Кристина Генри

Русалка

Посвящается Коре – на суше и на море.

Часть первая

Рыбак и Русалка

Глава первая

Давным-давно на промозглом скалистом морском берегу жил да был рыбак, одинокий как перст, и всё никак ему не удавалось заманить в эти суровые места ни одну женщину, чтобы коротать вместе век.

Море ему было дороже любой живой души, вот и не получалось обзавестись супругой, ибо женщины гораздо проницательней, чем хотелось бы мужчинам.

Как ни нравились ему фонтаны ледяных брызг в лицо да плывущие на горизонте облака, а без любви одолевала сердце тоска. Однажды вечером после долгого дня вытянул он невод, и оказалась в нём то ли женщина, то ли диво какое в женском облике – волосы как смоль, глаза, словно бурное серое море, да переливающийся рыбий хвост.

Жалко стало рыбаку бедняжку, и попросил он прощения, хотя отголоски шторма в её глазах глубоко запали ему в душу. Услышав его голос, она тут же затихла, хоть и не ведала, о чём речь. Отпустил рыбак добычу на волю, и в мгновение ока скрылась русалка в родной стихии. Он только проводил её взглядом.

Но перед тем успела проникнуть женским чутьём в сиротливую душу, и засела его тоска занозой в сердце, и лишилась она покоя, попалась крепче, чем в сети.

Как ни старалась русалка поскорее убраться подальше, его одиночество связало их прочными узами. Не желала она поддаваться слабости, возвращаться к рыбаку, и всё била серебристым хвостом, устремив взор прямо перед собой, не смея оглянуться.

Но даже ни разу не оглянувшись, она чувствовала на себе его взгляд и запомнила силуэт лодки, и крутой скалистый берег неподалёку, и морщинки вокруг глаз, тёмных, как бездна морская в лунную ночь. Никак не могла выбросить из головы и всё возвращалась на него поглядеть.

У Русалки было имя, на её родном языке оно означало «Пронзающая морскую гладь». Она так спешила появиться на свет, что родилась гораздо быстрее шестерых старших братьев и сестёр, и к немалому изумлению повитухи, принимавшей роды, даже порывалась уплыть прочь, не дожидаясь, когда перережут пуповину, связывавшую с матерью.

Пока она росла, вся родня только тем и занималась, что разыскивала, куда же эта непоседа запропастилась в очередной раз, её постоянно предупреждали об опасностях, подстерегающих на поверхности, о сетях, что расставляют люди, и о том, как жестоко они обходятся с морскими обитателями.

Уж лучше бы помалкивали, ведь их слова только разжигали любопытство, а жажда знаний уводила всё дальше и дальше от родного дома.

Дом находился в океанских глубинах вдали от суши, со всех сторон окружавшей воду, и неспроста, ведь её сородичи опасались людей с крючками и сетями, словно по волшебству рассекающих волны на судах. Много ходило жутких историй о том, как грубое железо пронзает серебристые плавники и тащит морской народец на палубы кораблей, где алая кровь льётся рекой обратно в море, и на запах собираются хищники, что вечно рыщут в поисках жертвы.

Иногда налетал шторм, разнося корабли в щепки, люди падали в воду и тонули, погружаясь на дно, – этим, считай, повезло. Невезучих пожирали бродячие морские охотники с серебристо-серыми телами, чёрными глазами и белыми-белыми зубами.

Найдя затонувший корабль, Русалка с любопытством осматривала останки, собирала всякие странные вещицы и дивилась, чего только не придумают люди. И тут её находил кто-нибудь из родных и, распекая за бестолковость, тащил за руку домой. А она всю дорогу тоскливо оглядывалась через плечо.

Однажды плавая у самой поверхности океана, – родные бы сказали, чересчур близко – она встретила огромный-преогромный корабль, такого ей видеть ещё не доводилось, с какой-то странной штукой на носу. Совсем как она сама, как русалка, только неподвижная и прикрепленная к кораблю.

Она долго кружила вокруг корабля, пытаясь понять, как моряки привязали ту русалку к судну. Дело непростое, ведь на таком расстоянии приходилось остерегаться, чтобы не попасться людям на глаза, и она лишь мельком бросала взгляд на ту русалку, высунувшись из воды, и тут же ныряла обратно, пока никто не заметил.

Корабль мчался по волнам с надутыми свежим ветром парусами, и вскоре русалку одолела усталость. Но так уж хотелось всё разглядеть, хотелось узнать, что она из последних сил гналась за тем кораблём, даже когда тягаться стало уже невмоготу. Хвост свело судорогой, она замешкалась – и вот корабль уже где-то вдали, и вскоре скрылся за горизонтом.

Русалка оказалась одна-одинешенька вдали от родного дома и не знала, как найти дорогу назад.

Тут бы ей впору пригорюниться, а то и ужаснуться, и всё в таком духе, но как ни жаль ей было, что может никогда больше не увидеть родных, русалка не слишком расстроилась по этому поводу.

Напротив, она поняла, что можно плыть, куда захочется, и делать то, что вздумается. Ясное дело, за свои ошибки придётся расплачиваться. Русалка была не настолько глупа, чтобы смотреть на мир сквозь розовые очки, но лучше уж набивать собственные шишки, чем плясать под чужую дудку.

Но куда там осторожности до пьянящего чувства свободы.

Тоскливо было русалке на дне морском, хотелось повидать и узнать чего-то большего, и поплыла она вслед за кораблём, ведь рано или поздно пристанет он к берегу, а русалка никогда на суше не бывала.

Вот и приплыла она к берегу через весь океан. Русалка много дней наблюдала за людьми на берегу и за теми, кто выходил в море на лодках. И всегда, всегда была начеку, чтобы не оказаться ненароком на крючке, в садке или сети, потому что дорожила обретённой свободой, не желая более подчиняться ничьей воле.

Но однажды отвлеклась, пытаясь снять рыбку, что билась и извивалась на крючке. Русалка старалась помочь, но глупая рыба в панике только мешала. Неожиданно сверху их накрыло сетью – так она попалась.

От страха она совсем потеряла голову, ну точь-в-точь, как та рыба, которой пыталась помочь – молотила хвостом, вырывалась изо всех сил, но как ни билась, лишь сильнее запутывалась, и наконец разъярённую, в фонтанах брызг, её вытянули на сушу.

Увидев необычный улов, рыбак опешил и широко раскрыл темные глаза, полные удивления и восхищения с налётом тоски, которую не сразу и заметишь. Сверкнуло лезвие ножа, и русалка уже была уверена, что сейчас её выпотрошат, но рыбак лишь только что-то сказал на непонятном языке и рассёк путы.

Русалка кинулась наутёк, удивляясь, что человек отпустил её на свободу.

В ту ночь рыбак стоял на пороге дома, примостившегося на каменистом берегу небольшой бухточки, где привязывал на ночь лодку, и смотрел на море. В воздухе уже веяло леденящим дыханием грядущей зимы, впрочем, в северной Атлантике тепла по-настоящему никогда и не бывает. Спрятав руки в карманах штормовки, он вглядывался в морскую зыбь в надежде увидеть, не сверкнет ли в лунном свете серебристая чешуя. Но сколько ни оборачивался при каждом малейшем всплеске, так и не увидел тени плавника той, по которой тосковала душа.

Пожалуй, сглупил он, отпустив её на волю. Кому рассказать, никто не поверит этой истории, а он не собирается выставлять себя дураком в деревенской таверне. Времена ребяческого хвастовства уже позади, но он ещё не совсем старик и был бы не прочь удивить людей, принеся домой настоящую русалку.

Но на такое он никогда бы не отважился. Что правда, то правда. Не смог бы силой держать при себе это необузданное существо с таким неукротимым взглядом, превратить в узницу, воспользоваться её страданиями.

Она была совсем не похожа на сказочных русалок, о которых он наслушался в детстве – бледных обнажённых женщин с длинными развевающимися волосами, отличавшихся от людей только рыбьим хвостом вместо ног.

Та, что попалась в сети, выглядела по-другому, вся покрыта серебристой чешуей с перепонками между пальцами, и такими острыми зубами, каких у людей отродясь не бывало. Но взгляд был как у настоящей женщины, пронизывающий насквозь, и разглядела она ту тоску, что скрывалась в его душе.

И почудилось ему в тот миг, что даже его сердце у неё на виду, и стоило ей только захотеть, ухватила бы его длинными чешуйчатыми пальцами да забрала с собой.

Но вскоре рыбак опомнился и отпустил её на волю, ведь иначе нельзя, да и какое дело русалке до его сердечных мук.

А сам все смотрел на воду в тайной надежде, что сбудется заветная мечта всех рыбаков увидеть русалку, прикоснуться к чуду, глядишь, и ему передастся малая толика волшебства.

Но сколько ни вглядывался, так её и не увидел.

Когда луна начала спускаться к горизонту, он наконец отбросил мечты и пошел в дом спать. Он понимал, что не видать ему больше той русалки, но здраво рассудил, что хоть однажды уже посчастливилось. Другим рыбакам о таком лишь мечтать, а он прикоснулся к волшебству, чего ж ещё желать.

А тем временем русалка украдкой наблюдала за ним из-под воды, подплыв к самому дому, и поняла, что высматривает он именно её, сама не зная, с чего это взяла, может, из-за той тоски, что промелькнула во взгляде, когда он её отпускал. Запало его одиночество в душу и с тех пор не давало покоя.

До русалки иногда доходили слухи, что передавались по большому секрету, с глазу на глаз, о тех, кто покинул пучину морскую и вышел на сушу.

Если учесть, что русалки сами по себе волшебные создания, то в этом и не было ничего удивительного, вот и она не считала себя какой-то особенной, потому что всю жизнь прожила среди себе подобных.

В тех рассказах, тех тайных историях стоило только русалке коснуться суши, как рыбий хвост превращался в ноги, и она могла ходить. А если коснется снова морской воды, то плавник и хвост вернутся на место.

Русалке даже никогда раньше не приходило на ум пройтись по суше, но внезапно она почувствовала, что желает этого всем сердцем. Ведь она только и грезила о том, что скрывалось на берегу вдали от моря: столько людей и разных вещей, о которых она и понятия не имела, но хотела узнать, чтобы сохранить в памяти.

Среди скал в той бухте, где рыбак привязывал на ночь лодку, скрывался маленький клочок песчаного берега, окутанный тьмой, которую был не в силах рассеять тусклый свет луны.

Русалка решила, что поплывет к тому месту и коснется сухого песка, чтобы проверить правдивость историй. Сердце так и трепетало от волнения: как было бы здорово, какая свобода, если бы ей только удалось перейти эту грань между берегом и морем. Не так, как это получается у человека, конечно – в воде люди такие неуклюжие, барахтаются, молотят руками-ногами, только брызги во все стороны летят.

Но она-то не такая, она и в воде ловкая как рыба, и на суше будет грациозной как люди, ей откроется весь мир, и она повидает все чудеса на свете до единого.

Пробравшись в бухту меж острых скал с обеих сторон, высунула она голову из воды и увидела лодку у маленькой деревянной пристани, а за ней узкий клочок берега, от которого к жилищу рыбака вели ступеньки.

В окнах хижины было темным-темно, и русалка решила, что рыбак уже спит крепким сном, наружу выглядывать не станет и её не заметит. А если и заметит, то лишь силуэт, шевелящийся в тени – луна в эту бухту не заглядывает.

Подплыла русалка к самому берегу, пока не оказалась на песчаной отмели, где воды оставалось совсем чуть, даже хвостом не взмахнуть. Потянулась она к сухому песку как раз за полосой прибоя, да призадумалась.

А вдруг ничего не произойдёт? А если все эти рассказы, что передавались с таким заговорщическим видом, пустая болтовня? Вдруг её мечтам о суше и том одиноком черноглазом рыбаке никогда-никогда не суждено исполниться?

Многие бы пали духом, опасаясь неудачи, и не стали рисковать, оставшись в своём болоте. Но русалка была не из таких. Ей надо было проверить, и единственный способ – дотянуться до берега.

Eё руки скользнули по сухому песку, и она упивалась этим новым чудом, тем, как каждая песчинка свободно ускользает сквозь пальцы. От прикосновения к ранее неведомому она звонко рассмеялась.

И вдруг живот свело жуткой судорогой, а хвост пронзила жгучая боль, от которой зародившийся было крик застрял в горле. Мука была нестерпимой, невыносимой, никаких чудес, только боль, а потом такой холод, какого испытать ещё ни разу не доводилось. Волны плескались у босых ног, обдавая океанской прохладой. Раньше океан никогда не был холодным, а теперь словно проникал через нежную кожу, возникшую вместо чешуи, в жилы до самого мозга костей, вытягивая последние остатки тепла.

«Как только люди выносят такую стужу?» – подумала она.

Русалка так заледенела, что казалось, только тронь – и рассыплется осколками. Песок, такой чудесный всего минуту назад, царапал до боли при каждом прикосновении, и плечи содрогались от холода.

Её так трясло, что даже зубы стучали, и вдруг показалось, что они как-то сплющились. Ощупав их покрытыми песком пальцами, она заметила – и правда не такие острые, как раньше, а плоские как у людей.

Чешуя исчезла, зубы тоже, а взамен появились эти подпорки – ноги, и не было в них ни лёгкости, ни изящества прежнего хвоста, лишь неподъёмная тяжесть, влекущая к земле.

Кажется, кто-то мечтал стать человеком? Думал, что перед ним откроется весь мир? Ну так мир не открылся. С этими ногами она словно попалась в сети, что не пускают на волю.

Она уже была готова сдаться и броситься в воду, чтобы снова покрыться чешуёй и отправиться в обратный путь через океанские глубины к заждавшимся родичам.

Русалка пересилила дрожь от холода и страха и яростно замотала головой. Ни за что она не явится с позором домой, чтобы смотреть, как они качают головами и говорят, что надо было сидеть дома.

Ей хотелось знать, каково это быть человеком. Люди ходят ногами. Значит, нужно встать.

Но как? Она даже не узнавала своего тела, не понимала, как действуют новые конечности, как их заставить шевелиться, чтобы добраться куда нужно.

Пожалуй, первым делом нужно убраться подальше от океана. Человеческому телу здесь не место. Запустив пальцы в песок, она медленно, с трудом отползла от воды, стиснув зубы от боли из-за впивающихся в кожу колючих песчинок.

Выбравшись из воды, она обнаружила, что на воздухе ненамного теплее. Её обдувало студёным ветром, рвущимся с моря в бухту, от которого стыли капельки воды на покрывшейся мурашками нежной человеческой коже.

«Так вот почему люди кутаются в шкуры», – подумала она. Она видела на них меха или ботинки из моржовой кожи и считала это варварством. Но теперь поняла всю необходимость одежды – без неё им не выжить. В тот момент, казалось, что она замерзнет насмерть.

Холодно. Как холодно.

Она вытянула шею, чтобы рассмотреть дом рыбака. Внутри, наверное, не так холодно. А может, рыбак даст обсохнуть и укутаться в меха, и она наконец согреется в уюте и тепле. А потом он улыбнется, ведь она приплыла из пучины морской, чтобы скрасить его одиночество.

Рыбак. Надо добраться до него. А чтобы добраться, надо идти. Чтобы идти, надо встать на ноги, не важно, умеешь или нет.

Ноги посредине сгибались. Она чувствовала это, ощущала место, где сходились две отдельные части, как на руках.

Она приподнялась на руках, подтянула ноги и упёрлась коленями в песок, пыхтя от натуги, даже пар изо рта пошёл – дело оказалось не из лёгких. Как вообще люди умудряются стоять на этих негнущихся плавниках, которыми оканчиваются ноги, да ещё и передвигаться?

Русалка попробовала пошевелить ступнями, пальцами, и мало-помалу, пошатываясь, поднялась на ноги. Что делать дальше, она пока представляла довольно смутно.

Она видела, как люди ходят по палубе, и знала, что ноги нужно поднимать и переставлять по очереди. Даже подумать страшно, когда еле-еле держишься, чтобы не шлёпнуться лицом в песок, дрожа как осиновый лист.

Но рыбак-то жил наверху. Придётся подняться по лестнице.

Русалка приподняла одну ногу, и к величайшему удивлению ей это удалось. Она уставилась на ноги: одну, увязшую в песке, другую в воздухе – и рассмеялась.

Но тут же повалилась на четвереньки, и все пришлось начинать заново.

Она с трудом поднялась на ноги. Потом очень осторожно волоком переставила одну ногу вперёд, потом другую, и так левой-правой засеменила по песку, топ-топ, обхватив себя руками, которые казались такими худенькими и хрупкими, неспособными защитить от студёного ветра, леденящего кровь сквозь тонкую кожу.

Так она дотопала до лестницы и, подняв глаза, ужаснулась, ведь дальше волоча ноги не подняться. Деревянные ступеньки были высокими и без перил, и опереться не на что, кроме голой скалы.

Русалка жутко устала, и всё бы отдала, лишь бы не карабкаться по ступенькам. Но выхода не было, и каким-то чудом она их одолела, сама не зная как, помнила только, что плелась словно целую вечность.

Когда она забралась наверх, луна уже почти скрылась за горизонтом. По пути не обошлось без падений, и Русалка до крови ободрала о ступеньки руки и ноги и насажала заноз, а зубы стучали так сильно, что того и гляди растрескаются.

Русалка доковыляла до двери хижины и потянулась к ручке, как это делал рыбак, когда она наблюдала за ним из воды.

Дверь распахнулась, и русалка ухватилась за косяк. В хижине было полно диковинных вещей – потом она спросит рыбака, как они называются, – вроде котелка, кастрюли, банки с мукой, деревянной шкатулки с чаем, стол и один стул – ему понадобится второй, для неё.

В комнате, полной незнакомых вещей, был ещё один дверной проём без двери, оттуда слышались звуки, которые издают спящие люди, и поняла, что рыбак, должно быть, там.

Идти до того проёма было довольно далеко, да и по грубо отёсанным доскам на полу не пошаркаешь как по песку, все ноги изранишь, это она поняла, карабкаясь по лестнице, где коварные занозы впивались в новую нежную кожу.

Путь через комнату был долог и труден. Когда она дошла до цели, то наконец увидела рыбака. Он спал на боку, натянув одеяло до самого носа, так что виднелись только закрытые глаза и чёрная шевелюра.

От его дыхания в этой комнате казалось теплее, чем в других, а ей так хотелось согреться, и она присела возле кровати и погладила его по голове. Чёрные глаза распахнулись, и она сразу поняла, что он её узнал, узнал ту самую русалку, что попалась в его сети.

Позднее он рассказал, что узнал её по глазам, какой бы облик она ни приняла, глаза оставались прежними, и заглянув в них, он понял, что русалка к нему вернулась.

Он откинул одеяло, и под ним оказалось ничем не прикрытое, как обычно бывало, человеческое тело. Она прижалась к нему, нежась в тепле, и сердце наполнилось его любовью, и больше никуда не хотелось идти.

Он научил её человеческому языку и рассказал, что его зовут Джек. Её имя по-человечьи даже не выговоришь, тогда несколько дней он называл ей разные имена, пока одно из них ей наконец не понравилось – так она стала Амелией.

Амелия любила Джека, но и без моря прожить не могла, и по ночам училась превращаться из русалки в женщину и обратно, пока не наловчилась легко переходить из одного состояния в другое без тех мучений, что пришлось перенести в первый раз.

Так и жила она долгие годы со своим любимым рыбаком, становясь на суше женщиной, а в море русалкой. По ночам, когда поблизости не было других рыбаков, она оставляла спящего супруга, сбрасывала на берегу платье, бросалась в чёрную воду и резвилась там, пока не одолевала тоска по возлюбленному и сердце начинало тянуть назад.

Крепко любила она рыбака, почти как море, и были они славной парой, ибо он её любил пуще моря. Никак не ожидал, что женщина может пленить сильнее океана, но в глазах русалки пенился прибой, кожа напоминала о солёных брызгах, а ещё Амелия отвечала ему любовью, чего не мог ни один океан.

Долгие годы прожили они в любви и согласии, только детишек так и не завели. Каждый держал свои надежды и печали при себе, но порой сядут они на порожке, глядя на волны, что бьются о скалы, и возьмёт он её за руку, и понимает она, что тоскует он о нерождённых детках.

Жили они неподалёку от деревни, довольно близко, где можно было выменять всё необходимое, чего не могли добыть сами, но не так близко, чтобы водить дружбу с соседями без особой нужды.

Джек любил Амелию и море, а Амелия любила море и Джека, но оба не любили назойливых соседей, сующих нос в чужие дела – откуда родом Амелия, да где её родня, да когда они поженились, и как никто о том не проведал, ну надо же!

Постепенно Амелия в деревне примелькалась, и к ней мало-помалу привыкли. Народ-то там жил незлобивый, но недоверчивый, а русалка свои прекрасные глаза прятать не привыкла, и как взглянет в упор, так людям становится не по себе. А где неловкость, там порой и зависть родится, и любопытство, так им и перемывали косточки местные длинные языки, да свыклись наконец.

– Говорят, Джека-то жёнушка в лунную ночь из дома уходит да с самим Дьяволом пляшет, оттого-то до сих пор и молода, и пригожа.

– Полно, Марта, что за чушь! Где же она может тут плясать? Хижина-то на голых скалах стоит, крепкий норд-ост того и гляди в море сдует, и никаких тебе лесных полянок, чтоб пляски устраивать, – с пуританской резкостью возразил кавалер.

Впрочем, дело было не только в пуританской нетерпимости, не говоря уж про слухи о ночных сатанинских обрядах. Многие с самого появления Амелии в деревне не обращали на неё особого внимания, но некоторым она была как кость в горле.

Годы шли своим чередом. Джек старел, но Амелия всё оставалась в одной поре, и в конце концов это стало бросаться в глаза даже тем, кто поначалу не верил слухам, что распускали злые языки.

Когда Амелия покинула океан ради Джека, они и не подозревали, что им не суждено состариться вместе и умереть в один день. Оказывается, русалочий век весьма долог, хоть они и не считают время как люди, вот и довелось Амелии увидеть, как её крепкого молодого супруга одолела немощь, пропал былой румянец, обветренное лицо избороздили морщины, словно потрёпанный нос корабля.

Но любовь ничуть не угасла, ибо любила она его доброе сердце и через много-много лет поняла, что люб он ей пуще синего моря.

И за это суровое море, которому тоже не чужда ревность, отняло у неё Джека, видимо, в надежде, что снова полюбит его Амелия больше всего на свете.

Стоял обычный хмурый день, лишь изредка проглядывало солнце, над морем гулял свежий ветерок. В который раз поцеловал Джек жену на прощание и медленно, с трудом заковылял по ступенькам к пристани.

Амелия с порога наблюдала, как лодка выходит из бухты. Завидев жену, Джек помахал рукой, и она взмахнула в ответ. И тут почудилось ей, что прощаются они в последний раз, и больше не суждено им повидаться.

Сердце тревожно сжалось, да так сильно, что она поверила в неотвратимую беду и кинулась из дома по лестнице к бухте, чтобы вернуть мужа.

Но было уже поздно, слишком поздно, её крик, подхваченный ветром с моря, не достиг любимого, а разбился о скалы.

С каждым взмахом вёсел Джек оказывался всё дальше и дальше от неё, и вот его лодка затерялась среди множества других, выходящих на промысел.

В какой-то момент в голове мелькнула шальная мысль обернуться русалкой, догнать его и вернуть домой. Эх, если бы не чужие лодки!

Там же повсюду сети, снасти с крючками. Не попадись она в сеть в тот раз, так и не узнала бы Джека, но повторять этот опыт всё равно не хотелось. А вдруг попадётся тому, кто её не узнает, не поверит, что она Амелия, жена Джека? Вдруг он распотрошит её и продаст на рынке?

Амелия слегка устыдилась собственных страхов, ведь она всегда была храброй. Храбрым быть легко, когда терять нечего. А ей нынче было что терять – семью, быт, счастье.

А вдруг ей это всё просто померещилось? Разве можно по таким пустякам рисковать своей – общей – тайной? Да и что могло случиться с Джеком? Море спокойное, ничто не предвещает шторма.

Только вот выглядит он плоховато в последнее время, видимо, поэтому она не находит себе места. Ну ничего, вот вернётся домой, она ему так и скажет, мол, чтобы в одиночку больше так далеко в море не выходил.

Целый день она старалась занять себя обычными домашними хлопотами, но то и дело замирала у окна, с надеждой вглядываясь вдаль. Солнце клонилось к закату, а рыбак на горизонте так и не появился.

Смеркалось. Амелия вышла на берег. Студёный ветер пронизывал до самых костей, как давным-давно, когда она впервые обернулась человеком, но Амелия не пошла в дом накинуть куртку или погреться у очага, а всё всматривалась в океанскую даль, словно от этого напряжённого взгляда зависело, появится ли Джек, пусть уставший, пусть обессиленный, лишь был бы цел да невредим.

Но всё было напрасно, Джек не возвращался, как бы страстно она этого ни желала, и когда с наступлением ночи остальные лодки пришвартовались к берегу до самого утра, Амелия спустилась к бухте, скинула платье и вошла в воду.

Мелькнув серебристой искоркой, помчалась она вслед за Джеком с такой прытью, какая людям и не снилась, прямо в открытое море, туда, где он обычно забрасывал сети.

Давно уж стемнело, и берег понемногу скрывался из виду, а она всё плыла и плыла без остановки, лишь изредка поднимаясь на поверхность, чтобы осмотреться, не видно ли где лодки, в полной уверенности, что вот-вот увидит виноватую улыбку своего ненаглядного, и скажет он, что просто потерял счёт времени.

Наконец заметила она лодку, ту самую, со своим именем на борту, значит, точно его. Но та оказалась пустой, лишь волны плескали в борта, а Джека и след простыл.

Амелия подплыла к лодке, ухватилась за борт, подтянулась и заглянула внутрь, не сомневаясь, что муж просто задремал. Но там не оказалось ни Джека, ни сетей, ни улова. Пусто, не считая аккуратно сложенных вёсел.

Испустив отчаянный крик, Амелия бросилась в воду и устремилась вглубь, ведь русалки умеют видеть во тьме океанской пучины.

Нет, она уверена, абсолютно уверена, он просто свалился в воду и пытается всплыть на поверхность. Надо только как следует поискать.

Наверняка он пытается вернуться к ней, не мог же милый Джек её бросить.

Он скоро найдётся, обязательно найдётся, совсем скоро. Просто его пока не видно, но он уже тянет к ней руки, и она его отыщет, спасёт, и они вместе вернутся домой, к родному очагу в хижине на прибрежном утёсе и станут любоваться милым сердцу океаном.

Но сколько ни рыскала она повсюду, как ни металась, так никого и не нашла, и наконец поднялась на поверхность к лодке. И снова осмотрела её от носа до кормы в поисках малейшего намёка на разгадку, что же могло случиться с милым Джеком.

Ничего, только пустая лодка да сложенные весла. Никаких следов Джека.

И поняла тут Амелия, что это океан их разлучил, поглотил её любимого, и вскипело сердце от гнева, и воспылала она лютой ненавистью к этим безжалостным необъятным просторам, отнявшим у неё Джека.

Скорей бы выбраться из этой воды, подальше от плеска волн и той лодки, что унесла её любовь и предала немилосердной пучине.

Русалки не плачут, но Амелия слишком долго жила в человечьем обличье, и на обратном пути, пока она плыла к берегу, по чешуйчатым щекам струились слёзы вперемешку с морской водой.

Добравшись до песчаного берега бухты, облачилась она в человеческое платье и побрела по ступенькам к опустевшей хижине, села у остывшего очага и залилась горючими слезами, покуда не выплакала всё без остатка.

Больше лодка Джека в бухте не появлялась, а рыбаки приметили опустевшую пристань и поведали соседям, как его чудная жена целыми днями глядит в море с вершины утёса.

Догадались они, что бедняга Джек сгинул в океанской пучине, как и многие другие рыбаки, а некоторые даже помянули добрым словом его супругу, что дожидалась его день за днём, но большинство всё гадало, когда же она смирится с утратой и отправится в свои родные края, ведь здесь без Джека ей делать нечего.

Но Амелия не уезжала. Год за годом она продолжала жить в домике на скалистом берегу. Стены дома выбелил солёный морской ветер, платья Амелии поизносились до того, что стали просвечивать насквозь, как и кожа на лице, но она всё не хотела уезжать.

А ещё она ни капельки не постарела.

Деревенских жителей так и подмывало почесать языки, ибо зимы в этих краях затяжные и суровые, и как же не посудачить о загадочной соседке долгими вечерами? И что она только нашла в этих скалах, да откуда родом, а вдруг явилась из пены морской?

Последнюю догадку уже не так подымали на смех, как пляски с дьяволом при луне, ведь эти люди жили морем, и всякий знал, что там водятся русалки. А русалка может влюбиться в человека.

И эта мысль людей ничуть не пугала, наоборот, ободряла, ведь так выходило, что Амелия с одной стороны порождение океана, от которого зависела их судьба, а с другой как бы своя, родная.

А своих в обиду давать не пристало, потому при её появлении, что нынче случалось всё реже и реже, народ становился гораздо приветливей. Это же своя Амелия, своё чудо, своя русалка.

Но слухи об этой удивительной женщине, над которой не властно время, возможно, русалке, ползли из деревни в деревню, из города в город, как и положено слухам, и наконец дошли до одного человека, чьим ремеслом была торговля чудесами да диковинами.

* * *

А звали его Ф. Т. Барнум, и он как раз интересовался русалками.

Часть вторая

Музей

Глава вторая

Нью-Йорк, апрель тысяча восемьсот сорок второго года.

На взгляд Барнума, эта русалка вовсе не походила на сказочное существо. Он ожидал нечто более похожее на женщину, вроде тех, что изображали итальянские художники – полногрудых, с широкими бёдрами, длинными развевающимися волосами. У Барнума было немало благочестивых знакомых, которые порицали подобные вольности, но он прекрасно понимал – где осуждение, там и шумиха, а где шумиха, там билеты разлетаются, словно горячие пирожки. Шумиха Барнума не беспокоила, лишь бы зритель покупал билеты, чтобы поглядеть на настоящую русалку.

Но это существо, что ему приволок Мозес, ничем не напоминало работы итальянцев.

– Леви, – вздохнул Барнум.

Кроме него возле стола стояли ещё двое, уставясь на лежащее там нечто – один с воодушевлением, другой кривясь от ужаса.

– Слушаю, Тейлор, – отозвался Леви, чьё выражение лица сошло бы за эталон невозмутимости, если бы не наморщенный лоб. Когда-то он был стряпчим, но до сих пор сохранил профессиональную привычку ни единым намёком не выдавать собственных мыслей, пока в этом не было нужды.

Леви был одним из немногих, кому разрешалось звать его Тейлором. Финеасом Барнума не называл никто. Имя он получил в честь деда, которого звали Фином, но для окружающих, кроме Леви и родственников в Бетеле, он всегда был только Барнумом.

– Думаешь, это похоже на русалку?

С этими словами Барнум, прищурившись, посмотрел на третьего, Мозеса Кимбола, от чего тот поёжился и с надеждой взглянул на Леви.

Барнум заметил, что от такой русалки Леви явно не в восторге, и уж от него-то Мозесу поддержки точно не дождаться.

– Ну что сказать, Тейлор, – ответил Леви, – хоть я и не естествоиспытатель, а простой стряпчий, но сдаётся мне, что это обезьяна с пришитым рыбьим хвостом.

Тут он попал прямо в точку. Существо около трёх футов длиной, с костлявыми ручонками, впалыми щеками и усохшими грудями было до пояса покрыто посеревшей, почти чёрной кожей, которая того и гляди облезет. Нижняя половина нисколько не походила на удивительный хвост сказочного персонажа – самая настоящая рыба, к тому же не первой свежести.

Барнум удовлетворенно кивнул. Он всегда гордился собственной проницательностью, не ошибся и на сей раз – никакая это не русалка, да и на Леви она не произвела особого впечатления.

– Значит, не русалка.

Леви покачал головой.

– Вряд ли.

И тут, почуяв, что на кону его репутация владельца музея, Мозес Кимбол затряс своей седой окладистой бородой:

– Тот малый, который мне её продал, уверял, что в Англии его отец на ней неплохо заработал.

– Может, и так, – задумчиво протянул Барнум, размышляя об этой, с позволения сказать, «русалке». – Может, и так, но это не меняет дела. Обман есть обман.

Лицо Мозеса вытянулось. Барнум чувствовал, как тот пытается взять себя в руки.

– По-моему, она и здесь произведёт настоящий фурор, – с ноткой отчаяния в голосе уверял Мозес. Ему так хотелось оправдать долгий путь из Бостона. – Люди сами не прочь поверить в русалок.

Барнум, как никто другой, знал человеческую склонность верить, увидев что-то необычное, иногда даже если диковина оказывалась фальшивкой. Как с той шумихой в нью-йоркских газетах о крылатых людях на Луне, которых наблюдали в телескоп! Все сразу поверили, и никто не роптал, когда выяснилось, что это очередная утка.

А всё потому, что, несмотря на желание поверить, людей всё же не покидали сомнения. Вера верой, но здоровый скептицизм никогда не помешает, и в дураках точно не останешься. Кому понравится оказаться дураком? Уж лучше быть жертвой обмана, чем просто болваном. Когда тебя надули, вроде и винить себя не в чем, и можно говорить, что и не верил вовсе.

Может, это обезьянье чучело на что-нибудь и сгодится – ему не впервой сотворять чудо из ничего – но всё же Барнум не мог скрыть разочарования.

Ему хотелось зрелища, настоящего, феерического. А это – увы – ерунда.

– А если взять какую-нибудь девицу, задрапировать ей ноги на манер рыбьего хвоста и пустить в аквариум? – предложил Барнум. – Запустить туда же настоящих рыбок, набросать китовых скелетов. В таких декорациях русалка будет смотреться вполне правдоподобно.

Обдумав предложение, Леви с сожалением покачал головой.

– Если выставлять полуголую девицу в аквариуме, наверняка начнутся обвинения в непристойности.

Барнум только отмахнулся, загораясь идеей.

– Можно прикрыть ее морскими ракушками или чем-нибудь ещё. Ни одна церковная мышь не придерётся.

– А как же моя русалка? – взмолился Мозес, поникший под тяжким бременем разочарования.

Барнум понимал его беспокойство – если эта обезьяна-рыба не будет выставляться в Нью-Йорке, выходит, столь долгий путь из Бостона проделан зря.

– Я подумаю, – ответил Барнум. – Может, пригодится для пущего антуража, что-то вроде чучела прародителя русалок.

Мозес немного воспрянул духом. Все-таки поездка была не напрасной.

– Если собираетесь показывать девицу в аквариуме, – явно повеселев, посоветовал Мозес, – приглашайте не местную, а кого-нибудь издалека. Тогда газетчики не пронюхают от её родных о подлоге.

– Сомневаюсь, что дело выгорит даже в этом случае, – заметил Леви. – Ныряльщица под водой долго не продержится, да и попробуй сыщи такую, чтоб умела плавать. Даже мужчин-пловцов не так много, что уж говорить о дамах!

– Леви, ты мне сегодня прямо крылья режешь, – нахмурился Барнум.

– Запустить девицу в чан с водой не так просто, как усадить в кресло старую каргу и объявить нянькой самого Вашингтона. Тут дело гораздо хитрее. Для начала, нужно подыскать подходящую девушку, и что-то мне подсказывает, если найдётся такая, что согласится плавать полуголой в аквариуме, репортёров к ней лучше не подпускать, – лицо Леви оставалось бесстрастным, но в голосе прорывалось раздражение. – И в прошлый раз нас в конце концов разоблачили. Представь, пойдут разговоры, что Барнум опять всех дурачит.

Барнум не любил вспоминать, что вышло со старушкой Хет, которую выдавали за няньку Вашингтона. Она оказалась не столь преклонного возраста, как было заявлено, причём даже не по вине Барнума, его самого надули в первую очередь. И вообще не стоило поднимать эту тему при Мозесе.

– О деталях я уж позабочусь сам, – хмуро отрезал Барнум. – Первым делом нужно подыскать такую девицу, чтобы казалась морским созданием.

– Тогда вам всего лишь надобно наведаться на север штата Мэн. Говорят, живёт там одна, вроде женщина, а на деле – русалка, – со смехом заметил Мозес.

Барнум впился в него взглядом.

– А поточнее?

– Зачем вам? – спросил Мозес.

– Может, захочется на неё взглянуть, – сказал Барнум. – А вдруг это не враки?

– Помилуйте, Барнум, – удивился Мозес. – Разве можно всерьёз верить слухам, что какая-то вдова из захолустья чуть ли не в Канаде на самом деле русалка? Это же просто байка из тех, что травят рыбаки, коротая время за выпивкой.

– А разве можно всерьёз полагать, что кто-нибудь заплатит хоть десять центов, чтобы поглядеть на чучело полуобезьяны-полурыбы? Выкладывайте, что там за русалка.

Барнум внимательно выслушал рассказ о женщине, живущей в хижине у моря, которая, по словам окрестных жителей, будто с неба свалилась и прожила с мужем долгие годы, ничуть не состарившись.

– Ну это вовсе не значит, что она русалка. Разве что, из бессмертных, – заключил Барнум. – По крайней мере, можно так сказать. Не может же такого быть на самом деле.

Ясное дело, он не показал виду, насколько его заинтриговал рассказ о вечно молодой женщине. Ему же с детства внушали про вечную загробную жизнь, про уготованное избранным царствие небесное.

Но вдруг эта девица… Это же экспонат похлеще русалки – подумать только о толпах учёных, что захотят её изучить! Да у неё каждый волосок, каждая капелька крови станет на вес золота, не говоря уж обо всём прочем, что им вздумается разглядывать в микроскопы.

Понятное дело, с Джойс Хет он оконфузился, когда распорядился провести вскрытие. Конечно, не стоило его проводить публично, да ещё брать деньги за просмотр, из-за этого и выплыла наружу правда о том, что дама оказалась не столь преклонных лет, как было заявлено, но искушение оказалось сильнее. Впрочем, Барнуму любая шумиха играла на руку, пусть даже его сочтут мошенником, лишь бы фамилия была на слуху.

– А может, она просто наловчилась готовить эликсир молодости, а бессмертие тут не при чём, – предположил Леви.

– Все эти слухи о её возрасте ещё надо суметь подтвердить, – задумчиво пробормотал Барнум, снова вспомнив про Хет. Тогда он здорово попал впросак из-за её бумаг, впрочем, как и все остальные.

Разве стал бы он показывать женщину, зная, что ей всего восемьдесят, а не сто шестьдесят один год.

– Нынче без справок, свидетельств и прочей ерунды на слово никто не поверит.

Загвоздка была ещё и в том, что история о вечно молодой женщине уж больно смахивала на предыдущую аферу с престарелой негритянкой. Второй раз подряд на обман зрители не купятся. А Барнуму в первую очередь были нужны их деньги.

– Погодите, самое интересное ещё впереди! – продолжал Мозес с изрядной долей скепсиса, но тем не менее с удовольствием. – Один из той компании, где рассказали эту историю, уверял, что знает рыбака, который собственными глазами видел, как однажды ночью эта женщина сбросила на берегу одежду, вошла в воду и вдруг словно исчезла. А через несколько минут, говорит, мелькнул серебристый плавник.

– Это сколько же виски надо выпить, чтобы девушка на глазах превратилась в рыбу? – съязвил Леви.

Барнум едва не одёрнул Леви, чтобы тот не мешал рассказчику.

– Дело даже не в том, что он рассказал, а в том, что было после, – уточнил Мозес. – Только заявился в городок, так сразу и начал трепать на каждом углу, что ему там ночью привиделось. И что бы вы думали? Обычно деревенским только дай повод позубоскалить, никакого спасу не будет.

– Да, – согласился Барнум.

Где-то в душе у него зародилось странное предчувствие, что это не простая байка с похмелья. С годами он привык доверять чутью.

А значит, скоро случится нечто грандиозное, или он сотворит чудо из ничего, даже если поначалу ничто не предвещает. Эта женщина, кем или чем бы она ни оказалась, его прославит.

– А тут все словно воды в рот набрали, – вещал Мозес. – Никто и ухом не повёл, как будто ни слова не услышали. Смотрели на него как на пустое место да всё о своём болтали. А на следующий день у него в той деревне так ничего и не купили, сколько ни нахваливал. Ну и подался он дальше по берегу в поисках удачи, а в соседних деревнях рассказали ему, как давным-давно ходили слухи об одной женщине, что спуталась с самим дьяволом, чтобы молодость свою сохранить, и всё в таком духе. Эти байки передавали из города в город, как водится в этих местах. А потом муж той женщины погиб – в море сгинул – и тут их как отрезало.

– Пока тот малый, знакомый приятеля, не начал болтать про русалку, – добавил Барнум.

Может, в конце концов, он добудет себе русалку. На русалку-то поглядеть гораздо любопытней, чем на бессмертную женщину. И бумаги у русалки никто требовать не станет – когда увидят настоящее волшебство, только рты разинут, никаких фокусов не надо. По крайней мере, тех, что можно заметить. Нет, Барнум не верил в эту чушь о настоящих русалках. Но если о ней шли такие слухи, то полдела уже сделано. Значит, те, кому захочется копнуть поглубже, наткнутся на истории о русалке. А полуправду продать легче, чем ложь.

