenus non edita / apud viduam E. Martin, J. Boudot & S. Martin. Parisiis: G. Martinus, 1688. P. 128. Cp. Palaeographia graeca, sive de Ortu et progressu literarum graecarum, et de variis omnium saeculorum scriptionis graecae generibus… opera et studio D. Bernardi de Montfaucon. Parisiis: L. Guérin, J. Boudot et C. Robustei, 1708. P. 46.

1254

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 24, 746.

1255

Cp. Palaeographia graeca. Op. cit. P. 47.

1256

Он упоминается в рассказе о заговоре Анемадов: Алексиада. XII, 6, 157. Он должен был умереть до 1108 г., поскольку Феофилакт говорит о его смерти в одном из своих писем: Theophylactus. Επιςτολή ІА’. Τώ μηπροπολίχη Θεσσαλονίκης κυρίώ Θεοδούλώ // Migne. PG. T. 126. Col. 376–378.

1257

Алексиада. XII, 3, 141.

1258

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 24, 747.

1259

Алексей имел еще двух детей — Михаила и Зою, которые умерли в младенческом возрасте (прим. науч. ред.)

1260

Ошибочно было бы полагать, что Андроник был убит в сражении с турками во время второго похода Алексея. Это место в тексте Анны было плохо понято (Алексиада. XV, 6, 383). Cp. La Porte du Theil F. J. G. Notice d’un manuscrit de la Bibliothèque du Vatican, coté CCCV parmi les manuscrits grecs // Notices et extraits des manuscrits de la Bibliothèque nationale et autres bibliothèques. Paris: Bibliothèque Nationale, 1787–1965.431. T. 8/2.1810. P. 152. — Du Cange Ch. du Fresne. Familiae augustae byzantinae… Op. cit. P. 176.

1261

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 24, 748. — Glykas, Michael. Annales. Op. cit. IV. P. 622.

1262

Алексиада. XII, 3, 141.

1263

Там же. XIII, 1, 180.

1264

Никита Хониат. Царствование Иоанна Комнина. Цит. соч. С. 8, 9.

1265

Анна говорит, что отец слег менее чем через восемнадцать месяцев после похода 1116 г. (осеннего) на турок. Это дает январь-февраль 1118 г., так как Алексей болел шесть месяцев и умер 15 августа 1118 г. Алексиада. XV, 11, 366 и 368.

1266

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 24, 759.

1267

Никита Хониат. Царствование Иоанна Комнина. Цит. соч. С. 10 и далее.

1268

Ср. Ανωνύμου Σύνοψις χρονική. Op. cit. Σ. 187.

1269

Zonaras J. Loc. cit.

1270

Никита Хониат. Царствование Иоанна Комнина. Цит. соч. С. 11 и далее.

1271

Theophylactus. Επιςτολή ΙΖ’. Τώ υίώ τού σεβαστοκράτορος // Migne. PG. T. 126. Col. 532.

1272

При Никифоре Фоке это было правилом. Ср. Schlumberger G. Nicéphore Phocas. Op. cit. P. 537–538, note 2. — Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 295.

1273

Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. VI. № 13. P. 47. Ср. Васильевский В. Г. Советы и рассказы византийского боярина… Цит. соч. С. 324.

1274

Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 287 и далее.

1275

Шаландон под словом «феод» имеет в виду стратиотский надел — «стратию». Этот термин обозначал также и саму обязанность военной службы, и, в рассматриваемый период, налог, который уплачивался населением и который шел непосредственно на набор и организацию войска. Поэтому напрямую отождествлять византийскую «стратию» и европейский «феод» не следует. Об организации войска при Комнинах см.: Haldon J. Warfare, State and Society in the Byzantine World, 565–1204. — London, 1999; Birkenmeier J. W. The Development of the Komnenian Army: 1081–1180. Leiden, 2002 (прим. науч. ред.)

1276

Алексиада. VI, 2, 274.

1277

Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 290.

1278

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 25, 752.

1279

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 873.

1280

Васильевский (Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков. Цит. соч. Ч. CLXXVIII. 1875. № 3. С. 129–130) полагает, что это слово означало немцев [?]. Нойман (Neumann С. Über zwei unenklarte Volkernamen in derbyzantinischen Armee  // Byzantinische Zeitschrift. 3 (1894). S. 374–385) думает, что это были печенеги. Ср. Hopf K. Geschichte Griechenlands vom Beginn des Mittelalters bis auf unsere Zeit. Op. cit. S. 149. О разных гипотезах, выдвинутых на этот счет, см. Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Litteratur von Justinian bis zum Ende des ostromischen Reiches, 527–1453. 2. Aufl. München: Beck, 1897. S. 1106.

1281

Ср. Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков. Цит. соч. С. 133 и далее.

1282

Ср. Васильевский В. Г. Варяго-русская и варяго-английская дружина в Константинополе XI и XII веков. Цит. соч. Ч. CLXXVI. 1874. № 11. С. 105–144. Ч. CLXXVII. 1875. № 1. С. 394–451. Ч. CLXXVIII. 1875. № 3. 76–152. Автор очень объективно рассматривает разные теории о происхождении варягов.

1283

Алексиада. IX, 2, 433. Ср. Du Cange. Notice in Alexiade. P. 10.

1284

Этот корпус при Алексее еще существовал. Ср. Успенский Ф. И. Делопроизводство по обвинению Иоанна Итала в ереси. Цит. соч. С. 42.

1285

Алексиада. IV, 4, 199.

1286

Там же. VII, 7, 359.

1287

Там же. XV, 3, 332. Алексей был знаком с «Тактикой» Элиана.

1288

Там же. XII, 4, 147; XIII, 2, 182; XV, 3, 320.

1289

Там же. XIV, 2, 264.

1290

Там же. XI, 10, 115 и далее.

1291

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 29, 766.

1292

Ibid. XVIII. 29, 736, 741, 745.

1293

Алексиада. IX, 2, 432–433.

1294

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 60–61.

1295

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 29, 767.

1296

Theophylactus. Επιςτολή ΙΘ'. Τώ Μερμουντοπούλώ // Migne. PG. T. 126. Col. 533.

1297

Ράλλης Г. A., Ποτλής Μ. Σύνταγμα τών θειων και ιερών κανόνων. Αθήνα, 1852–1859.6 τόμοι. Τ. Ε'. Ζ. 20 и далее.

1298

Ibid. Z. 23 и далее.

1299

Ср. Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 405.

1300

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 200–201.

1301

См. «Обзор источников».

1302

Joannes Antiochenus episcopus. Oratio de disciplina monastica et de monasteriis laicis non tradendis // Migne. PG. T. 132. С. VI. Coi. 1128.

1303

Ibid. С. VII. Coi. 1128–1129. [Здесь и далее цит. по: Иоанн Антиохийский. Харистикий // Сборник документов по социально-экономической истории Византии. М.: изд-во АН СССР. 1951. С. 186–187.]

1304

Ibid. С. IX. Col. 1129. [Иоанн Антиохийский. Харистикий. Цит. соч. С. 186.]