– Как бишь его, тот городишко? – поинтересовался Барнум.

Мозес назвал город, и Барнум добавил:

– Вы правы, это почти в Канаде.

– Уж не собираешься ли ты пускаться в такую даль только ради проверки слухов о русалке? – удивился Леви.

– Нет, – ответил Барнум, – Поедешь ты.

Мозес переводил глаза с Леви на Барнума и, вспомнив, что «без осторожности нет доблести»[1], благоразумно решил ретироваться, уложив пыльный экспонат в просторный чемодан, в котором привез его из Бостона. Потом добился от Барнума обещания, что его «русалке» обязательно найдётся место на той выставке, что рано или поздно откроется в Американском музее.

– На каких условиях? – осведомился Барнум.

Покосившись на помрачневшего, словно туча, Леви, Мозес поспешил откланяться:

– Барнум, давайте обсудим это как-нибудь в другой раз.

Леви держал себя в руках, пока Мозес не выкатился из комнаты вместе с чемоданом.

– Я не потащусь на север в какую-то дыру из-за пьянчуги-рыбака, которому померещилась русалка, – отрезал Леви. – Тейлор, это не по мне.

С точки зрения Барнума беда была в том, что Леви не был у него, так сказать, на жаловании. Он получал плату за определённые услуги и работал сдельно, так что если откажется искать русалку, то принудить его не выйдет.

Леви помогал провернуть ту аферу с Джойс Хет, а теперь Барнуму понадобилось привлечь посетителей в музей. Леви так здорово умел убеждать, что ему бы впору на сцене выступать, и авантюра со старушкой имела успех благодаря именно его мастерству. Если бы Леви отправился на север и разыскал ту вдову, то вне всякого сомнения уговорил бы её поехать с ним в Нью-Йорк. Перед обаянием Леви устоять невозможно.

Но сначала нужно убедить Леви помочь.

– Да будет тебе, Леви, – начал Барнум.

– Тейлор, даже не начинай, – оборвал Леви. – Ненавижу суда, ненавижу океан, ненавижу запах рыбы. Я не поеду в Мэн.

– Леви, если эта девица сойдёт за русалку, мы заработаем столько денег, что с Джойс Хет нам даже не снилось.

– В смысле, ты заработаешь, – возразил Леви.

Барнум на мгновение почувствовал угрызения совести, он тут же подумал про себя, что в прошлый раз Леви надо было выделить долю побольше, ведь это он был у всех на виду. Он давал пояснения посетителям.

– Клянусь, я тебя не обижу, – обещал Барнум.

– Раз тебе так понадобилась эта девица, вот сам и езжай, – предложил Леви.

– Да я здесь уже сам как экспонат, нельзя же просто сорваться и всё бросить, – заметил Барнум, обводя рукой комнату.

Рабочее место Барнум себе устроил в третьем выставочном зале, втиснувшись между восковыми фигурами и зеркалами. Сейчас музей не работал, и вместо тихого гомона публики в залах воцарилась тишина. Леви часто удивлялся, как можно работать на виду у толпы зевак, но Барнуму ничто так не грело душу, как вид посетителей, приносящих ему деньги.

– Было бы желание, – возразил Леви. – А здесь и без тебя есть на что посмотреть.

– Не могу же я оставить Черити с девочками, – не моргнув глазом соврал Барнум, надеясь на последний шанс убедить собеседника, хоть и холостяка, но глубоко уважавшего священные узы брака.

Судя по взгляду Леви, уловка не сработала.

– Ну Леви, будь человеком! – взмолился Барнум. – У нас ведь целый музей на руках. Черити в одиночку никак не справиться, если я на несколько недель укачу искать русалку в другой штат.

Леви прекрасно знал, что семейство Барнума обосновалось в бывшей бильярдной. Сам Барнум был твёрдо убеждён, что это ненадолго. Вот сколотит себе состояние, тогда уж поселится в роскошном особняке, как подобает сливкам общества Нью-Йорка, и будет с ними на равных.

– Я не ел горячего… – начал Барнум.

– … с тех пор, как купил помещение, – в который раз устало вздохнул Леви.

«Надо было придумать что-нибудь посвежее», – подумал Барнум.

С самого открытия музея он частенько пускал эту фразу в ход, чтобы подчеркнуть, как не жалеет сил ради успеха предприятия. Но Леви не был его компаньоном, и на вывеске над балконом для оркестра его фамилии не значилось. Там было написано: «Американский музей Барнума».

Барнум быстро перебрал и отмёл несколько доводов. Как ни странно, ничего путного в голову не приходило. Тогда он зажёг сигару, встал из-за письменного стола и воскликнул:

– Черт возьми, Леви!

Леви с непроницаемым видом заметил:

– Да никакая она не русалка.

– Я хоть в чёрта лысого поверю, не то что в русалок – лишь бы билеты продавались, – сказал Барнум.

– Обстряпать такую аферу обойдётся недёшево, можно и без барыша остаться, – предупредил Леви. – А уж если кому она покажется непристойной, тем паче, тогда и вовсе хлопот не оберёшься.

– Ну что ты беду кличешь? Эта женщина ещё бог знает где, а ты уже волокиту разводишь, препоны ищешь.

– Я как-никак стряпчий, – сухо заметил Леви. – Хоть порой и корчу ради тебя шута.

– Шутам я не плачу, – ответил Барнум. – Ну выручай, Леви, никто внакладе не останется.

– Даже та женщина? – усомнился Леви.

– Она тоже, если всё сделает как надо, – беззаботно пообещал Барнум.

Он понял, что теперь Леви в деле. Тот никогда не уступал по мелочам, если не был готов идти до конца.

– Я не хочу, чтобы её заездили насмерть, – заявил Леви. – Она сможет уйти, если захочет?

Над ними словно витал призрак Джойс Хет, и на мгновение Барнуму померещился голос старухи, умоляющей дать ей волю, словно хриплое карканье, исторгаемое иссохшей плотью.

– «Отпустите, дайте хоть помереть на воле».

Барнум поднял глаза. Голос был не Джойс, а Леви.

– Это её слова, Барнум, – сказал Леви.

Он называл Барнума по фамилии только в гневе. Ну вот, только что был почти готов – и на тебе, опять всплыла эта история с Хет. Теперь придётся его умасливать по новой, чтобы уговорить съездить в Мэн за той женщиной, из-за которой поднялся весь сыр-бор. Впрочем, причина размолвки вовсе не в ней, а в прошлом. Барнуму не хотелось ворошить былое. Былого не воротишь, и барыша с него не получишь, надо думать о будущем.

– Леви…

– Это я сидел с ней рядом весь день, Барнум. Не ты. Ты её не слышал.

Барнум кивнул. Он её слышал, как раз те же самые слова, но признавал, что Леви досталось самое тяжкое. Роль Барнума сводилась к продвижению дела – давать объявления в газеты, продавать билеты. А Леви сопровождал старушку повсюду, на каждом представлении, был, так сказать, лицом предприятия.

– Ну сделай одолжение, поезжай, а я уж позабочусь, чтобы всё было по-честному, обещаю.

Леви прищурился.

– Значит, ты ей заплатишь? И отпустишь восвояси, если она решит уйти?

Втайне Барнум думал, если женщина действительно окажется русалкой – вряд ли, как считает Леви, но всегда есть надежда – свободы ей не видать. Выпустить из рук такую удачу – да ни за что на свете! Но, отвечая старому другу, Барнум постарался не подать виду.

– Конечно, Леви, как скажешь.

* * *

Океаны Леви не любил. Пожалуй, кроме тропиков, что попадались в приключенческих романах и на изображениях далёких островов – пальмы, золотистый песок и тому подобное.

В детстве он представлял, что живёт на острове, как Робинзон Крузо, вместе с попугаем и слугой-аборигеном. Конечно, Робинзону Крузо приходилось сталкиваться с каннибалами, а Леви сомневался, что справится с подобными трудностями. Ему и с махинациями Барнума хлопот хватало.

Холодные бурлящие воды северной Атлантики были ему совершенно не по нраву, да и не по нутру, судя по накатывающей тошноте.

Барнум настоял на путешествии морем, считая этот способ предпочтительным – если в Мэне и вправду окажется русалка, то Леви следует её заполучить и как можно скорее привезти в Нью-Йорк, а блуждание по запутанным просёлочным дорогам северного Мэна скорости отнюдь не прибавляло.

Однако в тот захолустный городишко прямых пассажирских рейсов из Бостона не было. Леви пришлось добираться до Род-Айленда пароходом, затем поездом до Бостона, и вот теперь на отвратительном провонявшем рыбой промысловом судне, что направлялось на север, навстречу льдинам и рокочущим волнам. Леви никак не мог понять, что заставляет рыбаков выходить в море в самом начале путины, но Барнум умудрился найти артель каких-то сумасшедших, а их капитан согласился взять на борт пассажира.

Вся команда посмеивалась над его модными туфлями, нелепым пальто и тем, как он воротил нос от чёрствых сухарей на завтрак, а сам Леви только и мечтал поскорей оказаться в номере с пуховой периной на кровати, передохнуть от бесконечной качки и от души набраться виски.

Но Барнуму нужна русалка, и Леви её добудет.

Когда-то Леви мечтал, что, помогая Барнуму морочить голову публике, добьётся славы и богатства, лучшей доли, сможет жить ярко, на широкую ногу. Они были давними приятелями, и Барнум его убедил, что развлекать публику – всё равно что выступать в суде, только гораздо интересней. Он сможет нести людям истину особого рода – истину артиста, сказочника, а не докапываться до правды в зале суда. А Леви как раз наскучила спокойная жизнь, вот он и решил позабавиться и немного подыграть Барнуму.

С тех пор радужные мечты об этой работе давно развеялись, но и возвращаться к профессии стряпчего особой охоты не было. Вот Леви и не трогался с места в надежде когда-нибудь снова ощутить волшебство, привлёкшее его в самом начале. А не выйдет ничего, то он хотя бы не даст Барнуму причинить людям зло, как вышло с Джойс Хет. Даже ради этого стоило остаться, пусть и не видать ему славы и богатства.

Конечно, он в русалок не верил и подозревал, что Барнум тоже. Но Барнум смекнул, раз вокруг женщины ходят слухи, они добавят достоверности любой байке, которую они сочинят для представления.

Даже если какой-нибудь ушлый репортёр отважится вытерпеть все тяготы путешествия на север, то обнаружит те же слухи, что привели сюда Леви, а их историю о русалке никто опровергнуть не сможет.

В этом-то и весь фокус – главное, чтобы никто не смог оспорить версию Барнума. Пусть протестуют, строят догадки сколько душе угодно, но без доказательств… что ж, без них всякий, кто заявит о фальшивой русалке, только обеспечит Барнуму бесплатную рекламу.

Барнуму, как бы он ни хорохорился, не понравилось, как люди ополчились против него из-за Хет, Леви это заметил. Сам он так полностью и не оправился после того случая. Поначалу было даже забавно, но вскоре радость поутихла, когда он понял, что Джойс Хет вовсе не в восторге от того, что её всю оставшуюся жизнь будут выставлять напоказ вроде дрессированного медведя. Он изо всех сил старался, чтобы у старушки было всё необходимое, и, наверняка, они с Барнумом относились к ней лучше, чем бывший хозяин на Юге.

Но дело в том, что Барнум купил эту старушку как экспонат, а значит, стал её хозяином, что бы он ни говорил. Леви как-то не задумывался о рабстве на Юге, но, наблюдая его рядом с собой, чувствовал себя неловко.

Какой бы ни оказалась правда о вдове со скалистого берега – так про себя ее окрестил Леви – он не будет против воли тащить её в Нью-Йорк. Хватит уже заставлять людей плясать под дудку Барнума.

И Леви добьётся достойного вознаграждения за её работу. В конце концов, это на ее тело в аквариуме будут глазеть люди. Барнум иногда забывал о таких «мелочах», считая каждого встречного в первую очередь источником дохода.

Упиваясь собственными страданиями из-за морской болезни и представляя себя праведным защитником угнетённых от Барнума, Леви даже не задумывался о том, что женщина может отказаться покинуть родное жилище, хотя ранее предупреждал Барнума, что в таком случае ничего не сделаешь, пускай остается в Мэне.

И, конечно, с Нью-Йорком не сравнится ничто на свете, даже Европа со своими Лондоном и Парижем, и попасть сюда из какого-то захолустья можно только мечтать, а уж с дармовым переездом да предложением работы и подавно. Леви и сам когда-то так уехал из Пенсильвании, поддавшись на уговоры Барнума.

Леви был почти уверен, что женщина не упустит возможности уехать из этой глуши. Каждый стремится к лучшему, а чего можно добиться, прозябая в хижине на прибрежных скалах?

Но когда Леви наконец добрался до той деревни, где, по слухам, жила русалка, местный народец оказался просто непрошибаемым, как каменные истуканы с лицами, словно из дублёной кожи и с непонятным говором. Нет, мол, не знаем никакую русалку и знать не хотим. Только знай себе щурятся недоверчиво, даже деньги не помогли.

Леви ясно, предельно ясно дали понять, что ему тут не место, здесь такие не нужны, и эти проклятые янки из кожи вылезти готовы, лишь бы спровадить его восвояси, пока не добрался, куда задумал.

В итоге Леви с пожитками очутился на улице перед таверной, даже не понюхав виски и без всякой надежды хотя бы на соломенный тюфяк для ночлега, не говоря уже о пуховой перине.

Проклиная Барнума с его аферами, – впрочем, шёпотом, ибо кругом хватало любопытных кумушек, направляющихся за покупками, а родной папенька за такие выражения в присутствии прекрасного пола точно отодрал бы за уши – Леви поклялся, что если сегодня придётся ночевать под открытым небом, то ради Барнума он больше палец о палец не ударит.

Несмотря на столь враждебный приём местных жителей, Леви пока не собирался возвращаться в Нью-Йорк с пустыми руками и объясняться с Барнумом. Зная, что женщина живёт на берегу моря, а не в городке, нужно было всего лишь отправиться на шум прибоя. Разыскать её там наверняка будет нетрудно, ведь в этом захолустье вряд ли наберётся много хижин на берегу.

Через несколько часов пришлось признать, что, во-первых, в этом захолустье всё-таки немало домов на берегу, и на его взгляд сей факт казался необъяснимым – ну кому, скажите на милость, приятно наблюдать, как море день за днём подтачивает берег прямо под ногами? А во-вторых, побережье оказалось гораздо длиннее, чем можно было судить по карте.

В наступающих сумерках, вконец обессилев и натерев мозоли, Леви набрёл на какую-то тропинку в снегу («Откуда здесь в апреле взялся снег? Что за вздор!»), петлявшую вдоль гряды огромных валунов, преграждавших путь к обширным участкам побережья, по крайней мере тем, кто в здравом уме не сочтёт карабканье по скалам с целью добраться до бушующего внизу зеленого океана уместным, пристойным или весёлым занятием. Леви не любил океан, а то, чего он натерпелся за во время путешествия, очарования вовсе не добавило.

Надо признать, он уже без малого был готов прекратить поиски. Чуть ли не в каждом доме он натыкался на неприветливый взгляд сурового рыбака или его супруги, и, как и следовало ожидать, никто не имел ни малейшего понятия, где здесь может жить русалка.

Хорошо бы нанять повозку и добраться до ближайшего города, где жители не настолько враждебны и выбросить эту дурацкую затею из головы. Может, получится уговорить Барнума, что на худой конец сгодится и то обезьянье чучело Кимбола.

Он выпустил саквояж из рук прямо в снег. Это уж чересчур, столько снега он в жизни не видел, а тут часами приходится буквально продираться через сугробы. К тому же солнце уже садится, кругом сплошная глухомань, и он уже достаточно натерпелся.

А тут он увидел её.

Без пальто или хотя бы шали на плечах, в одном лишь грубом шерстяном платье и башмаках она стояла на обрыве и глядела в море, а её невероятно длинные волосы не просто развевались на ветру, а словно охватывали воздушные струи, переплетались с ними в непостижимом танце, и казалось, холод ей был совершенно нипочём. Даже издалека, за четверть мили, а то и дальше, она казалась заметно моложе своих соседок на берегу и в деревне, а кожа её переливалась словно жемчуг при свечах.

Потом он заметил небольшую хижину, притулившуюся к скалам за её спиной, и пологий спуск, едва заметную тропинку, должно быть, к бухте внизу.

Она. Точно, она.

Он подхватил чемодан и поспешил к неподвижной фигуре в надежде, что женщина хотя бы пригласит пройти в дом, ибо оставаться на морозе было уже невмоготу, ноги того и гляди окоченеют.

Под ногами скрипел снег, и ей, должно быть, послышался косолапый медведь, но она даже не шелохнулась, пока он не подал голос.

– Моё почтение! – прохрипел он, остановившись в нескольких шагах от высокой статной фигуры, чтобы не испугать, и тут ветром донесло её запах – морской соли вперемешку с маслом, от которого лоснились её волнистые волосы.

Словно зачарованная, она очень медленно обернулась, не желая стряхивать наваждение. Веки с густыми тёмными ресницами, резко бросавшимися в глаза на фоне бледной кожи, были прикрыты.

Когда её глаза распахнулись, его пронзила мысль: «Конечно, она русалка, тут и думать не о чем».

«На суше таких глаз не сыскать», – думал он.

Они были серые, как само море, как клокочущие волны, пенистыми гребнями с грохотом разбивающиеся о подножие утёса. Но главное, они не были человеческими, это был взгляд не соплеменника, а чужака, с любопытством рассматривающего некую диковину.

Глядя в эти глаза, он ощутил свою ничтожность и вдруг понял, каково было Джойс Хет – когда тебя словно препарируют взглядами, и возникает желание съёжиться клубком и скрыться от этих всевидящих очей.

– Что? – отозвалась женщина.

Леви с трудом отогнал это поразительное видение. Вздор, никакая она не русалка, и взгляд такой же бесхитростный, что у прочих местных, ни больше ни меньше. Просто ему давно не встречались серые глаза, тем более с таким отливом бушующего океана.

– Я надеялся на вашу помощь… – начал было Леви, но вдруг осёкся. Из головы начисто вылетели все слова, что он готовил этой женщине.

– Что? – безучастно повторила она, будто не прочь оставаться хоть целую вечность на ледяном ветру среди голых скал.

Теперь она стояла к ветру спиной, и длинные растрепавшиеся волосы били в лицо. Леви живо представил, что стоит только приблизиться, эти завитки тут же опутают и утащат на дно морское.

Она будоражила его воображение, но Леви был не настолько глуп, чтобы давать волю фантазии. И всё же было в ней что-то особенное, непонятное, интригующее, что объясняло такое количество слухов.

А тот делец, подобный Барнуму, таящийся в глубине его души, нашёптывал, что эти глаза, и волосы, и открытый взгляд станут такой приманкой для посетителей музея, как ничто другое.

И пусть она не настоящая русалка, но ей-богу, для затеи Леви с Барнумом сгодится с лихвой.

* * *

– Простите за беспокойство, не угостите ли чашечкой чаю?

Вот что сказал незнакомец, обычно люди так говорят, когда считают, что просят о сущей мелочи. Разумеется, у Амелии был чай, просто не было особого желания угощать этого человека, уж больно откровенно он пожирал её глазами – наверняка наслушался сплетен, вот и явился проверить, правду говорят или нет.

С тех пор как сгинул Джек, прошло лет десять, чуть больше или меньше. После этого Амелия ещё долго не могла обернуться русалкой, не могла даже приблизиться к морю, возненавидела его словно разлучницу, что увела её мужа.

Амелия стояла на утесе и проклинала море, изливала на бесчувственную пучину всё своё горе и ярость. Она желала, чтобы земля разверзлась, и вода вся ушла в бездну, или с неба упал огненный шар и превратил океан в безжизненную пустыню.

Одним словом, желания её были нелепы и несбыточны, впрочем, не более, чем те мольбы о возвращении любимого, когда она, сломленная горем, орошала скалы горючими слезами и была готова отдать этому океану что угодно, всё на свете.

Но все её проклятья и слёзы, мольбы и уговоры как в воду канули, ибо нет никакого дела океану до горестей ничтожного обитателя земли и моря. У океана есть дыхание, но нет сердца.

Много воды с тех пор утекло, и наконец перестала Амелия дожидаться той лодки, опомнилась от горя и не желала больше пересохнуть бескрайнему океану, ведь где-то там живут её родные и близкие, глядишь, когда-нибудь и захочется к ним вернуться, а пропади океан насовсем, как же быть тогда?

Со временем горе отступало. Хотя оно всегда будет занозой в груди, но тугой клубок мало-помалу распускался, и печаль медленно рассеивалась.

Она было даже всполошилась, что утихнет тоска – сотрётся и память о Джеке. Силилась припомнить его лицо, и не смогла – мерещилась одна лишь лодка, всё дальше и дальше уходящая от неё в море.

Бросилась тогда Амелия в спальню, отыскала мужнину фуфайку да уткнулась в неё носом. Не выветрился до сих пор родной запах, осталась самая малость, и как почуяла его вдова, так будто и явился перед ней Джек – лукавые морщинки вокруг глаз, белозубая улыбка, стук башмаков по полу.

И тут она сообразила, что отворачиваться от моря всё равно что от Джека, ведь свело их как раз море.

В ту самую ночь Амелия вернулась в бухту, где впервые обернулась женщиной, сама не своя от тревоги и смятения, как в тот раз. Удастся ли теперь превратиться в русалку? А вдруг иссякло волшебство, что открывало переход меж сушей и морем, когда отреклась она от океана?

Задумалась Амелия, да так крепко, что и не приметила одинокую лодку с рыбаком, а тот узрел, как скинула она платье да бросилась в воду. Тут появился рыбий хвост на месте ног, и позабыла она на радостях обо всём на свете, да как выскочит из воды серебристой дугой, и озарило её лунным светом до последней чешуйки.

И лишь потом, когда в деревне обступили её женщины рыбьим косяком, поняла она, что тайна её раскрыта, да к тому же давненько. Но не выдавали её односельчане, хранили эту тайну долгие годы и не позволяли слухи распускать.

Но как они ни старались, всё же объявился на утёсе незнакомец и напросился на чашку чаю.

И объявился неспроста – по глазам видать. Такого в толпе и не заметишь – ростом не вышел, кареглазый шатен, ни усов, ни бороды, с саквояжем в руках. Совсем обессилел, едва на ногах держится.

Должно быть, пешком добирался от самого города, вот и притомился. Да и продрог к тому же, вон как руки трясутся, запыхался, еле дышит, хоть и виду не подаёт.

– Ну что ж, проходите, – коротко бросила она, направляясь к дому.

От неожиданности он слегка опешил, но вскоре заковылял следом, словно опасаясь, что она передумает его впускать.

Намерения незнакомца Амелию ничуть не заинтересовали, это она поняла с первого взгляда, но стало любопытно, что же не даёт ему покоя. Ради чего он добирался в такую даль? Может, он репортёр из газеты? И почему у него странный говор, совсем не похожий на здешний?

Её вдруг осенило, что, выбравшись на сушу, она так нигде и не побывала, кроме этой деревеньки. Разве стоило ради этого пересекать весь океан?

Джек здесь жил с детства, его совершенно не тянуло к путешествиям, вот и Амелия, глядя на него, остепенилась. Но странный говор незнакомца вдруг напомнил о том, что на северном Мэне свет клином не сошёлся. А ещё о том, что однажды она увязалась за каким-то кораблём, мечтая повидать весь мир с его чудесами, но так и застряла в этой глуши.

Войдя в дом, Амелия под пристальным взглядом незнакомца плеснула в чайник воды из бадьи и подбросила в очаг поленьев.

Не станет она спрашивать, зачем он явился. Не обязана ему подыгрывать. Пускай хоть рассказывает, зачем явился, хоть молча глазеет, хоть убирается, ей всё едино.

Наконец он откашлялся и промямлил:

– У вас даже печки нет.

Она выпрямилась и пристально посмотрела на него.

– Мистер, не то я сама не знаю, что у меня нет печки.

Он снова откашлялся – дурацкая привычка, если не прекратит, то она разозлится – и сказал:

– Просто давно не видел, как готовят над очагом.

– Печка – такой же очаг, только накрытый железом, – заметила она.

Она могла добавить, что Джек считал глупостью покупать печку, если можно прекрасно обойтись очагом. Если бы она попросила, он бы, конечно, купил, но ей было все равно. Ей не было дела до печек, зонтиков и прочей ерунды, которую пытался всучить мистер Парсонс в лавке. Амелии нужна была только свобода и любовь Джека.

– Мэм, – начал он.

– Когда знакомишься с кем-нибудь, принято представляться, – сказала она и, заметив, как тот залился краской до самых корней волос, принялась собирать на стол шкатулку с чаем, сахарницу, чайник и чашки. Амелия обожала чай с сахаром – чем слаще, тем лучше. Тем временем незнакомец собрался с духом.

– Прошу прощения, мэм, – извинился он. – Что-то я не с того начал. Меня зовут Леви, Леви Лайман, я прибыл из Нью-Йорка кое-что вам предложить.

Она кивком приняла извинения.

– А меня зовут Амелия Дуглас. Может, вы уже это знаете, но может, и нет. Должно быть, вас понесло в такую даль из-за баек полоумного рыбака.

Он побагровел ещё пуще.

– Признаюсь, миссис Дуглас, к вам меня привели слухи.

Амелия сняла с огня клокочущий чайник и залила заварочник кипятком.

– И что же именно вы слышали? Что я пляшу по ночам с самим сатаной и время надо мной не властно? Или что я ведьма, явилась откуда ни возьмись, чтобы пожирать невинных детишек?

Повторяя досужие сплетни, что распускали у неё за спиной, она разбередила давнюю рану в душе, что ныла с тех пор, когда соседи её презирали, и хоть потом всё наладилось, неприятный осадок остался, и она никогда, ни на минуту не забывала, что они ей чужие.

Она научилась ходить, одеваться, разговаривать как они, взяла даже человеческое имя, но стать среди них своей так и не удалось. Она явилась из моря, и люди всегда будут чувствовать в ней что-то странное, неловко сторониться, сами того не сознавая, и опускать глаза под её пристальным взглядом.

– Да, слыхал я и такое.

Амелия подала ему чашку и указала на сахар, стараясь скрыть раздражение под маской безмятежности.

– Удивительно, как же вам хватило духу заявиться на чаепитие к ведьме.

– Я пришёл на чай не к ведьме, – возразил он, – а к русалке.

Она насыпала несколько ложек сахара в чай и размешала.

– Сдаётся мне, вы зря проделали столь долгий путь, ведь я всего лишь вдова рыбака, и ни разу не видала в здешних водах резвящихся русалок.

– И неудивительно, ведь я имел в виду вас, – заметил мистер Лайман.

Амелия насторожилась. Такого не отвадишь ни насмешкой, ни отповедью. Под этой нарочитой небрежностью скрывается твёрдая уверенность или даже похлеще – вера, что гораздо опаснее болтовни в любом трактире.

Амелия знала, что во имя веры люди готовы на всё – проповедовать с вершины самой высокой горы, собирать толпы единомышленников, даже убивать своих ближних. Эту веру нужно извести в зародыше, пока она не окрепла.

– Мистер Лайман, – спокойно сказала она. – Русалки не существуют. Также как единороги, драконы, или морские чудовища и ведьмы. Это все сказки, которые рассказывают детям, или хмельной бред, а ведь пьяные, знаете ли, всё равно что дети. К сожалению, вы проделали столь долгий путь в погоне за дурацкой байкой, только и всего.

Одним тоном она дала понять, что была крайне невысокого мнения о госте.

– Миссис Дуглас, – сказал он, – вы можете быть или не быть настоящей русалкой, только это не суть важно. Ф. Т. Барнум сотворит из вас русалку и убедит в этом весь мир.

Амелия нахмурилась.

– Кто такой Ф. Т. Барнум?

– Ф. Т. Барнум – коллекционер диковин, торговец чудесами, первоклассный мастер зрелищ. В Нью-Йорке у него музей, полный невиданных доселе сокровищ.

– А, понятно. Таких у нас зовут шарлатанами, – поморщилась Амелия.

Надо же, незнакомца послал какой-то торгаш!

Однако, перебить Леви Лаймана было не так-то легко, он продолжал говорить, и даже презрительный тон его не смутил.

– Мистер Барнум приглашает вас в Нью-Йорк, миссис Дуглас, на роль русалки в его музее.

– Выступать? – сердито спросила Амелия. – Вы имеете в виду меня на сцене в наряде на манер девиц из варьете?

Амелия не презирала танцовщиц, потому что прекрасно понимала, что им приходится этим заниматься не по своей воле. Но знала также, что чаще всего к ним относятся с презрением, отвращением, как к людям низшего сорта. Амелия научилась притворяться, знала, как полагается себя вести на людях, которые считали её «добропорядочной христианкой». Язвительным тоном она недвусмысленно намекнула, что добропорядочная христианка ни за что не унизится до балагана.

Мистер Лайман изменился в лице.

– Это не совсем выступление, скорее демонстрация.

Амелия приподняла бровь.

– Мистер Барнум предлагает мне демонстрировать себя? Он много на себя берёт.

Слово «демонстрировать» было произнесено с крайним негодованием.

На этом мистер Лайман, казалось, стушевался, с трудом пытаясь подобрать нужные слова, чтобы исправить оговорку.

– Видите ли, Мистер Барнум хотел бы вам предложить… плавать в аквариуме…

– Должно быть, в таком наряде, что любая порядочная дама постыдилась бы появиться на людях.

Теперь Амелии даже забавлялась, наблюдая за отчаянными потугами гостя сообразить, как же выпутаться из ловушки, в которую он сам же себя ненароком загнал. Глядишь, скоро совсем позабудет, зачем вообще сюда явился. Вот тогда-то она его и спровадит восвояси. А потом, пожалуй, стоит подумать, как быть дальше. Ей отнюдь не улыбалось всю жизнь на суше скрываться от ловкачей вроде мистера Лаймана, рыскающих в поисках чудес только ради барыша.

Мистер Лайман отставил чашку.

– Я прошу прощения, миссис Дуглас. Я ни в коем случае не намеревался ставить под сомнение вашу безупречную добродетель.

Он умолк, потом было собрался что-то добавить, но осёкся и глубоко вздохнул.

С этим вздохом вырвались смятение, сумасбродство, крушение надежд и утрата веры. Потом взглянул на неё, и в его глазах остался лишь стыд и печаль.

Эта печаль стала роковой, поразила в самое сердце, пробудила жалость, и Амелия расправила плечи, пытаясь защититься от его слов воображаемым панцирем, потому что понимала – сейчас прозвучит правда, против которой она была беззащитна.

– У мистера Барнума есть друг, Мозес Кимбол, директор музея в Бостоне, – сообщил Леви Лайман, уставясь в очаг, словно больше не решаясь взглянуть на Амелию. – Мозес привез Барнуму диковинку для показа в Американском музее – так называется заведение мистера Барнума. Это оказался скелет русалки.

Амелия едва не ахнула от испуга. Не может быть!

Неужели останки её соплеменника вынесло приливом на берег? Но тут он продолжил, и вспыхнувшее смятение улеглось.

– Конечно, это был обман. Любой болван бы заметил, что к мумии обезьяны просто пришили рыбий хвост. Но это натолкнуло мистера Барнума на одну идею, а любой, кто с ним знаком, прекрасно знает, что он по мелочам не разменивается. Мозес предлагал устроить показ мумии, но Барнум решил, что на такое народ не клюнет, особенно после…

Он осёкся, теребя воротничок.

– Одним словом, он решил, что, глядя на эту фальшивку, никто не поверит в существование русалок, и загорелся идеей нарядить русалкой какую-нибудь девицу и пустить её плавать в аквариуме, помахивая ручкой детишкам. Я пытался ему объяснить, что так ничего не выйдет, обман раскроется, но это же Барнум. Если ему что втемяшилось, пиши пропало, уговаривать бесполезно, ему всё как об стенку горох. А тут еще Мозес подкинул ему байку, которую слышал от своего друга, а тот, в свою очередь от рыбака. А тот рыбак рассказал…

– Что видел, как русалка резвится в лунном свете, – вполголоса закончила Амелия. – Да, слыхала я эту байку.

– Я, конечно, понимаю, насколько всё это нелепо. Почти уверен, что и Барнум тоже, хотя от него можно ожидать чего угодно. Сам-то он может верить или надеяться, что это правда, а может решить, что всё это чепуха, но точно знает, что в это могут поверить другие. Для него важно только одно – деньги и как их заполучить.

Амелия нахмурилась. Она вспоминала о деньгах лишь при необходимости купить какие-то мелочи вроде сахара, овощей да изредка отреза материи на платье. Мистер Лайман это заметил и поспешил сгладить раздражение при упоминании презренных денег.

– Да, конечно, он хочет заработать денег, но больше всего он любит удивлять зрителей, хочет отвлечь от повседневной рутины и показать что-нибудь чудесное. Он излагал эту идею с таким горящим взглядом, что я понял – вот оно, олицетворение заветной мечты. Что может быть чудесней, удивительней женщины, способной превратить рыбий хвост в человеческие ноги, рождённой из пены морской, словно Венера?

Насколько Амелия помнила своё первое превращение, чудесного в этом было мало. Она ни словом не обмолвилась о пронизывающем холоде и том потрясении, когда рухнула наземь, не удержавшись на новоявленных ногах, но на мгновение поддалась очарованию его речей, представила сияющие детские глазёнки, взирающие на чудо – русалку.

Потом она вспомнила, как боялся за неё Джек, как старательно они оберегали её тайну. А ещё представила, как окажется в центре всеобщего внимания. Она будет не зрительницей, купившей билет на представление, а гвоздём программы.

– Вашими бы устами да мёд пить, мистер Лайман. Вот только ума не приложу, при чём здесь я, тем более, если вы не верите в сказки?

– Все дело в том, что все эти сказки сочинялись именно про вас, – сказал он. – Если мистер Барнум выдаст за русалку кого-нибудь другого, нас сию же минуту разоблачат. Найдется репортер, который пронюхает, что «Кристиана, чудо семи морей» – на самом деле Берта Каммингс из захолустья в Коннектикуте. Тут и сказочке конец. Но если русалкой будете вы, и любопытный репортёр проследит ваши истоки, что он обнаружит?

– Да ту же самую историю, что привела к моему порогу вас, – ответила Амелия.

В его словах был резон, но признавать этого Амелия не собиралась. Ей не хотелось оставлять ему ни малейшей надежды.

– Сожалею, мистер Лайман, что ради этого вам пришлось проделать столь долгий путь из Нью-Йорка, но я не собираюсь покидать свой дом. Боюсь, придётся вам всё-таки подыскать какую-нибудь Берту из захолустья, – твёрдо ответила она, давая понять, что дальнейшие препирательства, мольбы и уговоры бесполезны, и ему пора откланяться.

Он поднялся и сдержанно молвил:

– Прошу прощения за беспокойство.

Она кивнула. Теперь, когда он уходит, можно быть великодушной. Он поднял чемодан и замешкался у двери. Пока они пили чай, наступила ночь. Он стоял с настолько растерянным видом, что было понятно без слов: «Как же добраться до города?»

Ему нельзя остаться в хижине. От злых языков Амелию спасало только положение добропорядочной вдовы. Малейшая тень подозрения могла всё разрушить.

– К западу отсюда, – указала она вглубь побережья, что простиралось за хижиной, – проходит дорога. В эту пору рыбаки как раз направляются в деревню пропустить по кружке пива, некоторые на повозках, и наверняка с удовольствием вас подвезут за пару монет.

Он все никак не решался.

– Тут так темно, хоть глаз выколи.

– Скоро луна взойдёт, – подбодрила она, распахивая дверь.

И правда, на горизонте уже показался серебристый краешек луны, и скоро все окрестности озарятся её холодным светом. Амелию потянуло окунуться в океанские воды, исчезнуть среди волн, а потом выскочить над поверхностью, купаясь в лунном сиянии.

Амелия проводила Леви Лаймана со двора до едва заметной тропинки, что вела к дороге. Ничего, скоро развиднеется, вот только луна взойдёт повыше.

– Прощайте, мистер Лайман, – твердо сказала она.

Хочешь не хочешь, а уходить придётся.

– Прощайте, миссис Дуглас, – ответил он, приподняв шляпу.

На этом она развернулась и пошла прочь, ни разу не оглянувшись, чтобы проверить, что он станет делать. Вполне возможно, скрючится прямо на снегу, а поутру обнаружится окоченелый труп с остекленевшими глазами.

У самого порога хижины Амелия замерла и прислушалась к удаляющимся шагам по хрустящему снегу. «Вот и славно», – подумала она. Всё складывалось удачно – он уходил.

Она захлопнула за собой дверь, стараясь отрешиться от путаницы бередящих душу мыслей, разбуженных появлением незнакомца.

Нью-Йорк. Он приехал из Нью-Йорка, города, где обитают много сотен жителей. В такой толчее легко затеряться, и никто тебя не узнает. Можно представиться кем угодно, и никто ничего не заподозрит, и больше не будет никаких сплетен про пляски с дьяволом или купание при луне.

А как было бы здорово увидеть что-то новое, пообщаться с новыми людьми! Разве не мечтала она повидать все чудеса, что есть на суше? Наверняка и в Нью-Йорке есть на что поглядеть.

(«А как же море? Как ты вернёшься в море?»)

О Нью-Йорке Амелия знала только то, что он огромен, но рассудила, что там наверняка должны быть порты. Лавочники часто упоминали о кораблях, что приходят из Нью-Йорка в Бостон. А раз в городе есть корабли, значит и океан найдётся когда угодно.

(«А как же Джек? Если ты уедешь, не дождавшись Джека, как же он тебя найдёт, когда вернётся?»)

При этой мысли, шевельнувшейся в глубине души, она даже ахнула от боли, которая, казалось, давно забылась.

«Он не вернётся. Он не вернётся».

– Он не вернётся, – повторила она вслух, и эти слова осели в пустых углах, разогнав пыль.

– Он не вернётся, – снова сказала она, и слова забрались в её холодную одинокую постель и затаились под подушкой.

– Он не вернётся, – повторила она.

На третий раз разразился шторм, рухнули чары, что заставляли её всматриваться со скалы в морскую даль в надежде наконец увидеть своего ненаглядного.

Эту тайну она хранила глубоко в сердце, желание никогда не произносила вслух, ибо волшебство можно разрушить одним словом.

Но вот эти слова прозвучали, волшебство обернулось проклятием, и её желание утонет в навернувшихся слезах. Он не вернётся. Он никогда, никогда к ней не вернётся.

Она рухнула на четвереньки, задыхаясь, царапая ногтями грубо отёсанные половицы.

Потом поднялась, распахнула дверь и растворилась во тьме. Теперь муки мог облегчить только жестокий океан, сердце продолжало биться только благодаря ему, хоть он и пытался её сокрушить тяжким бременем горя.

Глава третья

Наутро Леви Лайман навсегда покинул деревню.

На сей раз нанять повозку не составило труда – все как один стали необычайно любезны, лишь бы поскорее его спровадить.

Прошлой ночью ему посчастливилось встретить по дороге угрюмого местного жителя на повозке, запряжённой старой клячей. Лошадёнка плелась как улитка, повозку потряхивало на каждом бугорке и впадине, но Леви уже ничего не замечал, наконец дав отдых отбитым саквояжем ногам и стёртым ступням.

Возница, у которого, казалось, каждое слово было на вес золота, поведал Леви, что о еде и ночлеге можно попросить в «Молодом гусе», в чём тот сильно усомнился, ибо как раз там накануне получил от ворот поворот.

Однако, войдя следом за возницей с каменным лицом и выдержав несколько хмурых взглядов от посетителей, он обнаружил, что, словно по волшебству, деньги вновь обрели силу. Должно быть, оттого, что он упомянул о намерении утром покинуть эти места, хозяин стал гораздо радушнее.

Утром перед трактиром появился ещё один местный житель на повозке, запряжённой парой добрых лошадей. По дороге до ближайшего городка Леви несколько раз пытался завязать с ним разговор, но этот малый, похоже, не был расположен к беседам, и ничего кроме многозначительного «угу» из него вытянуть не удалось. Впрочем, он с большой охотой принял вознаграждение в полдоллара за свои услуги.

В том городе Леви умудрился достать билет на поезд до Бостона, так и не взяв в толк, почему Барнум сразу не отправил его тем же способом, а заставил мучиться в море.

Леви не задумывался о неудаче, – хотя знал, что Барнум будет ворчать о зря потраченных деньгах – он мечтал добраться до городка побольше, где найдется кровать поудобнее, да жители поприветливей.

Леви от природы был человеком доброжелательным, отчасти поэтому Барнум его отправлял, как он сам выражался, «окучивать клиента». Но холодный приём в «Русалочьей деревне», как окрестил её Леви, был способен остудить даже самую пылкую натуру.

Что касается самой женщины – ну, жаль, конечно, что она не заинтересовалась предложением. Она красива, бесспорно, но красавиц можно найти повсюду. А вот чего не подделать, так это её необычность, что-то чуждое, неземное.

Наверное, всё дело в глазах. Не просто цвет, а что-то особенное во взгляде, отчего сразу ясно – эти глаза повидали такое, что недоступно человеческому взору. Ничего удивительного в том, что её считали русалкой. Как жаль, что она не согласилась сыграть эту роль для мистера Барнума. Ну они что-нибудь да придумают. Пожалуй, если обставить дело как следует, сойдёт и чучело, привезенное Мозесом Кимболом.

Поездка до ближайшего города заняла целых полдня, и к тому времени, когда Леви добрался до гостиницы, где жизнерадостный хозяин с удовольствием предложил горячую ванну и виски, вся эта история ему уже казалась каким-то наваждением.

Впрочем, той ночью ему приснилось, как он гуляет по берегу, а следом идёт черноволосая русалка с серыми глазами.

Наутро он оплатил билет до Бостона и смирился с необходимостью предстать перед разгневанным Барнумом, ведь такой новости тот явно не обрадуется.

* * *

Амелия стояла на перекрестке, разглядывая вывеску на стене огромного здания.

«АМЕРИКАНСКИЙ МУЗЕЙ БАРНУМА», – прочитала она.

Амелия не очень хорошо умела читать. Джек читал немного и научил её всему, что знал, но дома этот навык был почти что ни к чему, а здесь слова были повсюду – на дорожных указателях, на вывесках крупными буквами, на страницах газет, что продавали мальчишки на улице.

Эти слова вливались в какофонию шумов, красок, людей – несметных полчищ людей. Её задевали на ходу, зазывали в магазины, выскакивали перед самым носом, и она вдруг застывала на месте, создавая затор и раздражая идущих позади.

Они говорили быстро, двигались порывисто, и от новизны ощущений она то трепетала, то тосковала по спокойствию родного утёса – скалам, ветру и вечному океану.

«Что ж, – размышляла она, – ещё не поздно вернуться. Джек никогда не вернется домой, – напоминала она себе. – Можно вечно стоять на утёсе в ожидании призрака, а можно повидать мир. В конце концов, когда-то давно ты именно ради этого увязалась за тем кораблём».

А хижина рыбака – это ещё не весь мир. Чтобы его увидеть, нужно выйти за порог. И она вышла.

Некоторые здания возвышались словно утёс, на котором она провела столько времени, и стояли почти вплотную друг к другу. Даже в деревне, где дома теснились рядом, меж ними всё-таки оставались проходы. Судя по всему, в Нью-Йорке об этом никто не задумывался.

После ухода Леви Лаймана она тщательно отобрала несколько вещей из одежды – всё самое лучшее, получилось совсем немного – и прибрала в доме. Потом свернула постельное бельё и убрала в сундук, переложив кедровыми плашками. Всё это она проделала машинально, по привычке, и скоро управилась.

Потом соорудила заплечный мешок из непромокаемой ткани, уложила в него всё необходимое и зашила горловину, чтобы вода не проникла внутрь. Пока она не доберётся до города, человеческие пожитки не понадобятся. Она заметила, что обнажённое тело люди считают непристойностью и косо смотрят даже на неприкрытые лодыжки.

Хотя она тщательно выбрала и уложила только самое необходимое – одежду и деньги, – мешок получился всё-таки объемистый из-за туфель. Амелия их ненавидела и почти никогда не носила без крайней необходимости. Но в городе без них не обойтись, считала она.

Человеческая еда была не нужна, Амелии вполне хватало сырой рыбы из океана, в конце концов, на то и даны русалочьи зубы. Впрочем, при Джеке она никогда её не ела.

Наведя в хижине порядок, Амелия спустилась по ступенькам в бухту, сбросила одежду и оставила её на берегу, закинула мешок за плечи и нырнула в воду.

Соседи, найдя опустевший дом и одежду на берегу, решат, что она насовсем вернулась в океан, как и подобает русалке, и на том успокоятся.

Мешок неловко болтался за плечами и мешал плыть, но деваться было некуда. Не явишься же в Нью-Йорк без одежды, в чем мать родила. Надо попытаться хоть на время смешаться с настоящими людьми.

Из-за мешка путешествие заняло больше времени, чем ожидалось, да и отвыкла она от таких дальних заплывов.

Она даже приуныла от своей слабости, ведь когда-то переплыла целый океан и погружалась в бездонную пучину, а нынче совсем разнежилась от жизни на суше. Для подготовки к столь долгому путешествию ночных купаний явно не хватало.

У Джека в хижине были карты восточного побережья, да и Амелия знала, как плыть вдоль берега и прислушиваться к разговорам моряков со встречных судов, так что добралась до Нью-Йорка, не заплутав где-нибудь в Бостоне.

Только жизнь в Мэне не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось в этом городе. Она оказалась перед входом в музей, над которым гремел с балкона самый ужасный оркестр из всех, что ей доводилось слышать.

Справедливости ради отметим, что ее музыкальный опыт ограничивался парадами в День независимости (Джек их любил), но всё же Амелия не сомневалась, что эти музыканты явно заняты не своим делом.

От этого оглушительного грохота так и хотелось поскорей спрятаться в музее.

Здание музея было таким необъятным, что закрывало весь обзор, и пока не обернёшься, вокруг ничего не было видно. Стены верхних этажей расписаны огромными яркими изображениями каких-то животных – таких чудны́х она не видывала даже в океане.

Интересно, есть ли внутри живые звери? По периметру здания тянулась длинная верёвка с разноцветными флагами.

Наблюдая за посетителями музея, Амелия заметила, как они платят деньги при входе. Свои деньги она хранила в специально пришитом кармашке платья, потому что не хотела носить на руке дамскую сумочку с завязками по нынешней моде.

От непромокаемого мешка она избавилась сразу же, как только вышла на сушу. Амелия дождалась ночи, нашла уединённое местечко – что оказалось не так-то легко, ведь в каждом порту даже по ночам царила суета – чтобы высушить волосы и одежду. На рассвете она оделась и с бешено колотящимся сердцем отважилась войти в лабиринт Нью-Йорка. Наконец-то она повидает белый свет, а на этом крохотном острове уместилась весьма немалая его часть.

Собираясь в путь, Амелия не догадалась прихватить с собой плащ, и теперь её пробирал озноб от морского бриза, хотя и не такого пронизывающего, как дома. Впрочем, места в мешке всё равно бы не хватило из-за туфель.

Многие встречные дамы как-то странно на неё косились, должно быть, из-за моря, которым она пропахла насквозь. Хотя удивительно, как его можно учуять на улицах, разящих конским навозом и роющимися в грязи свиньями. Ну что же, с этим ничего не поделаешь, придется посетителям музея с этим смириться или отойти подальше – ей было все равно.

Амелия решительно двинулась вперед за бесконечным потоком людей в огромное здание. Отсчитав двадцать пять центов, она заметила, как билетёрша уставилась на её волосы и руки.

«Так вот в чем дело!» Теперь она поняла, почему многие странно смотрели на неё на улице. На ней не было ни шляпки, ни перчаток, а волосы она заплела в простую косу, свисавшую до пояса вдоль спины, а не скрутила уродливым пучком на затылке.

Люди обращают внимание на такие глупости. А что, скажите на милость, случится, если кто-то увидит её волосы и руки? Звёзды упадут с небес? Земля расколется пополам? В непромокаемом мешке всё равно бы не поместились всякие безделушки вроде шляпок (которых у неё, кстати, и не было), бижутерии, зонтиков или вееров, с которыми щеголяли прочие дамы.

Как-то раз Джек заметил, что её считают ведьмой в том числе из-за таких взглядов. Своенравных женщин, идущих наперекор традициям, часто обвиняли в ворожбе, ибо считалось, что такая дерзость присуща только ведьмам.

– Пусть думают, что хотят, раз им так нравится, – отрезала Амелия. – Я не собираюсь им в угоду носить чепчики.

– И впрямь, такая ведьмочка, что просто загляденье, – потянулся к ней Джек, сверкнув глазами.

Она вдруг поняла, что стоит как вкопанная посреди ярко освещённого музейного вестибюля, сдерживая подступающие к горлу рыдания, а проходящие мимо люди бросают на неё любопытные взгляды. Потом встряхнула головой, отгоняя горестные мысли, и двинулась дальше, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Она пошла вперёд, не обращая внимания на назойливые предложения разносчиков иллюстрированных путеводителей по музею.

– Всего десять центов! Без путеводителя не обойтись! – слышались визгливые голоса.

Амелии путеводитель был ни к чему. Мало того, что денег кот наплакал, так всё равно ей многих слов не разобрать.

Вслед за толпой она перешла в другой зал. Поначалу она вообще не поняла, для чего эта комната. Стены были обшиты деревянными панелями со множеством маленьких, чуть больше лица, окошек, в которые заглядывали посетители и восхищённо ахали.

Она стала в очередь к ближайшему окошку следом за господином в высоченном цилиндре и клетчатых брюках. «Вот бы Джек посмеялся над этим клоунским нарядом!» – подумала Амелия, и сердце тут же пронзила острая боль. Как ни старалась она отвлечься от мыслей о Джеке, но при виде каждой диковины так и хотелось с ним поделиться.

Господин в клетчатых брюках, чей сюртук насквозь пропах трубочным табаком, заглянул в витрину, сверился со своевременно приобретенным иллюстрированным путеводителем, удовлетворённо кивнул и уступил место Амелии. Она приблизилась к стеклу.

За ним были устроены крохотные декорации, словно в детском кукольном домике. Крохотный человечек с шестом правил длинной узкой гондолой с загнутыми носом и кормой по каналу, пересекавшемуся со множеством других, где плыли такие же лодки с гребцами, а берега каналов соединялись ажурными мостиками, на которых толпились люди, любуясь рядами зданий, выстроившихся вдоль берегов. В этот момент Амелии вспомнились толпы туристов, что её окружали со всех сторон.

Позади какая-то дама демонстративно прочистила горло в знак нетерпения, и Амелия перешла к соседнему окошку, за которым оказалась миниатюрная копия белоснежного замка со внутренним двориком.

Без путеводителя или объяснений, что означали сценки, Амелии они быстро наскучили. Хоть и весьма искусно изготовленные, без понимания происхождения они оставались никчёмными безделушками. Вместе с толпой она перешла в следующий зал.

Там перед ней предстало множество птичьих чучел, и, хотя большинство посетителей пришло в восторг от разнообразия оперения, Амелии стало больно на них смотреть. При виде останков этих прекрасных вольных созданий, превращённых в безмолвные пустые оболочки, сердце обливалось кровью.

Тут ей вспомнился рассказ мистера Лаймана о скелете русалки: всего-навсего «мумии обезьяны с пришитым рыбьим хвостом», которую Ф. Т. Барнум собирался выставить среди прочих мёртвых экспонатов, а с ними заодно и саму Амелию.

Потом она задумалась, зачем пришла сюда.

В голове даже мелькнула мысль принять предложение Барнума, стать его экспонатом, чтобы накопить денег на путешествие по миру, как люди. Хотя она была свободна плыть куда пожелает, после путешествия до Нью-Йорка выяснилось, что на суше всё не так просто. Здесь не обойтись без одежды и уймы прочих вещей, которые полагалось иметь людям. Путешествовать на корабле или поездом гораздо легче, и даже жена рыбака понимала, что это стоит немалых денег.

Но неужели она бы смогла находиться здесь, среди скопления мёртвых животных, и чтобы толпы людей, прочтя о ней в красочном путеводителе, разглядывали её через стекло, как эти игрушечные инсценировки? Как же иначе, покинув свою хижину на утёсе, заглушить боль утраты и жить среди людей без денег?

Она всего-то и умела, что быть русалкой да Джеку верной супругой, а этим на жизнь не заработаешь. Все эти годы после гибели Джека она жила на его сбережения, и сумела протянуть так долго, потому что могла питаться морской рыбой, а из утвари почти всё необходимое уже имелось в доме. Но на путешествия, как это делали люди, пришлось бы немало потратиться. А ей хотелось повидать весь белый свет, вот она и явилась туда, где человек по фамилии Барнум хотел её запустить в аквариум толпам этих зевак на потеху.

Сама идея покинуть родную хижину ей вдруг показалась отчаянно безрассудной. Неужели ради каких-то чудес света сто́ит становиться развлечением для посторонних, а возможно и оказаться в неволе у жестоких людей? О чём только она думала?

Да она вообще не думала. Надо признать, она совершенно потеряла голову от тоски, и чтобы окончательно не сойти с ума была готова бежать куда угодно, а первое, что пришло в голову – тот город, откуда явился незнакомец в поисках русалки.

Амелия неловко попятилась от птичьих чучел, словно следящих за ней пустыми блестящими бусинками глаз, и наткнулась на пожилого джентльмена, – опять в высоком цилиндре, так непохожем на шерстяную шапочку, которую Джек надевал перед выходом в море, – который её отчитал за рассеянность. Тогда она метнулась в угол, подальше от толкотни, но и там оказалось очередное чучело – огромная серая туша, хотя и помельче некоторых океанских обитателей, с длинным щупальцем между глаз вместо носа, как у осьминога, только без присосок. Глаза у него тоже были стеклянные, застывший взгляд напоминал акулий, но из-за длинных ресниц казался каким-то неестественно нежным.

Рядом стояли несколько человек, указывая на это существо и называя «слоном», и поражались, как же «Барнум его доставил из самых африканских джунглей». Как жаль, что волшебства Амелии хватало лишь на превращение хвоста в ноги, а то бы прикоснулась к этому несчастному чучелу и вернула его к жизни. Тогда бы слон растолкал толпу зевак и выскочил на улицу, разогнав запряжённых в повозки лошадей и роющихся в грязи свиней, а глупых дамочек и вовсе перепугав до обморока. Может, даже добрался бы до океана и поплыл домой в африканские джунгли, что бы это ни значило.

Вдруг в дальнем конце зала поднялся невообразимый шум, какого Амелия ещё не слыхала, вроде какая-то непонятная музыка, оглушительный рёв, от которого становилось не по себе.

– Это же «Шотландские мамонты»! – воскликнула какая-то женщина, заглянув в путеводитель, и восторженная толпа хлынула в ту сторону.

Амелия зажала уши и забилась в щель между стеной и слоном, но грохот словно просачивался сквозь пальцы, даже зубы заныли. От чучела так резко несло нафталином, что защипало глаза.

Зачем она сюда пришла? Теперь ей хотелось лишь убежать подальше от этого шумного хранилища смерти. Когда-то любопытство привело её к возлюбленному, а теперь заманило в какое-то подобие ада, о котором то и дело в охотку судачили чересчур набожные соседки в деревне. Амелия крепко зажмурилась в наивной надежде, что весь этот ужас исчезнет, и открыв глаза она окажется в своей родной хижине рядом с Джеком.

«Но это невозможно. Он не вернётся. Никогда».

Но сколько бы она ни повторяла эти слова, сердце отказывалось им верить, не помогло даже бегство из родного дома. Ей до сих пор казалось, что вот он вернулся в опустевшую хижину и печально озирается вокруг, гадая, куда же она запропастилась.

Музыка зазвучала громче, и теперь к ней добавился гулкий топот тяжёлых башмаков, выкрики и аплодисменты собравшейся вокруг толпы. Амелия всё сильнее сжимала руками уши, так сильно, что перед закрытыми глазами что-то замелькало и поплыло, и вдруг она покрылась холодным потом. Съёжившись в комочек, она пыталась сжаться всё сильнее и сильнее, стать мельче мышки, мельче пылинки, незаметней самого сокровенного желания.

И тут чьи-то ладони, широкие, мужские, осторожно потянули её за руки, и от неожиданности она широко распахнула глаза, – неужели Джек? – но, конечно же, это был не он.

– Это вы! – воскликнул Леви Лайман почти с тем же удивлением, с каким посетители разглядывали слона. – Как же вы здесь оказались?

Ей на мгновение стало стыдно за то, что так бесцеремонно выставила его за дверь, но сердце тут же сжалось от страха. Попалась, теперь отсюда не выбраться, Леви Лайман отдаст её Барнуму, и она окажется в клетке. Все будут глазеть на нее, тыкать пальцами и гоготать, а потом придут люди с ножами и порежут её на куски для изучения, и больше никогда ей не видать ни белого света, ни океана, ни родной хижины.

Амелия вырвалась из рук, пытаясь вскочить и убежать, но её охватила такая же слабость, как когда она впервые выбралась на сушу. От шума кружилась голова, и с каждым судорожным вздохом грудь наполнялась зловонием смерти, её бросало то в жар, то в холод, потом в глазах потемнело, лишь издалека доносился чей-то голос:

– Миссис Дуглас? Миссис Дуглас?

Кто-то взял её на руки, нежно, словно невесту, и наконец всё померкло, и наступила долгожданная тишина.

* * *

Амелия открыла глаза и почувствовала чей-то пристальный взгляд. На неё, не мигая, уставился темноглазый кудрявый ангелочек лет восьми-девяти с намерением получить ответы на свои бесконечные «почему».

Поймав взгляд Амелии, девочка выпалила:

– Вы, правда, русалка?

– Да, – не задумываясь, ответила Амелия.

Детская непосредственность располагала к искренности, и Амелии даже в голову не пришло солгать.

– Так я и знала! – тихонько ахнула девочка и опрометью кинулась прочь из комнаты с криком: – Мама! Мама! Она настоящая русалка, я же тебе говорила!

Амелии стало жарко лежать под толстым шерстяным одеялом на жестком, обитом бархатом диване, и она попыталась потихоньку, медленно привстать, удивляясь навалившейся слабости, и тут же об этом пожалела, потому что перед глазами всё поплыло. Пришлось зажмуриться и лечь обратно.

Где это она? Последнее, что она помнила, был восхищённый взгляд Леви Лаймана. Кто ему эта малышка? Он не говорил о семье, впрочем, насколько ей помнилось, при последней встрече до более-менее близкого знакомства дело не дошло. Она слишком увлеклась образом язвительной особы.

Услыхав шелест юбок, Амелия приоткрыла глаза и увидела озабоченную миловидную даму в наряде, приличествующем господам среднего достатка, с годовалым ребёнком на одной руке. Малышка тянулась пухлыми пальчиками к материнским косам, уложенным в пучок.

Судя по выпирающему животу, женщина вскорости ожидала прибавления семейства. За другую руку её настойчиво тянула кудрявая девчушка, показывая на Амелию.

– Смотри, мама, вот она, – сказала девочка. – Только посмотри, какие глаза – ну точно настоящая русалка. Мне дядя Леви рассказал, она даже сама подтвердила.

– Ну хорошо, Кэролайн, хватит уже, – ответила женщина, слегка покраснев, когда заметила, что Амелия очнулась и смотрит на них. – Ну-ка поди к себе в комнату, а уж я о ней позабочусь.

– Но я хочу поговорить с русалкой! – воспротивилась Кэролайн. – Хочу узнать, как она превращается в рыбу, что за дом у неё на дне морском, что ей больше нравится, быть рыбкой или девушкой. Почему Хелен можно, а мне нельзя?

Мать Кэролайн взглянула на Амелию, потом на дочь и решила, чем спорить на глазах у незнакомки, пусть лучше остаётся.

– Ну хорошо, только сиди тихо.

Она тяжело заковыляла к Амелии неуклюжей походкой женщины на сносях и с учтивой улыбкой спросила:

– Как вы себя чувствуете? Я миссис Барнум, но можете звать меня просто Черити. Мой муж – владелец этого музея.

Черити Барнум уселась на стуле в ногах дивана. Старшая дочь устроилась на полу, положив голову матери на колени. Младшая извивалась на руках у матери, явно недовольная, что ей не хватило места на коленях из-за маминого большого живота.

– Вы так напугали мистера Лаймана, – не дождавшись ответа, продолжила миссис Барнум. – Насилу его отговорила везти вас к доктору.

Амелия слышала ее речь, но ничего не понимала, словно зачарованная округлостью живота Черити Барнум с той самой минуты, как та появилась в комнате. Конечно, она и раньше видела беременных женщин, младенцев и детишек тоже, но всегда на расстоянии. В деревне подруг у неё не было, и оказаться возле женщины с детьми ещё не доводилось.

Разумеется, среди её соплеменников тоже встречались беременные русалки, но за давностью лет она их совсем не помнила. К тому же всё это было до знакомства с Джеком, затем долгих лет затаённого желания стать матерью и крушения всех надежд, до того, как она постаралась стереть из памяти свою несбыточную мечту, чтобы не травить душу.

А сейчас перед ней сидела эта женщина с печальными глазами, словно измождённая, несмотря на дородность, женщина уже с двумя детьми и ожидающая третьего – подумать только! – Амелию впервые охватила черная зависть. Почему этой женщине дано так много, а ей – ничего… просто невыносимо.

Интересно, а если бы у неё был ребёнок, круглощекая куколка, как та малышка, топающая по комнате, легче бы она пережила горе, когда Джек сгинул в морской пучине? Останься на свете его отпрыск, стала бы она день за днём высматривать его со скалы?

Не жди она там, на утёсе, любимого, уж конечно не оказалась бы здесь и не раздумывала сейчас о предложении мистера Барнума поработать русалкой. Не было бы ни опрометчивых купаний при луне, ни слухов, и не видать бы пьяным рыбакам её истинного облика.

Амелия с застывшим взглядом погрузилась в раздумья, и лишь услышав деликатное покашливание миссис Барнум, поняла, что неловкая пауза чересчур затянулась.

Ох, вечно у неё из-за этого случаются недоразумения с людьми! У них столько условностей, которые нужно соблюдать, а она их либо не знала, либо не признавала. Джек никогда не обижался, если она не сразу отвечала на вопрос или надолго задумывалась. Дома ей не приходилось вести светские беседы в гостиной, её никогда не приглашали ни на чай, ни на что ещё. Человеческие правила приличия ей были ведомы лишь в той мере, чтобы совершить покупку в местной лавке.

– Благодарю вас, мне намного лучше, – ответила Амелия.

Она была уверена, что так следует отвечать, даже если это неправда. В приличном обществе излишняя прямота не в чести, уж это правило она усвоила твёрдо.

– Вы, должно быть, голодны, – предположила Черити, странно глядя на Амелию.

Видимо, слова Амелии не показались ей достаточно убедительными.

– Я попросила кухарку принести крепкого мясного бульона, – добавила Черити.

Амелия едва сдержалась, чтобы не поморщиться при упоминании мясного бульона. Она даже не представляла, что это такое, просто название показалось не слишком аппетитным. Ей бы сейчас обычного чайку с сахаром, да побольше, но она не знала, как спросить.

Амелии смутно помнилось, что в гостях такие просьбы выражать не принято. Черити Барнум с таким удовольствием предлагала «мясной бульон», что Амелии не хотелось обижать хозяйку, ибо у той и так был какой-то затравленный вид.

Русалка попыталась собраться с мыслями, чтобы сказать что-нибудь ради приличия, но в деревне темы бесед ограничивались лишь покупками да погодой, а в этой комнате даже не было окон, так что она не представляла, что творится снаружи.

К счастью, миссис Барнум пришла ей на помощь и продолжила разговор.

– Мистер Лайман рассказал, что вы из штата Мэн. Где вы остановились в Нью – Йорке?

Амелия беспомощно посмотрела на неё.

– Остановилась?

Она почувствовала первый приступ паники. Остановилась. Конечно. Для ночлега нужно снять комнату в каком-нибудь пансионе или гостинице, так у людей принято, она же прекрасно знала, но не позаботилась об этом заранее.

Да она вообще ни о чём не думала – теперь можно себе признаться, поняв сколько глупостей совершила – кроме того, чтобы убежать от хижины, скал у моря и той бессмысленной жизни. И даже не потому, что там витал дух Джека. Призрак хотя бы немного заполнил пустоту.

Бежать ей было не от чего, она просто поддалась внезапному порыву, как когда-то в юности гналась за кораблем, не продумав наперёд, что станет делать, лишь со смутным намерением принять предложение мистера Лаймана. Конечно, нужно было где-нибудь остановиться. Нельзя же каждую ночь возвращаться в гавань.

Миссис Барнум выжидающе смотрела на Амелию.

– У друзей. У меня тут друзья, – придумала Амелия.

Миссис Барнум, похоже, ни капли не поверила в эту историю, но из вежливости промолчала. Старшая девочка тяжело вздохнула:

– Вот скукотища. А когда ты спросишь ее про русалочью жизнь?

– Кэролайн! – рассердилась Черити Барнум. – Ты что, разве так можно? Сейчас же извинись перед миссис Дуглас.

Кэролайн лишь упрямо поджала губы.

Миссис Барнум повернулась к Амелии.

– Я прошу прощения. Никак не можем подыскать няньку, вы же знаете, как нынче трудно найти порядочную прислугу, вот девочка и привыкла целыми дням за мной волочиться. А я, видать, по-матерински чересчур её балую.

Щеки миссис Барнум зарделись, она обвела глазами комнату. Амелия проследила за взглядом хозяйки, заметила скудную меблировку и поняла, что на няню у них не хватает средств. Однако она не понимала, что в этом постыдного, ведь они с Джеком жили гораздо скромнее, но вспомнила, что обсуждать доходы у людей считается неприличным.

Она никогда не задумывалась, что отличается от людей. За всю жизнь с Джеком она не чувствовала себя такой чужой, как за пятнадцать минут в гостиной этой дамы.

Черити Барнум беспокойно смотрела на Амелию в ожидании вежливых заверений в том, что поведение девочки её ничуть не огорчило. Да и сама Амелия понимала, что её обида не имеет особого значения, главное – успокоить хозяйку.

Но девочка не дала ей рта раскрыть и заговорила снова.

– Миссис? Миссис Дуглас? Какая же вы русалка, если вы замужем? – По её тону было ясно, что так не бывает, и эта женщина определённо обманщица, ведь не может же русалка просто взять и выйти замуж за человека.

– Просто однажды, когда плавала в океане, я попала в сети к одному рыбаку, – объяснила Амелия, глядя девочке прямо в глаза.

В тот же миг от недоверия на лице Кэролайн не осталось и следа, она с широко раскрытыми глазами подошла поближе, словно зачарованная этой историей.

– А потом он удержал вас силой, и вы поженились?

Амелия покачала головой.

– Нет, Джек никогда бы так не поступил. Рожденных свободными нельзя держать взаперти, а я была одной из них.

«Свободной и юной», – подумала она.

На вид она и сейчас ничуть не постарела, но возраст есть возраст, и ей нелегко вспоминать ту юную, наивную девчонку, что так решительно явилась в хижину Джека в надежде на ответную любовь.

– И он вас отпустил? – спросила Кэролайн.

– Да, – ответила Амелия.

– Но вы все равно в него влюбились, – девчушка взяла Амелию за руку.

– В его глазах было столько тоски, – пробормотала Амелия каким-то глухим, словно доносящимся издалека голосом.

Кэролайн сжала ее руку.

– И от его тоски вам стало грустно.

– И я поняла, что тоже тоскую, – ответила Амелия.

– Значит, вы полюбили друг друга и больше никогда не тосковали.

Лицо Амелии было мокрым от слёз, хотя она даже не заметила, как заплакала.

Кэролайн забралась к русалке на колени, обняла ручонками за шею и склонила головку ей на грудь.

– А потом он умер, да? – прошептала девчушка. – И теперь вы снова одна.

У Амелии перехватило горло от нахлынувших воспоминаний о былом, когда Джек прижимался к ней губами, обдавая родным запахом.

Кэролайн подняла голову и заглянула Амелии в глаза.

– Не печальтесь, вы можете жить у нас, станете нашей русалкой, и больше никогда не останетесь одна.

– Кэролайн, – тихо молвила Черити со слезами в голосе.

Глава четвёртая

Леви перехватил кухарку по пути в гостиную, уговорил отдать поднос с тарелкой быстро стынущего мясного бульона и ломтиком хлеба и теперь собирался с духом за дверью, прижавшись к стене спиной.

Он искал предлог, чтобы повидать Амелию, хотя Черити, считавшая его членом семьи, вовсе не возражала бы, если бы он присоединился к их компании без особой причины. Когда Леви взял поднос у кухарки, сердце так забилось от волнения, что он решил на всякий случай перевести дух, а то русалка чего доброго ещё догадается, что это из-за неё.

Встретить её в музее казалось совершенно невероятным делом, он было решил, что это лишь плод его воображения, олицетворение самых сокровенных желаний, а не происходит в действительности. До её появления он не давал себе отчета, как страстно хотел её увидеть, уже успев себя убедить в том, что та встреча с женщиной на утёсе была лишь незначительным приключением.

Может, ему и снились каждую ночь серебристые плавники и появляющиеся из воды серые глаза, но поутру, когда он брился перед зеркалом, от этих видений не оставалось и следа.

Даже если свыкнуться с тем, что она действительно оказалась в Нью-Йорке, мотивы её оставались непостижимы. Зачем ей это, ведь она его прогнала без малейших колебаний? Может быть, решила принять предложение Барнума?

И тут в глубине души затеплилась надежда: «А вдруг она искала встречи с тобой?»

«Да быть того не может», – откликнулся голос разума.

Но тоненький голосок надежды никак не унимался, даже когда Леви подхватил бесчувственное тело и ощутил всю её невероятную хрупкость, но в то же время силу и твёрдость, а ещё солёный запах бушующего моря, свирепого ветра и чудовищ, таящихся в тёмной бездне.

Других доказательств ему было не нужно, в этот момент он окончательно уверился в том, что она настоящая русалка, и место ей не в аквариуме Барнума, а в океанских глубинах, в хижине на утёсе, да где угодно, только не здесь, ведь Барнум выжмет из неё всё волшебство до последней капли, даже представить страшно, что с ней станется дальше.

Он никак не мог сообразить, что с ней делать. Нельзя же нестись по улицам Нью-Йорка до самой гавани с незнакомой женщиной на руках. А если даже получится туда добраться, что дальше – швырнуть её в воду и уходить? Исцелится ли она в океане?

Обратиться к врачу? Об этом и речи быть не может – кто знает, что может обнаружиться при осмотре. А вдруг её тайна заметна невооружённым глазом? Разумеется, Леви видел у неё ноги, а не плавник, но не имел понятия о том, что служит толчком к превращению. А если медсестра положит ей на лоб холодный компресс, и она обернётся русалкой от нескольких капель воды? Что он вообще знал о русалках?

Ничего, кроме того, что русалка у него на руках, и безопасней всего её отнести в апартаменты Барнума здесь же в музее. Но его не покидало навязчивое ощущение, будто он оставляет её в клетке, и с этим ничего не поделаешь.

Сейчас она находилась в обшарпанной гостиной Черити Барнум, а он стоял под дверью с подносом в руках, прислушиваясь к ее голосу, полному горя. Пока он слушал, мечта в душе понемногу угасала, ведь та, что так любила погибшего мужа, наверняка проделала столь долгий путь не ради встречи с Леви Лайманом.

Впрочем, надежда всё ещё теплилась, ибо это заразительное, навязчивое чувство не так-то просто искоренить. Может, Амелия и не из-за него совершила тот длинный путь, но ничто не мешает ему показать себя с самой лучшей стороны.

Во-первых, необходимо защитить ее от Барнума. История Джойс Хет не должна повториться, и Леви об этом позаботится.

Леви расправил плечи и вошёл в комнату, стараясь сохранять невозмутимый вид. В конце концов, работа на публику – его ремесло, в этом они с Барнумом похожи как две капли воды.

Амелия и Кэролайн прильнули к друг другу на диване, как две наконец-то подобранные детали головоломки. Когда Леви вошел в гостиную, Черити подняла глаза, и столько всего смешалось в её взгляде – недоумение, недоверие, лёгкое смущение. Нос у неё покраснел, глаза были на мокром месте, но она изо всех сил старалась не давать волю слезам.

В комнате словно повисло облако невысказанных слов, как показалось Леви, большей частью принадлежавших Черити. Он выдавил лёгкую улыбку в надежде, что остальные ответят тем же.

Сейчас он был актёром, исполняющим роль. Благодаря именно его умениям мир узнал историю Джойс Хет. Эта мысль впервые окрылила его. Барнум не сможет подать публике русалку так, как он. А значит, Леви всегда должен быть рядом с Амелией, чтобы не дать её в обиду.

Он не отойдёт от неё ни на шаг. Разве не об этом он мечтал?

– Как ваше самочувствие? Это просили передать от кухарки, – с учтивым поклоном подал он поднос.

Кэролайн отодвинулась от Амелии, чтобы освободить место. Амелия водрузила поднос себе на колени и поморщилась при виде тарелки.

Леви рассмеялся, и все присутствующие дамы, включая малышку Хелен, удивлённо взглянули на него. Его смех словно пронзил удушливое облако так и не сорвавшихся с языка слов, и оно растаяло без следа. Кэролайн тоже засмеялась, сама не понимая отчего, как обычно бывает у детей, подражающих взрослым.

– Я тоже не люблю мясной бульон, – доверительно сообщил Леви. – Кэролайн, сбегай, пожалуйста, на кухню, попроси заварить чаю.

Он переглянулся с Черити, и та кивнула.

– Да принеси побольше сахару, – добавил он, подмигивая Амелии.

Заметив её изумлённый взгляд, он так и не понял, то ли она удивилась тому, что он запомнил её привычку, то ли его подмигиванию.

– А можно взять еще хлеба с маслом? – спросила Кэролайн, в восторге от того, что ей совсем по-взрослому поручили распоряжаться на кухне, даже позабыв о новой подруге.

Когда Кэролайн вышла, Леви снова спросил:

– Так как вы себя чувствуете, миссис Дуглас?

Она уставилась на него своим открытым бесхитростным взглядом и сказала:

– Мистер Лайман, вы ведь не это хотите узнать. Вам интересно, почему я вдруг очутилась здесь после того, как столь резко отвергла ваше предложение.

Черити заёрзала, шурша юбками. Она явно опешила от такой откровенности.

Леви же привык к манерам русалки и ответил не менее честно:

– Да, об этом я и хотел узнать.

Амелия набрала полную грудь воздуха, словно готовясь шагнуть в пропасть, и Леви отчаянно захотелось её успокоить, сказать, что он рядом и не даст ей упасть.

– Я бы хотела принять предложение мистера Барнума, только на определённых условиях.

Ну конечно, вот почему она пришла. Ей понадобилось то, что можно получить у Барнума. Леви вспомнил её простенькую хижину в штате Мэйн, кустарную мебель, поношенное платье. Ей нужны деньги. Что ж, он добьётся того, чтобы она их получила. История Джойс Хет больше не повторится.

Пожалуй, если постоянно твердить про себя: «История Джойс Хет не повторится, история Джойс Хет не повторится», – всё так и будет. Барнум не заставит Амелию выступать, если та не захочет. Леви не позволит ему обманом наживаться за счёт Амелии. Впрочем, напоминать, что «история Джойс Хет не повторится», нужно самому Барнуму, ведь у него временами ужасно короткая память.

– Мне лучше поговорить с самим мистером Барнумом, или вы его представитель? – спросила русалка.

Леви решил, что на данном этапе привлекать Барнума, пожалуй, рановато. Он может спугнуть Амелию. Нельзя сказать, что Барнум не умел вести переговоры, – конечно, умел, и на редкость хорошо, – но Леви считал, что в данном случае его напористость ни к чему.

– Мистер Барнум желал, чтобы я представлял его интересы во всех делах, – охотно объяснил Леви. – И я не сомневаюсь, что мы придём к взаимовыгодному соглашению. Однако прежде всего нужно уладить один маленький вопрос.

Амелия мгновенно поняла о чём он.

– Мне придётся доказать вам, что я действительно русалка.

Черити тихонько ахнула, Леви с Амелией оба повернулись к ней. Леви почти позабыл о жене Барнума, для него всё остальное, кроме Амелии, перестало существовать.

Черити вспыхнула.

– Леви, неужели ты веришь в эту чепуху! Положим, Кэролайн ещё простительно верить во всякие небылицы, но ты же не ребёнок!

Она повернулась к Амелии.

– А вы, миссис Дуглас… Да если бы я только знала, что вы собираетесь так беспардонно обмануть моего мужа, ноги бы вашей не было в моём доме!

– Это не обман, миссис Барнум, – ответила Амелия. – И я это докажу.

Леви понимал, как нелегко было Черити высказаться, ведь на людях она обычно помалкивала. А ещё понимал, что она вспылила не столько из-за Амелии, сколько из-за самого Барнума, ведь ей как никому другому довелось хлебнуть лиха, пока Барнум добивался славы, богатства и просто шумихи вокруг своей фамилии, порою позволяя себе высмеивать Черити на людях. Пожалуй, его частые отлучки для неё были скорее благом.

– Это не обман, Черити, – как можно мягче сказал Леви.

Он не хотел её обидеть, как часто делал Барнум.

– Да конечно же обман! Опять Тейлор задумал какую-то дурацкую аферу, а эта женщина его пособница. Русалок не бывает, – рассердилась Черити.

Амелия только покачала головой и сказала:

– Мне очень жаль, что вы так считаете.

Леви встал.

– Пожалуй, нам лучше обсудить это где-нибудь в другом месте. Черити, тебе нельзя так волноваться в твоем положении.

– А ну-ка сядь, Леви Лайман, – скомандовала Черити. – Уж не тебе указывать, что мне можно в таком положении, а что нельзя. И раз уж она стала моей подопечной, негоже ей с тобой куда-то идти. И вообще, раз она пришла поговорить с Тейлором, лучшего места, чем его гостиная, не найти.

Леви мог бы возразить, что эти заявления полностью противоречат предыдущим, но чувствовал, что они вырвались сгоряча. Она прекрасно знала, что Барнум обычный мошенник, и он нанимает людей, чтобы провернуть очередную аферу.

Но в Амелии было что-то странное, необычное, и Леви знал, что Черити, даже не веря ей, это ощущала. Он и сам испытал подобное чувство, впервые увидев Амелию.

Всё дело в глазах. Взгляд у неё был совсем не человеческий, и сколько бы она ни прожила среди людей, это ничего не изменит. Она так и не научилась при разговоре время от времени отводить взгляд или опускать глаза.

«Интересно, что за человек был её муж, – думал Леви. – Судя по всему его не беспокоила её прямолинейность, иначе ради него она хотя бы попыталась сдерживаться. Ведь она его так любила».

* * *

Так и пришлось Леви с Амелией обсуждать условия договора под неодобрительным взглядом Черити. Амелия хотела получить твёрдое жалование, но Леви её убедил запросить меньшую сумму, но с процентами от выручки. Для Барнума эта женщина наверняка станет золотой жилой, так что, получая процент, она заработает гораздо больше. В конце концов сошлись на испытательном сроке в шесть месяцев, после чего договор может быть расторгнут или заключён на других условиях.

В этот момент Леви обрадовался присутствию Черити. Ему нужен был свидетель на случай, если Барнум проигнорирует шестимесячный испытательный срок и будет принуждать Амелию остаться. За то, что Черити в этом вопросе поддержит мужа, опасаться не приходилось – она была настолько безупречно честной, что в борьбе за правду не боялась перечить Барнуму.

Амелия не понимала многих мудрёных слов и выражений, что пишутся в контрактах, зато точно знала, чего хочет, и была настроена весьма решительно. Ей было нужно столько денег, чтобы хватило объехать весь мир. Леви не стал говорить, что женщины обычно не путешествуют сами по себе, – зачем же отбивать охоту, а то ещё бросит эту затею, и поминай как звали, – но понимал, что необходимая сумма не идёт ни в какое сравнение с её нынешними сбережениями.

Он не мог гарантировать такого заработка, что хватило бы на исполнение всех желаний, но обещал приличный начальный капитал. Леви был рад тому, что Амелия не собирается идти на поводу у Барнума, а он может ей в этом помочь.

Он будет рядом и ни за что не даст ей подписать невыгодный контракт.

Леви обещал оформить все бумаги, чтобы Амелия с Барнумом скрепили договор своими подписями, но вдруг заметил тень сомнения, мелькнувшую в её взгляде. Уж не раздумала ли она?

Он хлопнул себя по бёдрам и, слегка нахмурившись, поднялся.

– Осталось только рассказать Тейлору. А ещё договориться о демонстрации, так сказать, ваших способностей. Когда вам будет удобно.

Амелия согласно кивнула, а Черити нахмурилась.

В разгар обсуждения вернулась Кэролайн, торжественно неся поднос с чаем, и не успев прожевать бутерброд с маслом, затараторила:

– Вы покажете, как превращаетесь в русалку? Ой, я тоже хочу посмотреть!

– Конечно, посмотришь, – пообещал Леви. – Скоро весь Нью-Йорк сможет насладиться невиданным зрелищем – чудесной русалкой Барнума.

У Амелии вдруг сжались кулаки, словно ей не понравилось её новое имя.

– Ещё не поздно, – тихо сказал Леви.

Она сурово взглянула на него.

– Я своих решений не меняю.

Он протянул ей руку. Амелия так долго на неё смотрела, что он засомневался, что она её возьмет. Когда она наконец коснулась пальцами его ладони, он поразился вспыхнувшему желанию схватить их и никогда не отпускать, и только твёрдая уверенность в том, что она возненавидит всякого, кто осмелится её неволить, заставила выпустить её руку, как только Амелия поднялась.

– Где же мистер Барнум? – спросила Амелия.

Леви усмехнулся.

– В музее, где же ещё. Он сам ведь как экспонат.

– Совсем как я, – пробормотала Амелия.