1305

Ibid. С. IX. Col. 1129–1132. С. XIII. Col. 1137.

1306

Ibid. С. Х. Col. 1132.

1307

Опубликован Васильевским: Хрисовул императора Алексея I Комнина Великой лавре св. Афанасия на Афоне (август 1084 г.)  // Византийский временник. 3 (1896). Отдельный оттиск. С. 1–2.

1308

Между заливом Кассандра и Салоникским заливом.

1309

Joannes Antiochenus episcopus. Oratio de disciplina monastica… Op. cit. С. XII. Coi. 1136. [Иоанн Антиохийский. Харистикий. Цит. соч. С. 187.]

1310

Ibid. С. XIV. Col. 1140.

1311

Ibid. С. XV. Col. 1144. [Иоанн Антиохийский. Харистикий. Цит. соч. С. 187–188.]

1312

Ibid. С. XIV. Col. 1141. [Иоанн Антиохийский. Харистикий. Цит. соч. С. 188.]

1313

Ibid. С. XIV. Col. 1144.

1314

Perradou A. Des biens des monastères à Byzance. Bordeaux: Cadoret, 1896. P. 239.

1315

Joannes Antiochenus episcopus. Oratio de disciplina monastica… Op. cit. C. XIII. Col. 1136–1137.

1316

Michel Attaliates. Michaelis Attaliotae historia. Op. cit. P. 60–61.

1317

Eustathius Thessalonicensis metropolita. Έπίσκεψις βίου μοναχικού // Migrte. PG. T. 135. С. VI. Col. 826 и далее. Ср. Krumbacher К. Geschichte der byzantinischen Litteratur… Op. cit. S. 536 и далее.

1318

Schlumberger G. Nicéphore Phocas. Op. cit. P. 535.

1319

Διήγησις μερική τών επιστολών Αλεξίου βασιλέως… Op. cit. Ρ. 62 и далее. Ср. Γεδεών Μ. Ο Αθως. Κωνσταντινούπολη, 1885. Ρ. 100–106. — Die Haupturkunden fiir die Geschichte der Athosklôster / hrsg. von Ph. Meyer. Leipzig: J. C. Hinrichs, 1894. S. 163.

1320

Διήγησΐς μερική τών επιστολών Αλεξίου βασιλέως… Op. cit. Ρ. 62 и 70.

1321

Ibid. Ρ. 64, 17.

1322

Ibid. Ρ. 70, 38.

1323

Ibid. Ρ. 63, 10.

1324

Ibid. Ρ. 66, 21.

1325

Le Barbier Ε. Saint-Christodule et la réforme des couvents grecs au XIe siècle. Paris: Firmin-Didot, frères fils et Cie, 1863. P. 33.

1326

Διήγησις μερική τών έπιστολών Αλεξίου βασιλέως… Ορ. cit. Ρ. 66, 22, и 67, 25.

1327

Jus graeco-romamm. Op. cit. T. 3. P. 422.

1328

Διήγησις μερική τών έπιστολών Αλεξίου βασιλέως… Op. cit. Ρ. 67, 26.

1329

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 370. — Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. VI. P. 346.

1330

Ferradou A. Des biens des monastères à Byzance. Op. cit. P. 224.

1331

Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. VI. 1. P. 51.

1332

Ibid. P. 94–95.

1333

Leunclavius J. Juris graeco-romani… Op. cit. T. 1. P. 141. — Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 407.

1334

О разных видах монастырей см. Ferradou A. Des biens des monastères à Byzance. Op. cit. P. 90 и далее.

1335

Διήγησις μερική τών έπιστολών Αλεξίου βασιλέως… Op. cit. Ρ. 72. См. также ibid., ρ. 64 и далее, переписку между Алексеем и патриархом Николаем. Император отстаивал права Афона.

1336

Cotelier J.-B. Ecclesiae Graecae Monumenta. Op. cit. T. II. P. 178 и далее.

1337

Theophylactus. Επιςτολή ις\ Τώ νίώ του σεβαστοκράτορος // Migne. PG. T. 126. Col. 529.

1338

Theophylactus. Επιςτολή ιζ’. Τώ νίώ τοΰ σεβαστοκράτορος // Migne. PG. T. 126. Col. 532. Это письмо следует сопоставить с написанным в тот же период кесарю Никифору Мелиссину, которому было поручено заняться организацией армии в Болгарии (Алексиада. VIII, 3, 395). Theophylactus. Επιςτολή Θ’. Τώ Καίσαρι Μελισσηνώ // Migne. PG. T. 126. Col. 517.

1339

80-я новелла.

1340

Ton Basilicon Biblia Ξ’. Basilicon Libri LX. C.A. Fabrotus… latinè vertit, & græcè editit… Parisiis: S. Cramoisy, 1647. 71. T. VI. 6, 5–14. Cp. Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 287.

1341

Rambaud A. L’Empire grec… Loc. cit.

1342

Theophylactus. Loc. cit.

1343

Cp. Du Cange Ch. du Fresne. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. Op. cit., ζευγάριον.

1344

Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 366, 367.

1345

Cp. Du Cange Ch. du Fresne. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. Loc. cit.

1346

Это следует из одного сирийского текста, опубликованного Ландом: Leges Saeculares «e sermone Romano in Aramaeum translatae», et e codice saeculi sexti ineuntis Latine redditae // Anecdota syriaca / collegit, edidit, expliciut J. P. N. Land. Lugduni Batavorum: apud E. J. Brill, 1862–1875.41. T. 1. P. 128–155. По нему видно, что земля делилась на семь классов в зависимости от характера почвы или насаждений.

1347

Упоминается Васильевским: Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 361.

1348

Monnier H. Études de droit byzantin: «Γέπιβολή» // Nouvelle revue historique de droit français et étranger. 16 (1892). P. 147.

1349

Theophanis continuatus. De vita et rebus gestis avi sui Basilii Macedonis // Corpus scriptorum historiae Byzantinae. [24, 3]. Theophanis continuatus, Joannes Cameniata, Symeon Magister, Georgius Monachus. Bonnae: Weber, 1838. P. 346–347.

1350

Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. IV. P. 125. Cp. Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 366.

1351

Monnier H. Études de droit byzantin: «Γέπιβολή». Op. cit. P. 127–128.

1352

Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 367. Cp. Sophocles. Op. cit. καπνικός.

1353

Cedrenus Georgius. Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. T. 2. P. 413.

1354

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 374. — Acta et diplomata Graeca medii aevi sacra et profana. Op. cit. T. VI. P. 47.

1355

Идентичность обоих терминов показал Васильевский: Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 371.

1356

Zacharia von Lingenthal К. Е. Geschichte des griechischromischen Rechts. Op. cit. S. 263. Имеются в виду хрисовулы Алексея I Комнина за 1088 г., Иоанна Дуки Ватаца за 1228 г. и Андроника Младшего за 1331 г. в пользу монастырей на Патмосе и Лембросе.