«Нет, – подумал Леви. – Таких, как вы, больше нет во всем мире, и как только Барнум вас увидит, он это тоже поймёт».

* * *

Когда Амелия увидела Барнума, ей бросилось в глаза, что в гостиной он казался чужим. Леви пригласил его из музея.

– Не стоит обсуждать дела при посторонних, – сказал он.

Амелия ждала в гостиной вместе с молчаливой Черити и щебечущей Кэролайн. Малышка Хелен раскапризничалась, как только Леви вернулся с Барнумом, и Черити не преминула удалиться, холодно кивнув Амелии на прощание.

Жаль, конечно, что Черити считает её обманщицей, но тут уж ничего не поделаешь. Когда Черити увидит её в музейном аквариуме, ей придется поверить. А до той поры не стоит и пытаться её переубедить.

Барнум оказался отнюдь не красавцем, да и росту не особо великого – кудрявый, темноволосый, с бесформенным мясистым носом и ямочкой на подбородке. Костюм его мало чем отличался от одеяния большинства встреченных Амелией горожан. Он бы вообще ничем не выделялся, если бы не манера вести себя – казалось, он заполняет собой всё пространство. Энергия так и била ключом, словно не умещаясь в его теле, того и гляди поглотит без остатка. Наверняка с Черити так и вышло, но с ней этот номер не пройдёт.

– Миссис Дуглас, миссис Дуглас, – повторял Барнум, чересчур энергично пожимая и тряся её руку. – Значит, вот этому самому Леви, моему другу, все-таки удалось убедить вас приехать? И вы станете нашей музейной русалкой?

– Да, – ответила Амелия.

По выражению лица она поняла, что он ожидал от неё большего красноречия. К его чести, он не стал тянуть паузу или намекать на её неучтивость, а продолжал разглагольствовать.

– Итак, Леви сказал, вы уже обсудили условия. Он у нас стряпчий, так что укажет их в договоре, а когда мы его подпишем, наши обязательства обретут законную силу.

Её даже не обеспокоило, каким тоном он произнёс слово «обязательства» – как будто представлял нечто более долговременное, чем она имела в виду.

– Давайте попросим мистера Лаймана озвучить эти условия, – спокойно предложила она. – Прежде чем продолжать, нужно прояснить один важный момент.

– Не сомневаюсь, что любой денежный вопрос… – начал Барнум, но Амелия его перебила, с удовлетворением заметив, как его передёрнуло от раздражения.

– Речь не о деньгах, а о моем волшебстве, – пояснила она. – Одно из условий договора – подтверждение того, что я настоящая русалка. Вы можете предложить подходящее для этого место, только имейте в виду, что лучше всё устроить под покровом темноты и подальше от посторонних глаз. Ну и конечно же, нужна солёная вода, иначе превращение не произойдёт.

Тут Барнум словно лишился дара речи под натиском переполнявших его удивления, недоверия и наконец снисхождения.

«Ага, решил, что я не в своём уме, значит, со мной лучше не спорить»

– Ну разумеется, – любезно ответил он. – Как вам будет угодно, милочка.

«Ничего, – подумала Амелия, – скоро эту спесь с него как ветром сдует. Когда увидит, глазам своим не поверит».

Только теперь она по-настоящему осознала, что среди людей нет ей подобных, её способности уникальны, и вдруг поняла ещё кое-что, о чём до сих пор серьёзно не задумывалась.

Без неё Барнуму не обойтись. Ну конечно, он в состоянии нарядить русалкой какую-нибудь девицу, но получится лишь жалкое подобие, не идущее ни в какое сравнение с настоящей русалкой.

Она ему нужна, пусть он ещё не подозревает насколько.

Она усмехнулась и кивнула Леви.

– Давайте обсудим условия, мистер Барнум.

* * *

«Ай да Леви. Всё-таки добился своего!»

Когда Леви вернулся из Мэна с пустыми руками, Барнум подумал, что придётся выставлять ту старую мумию, которую привез Мозес. Господи, чтобы провернуть аферу с этой усохшей мумией, придётся из кожи вон лезть, хотя он может и это, и вообще хоть чёрта лысого продать кому угодно, это подтвердит любой, кто его знает.

Но эта девушка! Может, она и представляется русалкой – впрочем, такое Барнум не стал бы поощрять – но ведь и в самом деле вылитая русалка! С этими развевающимися чёрными волосами, а глаза… Таких глаз Барнум в жизни не видывал.

Теперь он понимал, почему вокруг неё ходило столько слухов. Ну ясное дело, она и сама в них поверила. Понятно, заморочили ей голову, но с такой уверенностью убедить публику в существовании русалок будет гораздо проще.

Поначалу, пожалуй, придётся её держать подальше от газетчиков, уж больно честна, ещё брякнет что-нибудь лишнее про музей вроде «мертвечины». Репортерами пока займётся Леви. У него это хорошо получается.

Надо будет ей придумать какой-нибудь эффектный наряд, что само по себе дело мудрёное. Даже Леви замечал, что придётся угождать всяким набожным дамочкам, которым полуголую нимфу, резвящуюся в аквариуме, не покажешь.

На память пришли угрюмые прихожанки в бетельской Конгрегационалистской церкви и жёсткие скамьи, на которых приходилось просиживать по воскресеньям, выслушивая проповеди о порочной человеческой натуре и о том, что в рай попадут лишь немногие богоизбранные, а остальные обречены на адские муки, что бы ни творили при жизни.

Вот он и решил ещё в отрочестве, раз в конце концов всё едино, значит, надо успеть развлечься при жизни, и став шоуменом, не скрывал, что потакает глубоко порочной природе человечества.

Барнум надеялся, что девица, как там её, кажется, Амелия, не станет возражать против задуманного им одеяния, и тут же вспомнил, что надо бы её как следует откормить. Она была худа как щепка. Мужчинам же нравятся дородные, пышущие здоровьем дамы, как говорится, с округлостями в нужных местах. Необходимо поговорить об этом с Черити, пускай жена проследит, чтобы девица питалась как следует, и накажет кухарке готовить блюда посытнее.

Черити отнюдь не пришла в восторг от идеи приютить чужую женщину в своём доме, но Барнум стоял на своём. Это его дом и музей, и он не допустит, чтобы его русалка жила в пансионе и ходила на работу, как обыкновенная прислуга.

По крайней мере, пока не пройдет её дебют. До появления в музее девицу никто видеть не должен. А потом любое появление на публике – в том числе передвижения между подходящим жилищем и музеем – будет служить хорошей рекламой.

Барнум нахмурился, вспоминая простенькое шерстяное платье и безобразные туфли Амелии. Придется обновить её гардероб. Ей понадобится и повседневное модное платье, и что-нибудь экзотическое, эффектное, подобающее русалке.

И раз уж на то пошло, надо придумать ей броское имя. «Амелия Дуглас из Трущоб, штат Мэн» никуда не годится. Почему-то всегда считалось, что русалки обитают в тёплых краях, а не в каком-то заиндевелом городишке на севере.

«Карибская русалка? Бермудская? Нет». Ничего, он что-нибудь придумает, в конце концов. Его русалка будет чудом, какого еще не видел мир.

Другие вопросы тоже ждали решения. Для выступлений девушки понадобится довольно большой аквариум. Она хоть и тощая, но покрупнее золотой рыбки, так что аквариум должен быть просторным, чтобы было где развернуться. Конечно, это обойдется в кругленькую сумму, потому что придется делать аквариум на заказ.

А как обставить сам трюк с «превращением»? Нужен какой-то отвлекающий манёвр. Никто, даже самая доверчивая публика, не купится на то, что девушка – русалка, если сначала не увидят её на двух ногах.

Барнум немного разбирался в уловках фокусников. Когда-то он колесил по стране с представлением «Большой музыкальный театр естествознания», и там выступал один фокусник Джо Пентланд. Барнум наблюдал, как тот оттачивает своё мастерство на репетициях, и знал об отверстиях в полу, откуда предметы попадали в цилиндр, и ловкости рук, благодаря которой казалось, что монета исчезает и появляется снова.

Однажды Барнуму даже пришлось подменить сбежавшего накануне выступления помощника фокусника, и он до сих пор старался забыть о том, что из этого вышло – откуда ему было знать, что белки кусаются? Пентланд сто раз доставал белку из шляпы безо всяких происшествий.

Несмотря на позорный провал, – Барнум взвизгнул от боли, опрокинул стол и устроил такой переполох, что зрители потребовали вернуть деньги, – он достаточно знал о пологах и ширмах, чтобы соорудить нечто подобное и убедить публику в том, что русалка настоящая.

Пожалуй, даже Мозес останется доволен, если его старую мумию выставить в центре отдельной экспозиции о якобы научном исследовании происхождения русалок.

Но прежде всего нужно подготовить публику, подогреть интерес. Барнум строил планы в опустевшем музее за своим рабочим столом, и тишину нарушал лишь скрип пера по бумаге. Если всё хорошенько продумать, деньги просто посыплются с неба.

На русалке он сколотит целое состояние. Чутьё его еще никогда не обманывало.

* * *

Амелия никогда не ночевала так далеко от океана, что не было слышно даже шума прибоя. В тесной комнате для гостей, куда её определила Черити, единственное окошко было таким маленьким, что почти не пропускало воздух. Даже открыть его оказалось не так-то просто, казалось, к нему ещё ни разу не прикасались. Черити опасалась открытых окон, и её вполне устраивало целыми днями сидеть в духоте.

Океаном из окошка ничуть не веяло, ни малейшего намёка на морскую соль. По улице и днём и ночью сновали люди, слышался несмолкающий стук копыт или каблуков по булыжной мостовой. В комнату проникла вездесущая вонь от свиней и лошадиного навоза, и Амелия с досадой захлопнула окошко. Ну как можно жить в таком месте, где нет ничего кроме зданий, скота и других людей – кругом несметные, бесчисленные толпы людей, от которых никуда не деться!

Барнум с гордостью рассказал, что в городе более трёхсот тысяч жителей, и с каждым днём их становится всё больше. Амелия поражалась, как можно променять океан, или лес, или чистое поле на городскую тесноту, где жить приходится практически друг у друга на голове среди свободно бродящих по улицам свиней. Она и себе самой удивлялась, как её угораздило сделать такой выбор. Нью-Йорк считался чудом, но оказалось, что тут яблоку негде упасть.

Что касается самого Барнума… Она видела, как он на неё смотрит. Как на собственность. Как на одно из чучел, на которые глазеют посетители музея.

А ещё она заметила, как Леви Лайман пытается вступиться за неё перед Барнумом, как намекает взглядом, что лучше смолчать и предоставить переговоры ему, и как твёрдо, не допускающим возражений тоном он излагает условия контракта. Своим поведением он ясно дал понять, что взялся её защищать. Хотя она и не нуждалась в защите, это было очень трогательно.

Амелия согласилась, пусть защищает, ей же нужно хорошенько присмотреться к Барнуму. Может, она и не понимала некоторые мудрёные слова, зато могла догадаться по выражению лица собеседника, и была далеко не глупа, уж будьте уверены.

Намерения Барнума ей были вполне ясны – как можно туже набить карманы за её счёт, а саму оставить с носом.

Ну, этого Амелия не допустит. У неё своя цель, на которую нужны деньги, и чёрта с два он её обманет. Не для того она переплыла океан, чтобы её надували всякие мошенники.

А ведь он до сих пор не знает, что она настоящая русалка! При этой мысли Амелия не смогла сдержать усмешку. Явно уверен, что у неё не все дома. Посмотреть бы на его физиономию, когда он увидит превращение. Вот уж она повеселится, когда утрёт ему нос.

Амелия перевернулась на спину и уставилась на едва различимые впотьмах трещины в потолке. Втянула носом воздух и выдохнула через рот, изображая шум прибоя.

Если закрыть глаза, можно притвориться, что ты дома, в хижине, рядом спит Джек, и услышать, как волны разбиваются о подножие утёса.

Глава пятая

От давки на палубе парохода Амелия поморщилась. Неужели её повсюду будут преследовать эти полчища людей?

Несмотря на то, что она уже три недели жила в доме Барнума и частенько гуляла по улицам Нью– Йорка неизменно в сопровождении Леви Лаймана, который, как она подозревала, исполнял инструкции Барнума не спускать с нее глаз, Амелия никак не могла привыкнуть к тесноте. Со всех сторон на неё напирали надушенные потные люди, от которых пахло мокрой шерстью, табачным дымом или накрахмаленными нижними юбками. В этой давке было просто не продохнуть, казалось, даже воздуха на всех не хватало.

По крайней мере, на палубе корабля можно подышать морским воздухом, хотя её почти совсем заволокло клубами дыма, извергающегося из недр этой замысловатой машины.

По бокам от неё стояли Леви с Барнумом, словно два дородных констебля, которых она видела на Энн-стрит, когда те тащили пьяного.

Ни Леви, ни Барнум не прикасались к ней, кроме как подавая руку при посадке на пароход, но она ни минуты не сомневалась, что они без колебаний её схватят, если она попытается сбежать.

«Хотя надо признать, что причины у них разные». Амелия успела заметить взгляды, которые украдкой бросал на неё Леви. Он смотрел щенячьими глазами, и в ней невольно просыпалась жалость.

Хорошо ещё, что он никак не проявлял своих чувств. Ничего путного из этого бы не вышло, ведь её сердце все ещё принадлежало Джеку. И ей нужен был союзник против Барнума, ведь тот попытается любую мелочь обратить себе на пользу.

Барнум был категорически против этого, как он выразился, «баловства», и теперь с хмурым видом уставился за борт.

Леви объяснил ей по секрету, что поездку на Род-Айленд Барнум скорее всего считал пустой тратой денег. Он обожал их зарабатывать и ненавидел тратить, если не видел прямой выгоды. Но Амелия настояла на своём. Чтобы показать превращение в русалку, ей требовалось укромное место на берегу после наступления сумерек. Пароходом до Провиденса добираться было быстрее, чем на пароме до Нью-Джерси, а потом поездом до побережья. Отыскать уединённый уголок на Манхэттене было решительно невозможно, а она не собиралась превращаться в русалку среди бела дня на глазах у толпы людей. В первый раз свидетелями должны стать лишь Леви и Барнум, ибо к широкой огласке она была пока не готова.

Значит, придётся заночевать в гостинице. Амелия уже знала, что Барнум был ужасно скуп на личные расходы. Почти все доходы от музея вкладывалась в него же – на погашение ссуды, взятой на его покупку, или на приобретение новых экспонатов для выставок. Черити тратила уйму времени на тщательную починку своего и детского платья. Амелия, привыкшая к бережливости, не видела в этом ничего дурного, но Черити считала, что это нужно скрывать. Люди её круга одежду не латали.

Амелия не смогла скрыть смущения, когда Барнум в присутствии Черити подарил ей целый сундук новых платьев. Этот взгляд Черити, когда Амелия открыла сундук… русалка никогда не видела столько обиды и зависти.

Амелия сразу решила отказаться от нарядов. Ей не хотелось влезать в долги и быть обязанной Барнуму, ещё не начав работу. Лучше бы он делал такие широкие жесты супруге.

Он же настаивал, что ей нужно прилично выглядеть, а у неё нет подходящих вещей, и со смехом добавил, мол, на Черити такие наряды всё равно не налезут.

Черити побагровела, но не издала ни звука. Амелия пожалела её за такую бесхребетность, но смолчала, зная, что та подобные высказывания не одобрила бы.

Черити ей даже нравилась, несмотря на неизменное подозрительно-сдержанное отношение. Русалка понимала, что жена Барнума считала её мошенницей, авантюристкой, которая хочет обвести мужа вокруг пальца. Ничего нелепее и придумать было нельзя, уж если дело дойдет до мошенничества, Амелия знала от кого его ожидать.

Ей не нравилось, как Барнум относился к жене и детям. Он не баловал их вниманием, не выказывал особой любви к дочкам и откровенно высмеивал Черити в присутствии посторонних.

Первоначальное впечатление Амелии о Барнуме, как о законченном эгоисте, который думает только о себе, не считаясь ни с кем, кроме публики, приносящей доход, с каждым днём только крепло.

Амелия охотно отказалась бы от новых нарядов не только из-за унижения Черити. Она никогда не носила ничего подобного, а теперь придётся надевать платья с корсетами, по пять-шесть нижних юбок, капоры с такими широкими полями, что Амелия не могла видеть стоящего рядом, накидки с капюшоном, чёрные кружевные перчатки, которые рук не грели, но были в моде, поскольку добавляли кокетливости.

Выходя на улицу, женщины брали с собой зонтик. Амелия так глупо себя чувствовала, закрываясь им от солнца, что частенько он так и оставался болтаться на руке без дела.

Впервые увидев себя в зеркале с волосами, уложенными на прямой пробор и собранными в пучок сзади, и со всеми положенными даме безделушками, она не сдержала слёз.

Черити, помогавшая ей одеться и ожидавшая, что Амелия будет в таком же восторге, как она сама, спросила:

– Да что же с вами такое?

Амелия, забыв, что у вежливых людей правду говорить не принято, выпалила:

– Я совсем как человек.

Когда Черити опасливо поинтересовалась, чего же Амелия ожидала, та утёрла слёзы и с напускной радостью воскликнула, что у неё никогда не было таких прекрасных вещей.

Она их ненавидела до последней тесёмки, оборки и кружева, и каждый день с нетерпением ждала той минуты, когда можно будет наконец избавиться от многослойных одеяний, расшнуровать корсет и распустить волосы.

Она завела привычку лежать в постели нагишом поверх одеяла, убежденная, что все эти наряды медленно её прикончат, если коже не давать подышать.

Юбки более всего раздражали в тесной толпе, например, на пароме. Они постоянно путались с подолами других дам и задевали штанины мужских брюк. Амелии так и мерещился непрерывный поток извинений ниже колен.

Леви так же хмуро смотрел на воду, как и Барнум. Они стояли по бокам от Амелии, словно двое из ларца. Хотя Амелия подозревала, что терзания Леви были связаны с предстоящим испытанием. Она знала, что Леви считает её настоящей русалкой, верит правде.

Он никогда не упоминал об этом прямо и относился к ней по-прежнему, но это проявлялось в том, как он говорил о ней с Барнумом.

Как раз неделю назад Амелия повторила Барнуму, что не появится на публике без предварительного показа.

– И что вы хотите показать? – спросил он.

– Свои способности, – терпеливо объяснила она. – Вы должны точно знать кто я такая, прежде чем демонстрировать всем подряд.

Ей было очень важно доказать ему, что это не «надувательство», как он выражался. В аквариуме должна быть солёная вода, потому что в пресной превращение не произойдёт. А чтобы убедить его пойти на лишние хлопоты и затраты с морской водой, нужно доказать, насколько это важно.

А ещё она знала, что её настоящий облик морского существа нисколько не походил на придуманную Барнумом афишу с изображениями полуголых прелестниц с рыбьими хвостами.

Морской народ выглядел совсем по-другому. В воде Амелия была не женщиной, а самой собой, русалкой, детищем моря.

Потому она со всей решительностью настояла: пока Барнум не увидит превращения собственными глазами, никаких представлений.

– Ну хватит уже глупостей, – проворчал Барнум.

У него даже уши покраснели – верный признак, что он вот-вот выйдет из себя, что с ним бывало нечасто. Но Леви его перебил, не дав разойтись.

– Это не глупость, Тейлор. Ты должен всё увидеть.

Барнум перевёл взгляд с Амелии на Леви.

– Леви, ты что, купился на эту чушь? Ты же и близко не подходил к воде, когда был в Мэне.

– В этом не было нужды.

Леви не повысил голоса, не разозлился, не угрожал, только спокойно смотрел на Барнума, пока тот не сдался.

– Ну смотри, если это окажется пустой болтовнёй, тебе несдобровать, – пробурчал он.

Даже оплатив билеты и забронировав номера в гостинице, Барнум всё-таки не поверил Амелии, хотя и был вынужден признать, что без Амелии представление не состоится, а с поддержкой Леви, она может взбунтоваться. Он не мог рисковать новым зрелищем, и поэтому согласился, дабы не раздувать конфликта.

Амелия знала, что он предпочёл бы сидеть в музее, продумывая свои махинации и уловки. Барнум предложил, как Амелии надеть бутафорский рыбий хвост прямо в воде.

– Публика должна увидеть, как вы превратитесь из девушки в русалку. Мы можем использовать занавес и подсветку для этого трюка. Я подумал, если показать только ваш силуэт…

– Трюки вам не понадобятся, – перебила его Амелия. – Нужна только солёная вода, я вам это докажу.

Барнум с сомнением посмотрел на неё и продолжал описывать свой план, как одурачить зрителей. Амелия только вздохнула и не стала прерывать его болтовню. Ничего, скоро сам всё увидит.

Она про себя отметила, что нервничает. Слегка. Странное чувство – словно лёгкий трепет под кожей. Амелия долго соображала в чём дело, потому что такое с ней случилось впервые.

Ведь она впервые в жизни специально решила кому-то показать свой русалочий облик. Когда её поймал в сети Джек, она не ожидала, что её увидят.

И уж, конечно, не рассчитывала, что её увидит тот рыбак, тот пьянчуга, что растрезвонил о ней на весь Мэн.

Интересно, а что бы сейчас подумали в её деревне, если бы узнали, что она выступает в Нью-Йорке, выставляя себя напоказ в аквариуме. Они защищали её от всяких проходимцев, типа Барнума и Леви, не мешали скорбеть на свой лад, и она была им благодарна.

Но в этот раз она сама решила изменить свою судьбу, быть не только женой Джека или деревенской достопримечательностью.

«Кем ты будешь для Барнума? Особенно когда он увидит, кто ты на самом деле?»

* * *

Разумеется, гостиница оказалась вдали от побережья, ведь недвижимость на берегу дороже, а Барнум без веской причины не заплатит и лишнего цента. Да и встретиться с постояльцами гостиницы во время испытания было бы нежелательно. Смотреть на русалку дозволено лишь тем, кто заплатил за билет.

Леви знал, что при других обстоятельствах, – например, на гастролях с русалкой по стране, – Барнум с большой помпой забронировал бы апартаменты в самой роскошной гостинице. А сейчас сокрушался о дороговизне номеров и об отдельном для Амелии.

Амелия смерила Барнума таким взглядом, что тот даже покраснел, чего Леви никак не ожидал – казалось, Барнум просто уродился бесстыжим.

Барнум нанял экипаж, чтобы добраться до побережья через несколько часов после того, как стемнеет. Извозчик вопросов не задавал, хотя неодобрительно покосился на даму с двумя кавалерами, покидающих гостиницу посреди ночи.

Лицо Амелии скрывала вуаль, Леви с Барнумом сдвинули шляпы на лоб. Леви вряд ли кто узнал бы, а вот Барнума могли. Вдруг кто-то из побывавших в музее вспомнит, как он работал за столом в выставочном зале.

Во время поездки Амелия не проронила ни слова. Леви задумался, о чём она размышляет, и добьётся ли он когда-нибудь права об этом спросить, заслужит ли такую милость.

Экипаж остановился на пригорке, и все трое вышли. Леви подал Амелии руку, но та лишь отмахнулась. Барнум наказал извозчику вернуться через час, и когда экипаж скрылся из виду, вся троица спустилась на берег.

Они шли по тропе сквозь высокую пожухлую траву к песчаному пляжу. Высоко в небе сияла полная луна, и Леви показалось, что место слишком открытое. До соседнего, довольно большого отеля, взгромоздившегося на пригорке, было не меньше полумили, но поблизости ни на берегу, ни в воде не оказалось ни души, и Леви решил, что всё обойдётся.

Пока Барнум проклинал каменистую тропу и колючую траву, Амелия твёрдым шагом направилась прямиком к океану. Такой уверенности в ней Леви не замечал с той самой встречи в Мэне. Попав в Нью-Йорк, она стала какой-то нерешительной, словно сомневалась, правильно ли поступает, обдумывала каждый шаг и его последствия, отчего казалась сдержанной и холодной. Он даже не смог припомнить, когда она улыбалась.

Леви решил её развеселить во что бы то ни стало – водил по своим любимым местам в городе, угощал сладостями в надежде, что ей понравится, читал в гостиной Черити вслух юмористические рассказы.

Ответ Амелии всегда был один и тот же – сдержанная признательность, очевидно искренняя, но без малейшего намёка на восторг.

На тропинке Леви чуть отстал, Барнум тащился еле-еле, чертыхаясь во весь голос, и Амелия выскочила на берег, оставив спутников далеко позади.

Сначала она сбросила капор с вуалью, отшвырнув их на песок, словно мусор, и на ходу распустила волосы. Платье на ней было то самое, в котором она явилась в Нью-Йорк, и тут Леви понял, в чём дело – его можно было сбросить одним движением, а с платьем, которое принято носить с корсетом и нижними юбками, такой фокус бы не удался.

Больше никакой одежды на ней не оказалось, и он только вздохнул при виде её худобы, казалось, после появления в Нью-Йорке она похудела ещё сильнее, несмотря на строгий наказ Барнума нагулять жирок.

Амелия остановилась у полосы прибоя, и Леви замер в конце тропинки, не в силах отвести взгляд от её белой кожи, словно переливающейся в лунном свете. Барнум доковылял до него и остановился рядом, ворча себе под нос и вытряхивая песок из отворотов брюк.

Амелия оглянулась, удостоверившись, что они наблюдают, и Леви изумлённо ахнул. Она улыбалась!

Её лицо излучало столько искренней радости, словно Леви впервые показали, что такое настоящее счастье. Потом она ступила в воду – и произошло невероятное.

Луна с безоблачного неба озаряла берег ярким светом, словно солнце средь бела дня. В том, что произошло, ошибиться было невозможно, но увиденное просто не укладывалось в голове. Даже зная о том, что перед ним русалка, Леви с трудом воспринимал превращение.

Белая кожа от самых пят покрылась серебристой чешуёй, ноги исчезли, словно слились воедино, и она ничком упала в воду.

Всплеснув хвостом в ночном воздухе, русалка скользнула с мелководья в глубину и скрылась из виду.

Всё произошло так быстро, что даже не верилось. Только что на берегу стояла девушка, и вдруг она превратилась в загадочное существо и исчезла.

На Барнума нашел столбняк, он стоял как вкопанный с выпученными глазами и разинутым ртом. Леви ещё никогда не видел, чтобы у человека от удивления челюсть буквально падала на грудь.

– Леви? – с трудом выдавил Барнум каким-то чужим голосом, словно доносящимся издалека.

– Да, Тейлор?

– Она что, в самом деле превратилась в русалку?

– Вот именно, Тейлор, – усмехнулся Леви.

Барнум помолчал.

– Ты видел чешую?

– Да, Тейлор.

Тот помедлил ещё немного.

– Это ведь не обман, ты как считаешь?

– Ну как тут можно обмануть, даже не представляю, – сказал Леви.

– Да вот и я тоже, – согласился Барнум и озабоченно спросил: – Куда она делась – то?

С тех пор, как Амелия исчезла, Леви пристально вглядывался в морскую гладь.

– Наверное, решила поплавать. После появления в музее у неё ведь не было такой возможности.

– Ничего, когда будет готов аквариум, ещё наплавается вволю, – хмыкнул Барнум.

– Отнюдь, Тейлор, – заметил Леви, – аквариум с океаном не сравнится, океан всё же просторней будет.

– Лишь бы не уплыла от нас, – заключил Барнум.

Он уже пришёл в себя и говорил, как прежде, по-деловому, сосредоточившись на главном.

– Наконец-то удалось поймать настоящую русалку – и на тебе, попробуй теперь её разыщи.

– Барнум, ты её не поймал, – неожиданно резко ответил Леви. – Она пришла к тебе по своей воле, а захочет уйти – уйдёт. Она тебе ничего не должна.

Барнум успокаивающе махнул рукой.

– Ну ладно, ладно, не серчай. Никто её не держит, свободна как пресловутая пташка. Однако на эти наряды я кучу денег просадил.

– Она тебя не просила, – заметил Леви.

– И то правда, и то правда, – согласился Барнум.

Леви сомневался, что Барнум так запросто отступится. Наверняка постарается вычесть все издержки из жалования Амелии, так что придётся Леви держать ухо востро.

В этот момент послышался всплеск, и голова Амелии показалась над водой в пятнадцати – двадцати футах от берега. Русалка разглядывала Леви с Барнумом, покачиваясь на лёгких волнах, омывавших плечи.

Леви направился к воде, чтобы получше её разглядеть, желая как можно больше о ней узнать, и замер у самой полосы прибоя. Он не боялся промочить ноги, просто не хотел испугать Амелию. Как ни странно, повадками она больше напоминала животное, чем человека, вроде того оленя, на которого Леви наткнулся во время лесной прогулки. Попробуй шелохнись – умчится вдаль, и поминай как звали, только серебристый хвост мелькнёт на прощание.

Разглядеть её во всех подробностях не удавалось, но даже издалека было ясно, что человеческого в ней осталось немного. Серебристая рыбья чешуя покрыла всё тело, а не только ноги, челюсти вытянулись, лицо заострилось, нос стал короче, а ноздри шире. Она совершенно не походила на плод воображения художников-романтиков.

Она была не помесью женщины с рыбой, а чем-то неведомым, неземным, не принадлежащим ни Барнуму, ни кому другому.

Вдруг она не спеша направилась к Леви, не сводя с него серых глаз. Взгляд был тот самый, взгляд Амелии – открытый, требовательный, призывающий поверить увиденному, а не каким-то выдумкам.

Он понял, чего она хотела, и кивнул, глядя ей прямо в глаза. Принял, такой, какая она есть, отбросив собственные ожидания.

Вблизи, на мелководье, её, наконец, удалось разглядеть подробней: перепонки между пальцев, острые когти и сверкнувшие на мгновение очень острые зубы.

Пожалуй, морякам в дальнем плавании русалка могла померещиться соблазнительной нимфой лишь после изрядной порции рома. Русалка, представшая перед Леви, скорее полоснёт когтями по горлу, чем станет соблазнять.

Амелия подплыла ещё ближе, точнее подползла по едва скрытому водой песку, и потянулась вперёд, куда не достигал прибой, совсем рядом с тем местом, где Леви застыл в ожидании.

И тут чешуя исчезла, от кончиков пальцев, коснувшихся сухого песка, всё тело вновь покрылось гладкой белой человеческой кожей, словно выворачиваясь наизнанку, как будто внутри русалки таился человеческий облик.

Когда она дрожа поднялась на ноги, Леви кинулся за платьем и протянул ей, старательно отводя взгляд, чем, судя по всему, развеселил – она тихонько прыснула от смеха, натягивая одеяние через голову.

«Чудненько, – мрачно подумал он. – Все эти дни я из кожи лез, чтобы её развеселить, а достиг успеха, лишь пытаясь проявить деликатность».

Амелия ещё дрожала от холода, и Леви накинул ей на плечи сюртук.

– Благодарю, – сказала она и оглянулась. – Ну, мистер Барнум?

Леви совсем забыл про Барнума. Оглянувшись вслед за Амелией, он поймал какой-то странный взгляд своего партнёра. Интересно, что бы это значило?

– Что ж, миссис Дуглас, – ответил Барнум, – захватывающее зрелище. Определённо, такое увидишь нечасто.

Амелия кивнула.

– Теперь вы понимаете, что без морской воды ничего не выйдет. В аквариуме должна быть морская вода, не пресная. И понадобится песок или земля, к которой я прикасаюсь, чтобы превратиться обратно.

– Почему? – спросил Леви.

Амелия пожала плечами.

– Так происходит волшебство.

Позже, когда Амелия ушла в свою комнату, а Леви лежал на кровати, уставившись на маленького коричневого паучка, ползущего по потолку, Барнум спросил:

– Если у этой девицы есть волшебная сила… что же тогда, значит, бывают и феи, и ведьмы, и привидения? А если бывают, божьи они творения или дьявольские?

Таких речей от Барнума Леви ещё не слышал. Философские проблемы Тейлора обычно не интересовали.

– Если она здесь на земле, то, конечно, её создал Господь, – ответил Леви.

Сам он совсем не был в этом уверен, но хотел, чтобы Барнум и в мыслях не допускал, что Амелия – порождение зла. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– В Библии написано, что Господь создал всех животных и человека.

– Вот именно, – согласился Барнум. – Но кто же она? Человек с бессмертной душой или тупое животное?

– Она не животное, – огрызнулся Леви.

– Ну полно, не злись, – примирительно ответил Барнум.

– Достаточно с ней просто поговорить, и сразу ясно, что у неё есть душа, – добавил Леви.

Если бы Барнум слышал, как она оплакивает погибшего мужа, у него бы не осталось сомнений.

– Это не исключает того, что она послана Дьяволом искушать людей, – возразил Барнум.

Леви глубоко вздохнул. Надо отвлечь Барнума от этих мыслей. Если ему втемяшится, что Амелия – животное, то он скажет, что контракт недействителен и аннулирован, и у него есть право посадить её на цепь или в клетку. Леви не мог такого допустить.

– Единственное искушение, в которое она может ввести – расстаться поскорее с денежками, – отрезал Леви. – Подумать только, настоящая русалка в Американском музее Барнума! Да от желающих отбоя не будет.

– Золотые слова! – просиял Барнум.

При этой мысли Барнум приободрился. Леви знал, что Барнум заснёт под звон воображаемых монет – динь-динь-динь, – текущих рекой от всех горожан, желающих взглянуть на русалку.

Леви же едва забылся тревожным сном, и снились ему не деньги, а Амелия.

Он стоял на берегу какого-то невиданного ранее моря, яркой синевой простирающегося до самого горизонта. Вода всё прибывала, захлестнув сначала туфли, потом ноги до самых колен, а он всё стоял и чего-то ждал. Вот вода поднялась до пояса, до груди, и наконец явилась русалка.

Она возникла из морской пучины, схватила его и потянула вниз на самое дно. Дышать стало нечем, прекрасная лазурь обернулась холодной мглой, в которой виднелся лишь отблеск её глаз и острых, как иглы, зубов.

Леви проснулся, задыхаясь в холодном поту, словно захлёбываясь морской водой, и даже придя в себя через несколько минут, так и не смог окончательно стряхнуть это наваждение, чтобы заснуть.

По дыханию Барнума Леви понял, что тот тоже не спит, но до самого утра никто не проронил ни слова, хотя оба знали, кто занимал их мысли.

Глава шестая

Восьмое августа тысяча восемьсот сорок второго года.

Толпа, собравшаяся перед нью-йоркским концертным залом, шумела, бурлила и колыхалась, словно все люди слились в единый гигантский организм, как это часто бывает при большом скоплении народу. Она продолжала расти с каждой минутой, и наконец стало ясно, что зал не сможет вместить всех желающих.

Временами там и сям слышался отрывистый мужской смех, который подхватывали трели женских голосов, но большей частью публика пребывала в напряжённом ожидании. Открытие намечалось ровно в полдень, и с приближением назначенного времени посетители всё чаще сверялись с карманными часами, извлекаемыми из-под шуршащих сюртуков.

На стене красовался транспарант восьми футов высотой с заголовком «ФИДЖИЙСКАЯ РУСАЛКА» и изображением полуобнажённой красотки.

Уже несколько недель все газеты Нью-Йорка пестрели заметками о докторе Гриффине, недавно приехавшем из лондонского лицея естествознания, и русалке, обнаруженной им во время экспедиции по островам Фиджи.

К концу июля весь город был охвачен «русалочьей лихорадкой», чего, собственно, и добивался Барнум.

* * *

Вернувшись с Род-Айленда, Барнум принялся за работу. Он написал несколько писем о докторе Гриффине и его русалке и организовал их отправку в редакции некоторых нью-йоркских газет якобы из разных уголков страны. Разумеется, его связь с теми письмами и с самой русалкой никоим образом не прослеживалась, чтобы не допустить и тени подозрения в мистификации, подобной Джойс Хет.

Эти письма, казалось, обеспокоили Амелию.

– Но он ведь меня не поймал, и я даже не знаю, где находятся Фиджи.

– Не вздумайте это сболтнуть репортёрам, – предупредил Барнум. – Для тех, кто покупает билеты, вы лишь диковинное создание с тропического острова.

Амелия нахмурилась.

– Это же ложь.

Барнум раздраженно махнул рукой Леви.

– Объясни ей.

Леви раздражала эта привычка Барнума увиливать от объяснения различий между обманом и умением показать товар лицом, но не успел он собраться с мыслями, как Амелия спросила:

– А кто это, доктор Гриффин?

– Э-э, это буду я, – замялся Леви.

Она не стала повторять, что это тоже ложь, но по её красноречивому взгляду всё было ясно и так. Она прекрасно понимала, что он тоже об этом знает, и хотела разобраться, зачем Барнуму понадобилось распускать эти нелепые байки.

– Мы не можем говорить, что вы как-то связаны с Барнумом. Особенно в самом начале.

– Но почему?

Между Барнумом и Леви словно возник призрак Джойс Хет. Леви растерялся, не зная, что ответить, но тут заговорил Барнум:

– Потому что большинство считает меня лжецом, – сказал он. – Тут до вас… выступала другая женщина, и я не отрицаю, что вышло недоразумение, но в первую очередь обманулся я сам, иначе ни за что бы не стал делать тех опрометчивых заявлений.

Амелия испуганно нахмурилась после этой тирады и вопросительно взглянула на Леви.

Для Леви же такая сентиментальность Барнума оказалась полной неожиданностью. Обычно все обвинения в свой адрес Барнум пропускал мимо ушей, и Леви был уверен, что мнение окружающих ему безразлично. По крайней мере так он себя вёл.

Амелия всё ещё выжидательно смотрела на него, и он пообещал, что объяснит как-нибудь в другой раз.

– Не пойму я, зачем столько врать.

– Да не ложь это. Ну, не совсем, – объяснял Леви. – Считайте, что это как бы сказка про одного естествоиспытателя из Лондона и русалку с Фиджи. Если рассказать, что я поймал вас в сети на краю света и привёз сюда, получится гораздо интересней.

– Я же не рыба, мистер Лайман, – начала раздражаться Амелия. – Не животное. И в вашей сказке всё неправда, так почему в неё должны поверить?

– Потому что мы заставим их поверить, – нетерпеливо сказал Барнум. – Своди-ка девушку на спектакль, чтобы она поняла.

Леви просиял от радости, ведь у него появится столько возможностей подержать Амелию за руку, угостить лимонадом, а может, даже в кои-то веки поболтать на отвлечённые темы и не оконфузиться.

Но Черити даже слушать не захотела ни о каких прогулках Амелии с Леви наедине. И даже тот факт, что Амелия не юная девушка, а вдова, для неё никакой роли не играл.

Несмотря на некоторую подозрительность, у Черити возникло парадоксальное стремление оберегать русалочью честь.

С точки зрения Черити Амелия в её доме была гостьей, а, следовательно, была как бы на её попечении.

– Даже не мечтай, Леви Лайман, разгуливать по городу с этой юной леди без сопровождения.

Сей указ был провозглашён, когда все собрались в гостиной Барнума. Амелия позволила Кэролайн учить ее играть в криббидж, в который девочка определённо играть не умела. Карты лежали в куче на столе, а Кэролайн набирала очки по каким-то загадочным, видимо, придуманным на ходу правилам.

Услышав сердитую реплику Черити, Амелия подняла глаза и по своему обыкновению невозмутимо и неспешно заметила:

– Я уж давно не молода.

– Да что вы такое говорите? Вам ведь ещё далеко до средних лет, это же очевидно, – возразила Черити.

– Внешность обманчива, – мягко ответила Амелия. – Я старею иначе, чем вы.

– Сколько вам лет? – спросил Леви.

Амелия пожала плечами.

– Не могу сказать точно. Для меня время течёт иначе, чем для людей, но с Джеком я прожила, наверное, лет тридцать-сорок, да ещё с десяток после, если не больше.

Леви быстро посчитал в уме, что если ей, скажем, было девятнадцать или двадцать, когда они вышла замуж за Джека Дугласа, то сейчас ей могло быть за семьдесят.

Черити лишь недоверчиво ахнула:

– Быть того не может!

– Так, говорят, и русалок не бывает, – сказала Амелия.

В ответ Черити что-то пробормотала себе под нос, ведь даже Барнум заявлял, что «эта дама – вне всякого сомнения настоящая русалка», но она никому не собиралась верить на слово. Уж сколько раз попадалась на уловки Барнума.

– А на вид вам не дать больше двадцати, из этого и будем исходить, – заявила Черити. – Молодые незамужние дамы не выходят по вечерам с молодыми людьми без сопровождения.

Леви встречал множество юных дам с молодыми и пожилыми кавалерами безо всякого сопровождения, но те дамы порядочными не считались и обсуждению в приличном обществе не подлежали.

Черити оставалась непреклонной, и наконец было решено, что Леви с Амелией отправятся на представление в их с Барнумом сопровождении.

Весь вечер Амелия просидела с непроницаемым лицом, как всегда, и разговорить её у Леви не было никакой возможности. К тому же он не собирался раскрывать свои истинные намерения при Барнуме, особенно после того, как тот стал поглядывать на Леви, как на музейный экспонат.

После пьесы Амелия повернулась к Леви и сказала:

– Теперь я понимаю, что такое сказки и представления.

Больше она не называла сказку про Фиджи ложью, но Леви отчётливо понимал, что свыкнуться с этим она не никогда сможет.