1357

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 571.

1358

Ibid. T. 3. P. 374.

1359

Ibid. T. 3. P. 374, 571.

1360

Ibid. T. 3. P. 374.

1361

Ibid.

1362

Ibid.

1363

Ibid., έξοπλίσεως πλόιμων, τοξοτών, ιπποτοζοτών, ματζουκάτων, κουνταράτων καί ετέρων στρατιωτών.

1364

Ibid.

1365

σιδήρου δόσεως ή καρφοπετάλου καί μαζιόν.

1366

έκδολής χορτασμάτων.

1367

Ср. Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 378 и далее.

1368

Ferradou A. Des biens des monastères à Byzance. Op. cit. P. 216.

1369

Αλέξιος A’ Κομνηνός. Λογαρική Παλαιά και Νέα // Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 393.

1370

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 385 и 401. Видно, что монастыри платили поземельную подать. Ср. Monnier H. Études de droit byzantin: «Γέπιβολή». Op. cit. P. 513. Для более ранних времен — Ferradou А. Des biens des monastères à Byzance. Op. cit. P. 218 и далее.

1371

Согласно Успенскому (Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. // Записки императорского Новороссийского университета. 27 (1879). С. 116), клирики были потомками безместных иереев, упомянутых Феофилактом в одном из писем (Theophylactus. Επιςτολή Η’ // Migne. PG. T. 126. Col. 516), потомками, которые стали крестьянами. По мнению Тринкера (Trinchera F. Syllabus Graecarum membranarum… Op. cit. P. 182), слова πάροικοι и κληρικοί означали одних и тех же лиц. Ср. Καλλιγά Π. Μελέται καί λόγοι. Εν Αθήναις: Εκ των Καταστημάτων Ανδρέου Κορόμηλά, 1882. Σ. 183 и далее.

1372

Эти привилегии предоставила Болгарии новелла Василия II: Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 319–320, цитируется также у Успенского (Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч. Там же) по публикации в издании: Голубинский Е. Е. Краткий очерк истории православных церквей Болгарской, Сербской и Румынской или Молдо-Валашской. М.: Унив. тип., 1871. С. 259–263.

1373

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 322–323.

1374

Theophylactus. Επιςτολή K’ // Migne. PG. T. 126. Col. 533. Cp. Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч. С. 115.

1375

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 365.

1376

См. с. 222. Из переписки Феофилакта ясно видно, что Болгария утратила особые привилегии, которые ей были предоставлены во время присоединения к империи, и что при Алексее ей пришлось терпеть греческую администрацию со всеми ее чиновниками. То есть, полагаю, данные, которые сообщает Феофилакт, можно относить ко всей империи.

1377

Theophylactus. Επιςτολή К’ // Migne. PG. T. 126. Col. 533: Έγώ γάρ, αύθέντη μου, τό χωρίον ό ίξ άρχαίων τών χρόνων κατεϊχεν ή Εκκλησία, μηδί πρακτικώ ύποκείμενον, άφαιρ[εθ]έν παρά τού βασιλίως εΰρον καί τής Εκκλησίας άποσπασθέν’ ώσπερ οΰν καί τά τών άρχόντων πάντων.

1378

Theophylactus. Επιςτολή ΙΖ’  // Migne. PG. T. 126. Col. 343; cp.: Επιςτολή AF  // Migne. PG. T. 126. Col. 433: Καί δή καί τούτο ήμϊν, μάλλονδί καί τώ θεώ χαρίσεται, τό μή άναγραφεϊς έπιπέμψαι τώ χωρίώ.

1379

Theophylactus. Επιςτολή K’ // Migne. PG. T. 126. Col. 533. — Ibid. Επιςτολή КГ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 540.

1380

Ibid. Επιςτολή K’  // Migne. PG. T. 126. Col. 533.

1381

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 365.

1382

Это следует из письма Феофилакта: Theophylactus. Επιςτολή MΔ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 448 (61 и 62). Похоже, Алексей требовал выплаты поземельной подати с людей, живущих на церковных землях. Ср. новеллу о владениях монастырей: Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. R 453.

1383

Theophylactus. Επιςτολή H’ // Migne. PG. T. 126. Col. 516–517. Cp. уточнение Успенского: Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч. С. 116.

1384

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 393. Cp. Cecaumeni Strategicon. Op. cit. C. 95. P. 39.

1385

Jus graeco-romanum. Loc. cit.

1386

Theophylactus. Επιςτολή ΚΔ’  // Migne. PG. T. 126. Col. 405.

1387

Ibid. Επιςτολή Δ’  // Migne. PG. T. 126. Col. 512. См. уточнение Успенского: Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч. С. 118, прим. 2.

1388

Theophylactus. Επνςτολή Δ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 337.

1389

Ibid. Επιςτολή Δ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 537 и далее.

1390

Ibid.

1391

Ibid. Επιςτολή MΔ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 441 и далее. — Επιςτολή ΜΔ' // Migne. PG. T. 126. Col. 456.

1392

Ibid. Επιςτολή MΔ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 444.

1393

Ibid. Col. 445. [Цит. по: Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч.]

1394

Ibid. Επιςτολή Δ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 313–315. — Επιςτολή ΚΔ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 405.

1395

Επιςτολή MΔ’ // Migne. PG. T. 126. Col. 448.

1396

Loc. cit. Col. 449.

1397

Ibid.

1398

Обо всем, что касается налоговой системы, см. Васильевский В. Г. Материалы для внутренней истории Византийского государства. Цит. соч. С. 385 и далее. Я многое почерпнул из этой статьи.

1399

Ср. Sabatier J. Description générale des monnaies byzantines frappées sous les empereurs d’Orient, depuis Arcadius jusqu’à la prise de Constantinople par Mahomet II. Paris: Rollin et Feuardent, 1862.21. T. 1. p. 53 и далее.

1400

Ibid.

1401

Цахарие (Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 385, note 2) полагает, что этот счет был составлен позже царствования Алексея.

1402

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 386.

1403

Theophanes Confessor. Chronographia / recensvit C. de Boor. Lipsiae: in aedibvs B. G. Tevbneri, 1883–1885. 2 vol. T. 1. P. 634. — Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 387.

1404

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 386.

1405

Ibid. P. 387.

1406

Ibid. p. 391–392.

1407

Ibid.

1408

Ibid. P. 391.

1409

Ibid.

1410

Ibid. Ρ. 392.

1411

Ibid. P. 393.

1412

Ibid. — Cecaumeni Strategicon. Op. cit. C. 95. P. 39.

1413

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 392.

1414

Ibid. P. 397: платить следовало δία χαράγματος νομίσματος [в цельных номисмах].

1415

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 22, 738.