* * *

Конечно Амелия знала, что она будет экспонатом. Просто она не представляла, что Барнум называл «шоу». Она думала, что люди станут смотреть, как она плавает в аквариуме, и проходить мимо. Но нет. Она вспоминала те миниатюрные сценки в витринах первого зала и людей, сменявших друг друга перед стеклом. Но Барнум сказал, что это совсем неинтересно.

– Разве неинтересно посмотреть на живую русалку? – тихо спросила Амелия.

– Нужно создать ажиотаж, – объяснил Барнум, – разжечь любопытство публики, возбудить аппетит. Леви, что ты думаешь насчёт танцовщиц?

Тут Леви слегка опешил, но вскоре заметил:

– Танцовщицы не пройдут, достопочтенные дамы будут возражать.

– Я имею в виду не танцовщиц кабаре, – пояснил Барнум, – а просто девиц в маскарадных костюмах, распевающих про Фиджи. Амелия может петь и танцевать среди них, а потом они отступят на задний план, она останется одна на сцене, и…

– Ну уж нет, – заявила Амелия.

Барнума так поразил её резкий ответ, что даже его приплюснутый нос побагровел.

– Что «нет»?

– Никаких танцев, – ответила Амелия. – Хотите танцовщиц на сцене – ваше дело, но только без меня.

Барнум прищурился и посмотрел на неё. Амелия не отвела глаз. Она его не боялась. Не для того она в одиночку переплывала океан, чтобы ею помыкали. Пусть знает это с самого начала.

Барнум открыл рот, наверняка, чтобы возразить ей, но Леви поднял руку.

– Не знаю пока про танцовщиц, когда мы переберемся в музей, но тут, в концертном зале, они ни к чему. Здесь мы проводим научную презентацию. Я как бы учёный из Лондона. Если мы превратим это в балаган, народ может не поверить своим глазам, когда Амелия превратится в русалку.

– Куда они денутся, – возразил Барнум. – Когда сами увидят, какие могут быть сомнения?

– Если перестараться пускать пыль в глаза, – терпеливо пояснил Леви, – они решат, что превращение – ещё один трюк.

– Наверное, тут ты прав, – согласился Барнум, покусывая кончик незажжённой сигары. – Ладно, оставим пока танцовщиц. Пока.

Последнее замечание явно предназначалось для Амелии.

– Мне все равно, когда и где вы решите устроить танцы, я в них не участвую, – отрезала она.

– Вы дали согласие на выступление, – заявил Барнум.

– Я согласилась выступать русалкой, а не танцовщицей. В моем контракте ничего про танцы не написано.

Барнум мрачно посмотрел на Леви, словно этот промах случился по его вине.

– Пойду-ка проверю, как идут работы с проклятым аквариумом, – сказал Барнум, переведя угрюмый взгляд на Амелию.

– Русалку без воды не покажешь, – отозвалась она.

Барнум пробормотал что-то невнятное и вышел из комнаты, про себя меча громы и молнии.

– Не беспокойтесь из-за него, – сказал Леви.

– И не думаю, – сказала Амелия.

– Я хотел сказать, не принимайте все это близко к сердцу, – пояснил Леви.

– Ни за что, – сказала Амелия. – Мистер Барнум привык, что все ему подчиняются. Но со мной так не выйдет.

Она помолчала и тут ей пришло в голову, что было бы вполне уместно поблагодарить Леви за то, что вступился за неё перед Барнумом.

– Я вам очень благодарна за помощь, мистер Лайман. Мне бы и в голову не пришло, что танцовщицы только вызовут лишние подозрения в обмане.

При официальном обращении в его глазах, как обычно, промелькнула печаль, но у неё язык не поворачивался назвать его по имени, дать ему повод излить свои чувства.

– Беда Барнума в том, что он хватается за всё подряд, но никогда не утруждается продумыванием мелочей, – сказал Леви. – И я с радостью помогу вам, миссис Дуглас. Мне это только приятно.

Тут он осёкся, хотя хотел бы сказать больше – лицо явственно выдавало страстное желание быть с ней рядом и какую-то надежду.

– Всего доброго, мистер Лайман, – попрощалась Амелия и неторопливо направилась к себе в комнату.

Это не было проявлением малодушия, но она не хотела замечать желания в его сердце. Ни к чему это, одно только горе принесёт, ведь ей придется отказать, какие бы предложения она не услышала и ранить его лучшие чувства. Обстановка и так была нервозной из-за подозрений Черити, претензий Барнума и собственных метаний Амелии по поводу дальнейших действий.

Ей так хотелось оказаться в море, хотя бы изредка и ненадолго, казалось, что там голова прояснится и станет проще всё обдумать как следует, но после Род-Айленда Барнум строго-настрого запретил даже приближаться к гавани.

– Я не потерплю, чтобы на вас бесплатно глазели всякие поганые матросы.

Амелия признавала, что в гавани было полно народу, ведь именно потому она отказалась тогда там продемонстрировать Барнуму и Леви русалочий облик. Но через эту гавань она попала в Нью-Йорк, понимала, как вести себя осторожно, и гораздо лучше Барнума представляла, какое там скопище людей и судов.

Ей нужно было ощутить свободу морских просторов. Она знала, что долго находиться в человечьем облике не смертельно, но порой становилось просто невыносимо. И дело даже не в отсутствии возможности поплавать – отсюда совершенно не видно воды, здесь не слышно шума прибоя, не чувствуется запах моря, а из-за вездесущих толп людей просто нечем дышать.

К тому же её тяготила обязанность проявлять учтивость и всё свободное от работы время проводить в гостиной с Черити и детьми. Амелия не желала заниматься рукоделием и с притворным интересом поддерживать беседы о погоде. Она не понимала, откуда Черити может знать что-нибудь про погоду, практически не показывая носу на улицу.

Поскольку Амелия ничего не знала о высшем свете Нью-Йорка и их жизни, что очевидно было любимой темой в любом приличном обществе, то и поговорить с ней оставалось только о ветре и дожде.

Уединившись у себя в комнате, она мечтала о воде, о Джеке, думала, сколько денег заработает через полгода. Надеялась, что ей хватит, чтобы объехать весь мир и повидать все чудеса, как и планировала. Главное, считала она, чтобы затраченные усилия окупились.

* * *

Первым делом понадобился аквариум. Стекольщик, которого нанял Барнум, был мастером своего дела, хотя перевозка в концертный зал была головной болью. Решили доставить стеклянные панели в концертный зал и собрать аквариум на месте.

Другой важной проблемой была морская вода – как набрать, перевезти, и как не дать ей протухнуть в аквариуме за несколько дней – все эти проблемы необходимо было решать с минимальными издержками.

Короче, доход не живет без хлопот.

Оглядываясь назад, Барнум признал, что насчет танцовщиц Леви прав. Они бы не только отвлекали от наукообразной презентации, но им же ещё и надо было платить. А чем больше платишь, тем меньше денег остается у тебя в кармане, а тут ещё ушлая русалка потребовала процент от реализации билетов.

Он подозревал, что тут не обошлось без Леви, но парень всё отрицал, а от русалки кроме невозмутимого взгляда ничего добиться не удалось.

«Ох уж этот взгляд», – думал Барнум.

От этого пронзительного взгляда хотелось отвернуться, спрятать глаза, чтобы не дать ей проникнуть в самую душу.

Ему мерещилось, что, если позволить ей слишком долго смотреть, она выведает всю его подноготную, все тёмные постыдные делишки, все прегрешения.

Эта девица упустила своё призвание. Ей бы стать женой проповедника.

От такого взгляда самый отъявленный грешник начал бы ходить на воскресные службы.

И вдобавок ко всему прочему, её никак не удавалось откормить. Леви говорил, что она любила сладкое, Барнум и сам видел, как она клала в чай побольше сахару, но другие сладости, мучное, что всегда имелось в изобилии на столе за завтраком, ее не соблазняли.

Вместо русалки сладости уничтожала Черити, словно полноты из-за беременности ей было мало и хотелось раздобреть как можно больше. Барнум считал, что ребенку сладкое только во вред, особенно, если родится мальчик. Мальчикам нужно красное мясо, желательно побольше.

В этот раз он очень ждал мальчика. Дочки подрастали славные: в Кэролайн уже проглядывала юная красавица, а малышка Хелен пока оставалась пухлым писклявым комочком в кружевах с кудряшками.

Вот бы родился мальчик! Продолжатель рода Барнумов. Сын научился бы всему в Американском музее и продолжил бы его дело. Музей бы достался в наследство его детям и внукам, и так далее, и фамилия Барнум навеки вошла бы в анналы истории Нью-Йорка.

Только этому не бывать, если у Черити снова родится девочка. Надо бы сделать ей внушение, чтоб не увлекалась этими булочками да пирожными.

Мясо, вот что нужно сыну Барнума.

Хорошо еще он мог приказывать Черити, но русалка – совсем другое дело. Несмотря на все уговоры было ясно, что она лишнего кусочка не проглотит, чтобы ему угодить.

И никакие доводы, что это нужно для дела, не помогали.

– Людям нравится смотреть на красивых здоровых девушек, – как-то заметил Барнум за завтраком.

Девушка не притронулась к бекону, а взяла лишь немного яичницы и тост без масла.

– Я вполне здорова, – ответила Амелия.

– Да, но вам бы не мешало… – Он изобразил жестами пышные формы. – Поправиться.

– Зачем? – спросила она, уставившись на него так, что он смутился и заерзал на стуле.

Заметив любопытные взгляды Черити и Кэролайн, он вспылил:

– Я же сказал, что народ любит смотреть на здоровых девушек.

– А я сказала, что хоть и не дородная, но здорова, так что люди будут довольны.

Она усмехнулась, как ему показалось, с издёвкой, и продолжила трапезу.

А ещё ему почудился одобрительный взгляд Черити, прежде чем та уткнулась в тарелку.

Больше всего бесило, что проклятая русалка всегда, казалось, брала над ним верх. И все были на её стороне– Леви, Кэролайн, даже жена. Неужели они не видят, как он всё время из-за неё страдает? А ведь он взял все издержки на себя. И он решает проблемы. Кто должен придумать как набрать морской воды в аквариум, если не он?

И ещё он должен устроить зрелищное представление с этой строптивой девицей. Барнум в раздумьях откинулся на спинку кресла. Лучше всего ему думалось по вечерам в опустевшем притихшем музее, хотя в любой момент можно было представить приглушённые голоса или восторженные возгласы посетителей.

Приятно было думать о множестве людей, заплативших за посещение его музея, и о тех, кто ещё заплатит.

Барнум почти позабыл те времена, когда был способен думать о чём-то кроме денег. Ещё в детстве его собственный дед, ушлый пройдоха, каких не видывал свет, обещал оставить в наследство земельный надел под названием «Остров плюща» неподалёку от их родного города Бетел, уверяя, что он станет основой его состояния.

Этот великолепный участок должен был перейти к юному Тейлору, когда он станет совершеннолетним.

С самого детства родственники с ним обращались как с богатейшим ребёнком в Бетеле, и родители брали с него обещание не забывать о них, когда разбогатеет.

Долгими часами он представлял тот день, когда наконец получит чудесный подарок. Мечтал, как найдет там сокровища, будет добывать горы золота и серебра.

Позже он подходил к делу более практично. Там могли оказаться леса, которые можно продать на древесину, или участки пахотной земли, пригодной для сдачи в аренду. Да, юный Тейлор строил грандиозные планы о своем наследстве.

Потом, когда ему исполнилось десять, дед взял его на остров. Там оказались заболоченные колючие заросли, кишащие змеями. Эта земля не стоила клочка бумаги, на которой была отпечатана купчая.

Только тогда Барнум понял, как жестоко его надули. Его семья смеялась над ним всю жизнь. Конечно же, они знали, что остров был абсолютно никуда не годен, но им нравилось наблюдать, как он мечтает о том дне, когда получит его в свои руки.

В тот день он уяснил для себя два урока. Во-первых, лучше быть обманщиком, чем обманутым. Барнум не меньше других любил хорошую шутку, но сам становиться посмешищем не желал.

Во-вторых, никто не преподнесёт ему состояние на блюдечке, его нужно заработать самому. И он принялся за дело – управлял лавкой отца, продавал лотерейные билеты, вкладывал деньги в производство медвежьего жира, два года колесил по стране с представлениями. Даже основал собственную газету, из-за которой три раза попадал под суд и однажды был признан виновным в клевете.

Очень рано он заработал приличную сумму, но деньги у него не задерживались – только появятся в кармане, глядишь – уже пусто. Недавно он стал жертвой и Банковской паники, и кредитов из-за этого жулика Пролера, торговца ваксой и медвежьим жиром, который взял деньги авансом и оставил Барнума с носом.

Но музей… музей, как подсказывало чутьё, – это его шанс прославиться и сколотить состояние. А русалка – ключ к этому. С её помощью он добьётся той жизни, о которой мечтал с детства, и будет кататься как сыр в масле.

Но состояния не сколотишь, если девчонка будет перечить ему на каждом шагу. Хотя, пожалуй, придётся подстраиваться под её характер, а характер у неё далеко не сахар. Её просто не уговоришь устроить такое представление, как хотелось бы ему – что-нибудь оригинальное.

Опять же, надо ещё придумать, как преподнести само превращение. Он считал, что ей нужно пройтись по сцене, а не просто оказаться в аквариуме, когда поднимется занавес. Важно показать зрителям первоначальный человеческий облик, чтобы они прониклись этим превращением.

Но нельзя же просто сбросить одеяние у всех на виду, как это было лунной ночью на пустынном берегу. За такую непристойность его, точнее, доктора Гриффина, во всех газетах разнесут в пух и прах. Глядишь, ещё и дамы начнут падать в обморок, и всё представление насмарку. Нет, так не пойдет.

Он сидел, размышлял и слушал призрачный шепот музея и в конце концов придумал план, простой, элегантный, не требующий многого от девушки. Идеальный план, и он был уверен, что ей понравится.

* * *

Амелия ждала за кулисами. Театр был пуст, но беспокойный гомон толпы доносился снаружи даже сквозь запертые двери. Резервуар с морской водой двадцати футов высотой и около двадцати пяти в ширину был установлен посреди помоста. Такие размеры поражали воображение любого человека, но Амелии после океанских просторов он казался жалкой лоханью.

За аквариумом была лесенка, которая вела к небольшой площадке, выступавшей над водой. Лесенку скрывал белый занавес, заканчивавшийся у верхнего края стекла. Когда Амелия поднималась по ступенькам, сквозь занавес виднелся её силуэт в свете прожектора наподобие тех, что стояли на крыше музея Барнума для привлечения посетителей.

Амелия видела эти прожекторы над музеем. Ночью они казались ослепительно яркими, особенно в городе, где уличное освещение ограничивалось редкими газовыми фонарями. Ей даже казалось, что в деревне ночью часто бывает светлее. А в городе здания стояли так тесно, что даже звёзд не было видно.

Когда прожектор осветит белый занавес, публика увидит, что Амелия на площадке одна. Никакого обмана вроде дублёрши в костюме русалки, ныряющей в воду, как только Амелия заберётся наверх. Она будет идти в луче света до занавеса, а потом прожектор осветит сам занавес.

Наверху Амелия снимет платье и нырнет в воду.

– Все увидят обнаженную женщину, но лишь мельком, – объяснил Барнум при обсуждении программы выступления. Он почесал нос. – Без этого никак не обойтись. Но если всё делать быстро, многие забудут об этом, как только увидят вас русалкой.

Заметив выжидающий взгляд Барнума, Амелия догадалась о его беспокойстве из-за того, что она может постесняться выставлять себя напоказ в таком виде.

Амелия не понимала, почему люди считают наготу грехом, особенно при том, что на большинстве увиденных произведений искусства были изображены в той или иной степени обнажённые мужчины и женщины. Замечания Леви, мол, это греки и римляне, у них так принято, мало что объясняли.

Как бы там ни было, она была признательна Барнуму за проявленную в кои-то веки заботу.

– Да мне все равно, – уверяла она его. – Пока я не превратилась в человека, ни разу не слышала о том, что в собственном теле может быть что-то неприличное.

Он был обескуражен такой откровенностью, и Амелия поняла, что опять сказала что-то не то. Может, надо было покраснеть от смущения и соврать, что волнуется?

Уже несколько недель Амелия пристально наблюдала за Черити Барнум, чтобы понять, как женщинам полагается себя вести, и обнаружила, что бо́льшую часть времени они уверяют окружающих в том, как довольны, хотя это отнюдь не так, улыбаются, когда им ничуть не весело, и скрывают гнев или раздражение.

Джек от нее такого не ждал. Он не хотел, чтобы она притворялась, ни в чувствах, ни в словах только, чтобы ему угодить.

Поскольку она никогда не задумывалась над такими вещами ради мужа, привычку переломить было трудно.

Вскоре двери в зал откроются, и людской поток устремится в зал. Среди них будет и Барнум под видом обычного горожанина, любопытствующего поглядеть на фиджийскую русалку, чтобы пресечь возможные подозрения в связи русалки с его музеем до открытия шоу.

Через неделю-другую представлений Барнум публично предложит «доктору Гриффину» переехать с русалкой в Американский музей ради удобства состоятельной нью-йоркской публики. Он уже занялся устройством ещё большего аквариума в одном из залов.

В том же зале он собирался демонстрировать жуткую мумию, привезённую приятелем Мозесом Кимболом из Бостона.

Впервые её увидев, Амелия ахнула и отвернулась. Может, это существо и не русалка, но судя по виду умерло в страшных муках. Да и сохранность у экспоната оставляла желать лучшего по сравнению с другими чучелами, например, слоном.

Она очень сомневалась, что кто-нибудь поверит в её родство с этой засушенной обезьянорыбой, впрочем, люди порой охотно верили в такую чушь, что просто не укладывалось в голове.

За спиной Амелии послышались шаги, и за кулисы вышел Леви. «Настоящий щёголь», – подумала Амелия.

В полосатом жилете, высоком цилиндре, клетчатых брюках он совсем не походил на серьёзного Леви Лаймана в строгом костюме, которого она знала.

За последние несколько недель ему пришлось отрастить густую окладистую бороду, хоть они были и не в моде. Терзаясь угрызениями совести, Леви рассказал Амелии про Джойс Хет. Поскольку он был замешан в том обмане, важно было, чтобы никто не заподозрил в докторе Гриффине Леви Лаймана.

Предполагалось, что доктор Гриффин приехал из лондонского лицея естествознания. Леви объяснил, что Лондон находится за океаном в стране под названием Англия, и показал изображение замка на странице внушительного фолианта из личной библиотеки Барнума.

Она сразу же решила, что по окончании работы у Барнума первым делом отправится туда. Амелия никогда не видела замков. Она рассмешила Леви своими расспросами о том, сравнится ли он по величине с «Парк-отелем», самым крупным зданием в окрестности после Американского музея.

– В замке поместится изрядное количество «Парк-отелей», особенно в таком, – ответил он, указывая на картинку. А ещё он объяснил, что раз считается, будто он приехал из другой страны, придётся изображать особый акцент.

– Похож я на англичанина? – спросил он ее, говоря каким-то совершенно чужим голосом.

– Откуда же мне знать? – сказала она, удивляясь, почему он иногда задаёт такие дурацкие вопросы.

Потом, увидев, как он расстроился, добавила:

– Вряд ли большинство публики в этом понимает.

Кажется, его это не успокоило, и он продолжил своим прежним голосом.

– Сначала на сцену выйду я. Расскажу историю про экспедицию к экзотическим водам архипелага Фиджи и о том, как заметил вас с борта судна и уговорил поехать со мной в Нью-Йорк.

Эту часть рассказа они изменили по просьбе Амелии, которая отвергла даже намёк на то, что доктор Гриффин поймал её во время рыбалки.

Леви и Барнум решили, что ей не понравилось, что её поймали, словно животное. Но дело было в том, что ей просто невыносимо любое напоминание о годах, прожитых вместе с Джеком.

С Джеком всё было по-настоящему. Он поймал её в сети и отпустил, но она сама решила к нему вернуться. А эта байка была выдумкой, и Амелия считала, что, если приходится врать, пусть будет ложь от начала до конца.

– Когда я объявлю: «Представляю вашему вниманию, впервые в цивилизованном мире, русалка с Фиджи!», вы выйдете на сцену с этой стороны, а я уйду в другую сторону и потом…

– Я помню, Леви, – сказала она.

Они прогоняли всё это несметное количество раз. Сначала на театральной сцене Американского музея, разумеется, без резервуара с водой, но с прожектором и ступеньками с занавесом наверху. На этих репетициях отрабатывалась каждая деталь будущего представления, кроме прыжка в воду.

А последние два дня они репетировали в самом концертном зале, в строжайшей тайне. Из здания выпроводили всех посторонних, снаружи поставили охрану, чтобы даже мышь не проскочила внутрь. Барнум считал, что ничего не могло быть хуже, если кто-нибудь из публики даже мельком увидит русалку, не купив билета заранее.

Нужна была хоть одна репетиция с погружением в аквариум, чтобы проверить, случится ли превращение вдали от настоящего моря.

Барнум не хотел верить ей на слово.

– Впрочем, обнажённая девица в аквариуме, пожалуй, произведёт фурор не хуже русалки, – добавил он.

Превращение произошло так же гладко, как и в океане. Амелии не понравилась морская вода в аквариуме – несвежая, затхлая, в ней не было вертлявых крошечных существ, которых человек мог увидеть только через микроскоп, а она различала невооружённым глазом. Но всё же вода была морская, и когда она вынырнула на поверхность и сунула руку в банку с песком, то снова превратилась в женщину.

Леви опять взглянул на часы. Всё утро он так часто их доставал, что Амелия порадовалась, что у нее их не было. Стоит только завести часы, так не захочется выпускать их из рук.

– Почти полдень, – сообщил он.

– Да, – согласилась она.

Судя по тому, что солнце не заглядывало в окна вестибюля, оно почти в зените.

Леви зашагал прочь, потом свернул в сторону, взглянул на часы и направился прямиком к ней. Она озадаченно наблюдала за его движениями. Сколько ни мечись туда-сюда, ход времени ничуть не ускорится, впрочем, ему такое замечание вряд ли понравится.

– Как вы умудряетесь сохранять такое спокойствие?

– А что же прикажете делать? – спросила она.

Он открыл рот, видимо, передумал и отвернулся. Потом снова заговорил с таким пылом, что она даже отпрянула.

– Как можно быть такой невозмутимой, ведь скоро все узнают, кто вы на самом деле? После сегодняшнего представления всё тайное станет явным. Неужели это вас не волнует?

– Не поздновато ли для сожалений, Леви Лайман? – сказала она, начиная раздражаться от его тона. – И вы ошибаетесь, ой как ошибаетесь насчет того, что у меня не останется тайн. Да, все узнают, что я русалка, или, по крайней мере, узнают о существовании так называемой «фиджийской русалки». Но никто не узнает об Амелии Дуглас и тем более о том, кем я была до встречи с Джеком. Не путайте форму с содержанием. Сокровенные тайны останутся при мне и не откроются ни вам, ни кому другому только из-за того, что меня увидят с рыбьим хвостом. И потом, вы ведь этого добивались, не так ли? Ещё давным-давно, когда явились ко мне домой и предложили выставлять себя напоказ. И вот я исполняю ваше желание.

Он был поражен, потом отвернулся и пробормотал:

– Я уже сам не знаю, чего хочу.

– Зато я знаю, – твердо сказала она. – И раз уж оказаться на сцене предстоит мне, всё будет так, как хочу я.

Так могло продолжаться долго, но тут часы пробили полдень, двери распахнулись и Леви осталось только терзаться сомнениями.

Толпа людей океанской волной хлынула в зал, с шумом растекаясь по проходам и заполняя места поближе к сцене.

Амелия поддалась натиску этой волны людских голосов, словно впервые окунувшись в какое-то новое, особенное море. Надо просто научиться в нём плавать, а плавать ей было не привыкать в отличие от ходьбы.

Леви замер рядом с упавшим сердцем от собственной неловкости и того, что осталось невысказанным. Но рано или поздно он соберётся с духом, она это чувствовала.

Потом пришел черёд выходить на сцену, и он ушел, а она даже не успела пожелать ему удачи. Ей хотелось поступать правильно, по-человечески, но меж ними не было той непринуждённости, на которую она рассчитывала.

Она ничего не видела, кроме его силуэта на сцене, и слышала лишь слова, сказанные чужим голосом, не вслушиваясь, не понимая смысла, улавливая только звуки. Ждала сигнала, тех самых слов, означающих, что больше нельзя прятаться за кулисами.

– Представляю вашему вниманию, впервые в цивилизованном мире, русалка с Фиджи!

Он взмахнул рукой в её сторону, избегая смотреть в глаза.

Луч прожектора ударил в сцену как раз перед занавесом, за которым она скрывалась. Она должна была шагнуть в это яркое пятно, будто в сеть, которая поймает и потащит её по сцене.

Публика дружно ахнула, словно не оставив ей ни глотка воздуха.

Амелия вышла на свет.

Она шла босиком с распущенными волосами в платье на манер ночной сорочки. Она не смотрела на публику, которая при её появлении начала взволнованно шушукаться, но всё равно ощущала гнёт бесчисленных пристальных взглядов.

Она никогда не задумывалась над тем, какими ужасными бывают взгляды. Те, что все как один обратились на неё, пронзая насквозь от желания разгадать, понять. Те, что изучали, оценивали или даже пуще того – горели надеждой. Недоверчивые, ждущие наглядного подтверждения. Не упускающие ни единой мелочи, так и норовящие разведать самые сокровенные желания.

Их было так много, но она была не в состоянии ответить каждому обычным прямолинейным взглядом. Лестница маячила где-то на горизонте, словно гора, которую предстояло покорить.

Ещё три шага, два, и вот она повернулась к лестнице и увидела море жаждущих ненасытных лиц. Амелия стала смотреть поверх них и начала долгий, бесконечный подъём на верхнюю площадку.

Наконец скрывшись за занавесом, она отбросила платье в сторону и нырнула в воду.

Она почувствовала, как меняется на теле кожа, изогнулась в воде, но не поднялась на поверхность. Ей хотелось оставаться в воде, чувствовать эту приятную тяжесть.

Толпа взорвалась истошными воплями, но в аквариуме этот рёв заглушила вода. Сквозь стекло Амелия увидела, как многие вскочили с мест и начали тыкать в неё пальцами.

Какая-то женщина в первом ряду залилась слезами, заламывая руки, и ритмично зашевелила губами, словно читая молитву. Амелия не разобрала, то ли дама восхваляла всевышнего за сотворение русалки, то ли проклинала Дьявола.

На задних рядах поднялась какая-то суета, но из-за темноты Амелии не удавалось разглядеть, что там происходит. И вдруг несколько человек бросились к сцене по проходам между рядами.

Амелия с тревогой поняла, что люди хотели взобраться на сцену, чтобы получше её рассмотреть. И вот они уже перед аквариумом, с воплями протискиваются ближе, прижимаются к стеклу, молотят по нему кулаками, выпучив глаза и разинув рты.

Впервые за долгую-предолгую жизнь ей стало стыдно, она устыдилась своего тела, из-за которого они в таком исступлении с криками бросались на стекло, царапая по нему скрюченными пальцами.

Она видела, как Леви отталкивает их прочь, крича: «Назад, назад!», но его не замечали, никто не желал ни слышать, ни понимать.

Они пожирали её глазами, упорно, неотступно, а она больше не могла на них смотреть, но отвернуться было некуда, её обступили со всех сторон, и отовсюду скалились эти хищные, ненасытные рожи, всё больше распаляясь от её вида, горя желанием смотреть ещё, ещё и ещё, но ведь она же должна была это предвидеть, и Барнум должен был знать, что так выйдет, и Леви пытался её предупредить, она не желала их больше видеть, свернулась клубком, закрыв лицо хвостом, и горько пожалела о решении покинуть родной дом.

Глава седьмая

«СКАНДАЛ В КОНЦЕРТНОМ ЗАЛЕ!

В давке пострадало множество желающих увидеть русалку с Фиджи!»

«НЕВЕРОЯТНО, НО ФАКТ!

Мы видели русалку!»

«РУСАЛКА В НЬЮ-ЙОРКЕ!

Погибла женщина

Подробности далее»

Барнум смаковал заголовки один за другим, раззадориваясь всё больше и больше, и совершенно не замечал того, что окружающие отнюдь не разделяли его восторга.

– Какой фурор! – воскликнул он, и Леви почудился блеск золотых монет у него в глазах. – Теперь за вход можно заломить любую цену, сколько захотим. Все население восточного побережья ринется в Нью-Йорк, чтобы только на вас посмотреть.

– «Погибла женщина», – угрюмо повторила Амелия.

Леви показалось, что она похожа на потускневшее серебро. Сияние кожи померкло, и серые глаза подёрнулись дымкой.

– Весьма прискорбно, – заметил Барнум, впрочем, совершенно без тени огорчения в голосе. – Но представление явно имело успех. Люди не могли на вас наглядеться! Все билеты на завтрашнее представление распроданы.

– Представлений больше не будет, – заявила Амелия.

Леви так и знал, что этим закончится. Когда наконец удалось выдворить публику из зала с помощью нескольких полицейских, они с Барнумом долго звали Амелию и стучали по стенке аквариума, но так и не смогли вывести её из оцепенения.

В конце концов Леви разделся до кальсон и полез в воду. От Барнума этого точно не дождёшься. Вода была солёной и слегка затхлой, а приблизившись к русалке вплотную, он замер, заворожённый узором серебристых чешуек, покрывавших её со всех сторон.

Он тронул её за плечо, и она, словно воспрянув от глубокого сна, вдруг полоснула наотмашь правой рукой со смертоносными когтями, едва не вспоров ему живот. Леви не сомневался, что ещё чуть-чуть, и его кишки вывалились бы на дно аквариума.

Странно, но именно тогда он по-настоящему понял, что она существо не земное, а морское. Женский облик был временным, а по сути она всегда оставалась русалкой.

Через мгновение её взгляд прояснился, она немного успокоилась, явно признав Леви, и растерянно озиралась кругом. Ах, как ему сейчас хотелось коснуться развевающихся в воде локонов, заключить её в объятия и шепнуть на ушко, что всё будет хорошо.

Но море не его родная стихия, и океан ему совсем не по душе. Он всего лишь заурядное сухопутное существо, которое не может обходиться без воздуха, поэтому он указал наверх, объясняя свои намерения, и неуклюже молотя ногами устремился к поверхности, оставив позади свои мечты и надеясь, что под водой она ничего не заметила.

И вот Барнум торжествует, читая заголовки вечерних газет, а Амелия сидит в напряжении, словно натянутая струна, вот-вот готовая лопнуть. Тут в Леви зашевелилась ненависть к Барнуму. О да, его очень легко возненавидеть. Неужели так трудно проявить толику уважения к чувствам окружающих?

«Впрочем, чего ещё от него ожидать», – мелькнула мысль. Он никогда не замечал страданий Черити и уж тем более Джойс Хет.

– Представлений больше не будет, – повторила Амелия. – Я не буду выступать. Та женщина погибла. Её сбили с ног и затоптали. Она умирала, слыша хруст собственных позвонков под чужими сапогами, и никто не остановился, не помог ей подняться. Они все бросились ко мне, словно обезумевшие. Так что больше этого не будет, Барнум. Я не допущу повторения этого ужаса. Я не желаю, чтобы из-за меня гибли люди.

– Амелия, ну что вы, – Барнум назвал её по имени, значит, встревожился не на шутку, – такое больше никогда не повторится.

– Вам-то откуда знать? – едко спросила она. – Умей вы предсказывать будущее, задарма и рта бы не раскрыли.

Оскорбление ничуть не задело, ему вообще многое было как с гуся вода.

– Мы обеспечим полную безопасность зрителей. Мы просто не ожидали такой бурной реакции.

Леви не выдержал:

– Бурной? Да толпа превратилась в стадо животных. Как с этим можно совладать?

– Мы наймём охрану, – ответил Барнум. – Я не позволю, чтобы публика так набрасывалась на мою русалку. Пускай это лишние затраты, но…

– Она не твоя русалка, – возразил Леви.

– И уж, конечно, не твоя, – ехидно парировал Барнум.

– Барнум, дело не в деньгах, – сказал Леви. – Если хочешь обсудить издержки, давай начнём с расходов на похороны той женщины, которые понесут её родные.

Барнум прищурился.

– Тут, Леви, я с тобой не соглашусь. Дело как раз в деньгах. У нас с этой юной леди подписан контракт, обязывающий обе стороны выполнять его условия, и я уже вложил значительную сумму с расчётом на прибыль. Если сейчас она его разорвёт, ей придётся возместить эти издержки.

Он злорадно блеснул глазами, уверенный, что загнал Амелию в угол.

Амелия встала и без театральных жестов и вызова заговорила абсолютно ровным тоном:

– Барнум, если я захочу уйти, вам меня не остановить. У океана нет ни конца ни края, вы по сравнению с ним слишком ничтожны, сколько бы зданий ни носило ваше имя.

Она вышла из комнаты. Леви застыл в нерешительности, провожая её взглядом. Может, её уход был бы к лучшему для неё, для всех. Если она уйдёт, снедающий его огонь желания постепенно угаснет, а не поглотит заживо.

– Ну и что ты сидишь разинув рот? Догони её, – приказал Барнум.

– Раз тебе так невтерпёж, вот сам и догоняй, – огрызнулся Леви. – Контракт у неё с тобой, и деньги она должна тебе. При чём тут я?

– Зато я не прикидывался рыцарем на белом коне с самого её появления, – коварно ухмыльнулся Барнум.

– На что это ты намекаешь? – удивился Леви.

Барнум пожал плечами.

– Да просто у этой девицы есть и другие причины остаться, а ты, пожалуй, сумеешь её уговорить получше меня. В конце концов, выманил же ты её сюда с самого крайнего севера.

– Ничего подобного, – ответил Леви. – Она как явилась сюда по своей воле, так и уходит.

– Но ты же не хочешь, чтобы она исчезла в океане и больше не вернулась, верно? И разобьются все твои голубые мечты.

Леви покраснел. Он-то думал, что хорошо умел скрывать чувства. Уж если Барнум заметил – а он обычно ничего не видит, кроме того, что имеет отношение к долларам и центам, – значит, и все окружающие, включая Амелию.

При мысли о том, что Амелия знала о его чувствах, но тактично ими пренебрегала, его бросило в жар.

Потом он понял, что не хочет её отпускать. Барнум оказался прав, и это Леви жутко бесило. Пусть даже Амелия догадывается о его чувствах, он не может допустить, чтобы она навсегда исчезла в океане, нужно хотя бы попытаться уговорить её остаться.

Тут он вскочил и бросился вслед за ней, но всё же успел заметить самодовольную ухмылку Барнума.

* * *

Покинув столовую и даже не подумав ничего взять с собой, Амелия направилась через переднюю прямиком к парадной двери и вышла на ночную улицу в том самом платье и туфлях, в которых явилась в город.

Она не собственность Барнума, он не имеет права ей приказывать, не может запретить добраться до порта, нырнуть в воду и уплыть куда глаза глядят, хоть на Фиджи.

Ни один корабль ее не найдет, если она не захочет.

Она всё никак не могла избавиться от мыслей о той несчастной женщине, перед глазами то и дело возникала жуткая картина окровавленных изуродованных останков, когда-то бывших человеком, найденных в одном из проходов. Как можно было её не заметить? Почему никто не обратил внимания?

Эту женщину Амелии никогда не забыть, воспоминания будут преследовать её словно привидение.

Амелия ещё плохо разбиралась в улицах и направлениях, но была уверена, что рано или поздно доберётся до воды. В конце концов, это ведь остров.

А как только найдет воду, навсегда покинет это ужасное место. Зачем только она тут осталась? Могла бы сразу догадаться, как только увидела эти чучела в музее. Она ведь хотела тогда уйти, но понадеялась, что всё образуется, и раз уж решила повидать весь мир, надо добиваться своего.

Но теперь она поумнела. Теперь она знает, что смерть подстерегает повсюду, не только в океане, укравшем её любимого.

Амелия думала только о том, как уйти от Барнума, поэтому не сразу обратила внимание на перешёптывания у себя за спиной. Потом начала замечать пристальные взгляды встречных прохожих, даже не пытавшихся скрыть любопытство.

– Неужто она?

– Русалка.

– Точно, она.

– Куда это она?

– А где доктор Гриффин?

– Это русалка.

– Русалка.

– Русалка.

Амелия уставилась прямо перед собой, сделав вид, будто ничего не слышит, уповая на то, что, если не прислушиваться к этим словам, они её не коснутся, и люди её пропустят, оставят в покое.

Мысль была совершенно дурацкой, рождённой не разумом, но надеждой. Всего несколько часов назад они рвались на сцену, чтобы к ней приблизиться. А на улице под открытым небом вокруг неё не было даже стекла.

Вдруг кто-то воскликнул:

– Да она это, она! Русалка!

Её тут же обступили вплотную, кто-то трогал за волосы, кто-то тянулся ухватить за плечи, руки, одежду.

И все галдели наперебой – о чём-то спрашивали, сулили золотые горы, норовя затащить в ближайшую редакцию газеты, чтобы выпытать её историю.

Она пыталась что-то сказать, протиснуться мимо них, но начала задыхаться от потока вопросов, от их пыхтения, упорного желания узнать, выведать, выпытать все подробности. Вытянув вперёд руки, она пожалела, что на человеческих пальцах нет русалочьих когтей, с ними гораздо проще вырваться на свободу, даже если бы пришлось пролить кровь. А нечего её останавливать, нечего преграждать путь.

В человеческом теле не хватало той силы, которой она обладала в воде, чтобы растолкать эти назойливые вопящие лица, и чем больше она старалась отвернуться, тем сильней они наседали.

В аквариуме хотя бы можно было закрыться хвостом. А если сжаться в комок посреди улицы, её просто растопчут, как ту женщину в концертном зале.

Может, оно и к лучшему? Может, нужно просто лечь на землю, и пусть её затопчут насмерть, и больше не нужно будет притворяться, что после гибели Джека в её жизни остался хоть какой-то смысл.

При этой мысли она перестала сопротивляться, хотя вопли всё не смолкали, её продолжали толкать, хватать и тянуть в разные стороны.

А может, так и надо? Может, лучше умереть, чем жить дальше без Джека? Она сосредоточилась на этой мысли, чтобы обдумать как следует.

Неужели всё время, проведённое на том утёсе… она просто ждала какого-то знака, намёка на то, что пора смириться? Или надеялась, что её поразит в самое сердце молния или шальная стрела?

Впрочем, она даже не представляла, как это всё может на неё подействовать, ведь ей нипочём людские смертельные болезни, да и смерть от старости, похоже, не грозит. Возможно, останься она со своими сородичами, всё бы сложилось иначе.

Амелия припомнила, что среди них встречались и старики, и конечно, кто-то умирал. Неужели с каждым превращением она возвращает свою молодость? Пожалуй, тогда можно прожить целую вечность, и не найдётся на земле силы, способной её прикончить.

Она представила череду бесконечных дней и лет впереди, совершенно бессмысленных без любимого Джека.

Тут вдалеке раздался какой-то особенный крик, она очнулась от раздумий и вновь оказалась среди скопления людей.

Кто-то звал её по имени.

– Амелия! Амелия!

Она крутнулась волчком, и позади оказался Леви, продирающийся к ней через толпу.

– Доктор Гриффин – раздались возгласы со всех сторон.

Некоторые устремились к Леви, давая Амелии возможность пробиться к свободе.

Какой-то человек, не желавший отступаться от своих намерений, бросился за ней следом и ухватил за волосы. Наверное, следовало бы закричать, но от потрясения крик просто застыл в горле.

Амелия потянулась назад и вцепилась в него обеими руками, впиваясь недоразвитыми человеческими ногтями. Тот взвизгнул от боли и выпустил её, но тут толпа, отвлёкшаяся было на «доктора Гриффина», вспомнила о ней и снова хлынула в её сторону.

Она мельком увидела, как Леви пытается к ней пробиться, но дожидаться его было некогда, нужно бежать от этих полчищ с горящими глазами, снова устремившихся за ней.

Перехватив взгляд Леви, Амелия попыталась дать ему понять, что сожалеет, бросилась наутёк и бежала до тех пор, пока последние из многочисленных преследователей не отказались от своей затеи, но и потом не остановилась, потому что бег чем-то напоминал плавание, и чем быстрее она бежала, тем легче становилось на душе, словно она стала неуловимой и свободной от всех тягот и невзгод.

* * *

Леви часами искал её повсюду, пока не обнаружил на краю крохотной пристани с привязанным яликом. Она сидела, по-детски поджав ноги и обхватив колени руками, с рассыпавшимися по плечам покрывалом волосами.

Он уже было отчаялся её найти, но продолжал искать, в который раз зарекаясь, что через час, всего один часок, бросит эту затею и отправится домой.

Когда она наконец нашлась, у него возникло такое же ощущение (déjà vu), как при первой встрече в музее, он не мог поверить своим глазам. Заслышав шаги по настилу, она подняла голову, вся сжавшись в готовности удирать от любого незнакомца. Признав Леви, она не вымолвила ни слова, но немного расслабилась. Впрочем, ему показалось, что она по-прежнему готова умчаться прочь в любой момент.