1416

Среди монет Кабинета медалей, которые я изучал, можно найти эти разные номисмы. Есть образцы обоих видов монет, чеканившихся при Алексее. У обеих монет одинаковое назначение, изображения, форма и размеры, только одна золотая, а другая выглядит серебряной, только слабый желтоватый отлив говорит о присутствии золота. Именно такие монеты обычно называют «бледными». Эти совсем разные монеты отличаются по назначению и облику от других серебряных монет. Думаю, в такой монете и надо видеть «белую номисму» Алексея. Ср. Dissertatio de numismatibus // Du Cange Ch. du Fresne. Glossarium ad scriptores mediae et infimae graecitatis. P. 162. C. CVI. — Sophocles. Op. cit. άσπρος. Я должен здесь выразить благодарность г-ну Пру за любезность, с какой он предоставил мне сведения о византийских монетах.

1417

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 393 и далее.

1418

Цахарие относит составление этого документа к 1094 г., исходя из упоминания (Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 395) об отсутствии Алексея в 15-м и 1-м индиктах. Но Алексей отсутствовал в Константинополе также значительную часть 1107 г. (15-й индикт) и 1108 г. (1-й индикт). Сделать уверенный выбор между обеими датами невозможно.

1419

Jus graeco-romanum. Op. cit. T. 3. P. 393.

1420

Ibid. P. 394.

1421

Ibid.

1422

Ibid. P. 394–395.

1423

Ibid. P. 395.

1424

Χαράσμα νόμισμα διά τραχέων άσπρον νομισμάτων. Ibid. Ρ. 395.

1425

Ibid. P. 395–396.

1426

Ibid. P. 398.

1427

Ibid. P. 400.

1428

Никита Хониат. Царствование Иоанна Комнина. Цит. соч. Гл. II. С. 97.

1429

Халкидонский собор, 6-я сессия. Gasquet A. L’Empire byzantin et la monarchie franque. Paris: Hachette, 1888. P. 26.

1430

Ср. Gasquet A. L’Empire byzantin et la monarchie franque. Op. cit. P. 31 и далее.

1431

Rambaud A. L’Empire grec… Op. cit. P. 273–274.

1432

Алексиада. XIV, 8, 300 и далее.

1433

Tам же. V, 8, 256 и далее. Ср. Krumbacher K. Geschichte der byzantinischen Litteratur… Op. cit. S. 440–445.

1434

Le Beau Ch. Histoire du Bas-Empire. Op. cit. T. XV. P. 163.

1435

Успенский Ф. И. Синодик в неделю православия (состав и происхождение частей его). Одесса: Типография Одесского военного округа, 1893. С.163.

1436

Алексиада. V, 8 и 9, 256 и далее.

1437

Νικήτα του Χωνιατου. Θησαυρός ορθοδοξίας. Ed. Tafel. P. 1 и далее.

1438

В «Алексиаде» в качестве даты указывается 1084 г.; акты процесса датируются 5-м индиктом, как и обе рукописи «Синодика» — № 55 из Софийской библиотеки и № 33 из Кутлумышского монастыря на Афоне. Ср. Успенский Ф. И. Делопроизводство по обвинению Иоанна Итала в ереси. Цит. соч. С. 2.

1439

Успенский Ф. И. Делопроизводство по обвинению Иоанна Итала в ереси. Цит. соч. С. 37, 39 и 66.

1440

Там же. С. 38–39.

1441

Там же. С. 40.

1442

Там же. С. 41 и далее.

1443

Там же. С. 30 и далее.

1444

Там же. С. 57 и далее.

1445

Там же. С. 61.

1446

Там же. С. 36.

1447

Там же. С. 40.

1448

Там же. С. 31–32.

1449

Там же. С. 63.

1450

Там же. С. 30.

1451

Там же. С. 35.

1452

Там же. С. 36–37.

1453

Там же. С. 62 и далее.

1454

Там же. С. 65 и далее.

1455

Там же. С. 9.

1456

Успенский Ф. И. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков. Цит. соч. С. 102 и далее.

1457

Успенский Ф. И. Синодик в неделю православия (состав и происхождение частей его). Цит. соч. С. 14 и далее.

1458

Rambaud A. Michel Psellos… Op. cit. P. 264.

1459

Упоминаются в издании: Успенский Ф. И. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков. Цит. соч. С. 98.

1460

Там же. С. 107.

1461

Успенский Ф. И. Синодик в неделю православия. Цит. соч. С. 19.

1462

Алексиада. X, 1, 1 и далее.

1463

Успенский Ф. И. Синодик в неделю православия. Цит. соч. С. 19.

1464

Алексиада. Там же. Ср. очень полное изложение учения Нила в издании: Успенский Ф. И. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков. Цит. соч. С. 145 и далее.

1465

Алексиада. X, 1, 3.

1466

Παπαδοπούλας-Κεραμι.ΐις А. Άναλεκτα Ιεροσολυμιτικής σταχυολογίας. Πετρουπολις: В. Κιρβάουμ, 1891. Об армянах см. Ter-Mikelian А. Die armenische Kirche in ihren Beziehungen zur byzantinischen (vom IV. bis zum XIII. Jahrhundert). Leipzig: G. Fock, 1892.

1467

Theophylactus. Επιςτολή IH’  // Migne. PG. T. 126. Col. 345.

1468

bid. Επιςτολή Г // Migne. PG. T. 126. Col. 520.

1469

Алексиада. XIV, 8, 297.

1470

Там же. XIV, 9, 303 и далее.

1471

Изложение этого учения см. Dôllinger J. von. Beitràge zur Sekteng-eschichte des Mittelalters. 1. Geschichte der gnostisch-manichàischen Sekten in früheren Mittelalter. München: Beck, 1890. K. 3. S. 24.

1472

Νικήτα του Χωνιατου. Θησαυρός ορθοδοξίας. Op. cit. P. 21. — Успенский Ф. И. Богословское и философское движение в Византии XI и XII веков. Цит. соч. С. 147.

1473

Работы Евстратия изданы в «Церковной библиотеке» Димитракопулоса: Δημητρακόπονλος А. Εκκλησιαστική βιβλιοθήκη. T. А.

1474

Zonaras J. Op. cit. XVIII. 23, 743.

1475

Алексиада. XV, 8, 350. Вся переписка Феофилакта полна упоминаний богомилов. Ересь Василия, должно быть, возникла раньше, ведь к ней был причастен Исаак Комнин, а он, видимо, умер до 1108 г. Ср. Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч. С. 178, прим. 3.

1476

См. в издании: Neumann С. Griechische Geschichtschreiber und Geschichtsquellen im zwôlften Jahrhundert: Studien zu Anna Comnena, Theod. Prodromus, Joh. Cinnamus. Leipzig: Duncker & Humblodt, 1888. S. 31–35 очень любопытное стихотворное произведение из рукописи «Паноплии», хранящейся в Ватикане (Cod. Vat. Gr., 666), где Алексей восхваляется как защитник веры.

1477

Пс. 79:13.

1478

Hugo Floriacensis. Hugonis liber qui modernorum regum Francorum continet actus, a. 1108 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301.1826–1896. T. IX: Chronica et annales aevi Salici. 1851. P. 392–393.

1479

Hagenmeyer H. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos an den Grafen Robert I. von Flandern  // Byzantinische Zeitschrift. 6 (1897). S. 1–32.

1480

Васильевский В. Г. Византия и печенеги. Цит. соч. Прил. IV. О послании императора Алексея Комнина к графу Роберту Фландрскому. 164 (1872). С. 316–328. 207 (1880). С. 223–260.

1481

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria / publiée par le P. Riant. Genevae: I.G. Fick, 1879.

1482

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades // Archives de l’Orient latin. 1 (1881). P. 71–89.

1483

Paris G. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria [рецензия] // Revue critique d’histoire et de littérature. 8/2 (1879). P. 379–388.

1484

Hirsch F. Byzantinische Geschichte // Jahresberichte des Geschichtswissenschaft. 3 (1880). Heft 2. S. 221. — Paparrigopoulo C. Histoire de la civilisation hellénique. Paris: Hachette, 1878. P. 327.

1485

Hagenmeyer H. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos… Op. cit. S. 22–23.

1486

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XX и далее.

1487

Guibertus Novigentius. Historia quae dicitur Gesta Dei per francos… Op. cit. P. 246.

1488

Ibid. P. 131, 148.

1489

Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 8.

1490

Hagenmeyer H. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos… Op. cit. S.21–22.

1491

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XI.

1492

Васильевский В. Г. О послании императора Алексея Комнина к графу Роберту Фландрскому. Цит. соч. 207 (1880). С. 246.

1493

Там же. С. 257.

1494

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XXVIII, note 3.

1495

Hagenmeyer H. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos… Op. cit. S. 19.

1496

Iohannus Longus de Ipra. Chronica S. Bertini // Scriptores. MGH / ed. de G.H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. XXV: Gesta saec. XIII. 1880. P. 784.

1497

Genealogia comitum Flandriae Bertiniana // Scriptores. MGH / ed. de G.H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. IX: Chronica et annales aevi Salici. 1851. P. 307.

1498

Алексиада. VII, 6, 355. — Kervyn de Lettenhove J.M.B.C. Histoire de Flandre. Bruxelles: Vandale, 1847–1850. 5v. T. I. P. 305. — Le Glay E. Histoire des comtes de Flandre et des Flamands au Moyen Âge. Lille: Société Saint-Augustin, 1886. 2 v. T. I. P. 215. — Hagenmeyer H. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos… Op. cit. S. 20, Anmerkung.

1499

Алексиада. VII, 4, 350–352.

1500

Там же. VII, 6, 355.

1501

Там же. VI, 14, 328.

1502

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XXIX.

1504

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 88, 89.

1505

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 11–14. В кратком изложении Гвиберта этого перечисления нет.

1506

Ibid. Р. 14–16.

1507

Ibid. Р. 15. — Алексиада. VII, 8, 361.

1510

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XXX.

1511

Алексиада. VII, 8, 361.

1512

Murait E. von. Essai de chronographie byzantine… Op. cit. T. II. P. 65, 68.

1513

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 15.

1514

Paris G. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria… Op. cit. P. 385.

1515

Ср. отрывок из примечаний к трактату «О фемах», III, 281: Προποντίδες δύο, ή μέν κατά τήν Αβυδον, ή δέ καπά τό Ιερόν καί Ταμμάθιον [Есть две Пропонтиды, одна у Авидоса, другая при Нероне и Псаммафии (греч.; пер. В. Г. Васильевского), процитированный Васильевским. Ср. Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 82. Мнение Васильевского могло бы найти подтверждение и в том, что в некоторых рукописях написано «іп». Ср. также Hagenmeyer Н. Der Brief des Kaisers Alexios I. Komnenos… Op. cit. S. 29, Anm. 1. Что до меня, я скорей склонен согласиться с мнением Васильевского.

1516

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 14.

1517

Ibid. P. 15–20.

1518

Ibid. P. XVIII.

1519

Theophylactus. Λόγος εις τόν αύτοκράτορα κύριον Αλέξιον τόν Χομνηνόν // Migne. PG. T. 126. Col. 293–297.

1520

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 17.

1521

Raimundus de Aguiiers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem. Op. cit. P. 251–251, 288.

1522

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XVI.

1523

Ibid. P. XVII.

1524

Schlumberger G. Sigillographie de l’empire byzantin. Op. cit. P. 301.

1525

Monumenta spectantia ad unionem ecclesiarum Graecae et Romanae: maiorem partem e sanctioribus Vaticani tabulariis / ed. A. Theiner et F. Miklosich. Vindobonae: Braumueller, 1872. P. 1 и далее.

1526

Cp. Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 41 и далее.

1527

Алексиада. X, 10, 59.

1528

Cp. Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XIV, note 1. Риан приводит список большинства дошедших до нас актов Алексея.

1529

Monumenta spectantia ad unionem ecclesiarum Graecae et Romanae. Op. cit. P. 1

1530

Алексиада. VII, 7, 360.

1531

Васильевский В. Г. О послании императора Алексея Комнина к графу Роберту Фландрскому. Цит. соч. 207 (1880). С. 232. Речь идет о двух письмах, которые Сатас опубликовал как адресованные Роберту Гвискару, см. выше, с. 61. Г-н Васильевский (Васильевский В. Г. Византийские отрывки: Два письма Византийского императора Михаила VII Дуки к Всеволоду Ярославичу // Журнал Министерства народного просвещения. Ч. CLXXXII. 1875. С. 270–315) попытался доказать, что адресатом двух этих посланий был Всеволод Ярославич, а не Гвискар, но его аргументация неубедительна.

1532

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Op. cit. P. 84.

1533

Waken F. Geschichte der Kreuzzüge nach morgenlandischen und abendlandischen Berichten. Op. cit. Bd. I. S. 73.

1534

Paris G. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria… Op. cit. P. 386.

1535

Ibid. P. 385.

1536

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. Loc. cit.

1537

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. 20.

1538

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. P. 80, note 9.

1539

Alexis I. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria. Op. cit. P. XLVII.

1540

Riant P. Inventaire critique des lettres historiques des croisades. P. 79, 155 и далее.

1541

Paris G. Alexii I Comneni Romanorum imperatoris ad Robertum I Flandriae comitem epistola spuria… Op. cit. P. 383.

1543

Торквато Тассо — итальянский поэт XVI в., автор поэмы «Освобожденный Иерусалим», написанной в 1575 г. (прим. науч. ред.)

1544

«История» Атталиата описывает события 1034–1079 гг. Ср. Krumbacher K. Geschichte der byzantinischen Litteratur… Op. cit. S. 269 и далее.

1545

Хроника Скилицы начинается с восшествия на трон Михаила Рангаве (811 г.) и кончается царствованием Вотаниата (1079 г.). Ср. Hirsch F. Byzantinische Studien. Leipzig: Hirzel, 1876. S. 356. — Krumbacher K. Op. cit. S. 365 и далее.

1546

О Вриеннии и его семье см. Seger J. Op. cit. S. 1 и далее.