Он присел рядом с ней, отбросив мимолётные сожаления об испачканных брюках – всё-таки доктор Гриффин одевался гораздо элегантнее, чем Леви Лайман, – с напускной небрежностью скрестил ноги, откинулся назад на руках и принялся ждать. Он нашел её, и это главное. А теперь будь что будет. Выбор за ней.

Снизу доносилось тихое журчание воды между свай, а чуть дальше то и дело плескались резвящиеся морские обитатели. Казалось бы, здесь, вдали от навозных куч, сточных канав и свиней, воздух должен быть чище, но всё было пропитано запахом рыбы и гниющих водорослей, которыми обросли сваи.

Амелия, похоже, могла сидеть здесь целую вечность. Может, так и вернётся молча в родную стихию, сбросив платье, или Леви отчается ждать и вернётся к Барнуму.

Леви особым терпением не отличался и не собирался дожидаться столь долго.

– Почему вы остались? – спросил он, когда, казалось, она никогда не заговорит.

– Мне показалось, что лучше умереть. – ответила она. – На той улице, когда меня окружила толпа.

– От потрясения? – уточнил он, пытаясь понять, при чём тут решение остаться.

– Нет, потому что без Джека мне жизни нет. Мне раньше и в голову не приходило, сколько я могу ещё прожить. – Она задумалась. – Вот и решила просто лечь посреди улицы, и пусть меня растопчут, как ту несчастную женщину в театре. Так будет справедливо, правда? Заслуженная кара на мою голову.

– Кара? – удивился Леви таким неслыханным речам. – За что же вас карать?

– Разве это не по-христиански? Ты в ответе за свои грехи.

– И в чем же ваш грех? – спросил Леви. – Вашей вины тут нет.

– Женщина погибла из-за меня, – сказала Амелия дрогнувшим голосом. – Все бросились на меня посмотреть, а она им помешала.

Что бы он сейчас ни сказал, все будет не то. Леви поник от собственного бессилия подобрать нужные слова, чтобы развеять её тоску, стереть это подавленное, страдальческое выражение с лица. Амелия редко падала духом и, казалось, никогда ничего не принимала так близко к сердцу. Но сейчас… она во всём винила себя, а он не представлял, как её утешить.

– Откуда вам было знать, как всё обернётся, – наконец промямлил Леви, чувствуя всю бесполезность слов.

– А вы знали, – с неожиданной горячностью воскликнула она. – Вы же пытались меня отговорить.

– Такого я и предположить не мог, – возразил он. – Я просто…

Он осёкся. Пожалуй, сказать, что переживал из-за неё, значит все равно, что открыться, признаться в своих чувствах. Сейчас не до признаний, того и гляди спугнёшь. Она и так на грани срыва, нечего лезть со своими переживаниями.

– Я опасался, что вам не вынести такой толпы зевак, и понимал, что после пути назад не будет.

– А я ещё ответила, что сделала выбор. Как глупо, ведь я совершенно не представляла, на что решаюсь.

Леви был не в силах облегчить её страдания. Не имел права даже прикоснуться, успокоить, не мог подобрать нужных слов, чтобы утешить, словно она до сих пор оставалась на сцене, отгородившись стеклом от него и всего окружающего мира.

Он не имел над ней власти, чтобы удержать, как и Барнум – это было ясно как день. На неё не подействует даже красноречие Барнума, ведь она всегда относилась к нему с подозрением и замечала ту хитрость, что составляла добрую половину его натуры.

Амелия не нуждалась в Барнуме в той же степени, как он в ней. В этом было её преимущество. Но Леви не хотел, чтобы она ушла. Он не мог исцелить её разбитое сердце, но ему очень хотелось, чтобы она осталась.

– Останьтесь, – попросил он.

Слово невольно сорвалось с его губ. Он бы не решился сказать его вслух, но теперь повторил:

– Останьтесь.

Она посмотрела на него, и снова стала прежней Амелией, сдержанной, прямолинейной, требовательной.

– Зачем?

«Столько причин, что не знаю, с чего начать». Слова, будто застряли у него в горле, и он вернулся к избитым фразам.

– Мы обеспечим безопасность. В следующий раз всё пройдет лучше.

В её взгляде сквозило сомнение.

– Как можно быть уверенным? За свою жизнь среди людей единственное, что я твёрдо усвоила, насколько они непредсказуемы.

– Нет, вовсе нет, – заметил Леви. – Если бы так, мы бы не смогли организовать общество. Существуют общепринятые нормы поведения, и мы их придерживаемся.

– Тогда как возникают эти неуправляемые толпы? – спросила Амелия. – Как люди вдруг собираются в обезумевшие орды?

Вопрос был вполне искренний и требовал ответа. Она не понимала людей даже прожив среди них столько лет, впрочем, вряд ли она сталкивалась с массовыми беспорядками в своей глухой деревне.

– Мы часто берём пример с других, – медленно повторил он, обдумывая ответ. – Когда случается что-то подобное, как в Концертном зале, кто-то один начинает себя вести ненормально, а другие подхватывают, считая это нормой, и безумие охватывает толпу как лесной пожар.

– И как по-вашему не допустить ещё одного пожара? – спросила Амелия.

– Мы примем дополнительные меры предосторожности, как сказал Барнум, – ответил Леви, заметив, как при упоминании этой фамилии в её взгляде промелькнуло раздражение. – Мы наймем охрану. Установим чёткие правила. Обычно люди следуют понятным правилам, опасаясь осуждения окружающих. А ещё…

Он заколебался, зная, что ей это не понравится, и, может, этого вообще не надо говорить. Это может стать последней каплей, переполнившей чашу её терпения.

– Что ещё? – переспросила она.

– Мне не хочется об этом говорить, ведь я понимаю, как вы цените свободу, но вам не стоит выходить одной на улицу. В одиночку вы снова можете оказаться во власти толпы.

Она вздрогнула, словно почувствовав напирающую со всех сторон массу людей.

– Конечно, мне это не нравится, – подтвердила Амелия. – Но вынуждена признать, что мне лучше не выходить без сопровождения. Вот и Черити советует им обзавестись, похоже, считает, что иначе просто неприлично.

– Так значит вы остаетесь? – спросил Леви.

Вопрос прозвучал так жалобно, со скрытой надеждой в голосе, что он поморщился.

Она вдруг поднялась таким неуловимым, плавным движением, что он, последовав её примеру, почувствовал себя каким-то нескладным увальнем, скинула туфли, стянула платье и бросилась в воду.

Он долго вглядывался во тьму, надеясь увидеть какой-то след, хоть кончик хвоста над водой, но всё было тщетно.

И всё же он надеялся, что она вернётся, верил, пожалуй, наивно, что она не могла уплыть навсегда, не попрощавшись. С Барнумом прощаться она бы не стала, но его бы уважила. Хоть это он, по крайней мере, заслужил.

Нет, ей просто нужен глоток иллюзорной свободы, как в прежние времена – резвиться на воле без посторонних глаз, быть русалкой в море, а не в аквариуме.

Леви ждал, пока его не сморил сон, а когда очнулся, она уже взобралась на пристань и спокойно одевалась, не обращая на него внимания.

Потом повернулась к нему, и он предложил ей руку. Она взяла его под локоть, он вдохнул ее морской аромат и в тот момент почувствовал себя самым счастливым жителем Нью-Йорка.

Глава восьмая

Амелия надеялась незаметно проскользнуть к себе в комнату, а утром появиться за завтраком как ни в чём не бывало. Ей не хотелось втягивать Черити в их спор с Барнумом, а ведь вопрос остался открытым, ибо тот никак не мог уяснить, что она никому не позволит собой помыкать.

Парадная дверь оказалась не заперта, («словно Барнум ждал, что я вернусь»), и она пожелала Леви спокойной ночи. Амелия чувствовала, как ему не хочется уходить, но Барнум устроил доктора Гриффина в «Парк-отель». В любое время дня и ночи там его поджидали репортеры. Леви объяснил ей по дороге, что после сенсационной новости о русалке в этом не оставалось никакого сомнения.

– А вы не отвечайте на их вопросы, если не хотите, – посоветовала Амелия.

– Именно за это Барнум мне и платит, – ответил Леви. – Беседовать с журналистами, даже ночью.

– Как вы с ним познакомились? – спросила она.

– О, мы давние приятели. Я работал стряпчим, и Барнум нанял меня, чтобы помочь с другим выступлением. Со мной можно свободно обсуждать любые вопросы, а Барнум счел это хорошим подспорьем, – охотно ответил Леви.

Нарочитая бойкость его ответа натолкнула на мысль, что история этим не кончилась, но Леви был не склонен продолжать. Должно быть, речь шла о Джойс Хет, что он рассказывал ей раньше. Тема была крайне болезненной для обоих, и Барнума, и Леви. Тут она вдруг смекнула, что Барнум манерами раздражал не только ее, но и Леви.

Барнум обещал, что с Амелией будет обращаться не так, как с Джойс, с которой поступал на своё усмотрение, словно с вещью. Амелия и не собиралась позволять ничего подобного, но всё же было как-то спокойнее знать, что Леви на её стороне.

Мелькнула даже мысль поблагодарить его за старания, но вспомнив, как он умолял её остаться, она передумала.

Надо быть осторожней, держать его на расстоянии, иначе он, чего доброго, решит, что она поощряет его ухаживания.

Для неё в отеле тоже был приготовлен свободный номер, но ей хотелось напоследок побыть в привычной обстановке. Пусть это не дом, но она, по крайней мере, знает, как себя вести.

Прошмыгнув внутрь, Амелия оказалась в полной темноте. Если Барнум ещё не спит, наверняка работает в музее. Когда ее мучила бессонница, она часто слышала, как он возвращался почти на рассвете.

Почти добравшись до своей комнаты, она услышала за спиной шаги и тихое детское хныканье. Там оказалась Черити в белой муслиновой ночной рубашке и чепчике с новорожденной Фрэнсис на руках.

Когда родился ребёнок, Амелия просто места не находила от зависти. Девочка была такой крохотной, розовой, совершенно беспомощной, и всё же этот маленький комочек мог поднять весь дом на ноги, заставить всех сломя голову исполнять её требования. Когда Черити впервые позволила Амелии подержать Фрэнсис, русалка испугалась, как бы ненароком не раздавить это нежное тельце, не схватить слишком крепко.

Но Черити тогда только засмеялась и показала Амелии, как поддерживать головку ребенка, а потом улыбаясь любовалась ими, когда Амелия наклонилась и вдохнула нежный запах детской кожи.

Удивительно, какой у человеческих младенцев особенный свежий, приятный аромат. У детей русалок такого не было, по крайней мере насколько помнила Амелия. Впрочем, вряд ли ей доводилось баюкать новорождённую русалку.

– Значит, остаетесь? – спросила Черити.

По тону её голоса трудно было понять, одобряет ли Черити это решение.

От известия о трагедии в Концертном зале она пришла в ужас, но несмотря на то, что большинство людей видели, как Амелия превратилась из человека в русалку, Черити всё ещё считала, что это какой-то трюк. Сама она не присутствовала, потому что не могла бросить ребенка.

Барнум отказался взять Кэролайн на представление без матери, и она закатила истерику, когда Леви и Амелия пошли в Концертный зал.

– Остаюсь пока, – ответила Амелия.

Черити подошла так близко, что их разделяла всего пара шагов. В сумерках выражения её лица было не разобрать из-за причудливой игры теней.

– Вы правда русалка? – спросила Черити.

– Я же вам уже говорила, – ответила Амелия.

Она почувствовала лёгкое раздражение. Неужели эта женщина ничему не поверит, пока не увидит собственными глазами? Черити регулярно посещала церковь, и Амелия считала, что нет ничего абсурднее верить в Бога, которого никто не видел и не слышал, но не верить в русалку, сидящую в твоей гостиной.

– Да, все говорят… Тейлор, Леви, и в газетах пишут.

Она дрожащей рукой поглаживала Фрэнсис по спине.

– Да, – сказала Амелия.

– А почему… – начала было Черити, но тут же осеклась.

Амелии показалось, что Черити ни за что бы не осмелилась задать вопрос среди бела дня. Но наедине во мраке, а главное, пока рядом нет Барнума, ей было легче.

– Зачем вы приплыли сюда, когда могли бы жить в море на свободе? – спросила Черити.

– Я влюбилась, – ответила Амелия.

– Да, – сказала Черити. – Но, когда мужа не стало, вы же могли вернуться к прежней жизни со своими сородичами.

– Вряд ли это возможно, – усомнилась Амелия. – Я их покинула, потому что мне чего-то не хватало, а после потери любимого Джека сильно изменилась. Из-за любви. От неё меняешься так, что назад уже не вернуться.

– Да, ты попадаешь в ловушку, – согласилась Черити. – В клетку, из которой не выбраться.

Амелия чуть приблизилась к Черити, чтобы заглянуть ей в глаза, пусть и едва различимо поблескивающие во мраке.

– А вы ведь его когда-то любили.

– Ещё как. И он ухаживал за мной, знаете, наперекор запретам матушки. Он был моложе меня, красавец, и так упорно меня добивался. Мы жили в Бетеле, на его родине, он был приказчиком в лавке, а я портнихой. В первый же вечер знакомства он сказал, что я снилась ему по ночам.

Амелия с трудом представляла Барнума в роли юного пылкого влюбленного. Просто в голове не укладывалось, как он мог влюбиться, ведь любовь – такое неосязаемое и неприбыльное чувство.

– Вам, наверное, интересно, как же он стал нынешним Барнумом, – усмехнулась Черити. – Сначала супружество ему казалось приключением, а потом наскучило. Свекровь меня считала недостойной своего сына, прочила Тейлору партию получше простой портнихи.

Мы поженились в Нью-Йорке без её ведома. Он сказал, что едет по делу и вернулся домой с женой. Пожалуй, ему нравилось меня любить тайком, щекотать себе нервы. А после женитьбы тайное стало явным, брак лишь добавил ему солидности. Только респектабельность Тейлора никогда особо не заботила, иначе он бы не стал заниматься такими делами, как сейчас. А я продолжаю его разочаровывать дочками вместо сына.

– Почему девочка ценится меньше, чем мальчик? – спросила Амелия.

Она и раньше это слышала и не понимала. Разве не женщины рождают новые поколения? Неужели эта способность не перевешивает любые мужские?

– Мужчинам нужны сыновья-наследники, продолжатели рода, – объяснила Черити. – Иначе они считаются ущербными.

– Девочка тоже может носить фамилию отца, – сказала Амелия.

– Только до замужества, вы же знаете, – с ноткой раздражения в голосе поправила Черити. – Вы тоже взяли фамилию мужа. Когда выходишь замуж, себе уже не принадлежишь.

– У меня просто не было собственной человеческой фамилии, – сказала Амелия. – Я вовсе не стала его собственностью. Джек никогда так не считал.

– Вам крупно повезло, – сказала Черити. – Ваш муж оказался исключением. Вот я принадлежу своему мужу и должна ему во всём повиноваться, а он может себе позволить пренебрегать моими желаниями и даже высмеивать у всех на глазах. И думаю, мой муж не отличается от большинства мужчин.

Амелия вдруг поняла, что в отличие от Черити у нее всегда был выбор. Если бы Черити не вышла замуж за Барнума, то вышла бы за другого или жила в отцовском доме до самой смерти. Она не могла покинуть дом, как Амелия, или жить сама по себе, или поехать в другой город и выступать на публике. Как и большинство женщин, она была обречена всю жизнь строго следовать установленным правилам.

– Мне вас жаль, – сказала Амелия.

Она знала, что так говорить невежливо, ведь жалеть не принято, и что Черити особенно болезненно к этому относится.

– Нечего меня жалеть, – огрызнулась Черити, и потом уже спокойнее добавила: – У меня есть девочки. Тейлор, может, их и не ценит, зато я очень ценю. Не всем дано такое счастье.

Амелия почувствовала, что этот камень пущен в её огород, намёк на бездетность, и удивилась тому, как он её задел за живое. Она ошибалась всякий раз, когда надеялась, что Черити разоткровенничается или смягчится.

– Завтра я переезжаю в отель, – с холодной учтивостью известила Амелия. Так положено – выразить признательность за гостеприимство, а больше от неё ничего не требуется. – Спасибо за то, что приютили в своем доме.

И не дожидаясь ответа Черити, прошла к себе в комнату. Разговаривать с ней больше не хотелось, и только потом, уже лёжа в постели, она поняла, что ей всю жизнь так не хватало подруги.

Но открывать кому-нибудь душу, бередить старые раны было так больно, что она решила – больше не станет даже пытаться. Зачем русалке друзья? К чему лишние привязанности, если она здесь временно?

Она ведь прекрасно понимала, что однажды покинет Нью-Йорк. А если даже останется, её век будет долог, гораздо дольше, чем у Барнума или Черити, у Леви Лаймана, а может, даже у малышек Кэролайн, Хелен или Фрэнсис.

Не желая распускать нюни, она уткнулась носом в подушку и сделала вид, что не замечает наворачивающихся слёз.

* * *

Наутро Барнум нанял экипаж, чтобы доставить Амелию в новом нарядном платье и скрывающем уложенные волосы капоре в «Парк-отель» вместе с саквояжем.

До отеля было рукой подать, и Амелия удивилась такой нелепости – платить извозчику, когда добраться до места можно меньше чем за минуту. К тому же она не сомневалась, что потом Барнум ещё пожалеет и припомнит ей эти расходы.

– Никто не должен знать, что вы тут жили, – сказал Барнум. – Я наказал извозчику сначала отъехать немного на север, а уж потом поворачивать к отелю.

Амелия никак не могла взять в толк, что помешает извозчику обо всём разболтать толпам репортёров, шныряющих вокруг отеля, но заметив, насколько щедрое вознаграждение тот получил от Барнума, поняла, что проблема решилась, как всегда, с помощью денег.

Леви должен был ее встретить перед отелем, и Барнум советовал помалкивать и вообще не замечать репортёров.

– По-моему, лучше всего сделать вид, будто вы совсем не умеете говорить, – предложил за завтраком Барнум.

– Почему? – удивилась Амелия.

С ними за столом сидела Черити, которая, казалась более сдержанной, чем обычно, словно жалела, что накануне сболтнула лишнего при разговоре с Амелией.

Что касается Барнума, он ни словом не обмолвился о вчерашней выходке Амелии. Он вёл себя, как обычно, обсуждая дела, как ни в чём ни бывало.

– Ваше молчание только придаст таинственности этой истории, и им придется задавать все вопросы Леви, – пояснил Барнум.

– А Леви умеет врать получше меня.

– Откровенно говоря, да, – ответил Барнум. – Гораздо безопаснее будет, если мы объясним, что вы не понимаете ни одного человеческого языка.

– А что делать, если Леви спросят, как он меня уговорил сюда приехать? – спросила Амелия. На её взгляд тут была серьёзная неувязка в легенде.

Барнум только отмахнулся.

– Он что-нибудь придумает. Наплетёт им, что объяснялся с вами с помощью рисунков или вроде того. Право слово, этот парень за словом в карман не полезет, придумает самые невероятные истории в мгновение ока.

Наконец Амелию усадили в экипаж и повезли кататься по городу, потом в назначенное время они вернулись к отелю, где ее ждал Леви, в образе доктора Гриффина, терпеливо отвечая на вопросы репортеров, каждый из которых стремился пролезть вперёд, перекрикивая соседей, чтобы раньше других получить ответ на свой вопрос.

Она наблюдала из окна, как он спокойно отошёл от толпы и вальяжно направился к экипажу, щелкнув пальцами швейцару, чтобы тот забрал чемодан. Толпа последовала за ним словно на привязи.

– Леди Амелия, – приветствовал он, подавая руку выходящей русалке.

– Леди? Откуда у русалки титул? – спросил один из журналистов.

– Она может общаться со мной, и только со мной, при помощи некого подобия языка жестов, что мы с ней придумали. В ходе наших бесед выяснилось, что среди своего народа она считается кем-то вроде принцессы, а значит, ей следует оказывать надлежащее почтение.

Амелии стало вдруг интересно, придумал ли он эту историю заранее или сочинил прямо сейчас, по ходу.

Несмотря на заверения Леви в том, что она не может ни понять, ни ответить, репортёры продолжали засыпать её вопросами.

– Леди Амелия! Что вы думаете о Нью-Йорке?

– Леди Амелия! Почему вы приехали сюда с доктором Гриффином?

– Леди Амелия! А что русалки едят?

– Леди Амелия! А много ли ещё на свете вам подобных?

И ещё в том же духе. Под градом вопросов, один банальней другого, она хранила гробовое молчание и даже не повернула головы, но разгорячённых газетчиков это ничуть не смутило. Чтобы преградить им путь вслед за Леви с Амелией, пришлось прибегнуть к помощи швейцара и портье. Интересно, сколько же Барнум им заплатил за содействие?

Их номера находились на пятом этаже шестиэтажного здания с видом на собор Святого Павла на другой стороне улицы. Барнум раньше объяснил ей, что в отеле строгие правила, дамам без сопровождения находиться в отеле строго воспрещается, но для неё, как лица, приглашённого доктором Гриффином, сделали исключение. Однако к двери её комнаты на ночь будет приставлена охрана, по словам Барнума, «для вашей безопасности».

Амелия глубоко сомневалась, что Барнума заботит её безопасность. Скорее, это неуклюжая попытка не дать ей улизнуть. Её это мало беспокоило. Уж если она захочет уйти, то ничто ей не помешает, она была уверена, что при необходимости и Леви ей поможет. А пока пусть Барнум скрежещет зубами при мысли о расходах на охрану.

Как она заметила, в отеле было ненамного тише, чем в музее. Во-первых, перекресток внизу всегда был полон народа. Во-вторых, при открытом окне было слышно тот ужасный оркестр, что Барнум нанял для привлечения публики в музей. Неподалеку располагалась редакция «Глашатая Нью-Йорка», и несомненно половина газетчиков, шныряющих в отеле, скоро помчится через дорогу, чтобы сдать свои репортажи.

На её взгляд номер оказался роскошным, но роскошь для неё означала лишь обилие всевозможных излишеств. Слишком много складок, тканей, предметов на столах и полках. Просторные окна закрывались длинными шторами, но по крайней мере пропускали немного света и воздуха, чего Амелии так не хватало в гостевой комнате Барнума.

Почти сразу по прибытию в отель Амелия должна была ехать в Концертный зал, где по программе намечалось второе представление. Барнум нанял двадцать человек охраны, расставив их по залу и в дверях. Хотя все они были прилично одеты, вид у них был зловещий, словно их набрали по заведениям, где приходилось регулярно пачкать руки в крови.

Второе представление шло так же, как и первое, но публика оказалась более подготовленной к зрелищу и присмирела при виде маячивших вышибал.

Когда она превратилась в русалку, несколько человек вскочило с мест, вытягивали шеи, тыкали пальцами, но никто из них даже не пытался выскочить на сцену. Она в нерешительности описа́ла несколько кругов в аквариуме, не зная, что делать дальше, ведь на репетициях отрабатывали лишь эффектный выход на сцену и убедились, что произойдёт само превращение, а дальнейшая программа не оговаривалась.

Когда она вынырнула на поверхность, чтобы стекло не мешало разглядывать публику, раздались восторженные возгласы и аплодисменты, значит, она не обманула их ожиданий.

Из-за кулис появился Леви, чтобы ответить на вопросы зрителей. Амелия снова нырнула и принялась выписывать замысловатые пируэты, размышляя, сколько это будет продолжаться.

Довольно скоро её жизнь превратилась в скучную однообразную рутину. Каждое утро она просыпалась в отеле, завтракала, потом они с Леви проходили сквозь строй журналистов и просто зевак, добирались на экипаже в Концертный зал, где она превращалась в русалку и кружила в аквариуме, пока Леви не объявлял, что представление окончено. Ужинать чаще всего приходилось у себя в номере, иначе всякие желающие пообщаться с «настоящей русалкой» просто не давали ей спокойно поесть, и даже словоохотливость Леви не помогала.

После недели выступлений в Концертном зале Барнум дал объявление в газету о том, что заключил соглашение с доктором Гриффином, не поскупился на невероятно щедрое вознаграждение, чтобы перевести русалку в Американский музей ради блага искушенной публики. Барнум заверил публику, что несмотря на дополнительные издержки стоимость билета на представления останется прежней.

Хотя место представления изменилось, Амелии не разрешили вернуться в гостевую комнату Барнума.

– Как вы сможете рекламировать программу, если вас не увидят в отеле? – рассудил Барнум. – До начала представлений в музее ещё не меньше пары недель.

– Разве еще нужна какая-то реклама, мистер Барнум? – сказала она. – Весь город охвачен «русалочьей лихорадкой», как вы хотели.

– Если не вся страна, – добавил Леви. – Сегодня было много репортеров из газет других штатов.

Встречались они в отеле, в номере Леви, поскольку Барнуму было легче войти в отель, чем Амелии и Леви выйти.

Барнум довольно рассмеялся.

– Скоро все монархи Европы переплывут океан, чтобы вас увидеть.

Амелии было все равно, кто придет на нее посмотреть, лишь бы в музее соорудили аквариум побольше, чем в Концертном зале. Если уж приходится бесконечно плавать кругами, пусть хотя бы резервуар будет попросторней нынешнего узилища.

«Леди Амелию», «доктора Гриффина» и избранную когорту журналистов пригласили на экскурсию по новой экспозиции музея до открытия для публики. Между отелем и музеем в два длинных ряда собралась толпа любопытных, чтобы посмотреть, как Амелия, Леви и репортеры перейдут улицу.

Амелии было не привыкать к глазеющим разинув рот людям, но еще никогда она не чувствовала себя так глупо, как во время этого шествия между отелем и музеем. Капор хорошо прятал ее лицо, но вдруг и зонтик оказался весьма кстати. С раскрытым зонтиком нашлось чем занять руки, а если его наклонить, можно отгородиться от той части толпы, которую не скрывали поля шляпки.

Барнум, помахивая рукой и приветственно улыбаясь, ожидал их у входа в музей. Он поцеловал Амелии руку, словно приветствуя настоящую царственную особу. Она едва сдержалась, чтобы не отнять руку от его сухих губ.

Как только вся процессия оказалась внутри, двери накрепко заперли, оставив снаружи двоих громил осаживать грозным взглядом всякого, кто осмелится подойти.

Для представлений русалки был выбран шестой зал, что вынуждало зрителей сначала пройти через множество прочих экспозиций. Барнум не желал, чтобы посетители, повидав русалку, тут же покидали бы музей. В конце концов, надо было распродавать путеводители, а какой от них толк, если публика не оценит остальные экспонаты.

– А ещё, – говорил Барнум Амелии ранее, – рано или поздно вы меня покинете, верно? Но билеты-то продавать всё равно придётся. Если тому, кто придет на вас посмотреть, приглянутся другие экспонаты, он расскажет друзьям о музее Барнума, что туда стоит заглянуть в воскресенье после обеда и потратить четвертак.

Вход в зал русалки преграждала масштабная копия гравюры, напечатанной в рекламных буклетах Барнума, с изображением трёх прелестных русалок, одна из которых кокетливо расчёсывала волосы. Копия была выполнена на длинном развевающемся холсте, закреплённом у потолка.

Этот занавес практически полностью закрывал обзор, видимо, чтобы сильнее будоражить воображение. Эффект удваивался при виде огромного белого указателя с другим изображением русалки, ожидавшим посетителя сразу же за поворотом. Рядом с рисунком была табличка с описанием встречи доктора Гриффина с русалкой в водах близ Фиджи.

Под ним, надёжно укрытая в стеклянной витрине, лежала небольшая записная книжка доктора в кожаной обложке, открытая на страницах с описанием удивительного открытия и небольшим наброском портрета русалки. Леви нарисовал её сам, и Амелия поразилась, как точно он уловил облик. На рисунке она была самой собой – русалкой, неземным существом, а не прекрасной дивой, которой Барнум заманивал зрителей.

Больше в дневнике ничего не было. Барнум придал книжке потрепанный вид, смял переплёт и сбрызнул поля соленой водой, чтобы бумага покоробилась. Получилась как бы настоящая записная книжка путешественника, но это была всего лишь очередная подделка.

На каждом шагу зрителя поджидали витрины с очередными экспонатами – ожерелье из ракушек, якобы подаренное русалкой доктору Гриффину, копия письма доктора, отправленного в лондонский лицей, и так далее. Последним препятствием перед желающими добраться до аквариума, вдвое большего, чем установленный в Концертном зале, была совершенно высохшая мумия с рыбьим хвостом, которую приятель Барнума Кимбол уже давным-давно предлагал выдать за русалку.

Ужасное зрелище, но все репортеры уставились на неё как зачарованные, а потом начали допытываться у Амелии, что она чувствует при виде одного из своих умерших предков. Хотя она не проронила ни слова, они не прекращали попыток в надежде получить ответ из первых уст.

Все эти извилистые проходы образовывали некое подобие лабиринта, нарочно замедляющего продвижение посетителей, не давая им ринуться прямиком к аквариуму, который даже не был виден до самого последнего поворота. И конечно, кругом будет расставлена охрана, чтобы ни у кого и в мыслях не было лезть за Амелией в аквариум.

Амелия была вынуждена отдать Барнуму должное – планируя расстановку экспонатов в зале русалки, он потрудился на славу, чтобы подогреть интерес публики. К тому же напирающие сзади никому не дадут надолго задержаться возле аквариума, загораживая вид остальным, и вынудят пройти в следующий зал.

Благодаря этому гениальному решению, музей сможет вместить большее количество людей, а чем больше людей, тем больше проданных билетов. Амелии бы следовало этому радоваться, ведь согласно контракту, ей причитается доля с продаж, а Леви заверил, что ведёт тщательный учёт финансов Барнума. Но почему-то мысли о долларах и центах не утешали ее так, как Барнума, то и дело мерещились глаза, бесконечная вереница любопытных глаз проходящих мимо аквариума людей.

– Может быть, русалка тоже что-нибудь продемонстрирует? – предложил Барнуму один из репортеров.

Взгляды присутствующих разделились между Барнумом и Амелией, и ей вдруг стало неуютно оттого, что она оказалась единственной женщиной в толпе мужчин, бросающих на неё оценивающие взгляды. Казалось, они проникают сквозь одежду, и её так и тянуло отвернуться. Но нет, им не заставить её стыдиться самой себя, не превратить в обычную женщину.

Она притворилась, что не понимает, о чем говорил тот человек и стала смотреть каждому по очереди прямо в глаза, пока они не отводили взгляда.

Барнум сказал:

– Я думаю в демонстрации нет необходимости. Друзья, ведь вы же наверняка видели представление в Концертном зале на этой неделе.

– То, что я видел, до сих пор не укладывается в голове, – сказал один из репортеров. – Как происходит превращение? Как это вообще возможно?

– Господь создал много чудес, прежде чем почил от всех дел Своих в день седьмый, – сказал Барнум.

Амелия диву давалась, как легко очередная ложь слетала у него с языка. Он даже ни на минуту не задумывался.

– Доктор Гриффин, но вы естествоиспытатель. Что вы об этом думаете?

Леви расплылся в непринуждённой улыбке, которую Амелия про себя называла «театральной», и стал непохож на самого себя.

– Должен согласиться с мистером Барнумом. Некоторые чудеса не поддаются объяснению, – ответил он.

Репортёр явно собирался гнуть свою линию дальше, но тут Барнум предложил отметить встречу стаканчиком виски, и вся процессия гуськом направилась к выходу.

Амелия замешкалась, глядя на аквариум и пытаясь припомнить, зачем ей всё это нужно. Обошла его кругом, повернувшись лицом к стеклу и вспоминая, как долго тянулись дни в Концертном зале, и с каждым мгновением аквариум всё больше напоминал ей клетку.

Глава девятая

Барнум хотел, чтобы Амелия каждое утро забиралась в аквариум ещё до прихода толп зрителей, и потом весь день плавала туда-сюда долгими часами, развлекая зевак.

– Нет, – возразила она, – я не буду плавать с утра до ночи.

Амелия и Леви сидели в столовой Барнума, неофициальном месте для обсуждения вопросов, связанных с представлением. Двери с обеих сторон комнаты всегда можно было запереть, чтобы не пускать Кэролайн, которая при появлении Амелии так к ней и липла.

Репортёров вежливо выпроводили из музея, и уходя, каждый пообещал восторженный отзыв о новой выставке. Барнум так и сиял, запирая за ними двери. Больше выручки от продаж билетов он обожал только бесплатную рекламу.

– Юная леди, позвольте вам напомнить, что цель выставки – показать вас зрителям. Если вас не будет, никто не станет покупать билеты.

– Я буду выступать, – сказала Амелия. – Но не с утра до ночи, не с открытия музея до самого закрытия. Даже вы, мистер Барнум, должны понимать, что это чересчур.

– Даже я? – вскипел Барнум. – Это ещё что за намёки?

– Барнум, ей нужен отдых, – вступился Леви, предостерегая Амелию взглядом.

Амелия невозмутимо уставилась на него в ответ. Раз Барнум с ней особо не церемонится, она тоже ходить вокруг него на цыпочках не станет.

– За отдых я платить не буду, – ответил Барнум.

– Вы же не заставляете «Мамонтов» выступать весь день без перерыва, – возразила Амелия. – Неужели я такого не достойна?

– «Мамонты» – приманка не того сорта, – заявил Барнум. – Тут совсем другое дело. Люди завтра хлынут в музей с одной лишь целью – увидеть фиджийскую русалку. Разве можно обмануть их ожидания? Если вас не окажется в аквариуме, они разозлятся и расстроятся. Могут даже потребовать вернуть деньги.

На его лице явственно отразился весь ужас от этой мысли.

– Почему? – спросила Амелия. – Вы ведь много раз повторили, что даже со мной плата за вход останется прежней. Если меня не будет, они смогут осмотреть другие залы и получить то же самое развлечение, как всегда.

– А потом выйдут из музея и начнут судачить с друзьями, что старина Барнум опять взялся за своё, что все это обычный обман. Я прямо слышу это: «Приехали аж из Пенсильвании поглядеть на русалку, а русалки-то и нет. А музей Барнума – просто собрание всякой ерунды». Это же ужасно. Просто кошмар! Надо, чтобы люди дома рассказывали друзьям, какое это чудо, как здорово увидеть настоящую русалку и что нужно обязательно съездить в Нью-Йорк полюбоваться здешними красотами, это стоит потраченных денег.

Барнум встал, тыча пальцем в Леви и Амелию.

– Вы, похоже, оба не понимаете, что стоит на кону. Речь не о русалке, все гораздо сложнее. Речь идет о репутации заведения.

– Я не буду плавать кругами целыми днями, не имея возможности отдохнуть и поесть, – заявила Амелия, нисколько не заботясь о репутации заведения.

«И скрыться от любопытных глаз», – подумала она. Аквариум в музее будет гораздо ближе к публике, чем был на сцене. Несмотря на канат, натянутый вокруг него, чтобы зрители не прислонялись к стеклу, они всё равно будут слишком близко.

– А если указать время, когда можно увидеть русалку? – предложил Леви. – Можно повесить расписание прямо на кассе, где народ покупает билеты. Тогда у тех, кто пришёл посмотреть на Амелию, не будет повода для недовольства. Все будут знать, что она появляется в определённые часы.

– А если народ просто развернётся и уйдёт, и не станет покупать билеты? – встревожился Барнум. – Мы потеряем выручку. И вы, мадам, тоже. Не делайте вид, что для вас эти деньги просто мышиная возня.

– О чём это вы? – спросила Амелия.

– Вы тоже хотите заработать, как я и все остальные. Без денег вам не воплотить свои мечты, значит, мы с вами не так уж сильно отличаемся, – победоносно подытожил Барнум.

Амелия вскочила, не собираясь спокойно терпеть, когда на неё кричат.

– Вы ничего обо мне не знаете, мистер Барнум. Не знаете, зачем я сюда пришла и чего хочу. И совершенно напрасно берётесь судить обо всех окружающих со своей примитивной меркой.

– Я за вас плачу, так что будьте любезны исполнять договор, – сквозь зубы процедил Барнум.

– Вы платите не за меня, – возразила Амелия. – Вы платите мне, а это далеко не одно и то же.

– Барнум, – начал Леви.

– А ты, – перебил Барнум, показывая на Леви. – Ты всегда на её стороне, строишь из себя рыцаря на белом коне. Если мечтаешь залезть девице под юбку, этим и займись, а не вставляй мне палки в колёса.

– Если вы возомнили, что ко мне под юбку может залезть любой желающий, то глубоко ошибаетесь, – отрезала Амелия. – Я не шлюха, и не стану ей ни для вас, Барнум, ни для вас, Леви Лайман.

– Ну что вы, Амелия, я бы никогда… – взмолился Леви, залившись краской от стыда и гнева. Причиной гнева явно был Барнум, но заботиться о чувствах Леви было недосуг, сначала нужно разобраться с Барнумом.

Над Амелией с самого начала висела угроза оказаться у него в кулаке.

Он хотел, чтобы она ему подчинялась, зависела от него, стала его собственностью. До сих пор она умудрялась ускользать от его хватки, но ей это уже порядком надоело. Надо дать ему понять, что теперь вся власть в её руках. Без неё не видать ему тех денег, о которых он так мечтает.

– Мистер Барнум, условия выступления буду диктовать я, а не вы. Вы уже сказали, что музей потеряет выручку всего за час моего отсутствия. Представляю, сколько он потеряет, если русалки не будет вообще.

– Вы подписали контракт, – напомнил Барнум.

– Это вам нужна русалка, – заявила Амелия. – Иначе как вы покроете без меня свои расходы?

Она старалась сдержать улыбку и не выдать своего раздражения или гнева. Во время разговора держалась спокойно и уверенно, но при виде затравленно бегающих глаз Барнума едва подавила вспыхнувшее ликование. Она его одолела, по крайней мере, на этот раз.

Амелия не обольщалась, что Барнум сдастся, понимая, что для него это была только временная неудача, и он слишком хитёр, чтобы действовать напролом. С ним, однако, всегда нужно держать ухо востро.

Наконец Барнум резко, отрывисто хохотнул без тени веселья.

– Ну что ж, раз леди Амелия желает отдыхать и трапезничать, так тому и быть, – картинно раскланялся он в её сторону. В ответ она сухо кивнула. Леви старался держаться как ни в чем не бывало, но у него плохо получалось, возможно, от стыда после оскорбительной выходки Барнума. Позже, когда они вернулись в отель, Леви попросил разрешения на минуту войти к ней в комнату, чтобы поговорить.

Барнум нанял нескольких громил, которые раньше следили за порядком в Концертном зале, для охраны номеров Леви и Амелии по ночам. Они сменялись в непредсказуемом порядке, так что Амелия даже не могла сказать, встречался ли ей кто-нибудь из них дважды, тем более что все они были на одно лицо – здоровяки, как на подбор, мрачные, подозрительные, со сбитыми кулаками, выглядывающими из-под приличной одежды.

В последнее время из-за особо напористых репортёров, практически обосновавшихся в вестибюле отеля, к услугам охраны приходилось прибегать не только по ночам, а круглые сутки.

Однажды утром Амелия отодвинула шторы в своей комнате и обнаружила за окном висящего на веревке репортёра. Как только шторы открылись, он начал выкрикивать сквозь стекло вопросы. Если он решил, что она с испугу заговорит, то сильно ошибался. Амелия спокойно вышла из комнаты, постучалась к Леви и тихонько шёпотом рассказала ему о случившемся, опасаясь, как бы у него за окном не оказался ещё один репортёр.

После того как Леви вызвал управляющего отелем, поднялась изрядная суматоха, так как газетчик спустился с крыши, сидя в некоем подобии верёвочной петли, но самостоятельно взобраться наверх уже не мог. Внизу на перекрестке собралась толпа зевак, затрудняя и без того оживленное движение. Пришлось отправить на крышу нескольких служащих, чтобы вытягивать бедолагу на манер соревнования по перетягиванию каната.

Когда на первой странице газеты, где служил тот незадачливый репортёр, появилась карикатура, на которой он болтался словно паук на паутине, многочисленным шуточкам в его адрес не было конца. В тот день о нём писали во всех газетах, и его собственный репортаж не стал исключением. Хотя ему и не удалось взять интервью у «леди Амелии», он изложил захватывающий рассказ очевидца о том, как увидел её у окна в белом пеньюаре.

Газете удалось воспользоваться этим случаем ещё раз, когда в редакцию начали поступать письма возмущённых читателей, осуждавших репортера, имевшего наглость подглядывать за дамой в неглиже и, что ещё хуже – об этом писать.

Скандал за несколько дней поднял тираж газеты, и, к несчастью, вдохновил остальных журналистов на похожие подвиги. Казалось, им больше нечем заняться во время перерыва между выступлениями Амелии в Концертном зале и началом представления в музее.

Так и возникла нужда в усилении охраны, впрочем, Амелия нисколько не сомневалась в том, что всё это делается отнюдь не ради её блага. Просто Барнум не желал упускать такую знатную добычу.

Амелия решила, что Леви, спрашивая разрешения поговорить, перестраховывается из-за охранника у двери. Того наверняка нисколько не волновало, что у Леви на уме, но он мог доложить об этом Барнуму.

Поначалу Барнума забавляло, что Леви проявляет интерес к русалке, а тот, конечно, думал, что никто не замечает его чувств, но сейчас Барнум воспринимал это как личное оскорбление. Он полагался на Леви гораздо больше, чем был готов признать, а теперь его по-настоящему беспокоило то, что Леви больше не разделял его точку зрения.

Амелия кивнула и впустила Леви в апартаменты. Она не пригласила его сесть, но со вздохом облегчения наконец стянула шляпку.

Она даже не знала, что её больше раздражает, шляпка или нижняя юбка. Всё было такое колючее и жутко мешало – шляпка подобно шорам на глазах, а юбка словно путы не давала свободно шагать.

Бегать в такой юбке было невозможно, впрочем, Черити объяснила, что благовоспитанным дамам бегать не пристало ни в коем случае.

Амелия положила шляпку на один из многочисленных маленьких столиков и тут же принялась расплетать косы, уложенные узлом на затылке. Она никогда не укладывала волосы при Джеке, и ненавидела эти правила сейчас.

Леви зачарованно наблюдал, как она высвобождала прядь за прядью, очевидно забыв, зачем вообще напросился в гости.

– Мистер Лайман, вы хотели со мной поговорить? – напомнила она.

Он помотал головой и посмотрел на неё прояснившимся взглядом.

– Я хотел бы извиниться за слова Барнума. За намёк на то, что вы, э-э-э… недобропорядочны.

– Он выразился вовсе не так, а обозвал меня проституткой, – возразила Амелия. – И я не понимаю, почему вы должны извиняться за его выходку. Мистер Барнум должен извиниться сам.

– Барнум таких слов не знает, – пробормотал Леви.

– Всё потому, что он никогда не чувствует вины, – ответила Амелия.

– И все же, он вас оскорбил, кто-то должен за это извиниться, даже если вас это не задело, – сказал Леви, потупив глаза.

В этот момент он показался ей совсем юным – маленьким мальчиком, неумело пытающимся исправить чужую ошибку. Амелия почувствовала внезапный прилив нежности к этому человеку, который пытается ей помочь и хочет от неё чего-то такого, о чём никогда не осмелится попросить.

Она подошла и взяла его за руку. Он удивленно поднял глаза, ведь Амелия всегда держала дистанцию.

– Меня это действительно задело, – призналась она. – Я ни разу не видела проституток, пока не попала в этот город, но теперь понимаю, что это значит. Понимаю, что Барнум хотел меня оскорбить, вышел из себя, потому что не смог добиться своего. И я понимаю, что вас это оскорбление тоже задело. Я это говорю не так часто, как следовало бы, но сейчас я вам так благодарна. Спасибо за всё, что вы для меня сделали.

Она заметила, как ему приятны эти слова и как он пытается сдержать порыв закрепить свой успех, добиться чего-то большего.

Она так удивилась внезапно вспыхнувшему в душе ответному влечению, что выпустила его руку, отшатнулась и нервным жестом – что совсем было на неё не похоже – поправила волосы.

Леви откашлялся, как всегда, когда чувствовал себя неловко. Поначалу эта манера её раздражала, но сейчас показалась даже обаятельной. Ещё один тревожный знак. Ни к чему умиляться его дурацким привычкам.

Он долго собирался с ответом на её благодарность, казалось, слова уже были готовы сорваться с языка, но вдруг передумал.

Наконец он сказал:

– Я всегда рад оказать вам любую помощь, миссис Дуглас.

Она для него «миссис Дуглас», когда он боится увидеть в ней Амелию. Потом отвесил лёгкий поклон и вышел.

Амелия глубоко вздохнула и уселась в изящное кресло в гостиной. На какое-то мгновение она ощутила влечение к Леви, но это же невозможно, не так ли? Ведь не могла же она изменить Джеку. Она осталась его женой даже после того, как его поглотило море.

Но он пропал уже очень, очень давно. Так давно, что, пытаясь вспомнить лицо, прикосновение руки, она путает его с Леви, а голоса Джека не может припомнить совсем.

Тут она ощутила всю горечь последствий своего решения. Покинув дом Джека, она оставила там воспоминания о муже, и неважно, что делать дальше, его образ окончательно сотрётся из памяти, останется одно лишь имя, даже если она никогда не полюбит другого.

Полюбить другого? Неужели ей этого хочется? А что будет, если она полюбит Леви?

– Он умрёт, – произнесла она.

Да, умрёт. Он умрёт, а она останется одна на долгие, долгие годы, пока наконец и от него не сохранится в памяти лишь одно имя.

Впрочем, глядишь, до этого и не дойдёт. Она ведь собирается покинуть Нью-Йорк, когда истечёт срок контракта с Барнумом. Тот, конечно, надеется, что она передумает, что он её переубедит, но она уедет. В этом ужасном аквариуме она не пробудет ни единого лишнего часа.

Она уедет, а Леви останется, вряд ли он последует за ней в путешествие по миру, впрочем, даже мысль о путешествии вокруг света уже не казалась столь заманчивой. Куда бы она ни попала, в любом знаменитом городе – в Лондоне, Риме или Париже – окажутся точно такие же люди, как в Нью-Йорке.

А люди ей окончательно опротивели, их запахи и голоса, духота и шум толпы, но больше всего то, что им всем было что-то от неё нужно. Удастся ли остаться незаметной в другом городе, или её опознает какой-нибудь ушлый газетчик?

Она вдруг поняла, что её даже не придётся опознавать. Куда бы ни направлялась, за ней по пятам всегда следовала толпа. Когда она покинет отель, за ней увяжутся до самого порта, и стоит только заикнуться любому пассажиру судна, на новом месте её тут же узнают. Неужели ей суждено быть фиджийской русалкой Барнума, куда бы она ни уехала?

Она уже и сама не понимала, чего хочет. Амелия вскочила и в беспокойстве заметалась по комнате, чего раньше за ней не замечалось. Ей так захотелось нырнуть в океан или хотя бы выйти из номера и пройтись по улицам. Но в любом случае к ней тут же пристанут, будь то репортёры, что так и вертелись под ногами при каждом появлении, или прохожие, которые узнавали её после выступлений в Концертном зале. Барнуму не было необходимости держать её взаперти, она и без того была узницей.

Амелия убежала из хижины на скалах, от роли супруги Джека Дугласа, а теперь превратилась в русалку Барнума, как ни крути. Станет ли она когда-нибудь просто самой собой, той девчонкой, что гналась за кораблем и мечтала о невиданных чудесах?

Приближалось время ужина, но аппетита не было. Амелия разделась и улеглась в постель с пышной периной и шелковистыми простынями, тоскуя по старому шерстяному одеялу с запахом Джека.

Она закрыла глаза, но ещё очень долго не могла заснуть, а проснувшись, вспомнила, что ей приснился не Джек и даже не океан, а Леви.

Глава десятая

В день открытия новой экспозиции музея Амелия вышла из отеля очень рано. Леви постучался к ней в дверь ещё до восхода солнца, и, когда они переходили дорогу, серое небо над крышами домов едва начинало розоветь.

Несмотря на столь ранний час у музея уже собралась толпа. Барнум послал почётный караул из четверых головорезов, чтобы Амелия благополучно попала внутрь. Но многих даже их присутствие не остановило, люди выкликивали её имя и норовили оторвать кусок от юбки.

Какая-то на вид почтенная дама средних лет даже умудрилась прошмыгнуть между охранниками, выхватила у Амелии зонтик и растворилась в толпе с такой прытью, что никто и глазом моргнуть не успел.

Лить слёзы по украденному зонтику Амелия не собиралась, но такая наглость её просто поразила, да и зачем вообще той воровке понадобился зонтик, было совершенно непонятно.

– Судя по платью, она явно не бедствует, могла бы себе купить новый, – заметила Амелия, когда они благополучно вошли в здание.

– Только новый зонтик не побывал у вас в руках, – пояснил Леви и добавил в ответ на её немой вопрос:

– Она или сохранит его на память о фиджийской русалке, или, скорее всего, продаст раз в десять дороже.

– Но зачем кому-то зонтик за такие бешеные деньги? – продолжала изумляться Амелия по дороге к апартаментам Барнума.

Их пригласили на завтрак с Черити, Барнумом и Кэролайн.

Леви покачал головой.

– Он больше ценится, потому что был вашим.

– Мне этого не понять, – сказала Амелия.

Ещё одна неразрешимая загадка людей. Ценность вещей зависит от их владельцев. Ценность картин – от художника.

По ее мнению, люди часто ценили бесполезные вещи, и не замечали того, что находилось у них под носом.

Когда они пришли, за столом сидела Черити с малышкой Фрэнсис на руках, а Барнума не было.

– Пошёл ещё разок осмотреть экспозицию, – сообщила Черити. – Хочет, чтобы всё было в ажуре. Кухарка сейчас подаст завтрак.

Амелия кивнула и села. После той ночной беседы ей было как-то неловко в компании Черити, а продолжить разговор не представлялось возможности из-за вынужденного переезда в отель. Она надеялась, что Черити наконец отбросит свою неприязнь, возникшую при первой встрече, и станет доброжелательней, но та наоборот отдалилась и держалась весьма сухо.

– А тут ещё, – продолжала Черити, – Кэролайн хочет увидеть ваше превращение, или как вы это называете. Я боюсь пускать её на выставку, когда на улице такая толпа. Тейлор говорит, что народ всё прибывает, и мне не хочется подвергать дочь опасности.

– Черити, никакой опасности не будет, – заверил Леви.

– Ну как можно предугадать, Леви? В самый первый день, когда эта женщина вышла на сцену, другую затоптали насмерть.

– Барнум нанял охрану… – начал Леви.

– Да, знаю я об этих бандитах Тейлора. Даже думать не хочу, где он их набрал. Стоит только выйти на улицу, так и зыркают на меня, как на преступницу.

Амелия удивилась, что Черити вообще выходит из дома. Она, казалось, не покидала здания, кроме как с редкими послеобеденными визитами.

– По-моему, Кэролайн там будет в полной безопасности, – продолжал Леви. – За день в музее наверняка побывает множество детей, и Барнум всё так здорово организовал, что ринуться толпой к аквариуму, как в первый раз, не будет никакой возможности.

Амелия заметила, что раньше Леви называл приятеля «Тейлором», как и Черити, но с некоторых пор стал звать его только «Барнумом». Мелочь, конечно, но, кажется, Леви мало-помалу разочаровывается в Барнуме, это заметно хотя бы по обращению.

– И всё-таки я бы хотела попросить миссис Дуглас продемонстрировать этот трюк для Кэролайн до официального открытия представления.

Амелия не то чтобы разозлилась от такого названия своего превращения, но ощутила нечто подобное. Пришлось себе напомнить, что Черити так и не поверила тому, о чём писали во всех газетах, она была из тех, кто верит лишь собственным глазам.

– Хорошо, – согласилась Амелия прежде, чем Леви успел вмешаться. – Сделаем это для Кэролайн.

Черити благодарно кивнула, и тут кухарка внесла завтрак.

* * *

Леви с удивлением обнаружил, что нервничает сильнее, чем в день премьеры в Концертном зале.

Может быть, потому что теперь от него мало что зависело. В роли доктора Гриффина он начинал представление, отвечал на вопросы публики, беседовал с репортерами. Он мог прервать выступление, если замечал, что Амелии оно надоело.

Теперь, когда Амелия будет выступать в музейном зале, он не сможет ничем помочь. Более того, с завтрашнего дня «доктор Гриффин» прекратит своё существование. Оставив русалку на попечении Ф. Т. Барнума, доктор Гриффин сбреет бороду, сделает короткую стрижку, облачится в неброский коричневый костюм и станет снова простым Леви Лайманом.

А простому Леви Лайману нечего вертеться вокруг русалки весь день, как сейчас. Барнум потребовал, чтобы он на какое-то время скрылся с глаз, поэтому Леви приговорён не высовывать носа из квартиры неделю-другую, дабы люди не признали в нём доктора Гриффина.

Когда он рассказал всё это Амелии, она посетовала, что ему придется так долго скрываться, но ни словом не обмолвилась о том, что будет скучать.

Наверное, прошлым вечером ему привиделась та искорка в её глазах. Если бы она там была, и это не плод разыгравшегося воображения, то конечно, он бы её заметил снова. Но серые глаза Амелии оставались серьёзными и спокойными, как обычно, а его сердце всё никак не унималось в ожидании ответного чувства, которого она не выказывала.

Кэролайн в радостном предвкушении тянула его за руку по безлюдным залам музея, Амелия с Черити шли рядом, оставив Барнума за столом завтракать, как он выразился, «в тишине и покое».

– Леви, а когда Амелия превращается в русалку, она такая же красивая? – спросила Кэролайн.

– Знаешь, она не похожа на те картинки, – осторожно ответил Леви, понимая, что Амелия и Черити его слышат. – Но, по-моему, в ней есть какая-то особая прелесть.

– Она красивей всех на свете, а как же иначе! – вздохнула Кэролайн.

Леви заметил, как Черити слегка поморщилась от ревности. С появлением Амелии упрямая девчонка просто души не чаяла в русалке, для неё во всём доме не было никого интересней и удивительней, кто бы так приковывал внимание.

– Я вовсе не красивая, – сказала Амелия.

Леви поднял на неё глаза, готовый возразить, заявить, как она прекрасна, но заметил, что она обращалась не к нему, а к Кэролайн.

Девочка отпустила его руку и направилась к Амелии:

– Нет?

Амелия покачала головой.

– Мистер Лайман уже сказал тебе, что я не похожа на те изображения. В воде я совсем не похожа на женщину с хвостом, не стоит так думать.

– А на кого же? – вытаращилась Кэролайн

– На морское создание, – ответила Амелия. – Только не бойся, может, я и выгляжу совсем по-другому, но остаюсь прежней Амелией.

Кэролайн покосилась на Леви.

– Она что, страшная?

– Немножко, – признал Леви. – У неё очень длинные когти. И острые зубы.

Кэролайн подняла глаза на хмурое лицо Амелии.

– Правда что ли?

Амелия кивнула.

Кэролайн расправила плечи и храбро вздёрнула подбородок.

– Я не забоюсь. Я же знаю, что это вы, потому что вы сами мне сказали. Внутри вы та же Амелия.

Амелия протянула девчушке руку.

– Тогда вперёд, пошли смотреть.

Черити наблюдала за ними с лёгким недоумением, которое всегда испытывала в обществе Амелии. Леви даже забеспокоился, как она перенесёт само превращение при своей твёрдой уверенности в том, что Амелия всего лишь обычная мошенница. Леви никогда не встречал настолько упрямого человека, отказывающегося признать очевидное.

Когда они дошли до шестого зала, Кэролайн в полном восторге заметалась от одного экспоната к другому. Ей захотелось узнать все подробности встречи доктора Гриффина с русалкой у островов Фиджи.

– Кэролайн, ты же знаешь, что это всё неправда, – сказала Амелия.

Девчушка пропустила замечание мимо ушей, разглядывая в стеклянной витрине рисунок из записной книжки, изображавший русалку.

– Вы такая, как на рисунке? – уставилась она на Амелию такими круглыми глазами, каких Леви ещё не видывал.

– Да, – подтвердила Амелия, – мистеру Лайману рисунок удался.

– И правда жуть, – признала Кэролайн. – Но теперь-то я знаю и ни чуточки не испугаюсь.

Они продолжили петлять по лабиринту зала и наконец добрались до аквариума. Охрана еще не заступила, не было ни служащих музея, ни других участников – в столь ранний час в музее были лишь они вчетвером.

Амелия обошла аквариум сзади до приставленной к стенке лестницы. Поскольку устроить ширму для раздевания возможности не было, сошлись на том, что Амелия будет приходить утром до открытия и с появлением первых зрителей будет уже в воде.

Во время первого перерыва зрителей попросят удалиться, и тогда Амелия выберется из аквариума, оденется и сможет отдохнуть в специально отгороженном уголке, что Барнум устроил позади аквариума. Леви поставил там удобную кушетку и столик с закусками – хлебом, сыром и холодным мясом.

Амелия принялась снимать одежду, что оказалось гораздо труднее, чем на сцене. Тогда она одевалась очень просто, а теперь пришлось избавляться не только от платья, но и нескольких слоёв белья.

Догадавшись, что она затеяла, Черити ахнула:

– А ну-ка отвернись, Леви Лайман. Кэролайн, и ты тоже.

Леви деликатно развернулся кругом, а следом за ним и девочка. Черити, стуча каблуками, засеменила к Амелии, чтобы помочь ей раздеться, и послышался шёпот и шуршание ткани.

Леви вспомнил мерцающую жемчугом в лунном свете кожу Амелии, стоящей на берегу, всплеск переливающегося серебристого хвоста над водой.

Да, для него она была прекрасна в любом облике и во всех проявлениях, но попробуй скажи, она ни за что не поверит.

За спиной послышались шаги возвращающейся к ним Черити и скрип лестницы. Леви украдкой бросил взгляд через плечо и успел разглядеть наверху хрупкую фигурку с небольшой грудью, почти скрытой развевающимися до самой талии чёрными волосами, прежде чем Амелия нырнула в воду.

Услыхав всплеск, Кэролайн развернулась, бросилась к аквариуму, нырнув под канат, ограждение от зрителей, и прижалась носом к стеклу. У Леви мелькнула мысль, что надо бы предупредить Барнума, другим детям такое тоже может прийти в голову.

Амелия застыла в облаке развевающихся волос, слегка изогнув назад хвост, и внимательно за ними наблюдала, но тут Леви заметил, что она смотрит вовсе не на Кэролайн или него самого, а на Черити.

Та просто остолбенела, зажав рот обеими руками в безмолвном рыдании. Слёзы ручьём лились по щекам и капали на пальцы и пол.

– Черити, – позвал Леви, коснувшись её руки.

Она опустила руки и заговорила, не в состоянии оторвать взгляда от Амелии.

– Так это правда, – вымолвила она. – Правда. Никаких фокусов. Она настоящая русалка. Настоящая.

– Мама, ну конечно, правда, – подтвердила Кэролайн и помахала Амелии рукой. Та помахала в ответ, и девочка изумлённо ахнула, увидев когти.

– Она же тебе сразу сказала, а Амелия никогда не врёт.

– Не то, что твой папенька, – едва слышно пробормотала Черити, Леви даже засомневался, не померещилось ли ему. – Он же врёт на каждом шагу. Ну как я могла поверить этим байкам про русалку?

Даже уверения Леви в том, что Амелия настоящая русалка, она пропускала мимо ушей, ведь Барнум заявлял, что это правда, значит, правдой это быть никак не могло.

Теперь она убедилась своими глазами – русалки существуют на самом деле, а с одной из них она несколько недель пила чай в собственной гостиной. Леви ощутил такой острый прилив жалости к Черити, какого ни разу не испытывал даже при том, что всегда ей сочувствовал.

Кэролайн хихикнула, и Леви увидел, что Амелия проплывала совсем близко от прижавшейся к стеклу Кэролайн, чуть не касаясь стенки аквариума. Потом русалка перевернулась вниз головой и шлёпнула по воде хвостом, а Кэролайн от восхищения захлопала в ладоши.

Леви никогда не видел, чтобы Амелия так резвилась в воде. Пожалуй, он ещё никогда не видел её такой весёлой, свободной и непринуждённой ни в воде, ни на суше.

В зал вошел Барнум.

– Ну хватит, хорошего понемножку, не будем утомлять леди Амелию перед выступлением.

– Но папа, – возразила Кэролайн, – я ещё ни разу в жизни не видала русалку.

– Ещё насмотришься, – заметил Барнум. – У нее контракт.

При его появлении Амелия вынырнула на поверхность и уставилась на него непроницаемым взглядом, который словно приберегала специально для Барнума. Под равнодушием таилась неприязнь. В его присутствии от недавней радости не осталось и следа.

– Чего ты нюни распустила? – бесцеремонно осведомился Барнум у Черити и, не дожидаясь ответа, обратился к Леви:

– Будь любезен, проводи их в гостиную. Мне надо переговорить с миссис Дуглас.

Послышался еще один всплеск, и Леви увидел, что Амелия сунула руку в банку с песком на помосте.

– Ух ты! – ахнула Кэролайн при виде исчезающей с тела Амелии чешуи.

Леви посмотрел, как Черити утирает платочком слёзы, как Амелия нагишом спускается с лестницы, не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, и вдруг ему захотелось избавить от Барнума его жену с детьми и русалку, одним махом перенести их куда-нибудь далеко-далеко. Они с Барнумом были приятелями много лет, но до появления Амелии Леви даже не представлял, насколько тот жаден и жесток.

Натянув нижнюю сорочку, Амелия не стала надевать платье в ожидании слов Барнума. Тот немного потупился и добавил:

– Когда вы оденетесь, миссис Дуглас.

Он ничуть не смутился сам и не боялся смутить русалку, скорее хотел задобрить Черити.

Черити заговорила:

– Тейлор, девушке для выступления нужен пеньюар. Разве можно несколько раз в день переодеваться в платье!

– Я купил ей пеньюар, – ответил Барнум. – Из-за того проклятого репортёра о нем знает полгорода.

– Не может же она носить пеньюар каждый день из гостиницы в музей и обратно, – возразила Черити.

– Черити, я пришёл не пеньюары обсуждать, – сказал Барнум. – Пожалуйста, уведи Кэролайн в комнаты.

– А что вы хотели обсудить? – спросила Амелия.

Барнум обвёл взглядом наблюдавших за ним Леви, Черити и Кэролайн.

– Я бы хотел переговорить с вами наедине.

– Ну уж нет, – возразила Амелия. – Особенно после того, как я утром заметила, что рядом с кассой не висит никакого объявления с указанием времени перерывов. Я не очень хорошо читаю, но даже я в состоянии заметить, что обещанное объявление так и не появилось.

Леви вздрогнул. А он не заметил, что таблички не было. Слишком увлёкся мыслями об Амелии, о том, что ей пришлось пережить перед толпой публики, и чего можно ожидать в музее, и наивно понадеялся, что вопрос решён, хотя знал Барнума почти так же хорошо, как его супруга.

Барнум почесал шею.

– Поскольку сегодня премьера, и людей собралось довольно много, я полагаю…

– Нет, – перебила его Амелия. – Мы так не договаривались.

– Как и о том, что вы полдня будете прохлаждаться за ширмой, – ответил Барнум.

– Тейлор, – возмущённо заявила Черити. – Нельзя же целый день держать эту женщину в аквариуме без еды и отдыха. Это бесчеловечно.

– Она не человек, – ответил Барнум. – Ты сама только что видела. Всё равно что тигр в клетке.

– Я не животное, – возмутилась Амелия. – И я не собираюсь сидеть в аквариуме весь день, даже если придётся выбираться нагишом на глазах у ваших бесценных посетителей.

– А вдруг на месте не окажется банки с песком? Тогда вам не выбраться, – заявил Барнум.

Леви ринулся было на Барнума, даже не представляя, что с ним сделать, врезать, что ли? Он был не особо искушённым в кулачных боях, но ещё ни разу в жизни он не испытывал такого сильного желания пустить в ход кулаки. И лишь голосок Кэролайн вовремя его отрезвил, не дав натворить такого, о чём пришлось бы потом пожалеть.

– Папа, как ты можешь, это же ужасно.

В широко распахнутых глазах девочки было столько разочарования, что, казалось, этого взгляда не выдержит даже тот кассовый аппарат, который заменял Барнуму сердце.

– Кэролайн, не лезь не в своё дело, – велел Барнум. – Черити, я же просил увести её отсюда.

– Нет, папа, – воскликнула Кэролайн и подбежала к Амелии. – Она русалка, а не животное, и с ней нельзя так обращаться. Если будешь её обижать, она убежит, и я с ней тоже.

– Кэролайн, хватит уже нести чепуху…

– И я тоже уйду, – заявила Черити. – Заберу детей и уйду от тебя.

Барнум уставился на Черити.

– Ты не сможешь со мной развестись. У тебя нет оснований.

– А кто сказал про развод? Я сказала, что тебя брошу. – Голос Черити слегка дрожал и руки тоже, но она не опускала глаз.

– Из-за этой… – начал Барнум, показывая на Амелию, и словно поперхнулся от изумления. – Из-за русалки?

– Тейлор, разве ты не видишь, какое это чудо? – удивилась Черити. – Неужели не понимаешь, что такое не покупается и не продаётся? Я знаю, ты добиваешься успеха своего предприятия, знаю, как упорно трудился ради этого всю жизнь. Но Амелия тебе не принадлежит. Она пришла сюда по доброй воле со своей целью и так же уйдёт. А до тех пор тебе придется держаться с ней на равных и считаться с её пожеланиями. И оттого, что ты хочешь продать как можно больше билетов, она не должна весь день сидеть в аквариуме.

– Барнум, ты ведь согласился на её условия, – напомнил Леви. – Я тому свидетель.

Барнум перевёл взгляд с Черити на Амелию, Леви и Кэролайн. Наконец он всплеснул руками:

– Ну хорошо, будь по-вашему. Раз леди желает объявление, будет ей объявление, – и удалился, не проронив больше ни слова.

Леви изумился, когда только его приятель успел превратиться в карикатурный газетный персонаж, когда алчность поглотила человечность и здравый смысл. Он всегда считал жадность Барнума слабостью, поводом для шуток, а не определяющей чертой характера, но теперь стало очевидно, что из-за русалки он просто помешался.

Черити подошла к Амелии и обняла её. На лице русалки мелькнуло удивление, сменившееся радостью и наконец какой-то странной печалью. Черити разрыдалась у неё на плече, снова и снова повторяя: «Простите, простите» – а Амелия обняла её в ответ, прикрыв глаза, и принялась успокаивать:

– Ну что вы, ну не плачьте, не надо.

Кэролайн обхватила Черити с Амелией за ноги ручонками, уткнулась носом матери в юбку, и для них троих окружающий мир словно перестал существовать. Они были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили, как Леви удалился, почувствовав себя лишним.

* * *

Тем временем Барнум предавался невесёлым раздумьям. Все на него ополчились, все как один! Сколько он ни старался, они всё равно на стороне русалки. Жаль, что тут нет Мозеса. Было бы с кем обсудить неприятности, но у Мозеса было полно забот в собственном музее в Бостоне.

Когда-то он мог обо всём поговорить с Леви. Парень охотно участвовал в его аферах, шёл на любые проказы. Ему нравилось надувать публику с Джойс Хет, по крайней мере, поначалу.

Но потом старушка начала упрашивать, чтобы ей дали спокойно умереть. Леви так и не простил его за то, что он не дал Джойс вольную, да ещё и устроил из её вскрытия платное развлечение. Тогда Леви заставил Барнума пообещать, что подобное больше не повторится.

И вот опять он перегнул палку, как когда-то с Джойс Хет, и снова разозлил Леви.

Да и от Черити Барнум такого никогда не ожидал.

«Она меня бросит – посмела угрожать из-за какой-то русалки! Эта тихоня, которая и мухи не обидит!» Он был поражён до глубины души, увидев её сегодня. Такого ещё не было.

Неужели она не понимает, что он всего лишь старается ради неё и детей, чтобы обеспечить им достойную жизнь?

И всё же не стоило заставлять русалку выступать целый день. Как она верно подметила, от других он этого не требовал. Но как же трудно, просто невыносимо смириться с мыслью об упущенных деньгах, которые, казалось были уже в кармане!

«А ты готов на них променять жену с детьми?» – пронеслась в глубине разума шальная мысль.

Нет, этого он допустить не мог. Ничего позорней брошенного мужчины и представить нельзя, а уж газеты не преминут об этом пронюхать.

Приняв наконец решение, он облегчённо вздохнул. Придётся уступить русалке. Нельзя же постоянно быть на ножах и с ней, и со своим семейством. Нужно просто придумать способ, как возместить упущенный доход, пока она отдыхает. Может, продавать какие-нибудь сувениры? Фигурки русалок или книги про них?

Барнум расплылся в улыбке. Да, он не останется без барыша даже во время отдыха русалки. И в контракте насчёт сувениров нет ни слова, так что с них ей не достанется ни единого цента.

Глава одиннадцатая

Спустя три недели.

Этот человек смотрел на неё слишком долго.

Амелия обычно избегала встречаться взглядом с кем-нибудь из толпы. От такого количества лиц рябило в глазах, и она нашла способ глядеть поверх голов.

Она будто смотрела на них, может, даже прямо кому-то в глаза, так что не раз слышала приглушённые толщей воды восторженные возгласы:

– Ой, она посмотрела прямо на меня!

Исключение составляли лишь дети.

Детям она всегда помахивала рукой, показывала трюки, и вообще старалась всячески убедить, что она совсем не такая страшная, как кажется.

Ей не хотелось, чтобы дети её пугались. Пусть лучше удивляются, как Кэролайн.

Человек, который подолгу на неё смотрел, стоял напротив, чуть левее середины аквариума, отступив назад, чтобы не привлекать внимания охраны. Невысокий, очень худой, с заострившимся, словно на грани истощения лицом, в мешковатой, обвисшей одежде на узких плечах.

Даже из своего скудного опыта Амелия могла судить, что сюртук на этом человеке был добротного сукна, а значит голодал он не от бедности. На невыразительном лице выделялись горящие страстью глаза, и она вспомнила, что такое уже видела раньше.

Много лет назад проходил мимо ее хижины странствующий проповедник и пытался рассказать ей о Боге, о греховности женщин, о покаянии и прочем, а она прямодушно заметила, что на её взгляд всё это полная чепуха, и его глаза вспыхнули так же, как у этого человека – огнем праведного гнева.

Проповедник так разбушевался, что ей пришлось ретироваться в дом и запереть дверь. Там она долго грела воду и заваривала чай, дожидаясь, когда этот горлопан уймётся и отправится искать новую жертву.

Этот человек не кричал, но казалось, что для него это привычное дело. Он был похож на того проповедника, словно разделял взгляды о греховности женщин и необходимости покаяния.

Амелия смерила его хмурым взглядом и оскалила зубы, от чего среди публики послышались испуганные возгласы, но на того человека это не произвело никакого впечатления. Амелия решила, что лучше не обращать на него внимания, как тогда на проповедника.

«Скоро зал очистят от публики, – думала она. – Его выведут вместе с толпой, и дело с концом».

Но вернувшись в аквариум после отдыха и вожделенной чашечки чаю, она обнаружила, что тот человек появился снова. Он занял прежнее место и уставился на неё застывшим истуканом в бурлящей толпе, вынуждая его обходить. Некоторые на него косились, но, в основном, не замечали. Все смотрели на русалку, поэтому никому не было дела до странного типа, пожиравшего глазами объект всеобщего внимания.

Так продолжалось весь день. Странный субъект уходил вместе с толпой, когда освобождали зал, а после каждого перерыва вновь возвращался.

Казалось, день никогда не закончится, и Амелия уже не могла притворяться, что не замечает фанатика, и её глаза всё чаще невольно косились в его сторону.

«Надо сказать о нём Леви», – подумала она.

Через две недели после отбытия «доктора Гриффина» в Лондон срок заточения Леви истёк, и теперь вряд ли кто мог бы признать того человека в гладко выбритом господине с американским акцентом и в строгом костюме. Теперь Амелия понимала, почему Барнуму так легко удавалось дурачить людей. Никто просто не удосуживался приглядеться повнимательней.

Вернувшись в музей, Леви то и дело наведывался к Амелии. То объявится где-то в толпе и помашет ей рукой, то зайдёт во время перерыва проверить, достаточно ли ей еды, питья или одеял. После окончания представления, пока она с трудом облачалась в платье, он дожидался её за ширмой, насвистывая себе под нос, а потом провожал к Барнуму ужинать.

С того дня, как Черити увидела Амелию русалкой, она всегда приглашала её на ужин, и они проводили вместе много времени. Амелия этому радовалась, и теперь, когда Черити наконец сменила гнев на милость, Амелия с удовольствием сидела с ней рядышком на диване в гостиной, предаваясь разным забавам или перешёптываясь, словно школьница, а частенько к ним присоединялась и Кэролайн.

Да, надо рассказать Леви об этом человеке. Леви устроит так, чтобы охрана за ним поглядывала. Сидя в аквариуме, сама Амелия мало что могла поделать, к тому же никто не должен был догадаться, что она умеет разговаривать.

Переодеваясь после выступления, она услышала голос Леви:

– Вы готовы?

Амелия торопливо заплела мокрые волосы в косу и появилась из-за ширмы.

Увидев её, Леви улыбнулся, но она начала говорить, не дожидаясь привычного вопроса о том, как прошёл день, хотя знала, как ему это приятно, несмотря на однообразие ответов – все дни были похожи, как близнецы – и рассказала о настырном зрителе.

Леви нахмурился:

– Говорите, целый день простоял здесь? Точно?

– Ну конечно, – вздохнула она. – Такого ни с кем не спутаешь.

– Выходит, охрана не обратила на него внимания, – задумался Леви. – А раз он пробыл там весь день, значит, всякий раз возвращался и заново платил за вход. Вернуться через выход не так-то просто, попробуй-ка переть против толпы, поднимется такой шум, что сразу заметят.

– Зачем кому-то понадобилось столько раз платить, чтобы на меня посмотреть? – спросила Амелия.

– Есть у меня кое-какие соображения, – ответил Леви. – Я не исключал, что случится что-нибудь подобное. Хотя предполагал, что сначала появятся обличительные статьи в газетах, какие-нибудь выступления причитающих дамочек и мужчин, скандирующих цитаты из Библии.

– Он так сверкал глазами, что напомнил мне одного проповедника, – пробормотала Амелия.

– Когда мы только начинали строить планы на это представление, я сразу вспомнил о набожных кумушках, – рассказал Леви. – В обществе всегда найдутся люди, озабоченные благопристойностью. Я опасался, что даже если в воде вы совсем не похожи на человека, они всё равно найдут, к чему придраться…

Он осекся, потом неловко показал на свою грудь.

– Вы решили, что их возмутит моя неприкрытая грудь? – удивилась Амелия, усмехнувшись его неловкости. – Вполне возможно, но мне кажется, большинство просто не воспринимает меня как человека даже наполовину. Особенно те, кто не видел меня вне стен музея. В Концертном зале публика наблюдала, как я шла по сцене. Они знали, что отчасти я человек. А здесь они на меня смотрят только как на…

Она замолчала, потому что раньше эта мысль даже не приходила в голову, а теперь стало как-то не по себе.

– Как на что? – спросил Леви.

– Как на зверя в клетке, – сказала Амелия и покачала головой. – Барнум-то был прав.

Леви был потрясён.

– Амелия, вы не животное. Барнум неправ.

– Да я-то знаю, – ответила она. – И дело не в моих обидах. Но он был прав в том, что люди будут воспринимать меня именно так. Вот почему до сих пор не объявились так называемые «набожные кумушки». Они не беспокоятся за нравственность детей, потому что для них я просто дрессированная рыба, которую научили разным фокусам.

Леви нахмурился, явно огорчённый тем, что она наговорила о себе, но решил не продолжать эту тему.

– Я поговорю с Барнумом об охранниках. Они большие специалисты по части мордобоя, но, похоже, не видят опасности прямо под носом. Опишите мне того человека, я завтра останусь на целый день, и, если его увижу, попрошу охрану выпроводить его под каким-нибудь предлогом.

– Может, он завтра не вернется, – предположила Амелия, впрочем, без особой уверенности.

От этого человека так просто не отвяжешься, не уйдёт, пока не попросят. Леви не стал ей возражать.

За ужином Амелия изо всех сил старалась держаться бодрее, но судя по озабоченным взглядам Черити, это ей не удалось. Подождав пока Кэролайн вышла из-за стола, – с появлением Амелии в музее количество посетителей утроилось, и Черити наконец смогла пригласить няньку присматривать за детьми, – она спросила Амелию, что произошло.

– Сегодня в музее появился какой-то подозрительный тип, – осторожно объяснила Амелия.

С одной стороны, ей не хотелось волновать Черити, но с другой, она желала, чтобы Барнум воспринял её опасения всерьёз.

– В каком смысле «подозрительный»? – уточнила Черити.

– Он целый день возвращался, после каждого перерыва, – ответила Амелия.

При этих словах Барнум, штудировавший вечерние газеты в поисках упоминаний о музее, поднял глаза.

– А как он возвращался в зал, через «запасной выход»? Я ведь поставил указатели в музее, чтобы такого не было.

Он имел в виду большие указатели у выхода из нескольких последних залов, на которых было написано: «Сецессия». Барнум знал, что большинству людей это слово было неизвестно, и они могли предположить, что указатели ведут их к другим удивительным экспонатам, и только очутившись на улице, понимали, что новое слово, означает «выход».

Амелия покачала головой.

– Нет, после каждого перерыва он появлялся одним из первых, когда выступление продолжалось, и стоял там всё время до самого закрытия.

– Значит, он каждый раз покупал билет, – сказал Барнум.

Похоже, поведение человека его вовсе не волновало. Скорее наоборот, его только радовало, что один человек купил несколько билетов.

– Барнум, а почему охрана не обратила на него внимания? – спросил Леви. – Разве они не должны охранять Амелию?

Барнум, казалось, пришел в замешательство.

– Ну как же! А для чего я их тогда нанял? Но ведь тот человек не представлял никакой опасности, он же не приближался к аквариуму и ничем вам не угрожал, верно?

– Нет, – ответила Амелия. – Но его поведение нельзя считать обычным. У него пугающий взгляд.

Барнум только отмахнулся.

– Нельзя же выпроваживать зрителя, заплатившего за вход, только потому, что вам не по себе от его взгляда.

Он не произнёс этого вслух, но намёк был понятен: особенно того, кто готов платить несколько раз.

– Тейлор, – взглянув на Амелию, заметила Черити. – Этот человек, возможно, сумасшедший. Если ты не хочешь его выгонять, то, по крайней мере, предупреди о нём охрану.

– И что я им скажу? – спросил Барнум. – Что он слишком долго смотрит на русалку?

Именно этого Амелия и боялась – Барнум не воспринял её серьёзно. Да и не поймёт, пока не увидит те горящие глаза.

– Я завтра поговорю с охраной, – объявил Леви тоном, не допускающим возражений.

– Будь осторожен, – предупредил Барнум. – Ещё не хватало, чтобы на тебя начали обращать внимание, того и гляди кто-нибудь признает доктора Гриффина.

– Об этом можешь не беспокоиться, – заверил Леви. – Мы ведь объявили, что он вернулся в Лондон, к тому же зрители слишком увлечены русалкой, чтобы на меня отвлекаться.

– Все равно будь осторожен, наверное, лучше мне самому переговорить с охраной. Как, вы говорите, выглядел тот человек?

Амелия описала пялившегося на нее мужчину с горящими глазами, хотя было ясно, что Барнума больше беспокоило возможное разоблачение доктора Гриффина, чем угроза Амелии от того человека.

– Тейлор, может быть, Амелии лучше вернуться к нам, – предложила Черити. – Не нравится мне, что она в отеле одна, особенно теперь без Леви.

– Она должна быть там! – отрезал Барнум. – Её целыми днями поджидают газетчики, и у меня появляется возможность напомнить им о музее.

Барнум взял за правило каждое утро сопровождать Амелию от отеля до музея, хотя за последние три недели толпа репортёров заметно поредела, видимо, в редакциях газет интервью с Барнумом уже не считали сенсацией.

Во всяком случае, хотя интерес публики к русалке не угасал, она уже не так привлекала репортёров. Много раз уже они рассказывали про её наряды, но так как она не проронила ни слова, больше репортёрам добавить было нечего.

Каждый день появлялись один-два приезжих репортёра, но подолгу не задерживались. Они гостили пару дней, осматривали выставку, разговаривали с зеваками у отеля и возвращались в родные места.

Несмотря на наплыв посетителей музея Барнум по-прежнему считал, что пребывание Амелии в отеле действует как реклама. И даже если благодаря этому хоть ещё один человек купит билет, дело того стоит.

В тот вечер Леви, как обычно, сопровождал Амелию в отель. Из опасения, что кто-нибудь заметит, как она разговаривает, идти приходилось молча, а подняться к ней в номер подобно доктору Гриффину Леви уже не мог. У отеля их встречал один из охранников и сопровождал её наверх.

Когда Амелия шла под руку с Леви, ей показалось, что кто-то взглядом буравит ей шею. Она оглянулась, ожидая увидеть горящий взгляд того человека, а то и давно позабытого странствующего проповедника.

На улице было всё ещё людно, хотя и не так, как днём, и все спешили по своим делам, никто не глазел от безделья.

«Ну вот, уже мерещится всякое, – подумала Амелия. – Зачем ему поджидать тебя возле музея?»

А зачем возвращаться каждый раз и смотреть, как она плавает в аквариуме? Кто он, религиозный фанатик, как подозревает Леви, или просто восторженный зритель, настолько очарованный обликом русалки, что заплатит любые деньги, лишь бы увидеть её снова?

«И то, и другое плохо, нечто вроде одержимости», – подумала Амелия.

А одержимости стоило опасаться. Она прильнула к Леви. От него исходило тепло, а её отчего-то пробрало холодом до самых костей.

В тот вечер она задёрнула шторы плотнее обычного, чтобы внутрь не просочилось ни единого проблеска света, и долго не могла заснуть, ибо знала, что приснится тот человек с пристальным горящим взглядом, тянущийся к ней своими костлявыми, словно когти, пальцами.