1547

Zonaras J. Op. cit. XVIII, 22, 738.

1548

Алексиада. X, 9, 50.

1549

Там же. II, 6, 110.

1550

Там же. XIII, 11, 227.

1551

Там же. XIV, 8, 301.

1552

Там же. XV, 6, 333.

1553

Там же. Введение, 3, 6. Анна говорит об этом определенно. Значит, два стиха, приписываемые Феодору Продрому, Ла Порт дю Тей толкует ошибочно. Согласно последнему, Никифор якобы умер вскоре после Алексея. Приведенный Ла Портом отрывок не доказателен. Ср. La Porte du Theil F. J. G. Notice d’un manuscrit de la Bibliothèque du Vatican. Op. cit. T. 8/2. 1810. P. 171–172.

1554

Алексиада. Введение, 7.

1555

Cp. Krumbacher K. Op. cit. S. 272.

1556

Cp. Seger J. Op. cit. S. 36 и далее.

1557

Ср. Никифор Вриенний. Цит. соч. Вступление. Passim.

1559

Алексиада. XIV, 7, 292. Превосходное исследование Анне Комниной посвятил Остер: Oster E. Anna Komnena. Rastatt: Mayer, 1868–1871. 3 Bde. Cp. также Krumbacher K. Op. cit. S. 274 и далее.

1560

Zonaras J. Op. cit. XVIII, 26, 754.

1561

Алексиада. Введение, 4, и IX, 10, 460. Cp. Никиты Хониата История. 3, 15.

1562

Там же. Введение, 4; V, 8, 260; V, 9, 263.

1563

Там же. Введение, 4; VIII, 6, 410–411; XII, 5, 154; XIII, 1, 178; XIII, 4, 194; XIV, 8, 297.

1564

Там же. V, 9, 263.

1565

Там же. V, 9, 262; XIV, 8, 297.

1566

Cp. Oster. Op. cit. Bd. III. S. 58–62.

1567

Алексиада. III, 7, 161; XIV, 11, 381.

1568

Там же. I, 8, 43.

1569

Там же. II, 6, 108; III, 3, 144; VIII, 7, 410; X, 2, 5.

1570

Там же. XIV, 7, 291.

1571

Там же.

1572

Там же. VI, 10, 310.

1573

Там же. VII, 3, 342–343.

1574

Там же. III, 2, 140.

1575

Там же. X, 1, 1 и далее.

1576

Там же. Введение, 5; II, 7, 113; III, 5, 152; VII, 3, 343 и т. д. Cp. Oster Op. cit. Bd. III. S. 57, Anm. 178.

1577

Там же. V, 9, 363–364.

1578

Cp. Murait E. von. Essai de chronographie byzantine, 1057–1453. Saint Pétersbourg: Eggers et Cie; Bâle et Genève: H. Georg, 1871–1873. 2 vol. T. 2. P. 135 и далее.

1579

Алексиада. Введение, с. 6–7; XIV, 7, 291–292.

1580

Там же. XIV, 7, 292.

1581

Там же.

1582

Об источниках «Алексиады» см. Oster. Op. cit. Bd. II. S. 32 и далее.

1583

Алексиада. XIV, 7, 291.

1584

Wilmans R. Über die Quellen der Gesta Roberti Wiscardi des Guillermus Apuliensis // Archiv der Gesellschaft fiir altere deutsche Geschichtskunde / hrsg. von G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 1819–1874. 12 Bde. Bd. 10. 1851. S. 87–121. О связях между «Алексиадой» и утраченной хроникой Иоанна Барийского см. также Wilken F. Op. cit. P. 126; Wilmans R. II Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. X: Annales et chronica aevi Salici. Vitae aevi Carolini et Saxonici. 1866. P. 110; Arndt W. Romoaldi II, archiepiscopi Salernitani Annales a. 893–1178 // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Hannover: Hahn, 301. 1826–1896. T. XIX: Annales aevi Suevici. 1866. P. 394; cp. Krumbacher K. Op. cit. S. 275.

1585

Алексиада. XIV, 7, 292–293.

1586

Хрисовулл (греч. Χρυσόβουλλον) — императорская грамота. Отличался от других видов грамот большей торжественностью оформления. Император собственноручно пурпурными чернилами вписывал несколько слов, ставил подпись и дату. Грамота скреплялись золотой печатью (отсюда название) на шёлковом шнуре (прим. науч. ред.).

1587

Алексиада. III, 6, 157 и далее.

1588

Там же. VIII, 7, 412–413.

1589

Там же. V, 5, 245.

1590

Там же. III, 10, 173.

1591

Там же.

1592

Там же.

1593

Там же. III, 10, 173 и далее; V, 3, 231 и далее.

1594

Там же. X, 7, 37.

1595

Там же. XI, 7, 103.

1596

Там же. XI, 9, 111 и далее.

1597

Там же. VI, 9, 302.

1598

Там же. IX, 3, 433–434.

1599

Там же. IV, 3, 194; VI, 5, 286–287.

1600

Там же. XIII, 12, 228 и далее.

1601

Tам же. V, 2, 226 и далее.

1602

Там же. V, 8, 236.

1603

Там же. X, 1, 1.

1604

Там же. XV, 7, 345 и далее.

1606

Kugler B. Boemund und Tankred, Fürsten von Antiochien: ein Beitrag zur Geschichte der Normannen in Syrien. Tübingen: Fues, 1862. S. 59–60.

1607

Алексиада. XIV, 2, 259.

1608

Там же. XIV, 3, 265 и далее.

1609

Krumbacher K. Op. cit. S. 275–276.

1610

См., например, то, что она говорит о Григории VII: Алексиада. I, 13, 63.

1611

Алексиада. XIV, 7, 299. Cp. Neumann C. GriechischeGeschichtschreiber Griechische Geschichtschreiber… Op. cit. S. 17 и далее.

1612

Алексиада. XIV, 7, 290.

1613

Там же. XV, 11, 377.

1614

Krumbacher К. Op. cit. S. 275.

1615

Krumbacher К. Op. cit. S. 276.

1616

Алексиада. XIII, 6, 206.

1617

Sévigné M. Lettres de Madame de Sévigné, de sa famille et de ses amis / recueillies et annotées par L. J. N. Monmerqué. 141. Paris: L. Hachette et Cie, 1862–1866. T. 5. 1862. P. 278.

1618

Krumbacher K. Op. cit. S. 276.

1619

Cp. Krumbacher K. Op. cit. S. 370 и далее; Hirsch F. Op. cit. S. 357.

1620

Zonaras J. Op. cit. XVIII, 22, 738–739.

1621

Ibid. XVIII, 24, 746.

1622

Ibid. XVIII, 24, 748; XVIII, 26, 754; XVIII, 27, 759 и далее.

1623

Ibid. XVIII, 25, 737.

1624

Cp. Krumbacher K. Op. cit. S. 380 и далее.

1625

Hirsch F. Op. cit. S. 396. — Ανωνύμου. Σύνοψις χρονική / επιστασία Κ.Ν. Σάθα. Εν Βενετία; Εν Παρισίοις: τυπ. Φοίνιξ: Maisonneuve, 1894. [Μεσαιωνική Βιβλιοθήκη. 7/7.]

1626

Theophylacti Bulgariae archiepiscopi opera quae reperiri potuerunt omnia / accedit Fr. J. F. Mariae Bern, de Rubeis dissertatio // Patrologia Graeca / accurante J. P. Migne. Lutetiae Parisiorum: Migne, 1864. T. 126. Ep. 2, col. 312; ep. 4, col. 512.

1627

Ibid. Col. 133.

1628

Georgius Cedrenus: Ioannis Scylitzae ope. Op. cit. P. 742.

1629

Алексиада. III, 1, 135.

1630

Theophylactus. Παιδεία βασιλική // Migne. PG. T. 126. Col. 254–287. Очень хорошее исследование Феофилакту посвятил Васильевский: Васильевский В. Г. Византия и печенеги // Журнал министерства народного просвещения. 164/2 (1872). С. 116–165, 243–332.

1631

Алексиада. III, 4, 150; VI, 8, 297.

1632

См. Васильевский В. Г. Цит. соч. С. 309 и далее, и Успенский Ф. И. Образование второго Болгарского царства. Цит. соч. С. 101 и далее. Аргументы Успенского, датирующего назначение Феофилакта архиепископом Охридским более ранним временем, чем это сделал Васильевский, не кажутся мне убедительными.

1633

В качестве сопровителя отца (прим. науч. ред.)

1634

Zonaras J. Op. cit. XVIII, 21, 733: «μόνιώ τώ Χομνήνώ ή τής αύαρχίας κλήσις καί ή βασιλεία περιελέλειπτο». Значит, был такой период, когда Алексей царствовал один.

1635

Zonaras J. Op. cit.

1636

Theophylactus. Παιδεία βασιλική. С. 7; с. 27 // Migne. PG. T. 126. Col. 260, 285.

1637

Theophylactus. Παιδεία βασιλική. С. 3, col. 256.

1638

Theophylactus. Λόγος εις τόν αύτοκράτορα κύριον Αλέξιον τόν Χομνηνόν // Migne. PG. T. 126. Col. 288 и далее.

1639

Op. cit. Col. 301.

1640

Васильевский В. Г. Цит. соч. С. 306 [313] и далее.

1641

Ср. Miller Е. Catalogue des manuscrits grecs de la bibliothèque de l’Escurial. Paris: Imprimerie Nationale, 1848. P. 208–209.

1642

Theophylactus. Ep. 2 // Migne. PG. T. 126. Col. 309.

1643

Ibid. P. 305.

1644

Theophylactus. Ep. 5. Ep. 9 // Migne. PG. T. 126. Col. 512, 517. Эти письма адресованы кесарю Никифору Мелиссину, которому в 1091 г. была поручена организация болгарской армии. Ср. Алексиада. VIII, 3, 394–395.

1645

См. новое издание писем Феофилакта: Théophylacte d’Achrida. Lettres / ed et trans. P. Gautier. Thessalonika, 1986 (прим. науч. ред.).

1646

Ср. Успенский Ф. И. Цит. соч. С. 99 [3].

1647

О письмах Феофилакта см. Finetti В. Praefatio // Migne. PG. T. 125. P. 470, 474.

1648

Cp. Krumbacher K. Op. cit. S. 133, 463.— Fabricius J. A. Bibliotheca graeca. Op. cit. T. VII. 1801. P. 586 и далее.

1649

Theophylactus. Προσλαλιά τινι τών αύτοΰ ομιλητών περί ών έγκαλούνται Λατίνοι  // Migne. PG. T. 126. Col. 222–250.

1650

Praechter K. Antike Quellen des Theophylaktos von Bulgarien // Byzantinische Zeitschrift. 1 (1892). S. 399–414.

1651

Joannes Antiochenus episcopus. Λόγος, περί τοΰ ότι οί τά μοναστήρια δία δωρεών λαμδάνοντες, έιτε άρχιερατικών, έιτε βασιλικών καί έκ τών μοναστερίων κέρδη έχοντες, άσεδούσιν//Migne. PG. T. 132. Col. 1117–1150.

1652

Cotelier J.-B. Ecclesiae Graecae Monumenta. Op. cit. T. 1.1677. P. 159.

1653

Lequien M. Op. cit. T. 2. P. 756–757.

1654

Ferradou A. Des biens des monastères à Byzance. Op. cit. P. 236.

1655

Oudin C. Commentarius de scriptoribus ecclesiae antiquis. Lipsiae: Weidmann, 1722. 31. T. 2. P. 842.

1656

Διήγηοις μερική τών έπιστολών Αλεξίου βασιλέως… Op. cit.

1657

Guillelmus Apuliensis. Historicum poema de rebus Normannorum in Sicilia, Apulia, et Calabria gestis // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Mediolani: ex typographie Societatis Palatinae in Regia curia, 1723–1751. 25 t. T. 5. 1724. P. 253–278. — Guillermi Apuliensis gesta Roberti Wiscardi // Scriptores. MGH / ed. de G. H. Pertz. Op. cit. T. IX: Chronica et gesta aevi Salici. 1851. P. 239–298.

1658

Wumans R. Über die Quellen… Op. cit. S. 87 и далее.

1659

Gaufredus Malaterra. Historia Sicula // Muratori L. A. Rerum Italicarum Scriptores. Op. cit. T. 5. 1724. P. 537–602.

1660

Cp. Hirsch F. De Italiae inferioris annalibus saeculi decimi et undecimi, diss. historica critica. Lipsiae: Hirzel, 1865. P. 60 и далее.

1661

Петров А. Л. Цит. соч. С. 242.

1662

Там же.

1663

Во всем, что касается латинских историков первого крестового похода, я многое почерпнул в «Курсе историографии», который в Школе хартий читает г-н Огюст Молинье.

1664

Cp. Sybel H. von. Geschichte des ersten Kreuzzugs. Op. cit. S. 22 и далее. — Hagenmeyer H. Das Verhàltnis der Gesta Francorum zu dem Hierosolymita Ekkehards von Aura // Forschungen zur deutschen Geschichte. 15 (1875). S. 21 и далее. См. также его предисловие к изданию «Gesta Francorum». — Prutz H. Kulturgeschichte der Kreuzzüge. Op. cit. S. 456. — Thurot Ch. Études critiques sur les historiens de la première croisade // Revue historique. 1 (1876). P. 67 и далее. — Saulcy F. de. Tancrède. ler article: origine de Tancrède. Op. cit. P. 302–303.

1665

Petri Tudebodi seu Tudebovis, sacerdotis Sivracensis, historia de Hierosolymitano itinere // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Paris: Imprimerie impériale, 1866. P. 1–118.

1666

Historia belli sacri. Op. cit. P. 130–239. По рукописи из Монтекассино.

1667

Tudebodus imitatus et continuatus // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Op. cit. P. 165–230.

1668

Cp. Sybe J. Op.cit.S. 15. — Klein C. RaimundvonAguilers: Quellenstudie zur Geschichte des ersten Kreuzzuges. Berlin: E.S. Mittler & Sohn, 1892.

1669

См.  Raimundi de Aguilers, canonici Podiensis, historia Francorum qui ceperunt Iherusalem // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Op. cit. P. 239, где он говорит о поведении Алексея после взятия Никеи. Его версия категорически противоречит всем остальным латинским источникам.

1670

Cp. Sybel. Op. cit. S. 46 и далее.

1671

Gesta Francorum Iherusalem peregrinantium, ab anno Domini MXCV usque ad annum MCXXVII, auctore domno Fulcherio Carnotensi // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Op. cit. P. 311–486.

1672

B современной традиции больше известен как Бодри Дольский (прим. науч. ред.)

1673

Gesta Tancredi in expeditione Hierosolymitana, auctore Radulfo Cadomensi, ejus familiari // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 3. Op. cit. P. 587–716.

1674

Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. Op. cit. P. 265–714.

1675

Ibid. L. I, cap. 1. P. 271.

1676

Bock C. P. Albertus Aquensis // Niederrheinisches Jahrbuch fiir Geschichte und Kunst. 1 (1843). S. 42–101.

1677

Wattenbach W. Deutschlands Geschichtsquellen im Mittelalter bis zur Mitte des dreizehnten Jahrhunderts. Berlin: W. Hertz, 1893–1894. 2 Bde. Bd. 2. S. 136 (Anmerkung).

1678

Meyer P. Préface // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. Op. cit. P. XXII.

1679

Sybel. Op. cit. S. 62 и далее.

1680

Meyer P. Préface // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. Op. cit. P. XXV, XXVI.

1681

Г-н Куглер посвятил этому вопросу несколько статей. См. далее список литературы. Свою теорию он сформулировал отчетливей всего в издании: Kugler B. Albert von Aachen. Stuttgart: Kohlhammer, 1885. Cp. также Krebs F. Zur Kritik Alberts von Aachen. Op. cit. Г-н Xaгенмейер допустил, что Альберт использовал утраченную хронику: Hagenmeyer H. Chronologie de la première croisade. Op. cit. P. 216.

1682

Vercruysse F. Essai critique sur la chronique d’Albert d’Aix. Op. cit. P. 7.

1683

Meyer P. Préface // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. Op. cit. P. XXV.

1684

Cp. Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 4. Op. cit. L. IV, cap. 8. Он обвиняет Раймунда де Сен-Жиля в предательстве крестоносцев, и в той же книге, гл. 46, он сам снимает это обвинение с Алексея и Раймунда.

1685

Alberti Aquensis Historia Hierosolymitana. Op. cit. L. II, cap. 28.

1686

Cp. Sybel. Op. cit. S. 57.

1687

Hagenmeyer H. Das Verhàltnis der Gesta Francorum zu dem Hierosolymita Ekkehards von Aura. Op. cit. S. 21 и далее. Ero же введение к изданию «Иерусалимца»: HagenmeyerH. Einleitung // Ekkardus de Uraugia. Ekkehardi Uraugiensis abbatis Hierosolymita / nach der Waitz'schen Recension, mit Erlàuterungen und einem Anhange hrsg. von H. Hagenmeyer. Tubingen: Fr. Fues, 1877. S. 1–38. Passim.

1688

Cafari de Caschifelone. Genuensis consulis, De liberatione civitatum Orientis // Recueil des historiens des croisades. Historiens occidentaux. T. 5. Op. cit. P. 47–74.

1689

Riant P. É. D. Inventaire critique des lettres historiques des croisades // Archives de l’Orient latin. 1 (1881). P. 1–234.

1690

Cp. Paris P. Chansons de geste // Histoire littéraire de la France. Paris: Firmin Didot, 1733–2008.431. T. 25.1869. P. 519–526. — Paris P. Nouvelle étude sur la Chanson d’Antioche. Paris: Techener, 1878. — Paris G. La Chanson d’Antioche provençale et la Gran conquista de Ultramar // Romania. 17 (1888). P. 513–541. — Pigeonneau H. Le Cycle de la croisade et de la famille de Bouillon. Thèse de doctorat. Saint-Cloud: Impr. de Mme veuve E. Belin, 1877.

1691

Matthieu d’Edesse. Op. cit.

1692

Bar Hebraeus. Bar-Hebraei Chronicon Syriacum / e codicibus Bodleianis descriptum coniunctim ediderunt P.J. Bruns et G. G. Kirsch. Lipsiae: A. F. Boehmius, 1789.

1693

Михаил Сириец был патриархом Антиохийским с 1166 по 1199 г. Его хроника доступна только в армянском переводе. Г-н Шабо только что начал публикацию сирийского текста: Michel le Syrien. Chronique de Michel le Syrien, patriarche jacobite d’Antioche, 1166–1179 / éd. pour la première fois et trad, en français par J.-B. Chabot. Paris: E. Leroux, 1900–1924.4 t.

1694

ibn-Alatyr. Extrait de la chronique intitulée Kamel-Altevarykh // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Paris: Imprimerie Nationale, 1872–1906. 51. T. 1. 1872. P. 189–744. T. 2/1. 1887. P. 3–180. — Ibn el-Athir. Histoire des Atabecs de Mosul. Op. cit. T. 2/2.

1695

Pyc.: «Полный свод всеобщей истории» (прим. науч. ред.)

1696

Résumé de l’histoire des croisades tiré des annales d’Abou’l-Fedâ // Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux. Т. 1.1872. P. 1–186.

1697

Об этих разных историках см. Wüstenfeld F. Die Geschichtschreiber der Araber und ihre Werke. Gottingen: Dieterichsche Buchhandlung, 1881–1882. 3 Bde. и предисловия издателей из Академии к «Recueil des historiens des croisades. Historiens orientaux».

Content

Фердинанд Шаландон
Алексей I Комнин
История правления
(1081–1118)

Фердинанд Шаландон и его книга об Алексее I Комнине

Предисловие к французскому изданию

Глава I Византийская империя после смерти Василия II (1025–1108)

Глава II Происхождение Комнинов. Юность Алексея и его пришествие к власти

Глава III Начало царствования и война с Робертом Гвискардом (1081–1085)

Глава IV Борьба империи с турками и печенегами (1084–1092)

Глава V Сербы и половцы (1092–1095)

Глава VI Алексей Комнин и первый крестовый поход. Крестоносцы под Константинополем

Глава VII Крестоносцы в Малой Азии и Сирии

Глава VIII Алексей и Боэмунд

Глава IX Последние годы Алексея

Глава X Управление

I

II

III

IV

Заключение

Приложение Письмо Алексея графу Фландрскому

Обзор источников по истории Алексея I Комнина

I. Архивные документы

II. Повествовательные источники

Литература

Новая литература об Алексее I Комнине

Примечания