На другой день человек с горящим взглядом появился снова. Барнум сдержал обещание и поговорил с её охраной. На этом настояла Черити. Амелия видела, как охранники перекинулись парой слов, когда тот человек вошел в зал. Но они получили приказ Барнума не подходить к нему, если он не будет угрожать Амелии.

А он ей не угрожал. Не подходил к стеклу, не отказывался выходить из зала каждый раз, когда его закрывали на перерыв, не совершал ничего такого, что могло бы объяснить всё растущее чувство тревоги у Амелии.

Но и не уходил. Просто застыл, не сводя с Амелии горящего взгляда.

Леви тоже остался. Войдя утром в музей, он сразу приметил того человека, что было совсем нетрудно, – он единственный не двигался с места, – но приближаться к нему не стал, следуя строгому наказу Барнума.

Позже, после закрытия музея Леви признался Амелии, что этот человек его тоже тревожил.

– Он практически не моргает, – заметил Леви. – Как рептилия. И ни на секунду не отрывает от вас взгляда.

– Я не хочу его больше видеть, – сказала Амелия.

Два дня бесцеремонного нездорового внимания основательно истощили и взбудоражили Амелию. Она боялась, что ещё одного дня просто не переживёт.

Но все попытки Леви донести до Барнума, что человек может быть опасен, не нашли отклика.

– Барнум, он ненормальный. У него к Амелии какой-то нездоровый интерес, – убеждал Леви.

– Тебе просто не нравится, что на неё смотрят другие, – заявил Барнум, помешивая кофе с сахаром.

Леви был настолько встревожен, что даже не покраснел, не запнулся, как обычно, когда Барнум отпускал замечания насчет его увлечения Амелией.

– Ты его не видел, – возразил Леви. – Там явно серьёзные проблемы с психикой и, боюсь, недобрые намерения.

– Какие у тебя доказательства? – спросил Барнум.

– Тейлор, разве недостаточно того, что он пугает Амелию? – спросила Черити. – А если в таком состоянии она не сможет продолжать выступление? Придётся вывешивать объявления о её болезни и отмене представлений.

«Умница, Черити!» – подумала Амелия.

Словно прочитав мысли Амелии, Черити едва заметно подмигнула, пока Барнум отвлёкся.

От одной только мысли о прекращении выступлений Барнум и сам спал с лица.

– Вы ведь не настолько расстроились? Не до такой степени, чтобы захворать?

– При нём мне трудно выступать, – призналась Амелия. – Он так раздражает, что у меня от расстройства пропадает аппетит. А вдруг я потеряю сознание в воде? Что тогда? Придётся доставать меня из аквариума и укладывать в постель до самого вечера.

Про себя Амелия подумала, что все эти разговоры – полный бред, но известно, что мужчины, подобные Барнуму, считали дам изнеженными и капризными созданиями. Русалка была не прочь воспользоваться людским лукавством, если это поможет избавиться от того фанатика и больше не придётся терпеть его гнетущий пристальный взгляд.

Барнум, похоже, пришёл в ужас от мысли, что Амелия целый день не сможет подняться с постели. «А как же билеты? Кто пойдет в музей без русалки?» – читала она в его глазах.

– Хорошо, – согласился Барнум, – завтра я сам приду в зал взглянуть на этого господина. Если он и впрямь настолько опасен, как вы утверждаете, больше его не пропустят. Только ради вашего здоровья, конечно.

– Как же, – проворчала Амелия.

– Ну да, – поддакнула Черити.

Леви буркнул себе под нос что-то неприличное, но они обе сделали вид, что не расслышали.

* * *

К величайшему раздражению Барнума, парень с русалкой и Черити оказались правы. Тот тип, которого Амелия прозвала, «человек с горящими глазами», был явно не в себе.

Дело было даже не во взгляде, от которого по коже шли мурашки, или полной неподвижности, но он, казалось, даже не дышит и совершенно не замечает бурлящей вокруг толпы.

Барнум живо вообразил, что если бы можно было прочесть мысли странного человека, то кроме русалки там ничего бы не нашлось. Он и аквариума-то напрочь не видел. Только Амелию.

Да, теперь Барнум понимал, насколько этот взгляд угнетал русалку. Ему самому стало не по себе, хотя в центре внимания того субъекта был вовсе не он.

– Ну что, видишь? – прошипел ему на ухо Леви.

Барнум почесал нос.

– Да вижу. Вот только ума не приложу, как бы от него избавиться без лишнего шума.

– Когда зал будут закрывать, отправь вслед за ним своих головорезов. Пускай проводят до выхода и намекнут, чтобы не вздумал больше здесь появляться, – посоветовал Леви.

– Леви, ты что, намекаешь на подстрекательство к насилию? – спросил Барнум.

– Да, если в этом возникнет нужда. Он должен чётко уяснить, что ему здесь не рады, – подтвердил Леви.

«А парень решительно настроен не подпускать этого одержимого к своей русалке, – удивился Барнум. – И это при том, что всегда был против мордобоя без веской причины».

Даже несколько раз ему выговаривал, мол, от этих охранников одни неудобства, и вообще у них угрожающий вид.

– А вдруг он все равно вернётся? – спросил Барнум. – Что тогда?

– Могу набросать его портреты, – предложил Леви. – Раздадим их кассирам, охране при входе и предупредим, чтобы его не впускали.

– Неплохо, – одобрил Барнум. – Сходи за бумагой с карандашом, нарисуй его портрет и тотчас отнеси в кассу. Да сделай ещё по одному для тех остолопов при входе. Пускай держат при себе, чтобы проверять входящих.

– Так ты предупредишь здешних охранников, чтобы его проводили до выхода? – уточнил Леви, не торопясь выполнять отданное Барнумом поручение.

– Леви, твоя русалка будет в полной безопасности, – заверил тот. – Ты что, сомневаешься?

Немного помедлив, Леви наконец кивнул и удалился.

Добраться до охранников оказалось не так-то просто. В музее Барнум был знаменитостью. Как только Леви отошёл, многие решили с ним побеседовать, поздравить с удачным приобретением русалки, о чём-нибудь спросить или просто пожать руку.

И он увлёкся любимым занятием, что ему удавалось лучше всего – работой на публику. Рассказывал истории о фиджийской русалке, которые якобы слышал от доктора Гриффина. Разбрасывался обещаниями направо и налево, что русалка останется в музее ещё на пять месяцев, так что пусть обязательно приглашают родню из Северной Каролины, Пенсильвании или Теннесси на неё посмотреть. И не уставал соглашаться, что русалка – восьмое чудо света.

Пробил час перерыва, и публику попросили покинуть зал. Когда Барнум сумел отвязаться от последнего собеседника, зал опустел. Странный человек ушёл.

«Ничего, всё обойдётся», – успокаивал себя Барнум, хотя на душе у него скребли кошки. Леви сделает рисунки, и того человека не пустят в музей.

Даже если он как-то умудрится заплатить и снова объявится… тогда Барнум просто объяснит охране, что делать в конце следующего представления. Они выведут странного зрителя и объяснят, чтобы он больше не возвращался. Намёк на то, что годятся любые методы убеждения, вплоть до кулаков, будет совершенно прозрачным.

Амелия выбралась из аквариума и с надеждой взглянула не него.

– Не беспокойтесь, я принимаю меры, – сказал Барнум, отводя взгляд.

Девчонка совсем не стеснялась наготы.

В начале следующего представления он снова заглянул в зал, но странного человека не увидел.

«Ну вот, – подумал он. – Так и знал, достаточно рисунков Леви».

Но поговорив вечером со служащими, он выяснил, что того подозрительного типа с самого утра никто не видел.

– Я узнал его, когда мистер Лайман показал мне рисунок, – сообщил Джеремайя Стюарт. – За день он покупал чуть ли не дюжину билетов. Я всегда удивлялся. А сегодня он появился только один раз. Он что, преступник?

– Очень может быть, – уклончиво ответил Барнум.

Не хватало ещё объяснять всяким молокососам, что этот тип уже до того надоел русалке, что просто в печёнках у неё сидит. – Увидишь его, кликни охрану, чтобы его выпроводили.

– Слушаюсь, сэр, – ответил Джеремайя.

Амелию не успокоило внезапное исчезновение странного человека. Напротив, тревога только усилилась, и до самого вечера она вглядывалась в толпу, опасаясь его появления.

– Возможно, он передумал, заметив Барнума в вестибюле. Что бы ни затевал, на глазах владельца заведения действовать не решился, – предположил Леви. – Хоть какая-то польза от Барнума.

Но Амелию не покидало чувство, что тот человек так просто не сдастся. Он просто решил действовать исподтишка, и от каждой шевельнувшейся тени у неё замирало сердце.

В тот вечер она по секрету рассказала Черити, что не хочет оставаться в отеле.

– Знаю, Барнум считает, что это нужно для пользы дела, – сказала Амелия. – Но я боюсь там находиться даже с охраной.

– Я поговорю с Тейлором, – пообещала Черити.

Пригрозив бросить Барнума, Черити заметно переменилась, стала уверенней в себе, в своих силах.

– Мы с Леви добьёмся вашего возвращения сюда до завтрашнего вечера, – пообещала Черити. – Сегодня вы ночуете в гостинице в последний раз.

Амелия склонила голову Черити на плечо.

– Благодарю вас.

Кэролайн, заметив, как они прижались друг к другу, тут же уселась рядом и положила голову на плечо Амелии. Черити засмеялась.

– Что, никому не отдашь свою русалку? – спросила она.

– Никому, – ответила Кэролайн и ревностно обняла Амелию.

Амелия погладила девочку по голове и пожалела, что не может остаться с подругами в тишине и покое.

– Потерпите ещё только один вечер, – попросила Черити. – Тейлора не так – то просто уговорить. Вы ведь знаете, как он любит разглагольствовать по утрам с журналистами.

– Да, – согласилась Амелия.

Когда пришло время возвращаться с Леви через дорогу в отель, Амелии так не хотелось уходить. Она с необъяснимой пылкостью обняла Черити, и когда они расстались, в глазах Черити стояли слёзы.

– Амелия, – вздохнула она.

– Не задерживай её. До утра уж недалеко, скоро вернётся, – велел Барнум.

– Тейлор, позволь ей сегодня остаться, – попросила Черити. – Мы ведь не знаем, куда пропал тот человек, мало ли что он затевает.

– Может, уже насмотрелся на русалку, а может деньги кончились, – предположил Барнум. – Если попробует сунуться в музей, его не пропустят. Черити, не стоит волноваться по пустякам.

Амелия поняла, что по мнению Барнума инцидент был исчерпан, и задним числом ему казалось, что тот тип был вовсе не так уж и опасен, и эта история – всего лишь выдумка истеричной дамочки, а теперь и жена подхватила эту болезнь.

– Черити, обещаю, я присмотрю за ней, – пообещал Леви.

Черити пронзила его суровым взглядом.

– Уж постарайся, Леви Лайман, а то я никогда тебе не прощу.

Она ещё разок обняла Амелию и поцеловала в щеку.

– До завтра.

Похоже, этими словами Черити хотела выразить надежду, но они прозвучали, как заклинание, как молитва, оберегающая от тёмных сил. Амелия не знала, к кому обращаются с такими молитвами, но втайне надеялась, что их услышат.

Амелия с Леви вышли из гостиной, и Барнум с Черити прикрыли за ними дверь. Амелия помедлила на пороге прихожей, прежде чем выйти в ночь.

– Леви, – позвала она.

На душе было так неспокойно, от переполнявших чувств сдавило горло, защипало в носу и навернулись слёзы. Ей столько хотелось высказать, поведать ему о том, как теплеет на сердце всякий раз, когда он берёт её за руку, старается развеселить или лишний раз приносит полную сахарницу, чтобы подсластить чай.

Она не находила слов, чтобы выразить, как привыкла каждый день высматривать его в толпе и радоваться взмаху руки, как её успокаивала уверенность в том, что он всегда где-то рядом и вот-вот появится. Как признаться в том, что подозревает о его чувствах, и как ей нравится его честность и искренность, и как после смерти Джека она даже представить не могла, что её может так тянуть к другому мужчине.

Пожалуй, не вовремя она наконец разобралась в этих чувствах, что так долго скрывала от самой себя после того разговора в номере отеля, когда он начал извиняться за то, в чём даже не был виноват.

Леви взглянул на неё, по-своему истолковав выражение её лица, и погладил по плечу.

– Амелия, можете из-за него не переживать. Я обещал Черити вас оберегать, и своё слово сдержу.

– Дело не в этом, – прошептала она и прильнула к его губам.

Язык выдал его удивление, нерешительность и наконец наслаждение, и в душе Амелии вспыхнуло ответное чувство, разгораясь всё сильней.

Оторвавшись от него, она заглянула ему в глаза.

– Почему сейчас? – спросил он.

– Потому что хочу, чтобы ты знал, – ответила она.

Он воспринял это с той же готовностью, как и всё, что её касалось, она взяла его под руку, прильнув чуть ближе, чем полагалось правилами приличия, и они направились к отелю.

Но их подстерегал человек с горящим взором.

Глава двенадцатая

Он вдруг возник из темноты, и Амелия лишь за мгновение перед вспышкой заметила дуло револьвера. В нос ударило пороховой гарью. Леви закричал, но в ушах Амелии звучал лишь голос того человека с горящим взглядом, слабый, гнусавый, которому не давала умолкнуть лишь истовая вера:

– «Я говорю: поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти, ибо плоть желает противного духу, а дух – противного плоти: они друг другу противятся, так что вы не то делаете, что хотели бы»[2].

Кровь залила платье, всё тело пронзила острая боль, и Амелия рухнула наземь, недоумевая, как же так, ведь она считала, что не может просто истечь кровью. Она же думала, что смерть ей вообще не грозит.

Пуля попала в живот, внутри всё полыхало огнём, а разум жгли слова человека с горящими глазами. Амелия не желала мириться с мыслью о том, что оказалась всё-таки смертной, только не теперь, когда обрела Леви и избавилась от одиночества.

Перед глазами мелькнули туфли Леви, послышался смачный глухой удар в челюсть, но фанатик не умолкал, даже не запнулся, охваченный пламенем, пожиравшим его изнутри. Амелия слышала треск этого пламени, и её охватила жалость к несчастному, ведь ему было некуда деваться, и он ничего не мог поделать с чадящим жаром в душе, оставалось лишь передать его кому-то ещё, чтобы вспыхнул ещё один пожар.

– «Дела плоти известны; они суть: прелюбодеяние, блуд, нечистота, непотребство, идолослужение, волшебство… Предваряю вас, как и прежде предварял, что поступающие так Царствия Божия не наследуют».

– Леви, – позвала Амелия или только подумала, что позвала.

«Леви, не надо. Леви, помоги. Помоги. Мне больно».

Слова прозвучали так тихо, что она едва расслышала собственный голос. А может, они так и не сорвались с губ, как будто застряли на языке.

Удары всё не стихали, эти нескончаемые чавкающие звуки кулаков Леви, разбивающих в кровь лицо незнакомца.

– Леви, – позвала она.

«Помоги мне, я горю».

Но эти слова не долетели до Леви, потому что изнутри её пожирало пламя, и голос затерялся в дыму. Тут дверь дома Барнума распахнулась, и раздался долгий, бесконечный крик Черити.

* * *

– Никаких улучшений, – заключил Леви.

Доктор Грэм появился из комнаты Амелии с таким серьёзным видом, что нужды в словах уже не было. Черити стояла рядом с Леви, теребя в руках носовой платок. Все три дня после ранения Амелии глаза у Черити были на мокром месте.

Кэролайн целыми днями не выходила из своей комнаты, просто лежала на кровати, глядя в потолок. Она почти ничего не ела, разве что несколько кусочков тоста, а с отцом не разговаривала вовсе.

Наверное, Кэролайн услышала, как Черити кричала на Барнума, обвиняя его в случившейся беде, мол, если бы он только к ней прислушался, Амелия не оказалась бы на улице в столь поздний час и не получила бы пулю от того сумасшедшего.

Барнум что-то мямлил в ответ, лепетал в своё оправдание, что он-де сделал всё что мог, но Черити не сомневалась, что злодею никогда бы не представилась такая возможность, если бы Барнум прислушивался хоть к кому-нибудь, кроме самого себя.

Кэролайн, которая всегда поддерживала мать, с такой ненавистью пронзила Барнума взглядом, что тот осёкся и оправдываться больше не пытался.

Доктор покачал головой.

– Лихорадка всё никак не проходит, так что кровопускание делать опасно. Кто знает, как это подействует на организм русалки.

Доктор Грэм извлёк из живота Амелии свинцовую пулю, но на большее не решался. Леви не знал, то ли он искренне переживает из-за непредсказуемого влияния на Амелию человеческих лекарств, то ли отчаянно трусит перед Барнумом, который может его обвинить в ухудшении состояния пациентки. Возможно, доктор решил, что в случае смерти русалки Барнум его засудит.

Кроме того, доктор заблуждался, считая Амелию собственностью Барнума. Ни Леви, ни Черити даже не потрудились ввести его в курс дела. Леви, например, вообще было все равно, что этот человек думает, лишь бы помог Амелии поправиться.

Только никаких улучшений заметно не было.

– Я сменил припарку и оставил пузырёк с настойкой опия на случай, если она очнётся и будет мучиться от боли, – сказал Грэм, надевая шляпу и плащ.

– Вы думаете, это возможно? Она очнется? – спросил Леви.

Доктор Грэм посмотрел на Черити, с надеждой глядевшей на него, и покачал головой.

– Советую приготовиться к худшему. Медицина тут бессильна.

Черити разрыдалась, уткнувшись носом в платок и вышла. Леви проводил доктора Грэма до двери. Он кое-как сдерживался, чтобы не нагрубить, но в душе так и кипела необъяснимая злость. Он был уверен, что доктор Грэм способен на большее, если бы как следует постарался… в конце концов, для этого не обязательно быть знатоком биологии русалок. Да такого специалиста и не сыскать на всём белом свете. Неужели лучше всё пустить на самотёк, и пусть Амелия умирает из-за опасений врача?

Леви вошел в спальню, где с закрытыми глазами лежала Амелия. В комнате стоял тошнотворный запах болезни и смерти, сладковато-кислый дух разложения, навевающий мысли об опавшей листве.

Леви приподнял повязку с припаркой, наложенной доктором, чтобы осмотреть рану. Из отверстия в животе сочилась зеленоватая дурно пахнущая жижа, по коже вокруг него расходились тёмные полосы, словно побеги, с каждым днём разрастаясь всё дальше.

На коже блестели бисеринки пота, взмокшие волосы слиплись, но губы совсем запеклись. На резко осунувшемся лице выступили острые скулы, как у того одержимого, что её ранил.

Его звали Илия Хант. Услышав крик Черити, репортёры, ночи напролёт шнырявшие в «Парк-отеле» в надежде на сенсацию, наконец добились своего. Они прибыли на место раньше полиции, раньше врача, даже успели увидеть, как Леви молотил Ханта до полусмерти. Увидели на земле окровавленную Амелию, и по мотивам «сообщений очевидцев о состоянии русалки» на следующий день передовицы газет пестрели жуткими циничными рисунками.

Ночной патруль появился после того, как Барнум подхватил Амелию на руки и унёс в дом, захлопнув дверь перед носом собравшихся репортёров.

Вместо Барнума и истекающей кровью русалки журналисты столпились вокруг Леви, вцепившегося в бесчувственную руку Ханта, но Леви не проронил ни слова, не спуская с Ханта сурового взгляда до самого прибытия патрульного, который отправил нарочного за констеблем.

Тем временем Хант пришёл в себя и снова начал вещать. Устав выслушивать весь этот бред о том, что прегрешения караются смертью, об искушении женским телом, Леви изо всех сил встряхнул Ханта за плечи и велел замолчать.

Журналисты запротестовали, пусть говорит, мол, имеет право рассказать о себе, спросили Ханта, почему он напал на русалку, но тот только твердил, что возмездие за грехи есть смерть, и что русалка послана Дьяволом, дабы возбуждать в человеке нездоровые желания.

– Желание прелюбодействовать с морской тварью, зверем с женскими чертами противоестественно, – изрёк Илия Хант.

Леви было невыносимо тошно находиться подле этого сумасшедшего с пеной на губах и праведным блеском в глазах.

Илию Ханта увезли в городскую тюрьму до самого суда за покушение на убийство. А тем временем несколько предприимчивых репортеров подкупили охрану, чтобы получить возможность поговорить с человеком, стрелявшим в русалку. Репортёры с нетерпением предвкушали судебный процесс по делу об убийстве (пусть даже о покушении на убийство), ведь такая сенсация гарантировала распродажу многотысячных тиражей.

То, что на первых полосах всех газет появятся одинаковые статьи, было совершенно неважно. Читатели обожают скандальные истории с кровопролитием и сумасшествием, а в данном случае всего этого было в избытке, да сверх того в деле ещё замешаны русалка и Ф. Т. Барнум.

Леви не было дела ни до самого Илии Ханта, ни до причин его поступка, ни даже до судебного дела, он изо всех сил надеялся, что оно не станет делом об убийстве, ведь это будет означать, что Амелия умерла, а эта мысль была для него невыносима.

А ещё Леви до смерти надоели репортёры. Для них он исполнял роль доктора Гриффина, в этой роли помыкал ими, как хотел. Но став самим собой, он устал от их навязчивости, суеты, упрямства, когда никак не удавалось от них отвязаться даже после отказа разговаривать.

Барнума, однако, Хант озаботил тем, что тот, по его словам, своим фанатизмом вдохновил «других истовых чтецов Библии, выползших из всех щелей».

Теперь каждый день перед музеем проходили демонстрации добродетельных христиан, мужчин и женщин, цитирующих Священное Писание и несущих плакаты с обвинительными лозунгами о попустительстве греха. Музей забрасывали письмами с гневными выпадами в адрес Барнума за представления якобы с участием обнажённой женщины.

Другие корреспонденты присылали письма в защиту русалки, рассказывали о восхищении, которое им довелось испытать при виде воистину сверхъестественного Божьего творения. Такие письма Барнум любил читать, но их количество было гораздо скромнее злобных выпадов.

Музей был закрыт на неопределённый срок, потому что невозможно было отбиться от скандирующей толпы христианских праведников. Они ломились в двери и рассыпались по музею, не покупая билетов. Шныряли по залам и портили настроение посетителям. Наконец терпение Барнума лопнуло, и он закрыл музей полностью.

На следующий день в «Глашатае» появился заголовок: «БАРНУМ ОБЪЯВЛЯЕТ ТРАУР ИЗ-ЗА РУСАЛКИ И ЗАКРЫВАЕТ МУЗЕЙ».

По этому поводу Барнум лишь презрительно фыркнул, хотя про себя порадовался, что в кои-то веки его не стали поливать грязью, как все прочие, кто выставлял его рассадником греха.

Леви взял Амелию за руку. Её рука безвольно лежала в его ладони, Амелия не реагировала на прикосновение. Дыхание было таким слабым, что он начинал сомневаться, жива ли она, и приходилось напряжённо прислушиваться к легчайшему движению воздуха, склоняясь к самым её губам. Она так исхудала, словно съёжилась, и в своём оцепенении совершенно не походила на его русалку. На его Амелию.

А может, уже никогда не станет прежней, ибо на врача никакой надежды. Надо было Леви изучать медицину, а не право, сейчас бы чем-нибудь помог Амелии.

Дверь открылась, и Леви торопливо вытер рукавом лицо, ожидая увидеть Черити. Но на пороге появилась Кэролайн с таким серьёзным выражением на милом личике, что у Леви сжалось сердце.

– Мама снова плачет, – сообщила Кэролайн. – Без остановки. Это потому что Амелия умирает?

Леви никогда не врал Кэролайн. Что-то в этой маленькой девчушке не позволяло ему кривить душой. Амелия ему тоже как-то призналась, что почувствовала это в первую же встречу со старшей дочкой Барнума. Когда Кэролайн потребовала ответа, настоящая ли она русалка, Амелии пришлось признаться.

– Доктор считает, что Амелия не выживет, – сказал Леви.

Кэролайн подошла к кровати и взяла Амелию за другую руку.

– Почему?

– Он не понимает, что с ней. Не знает, как лечить.

– Окажись Амелия среди своих, ей бы точно помогли, – сказала Кэролайн. – У русалок должны быть врачи, верно? Может, просто отнести её к океану, и её найдут?

При этих словах Леви грустно улыбнулся, представив целую процессию русалок, явившихся из океанской пучины, да ещё с носилками для своей блудной дочери. Потом замер.

«Вернуть её в океан.

Вернуть её в океан.

Вернуть её в океан».

Конечно! Господи, какой же он дурак! Ведь он же видел собственными глазами, что, превращаясь в русалку, Амелия словно выворачивается наизнанку, как будто у неё внутри находится совершенно другое существо. И сама Амелия догадывалась и рассказывала о том, что эти превращения возвращают ей молодость.

Если опустить её в воду, она превратится в русалку и при этом, возможно, исцелится, как будто и не было никакого ранения.

Заметив пристальный взгляд Кэролайн, Леви понял, что она уже придумала, как помочь беде, потому и встала с постели, чтобы втолковать глупому взрослому дяде – морское создание может исцелиться, только вернувшись в море.

– Только папе не говорите, – предупредила Кэролайн. – А то он не разрешит.

Да, скорее всего Барнум будет возражать. От изнеможения Леви даже не пытался предположить, что взбредёт Барнуму в голову, но это же Барнум, он всегда что-нибудь да придумает. А все дело в том, что предложение исходит не от него.

– А вот маме можно, – предложил Леви.

– Конечно. Без неё всё равно ничего не получится. Пока нас не будет, ей придётся делать вид, что мы на месте, – согласилась Кэролайн.

Она вдруг показалась Леви такой взрослой, совсем не похожей на ту маленькую девочку, которая закатывала истерики, когда Амелия только появилась в их доме.

– А ещё извозчику придётся заплатить, – сказала Кэролайн.

– Об этом не беспокойся, – ответил Леви. – Деньги водятся не только у твоего отца.

* * *

В условленное время вынести Амелию из дома прямо под носом у Барнума оказалось проще простого. Тот целыми днями просиживал в музее за своим письменным столом, а этим вечером и вовсе не явился к ужину, так что в его отсутствие заговорщикам даже не пришлось скрывать свои планы.

Днём Черити наказала кухарке пойти подрядить извозчика, чтобы ждал их после полуночи в трех кварталах от дома. Хотя они выйдут из музея очень поздно ночью, всегда можно наткнуться на какого-нибудь проныру-репортера. Добропорядочные христиане с наступлением темноты сидят по домам и предаются молитвам. В столь поздний час после ужина Леви ни разу в жизни их не встречал.

Черити и Кэролайн облачились в самые тёмные платья и покрыли головы. Леви завернул Амелию с головой в одеяло, чтобы её белая кожа, отсвечивающая при луне, не бросалась в глаза. Даже на открытом воздухе запах от раны в животе был не из приятных, но в закрытом экипаже стал просто невыносимым.

Леви крепко держал Амелию у себя на коленях, чтобы от тряски по булыжной мостовой она не скатилась на пол. По пути до экипажа она ни разу не шелохнулась у него на руках и не издала ни единого звука, так что он уже боялся не опоздали ли они со своей затеей. Судя по обеспокоенному лицу, Черити терзалась теми же опасениями.

Извозчик остановился недалеко от пристани, как раз там, где Леви обнаружил Амелию после первого представления в Концертном зале. Ему пришла странная суеверная мысль, что это место волшебное, их с Амелией место, которое она узнает и очнётся от смертельного забытья.

Леви заплатил извозчику и попросил подождать их.

– Чего там у вас? Покойник? – спросил извозчик, показывая на неподвижную Амелию, завёрнутую в одеяло.

– Нет, дама занедужила, – ответил Леви.

Извозчик скорчил недоверчивую мину, словно хотел показать, что не поверил ни единому слову, впрочем, его это никоим образом не касалось. Пожав плечами, он выудил из кармана сюртука бутылку, и Леви понадеялся, что тот решил остаться. Ему не очень-то хотелось добираться вместе с Черити и Кэролайн пешком по улицам Нью-Йорка в столь поздний час. Он даже не представлял, как объяснит это Барнуму, особенно в случае неудачи с исцелением Амелии.

Леви отнёс Амелию до края пристани в сопровождении молчаливых Черити и Кэролайн. Дойдя до самой воды, он развернул одеяло. Ночную рубашку они сняли с русалки ещё раньше, до выхода из дома, по настоянию Кэролайн, которая считала, что одежда только помешает превращению.

Леви оглянулся на Кэролайн, и та утвердительно кивнула. Тогда он поднял Амелию, поцеловал в покрытый испариной лоб и бросил в воду. Потом отступил на пару шагов, и Черити с Кэролайн схватили его за руки.

– Как же мы поймём? – воскликнула Черити. – Долго придётся ждать?

Леви покачал головой.

– Не знаю. Превращение… да вы всё сами видели. Стоит ей только коснуться воды, и готово.

– А если в воде она обернётся русалкой, то тут же поправится, – заявила Кэролайн. – Она же не бросит нас тут переживать, а сразу вернётся.

– Откуда ты знаешь, Кэролайн? – в отчаянии спросила Черити.

– Ну мама, просто знаю, и всё, – ответила та.

При тусклом свете луны они втроём вглядывались в тёмную, мерно вздымающуюся водную гладь и ждали.

И вдруг в нескольких футах перед ними из воды показалась ладная точёная фигурка с длинными волосами, отливающая серебром, и дугой взметнулась в воздух.

На мгновение она показалась целиком, от макушки до кончика хвоста, и Леви заметил, что она зажмурилась с выражением абсолютного блаженства на лице. Он вспомнил, что ей уже давно не доводилось порезвиться на океанских просторах. Очень давно.

Раздался всплеск, и Амелия вновь скрылась под водой.

Черити устремилась к самому краю пристани и принялась звать русалку:

– Амелия! Амелия!

Леви положил руку ей на плечо. Она была так напряжена, словно натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.

Она даже не чувствовала облегчения от того, что Амелия жива, только материнское отчаяние птицы, чей птенчик выпал из гнезда.

– Не беспокойся, мама, она вернётся, – успокоила Кэролайн.

– Да откуда ты знаешь? – воскликнула Черити с непреходящим отчаянием в голосе.

– Мама, ну я же говорила, просто знаю, и всё, – ответила Кэролайн, которая в отличие от матери казалась совершенно уверенной.

– Амелии захочется несколько часов поплавать, – предположил Леви. – Возвращайтесь-ка домой, пока Барнум не спохватился.

– Он не обратит внимания, – сказала Черити. – Он так упивается своим горем из-за закрытия музея, что не замечает ничего вокруг.

Леви усадил Черити и Кэролайн в экипаж.

– А болящая как же? Концы в воду и ага? – съязвил извозчик. – Оно понятно, нынче похороны – удовольствие дорогое.

Леви не удостоил его ответа. Чем меньше подробностей, тем лучше. Если повезёт, наутро с похмелья извозчик про них даже не вспомнит.

– Ну что ж, раз Амелия поправилась, значит, музей можно открывать на радость Барнуму, – сказал Леви.

Черити покачала головой.

– Вряд ли. Пока вокруг толпятся эти узколобые фанатики Священного Писания, поносящие Барнума на чём свет стоит, обвиняющих его во всех грехах, музей открыть не получится.

– Чёртов Хант, – выругался Леви.

– Леви, выбирай выражения при детях, – укорила Черити.

– Прошу прощения, – извинился Леви.

– Впрочем, нельзя не признать, этот человек натворил столько бед, что нам и не снилось.

– Рано или поздно музей всё равно придётся открывать, – заметил Леви.

– Конечно, – согласилась Черити. – Ведь он куплен на заёмные средства, а Барнум очень щепетилен в таких вопросах. Иногда кажется, что его интересует только нажива сама по себе, но он очень не любит влезать в долги и не допустит просрочки выплаты.

– Это точно, – кивнул Леви.

Ещё бы он не знал. Барнум частенько говорил о займе, особенно в первые дни после открытия музея. А после того как поток посетителей возрос втрое, Барнуму начали мерещиться золотые горы, и он стал мечтать не только о погашении ссуды, но после стольких лет в долгах наконец зажить на широкую ногу.

– Продолжать выступать в музее Амелия не сможет, по крайней мере поначалу, – сказал Леви. – Если открывать музей с её представлением, обязательно найдётся тот, кому это не понравится.

Надо же, сколько всякой шушеры повылезало на свет божий из-за этого Илии Ханта, подумалось Леви. Не будь его выходки, дело бы ограничилось несколькими жалобами или обличительными заметками в газетах, но после покушения на Амелию продолжать представления с русалкой стало невозможно.

– А если не будет представлений, Амелии придётся уехать? – забеспокоилась Кэролайн. – Я не хочу, чтобы она уезжала.

– Когда-нибудь придётся, – сказала Черити. – Её дом в океане, а не среди людей.

– Я хочу, чтобы она ещё немного пожила с нами, – заявила Кэролайн.

– Я тоже, родная, – согласилась Черити, поглаживая дочь по голове.

«И я», – подумал Леви.

Благополучно проводив Черити и Кэролайн домой, Леви захватил для Амелии кое-какую одежду и вернулся на пристань. Добираться туда было не так уж долго, особенно в одиночку.

Русалку он заметил ещё на подходе к пристани. Она плескалась у самых свай и тоже его заметила, когда он приблизился к краю.

Её лицо покрывала серебристая чешуя, зубы заострились, словно иглы, но глаза, родные глаза Амелии сияли во тьме, и Леви охватила такая страсть, что он едва удержался на ногах.

– Амелия, – позвал он.

Когда она вскарабкалась на настил, серебристая чешуя обернулась перламутром кожи без малейшего следа от злосчастного выстрела, такой же гладкой и безупречной, словно у новорождённой, как при каждом превращении.

Амелия припала к его губам, даже не успев одеться, и никак не могла оторваться, а он ласкал её мерцающее тело с ног до головы, куда только мог дотянуться, хоть и сознавал, что этого делать не стоит, только не здесь, где можно попасться на глаза посторонним.

Наконец прервав поцелуй, она так озорно и обольстительно улыбнулась, что он в который раз чуть не потерял голову.

Он собрал выскользнувшую из рук одежду и подал ей, не в силах вымолвить ни слова. Она улыбнулась ещё шире и, глядя ему в глаза, медленно, неторопливо начала слой за слоем облачаться в те доспехи, что скрывают женские прелести от взоров мужчин.

Он галантно подставил локоть, она взяла его под руку, и в тихий предрассветный час они отправились домой.

Глава тринадцатая

Прошло несколько дней.

– Знаете, мисс Амелия, я всё ломаю голову над нашей проблемой, – сообщил как-то вечером после обеда Барнум.

– Над какой именно, мистер Барнум? – уточнила Амелия, пристально уставясь на него. Леви и Черити тоже с любопытством покосились на Барнума, но на сей раз тот не стушевался, значит решил чего-то добиться. Амелии оставалось лишь надеяться, что его план не принесёт ей новых бед.

– Проблема устроить выставку русалки без самой русалки, – пояснил Барнум. – Для поддержания интереса публики на первое время сгодится та мумия, что привёз Мозес. Но продолжать представление в аквариуме решительно невозможно, пока вокруг толпятся эти праведные святоши, приравнивающие Американский музей Барнума к какому-то борделю. Прости, Черити.

Амелия отметила про себя, что извиниться перед ней он не удосужился.

– Но вы подписали контракт и хотите заработать денег. А, просиживая у меня в гостиной, так не получится.

Продолжать он не стал, но намёк был предельно прозрачен: «…просиживая у меня в гостиной, поглощая мою еду, попивая моё вино, только занимая лишнее место, когда следовало бы завлекать в музей толпы посетителей».

– И какое же решение вы предлагаете, мистер Барнум? – спросила Амелия.

– Устроим вам гастроли, – торжественно провозгласил Барнум.

– Гастроли?

«Гастроли», – подумала Амелия. Возможность поездить по стране, повидать другие города, интересные места. О чём-то подобном она давно мечтала – путешествовать по всему свету, любоваться его чудесами, хотя теперь эта мечта уже не казалась столь заманчивой. Впрочем, сейчас её жизнь словно замерла, как после гибели Джека, и поездка на гастроли может стать толчком к переменам.

Черити была в замешательстве.

– Но, Тейлор, какие гастроли? Ты же вечно жалуешься, мол, столько мороки соорудить для неё аквариум, а тут его придётся ещё и перевозить из города в город!

– Черити, я всё продумал, – успокоил её Барнум.

Он был так доволен самим собой, что Амелия чуть не расхохоталась. Очевидно он провёл не один час, вынашивая свой план, и прямо предвкушал возможные вопросы и возражения.

– Можно построить фургон, обычный фургон с деревянными стенками, и проконопатить, как бочку или корабль. А чтобы люди смотрели на Амелию, в одной стенке сделать прозрачное окно.

– Пожалуй, в фургоне будет слишком тесно, – заметил Леви. – Амелии там даже не развернуться! Как ей плавать?

– Она не будет плавать целый день, как в музее, – ответил Барнум. – Можно сделать выступление перед публикой, как раньше. Устроить позади фургона занавес, поставить там лестницу. Там Амелия разденется и прыгнет в воду, в этот момент её толком не разглядят, точь-в-точь как в Концертном зале.

– Не знаю, мистер Барнум, – вздохнула Амелия. – Нырнуть в такой крошечный аквариум размером с фургон не так-то просто. И где мы будем выступать? На улице?

– С фургоном получится только на открытом воздухе. Но вокруг придётся ставить какой-нибудь шатёр, или что-нибудь в этом роде, чтобы закрыть аквариум, иначе никто не станет платить.

– А вода? – спросила Амелия. – Откуда каждый день брать морскую воду для аквариума?

– Я и об этом подумал, – ответил Барнум. – Мы ограничим гастроли городами вдоль побережья. За вами поедет второй фургон, гружёный бочками. Когда вы прибудете в очередной город, он отправится за водой к океану, чтобы наполнить аквариум. После выступления эту воду можно слить, чтобы путешествовать налегке, а на новом месте набрать свежей.

– И сколько понадобится рабочих для этой затеи? – спросил Леви. – Кому-то придётся устанавливать шатёр, расставлять там скамьи для зрителей, каждый день подвозить воду и подготавливать аквариум. Всё это обойдётся недёшево.

Амелии показалось, что упоминанием об издержках Леви пытается остудить пыл Барнума.

Впрочем, она понимала, что Барнуму хочется выжать из неё наибольшую выгоду. Да и по контракту она обязалась выступать.

Только теперь она не жена Джека, не русалка с утёса на морском берегу. И уж точно не «фиджийская русалка», но тогда кто же? Может быть, на гастролях что-нибудь прояснится.

– Если я уеду на гастроли, вы сможете снова открыть музей, – сказала Амелия, – он станет приносить доход в дополнение к гастролям.

– По контракту вам полагается процент с продажи билетов только на ваши выступления, – начал Барнум, но Амелия остановила его взмахом руки.

– Я не требую увеличения оплаты, мистер Барнум. Просто признаю, насколько это мудрое решение. Выставка будет продолжать работать, музей снова откроется, и в моё отсутствие не станет и повода для нападок.

Барнум опешил, обнаружив, что Амелия с ним согласна. До сих пор он привык, что она ему противоречила на каждом шагу.

– Амелия, вы понимаете, на что соглашаетесь? – с озабоченным видом спросила Черити. – Ведь все тяготы путешествия лягут на ваши плечи, а не Тейлора.

Амелия кивнула.

– По-моему, сейчас это наилучший выход. Мистер Барнум прав. Не могу же я вечно прятаться в вашей гостиной.

Черити взяла Амелию за руку.

– Мы с Кэролайн будем по вас скучать.

– Я тоже, но мы ведь расстаёмся не завтра. По крайней мере, надеюсь, что так, – усмехнулась Амелия.

Барнум расплылся в хитрой улыбке коммерсанта.

– Вы отправитесь, как только я закончу с необходимыми приготовлениями. Я уже договорился с одним корабельным плотником, он поможет соорудить водонепроницаемый фургон.

– Выходит, вы ничуть не сомневались в моём согласии, мистер Барнум, – заметила Амелия, хотя этого следовало ожидать.

Барнум всегда обожал иметь лишний козырь про запас.

– Вы девушка умная. Я предполагал, что рано или поздно, вы согласитесь с моей точкой зрения.

* * *

Леви и Амелия стояли в прихожей Барнума, в единственном месте, где Черити разрешала им уединиться более, чем на несколько мгновений.

Как только она поняла, что между ними возник «роман», как она это называла, то с удвоенной энергией принялась присматривать за Амелией всякий раз, когда Леви появлялся рядом.

– Я ведь вдова, Черити, – убеждала Амелия. – А Леви – человек порядочный.

– Тем более не вводите его в искушение, – отрезала Черити, хотя и с улыбкой, – Амелия, ну сколько можно повторять, вы совершенно не похожи на вдову. Вы словно юная девица, только выпорхнувшая из пансиона.

Наконец Леви взял её за руку, и Амелия потянулась его поцеловать, она целыми днями мечтала об этих мгновениях знакомства с новыми проделками его языка, но он вдруг отстранился.

– Что с тобой? – удивилась она.

У него слегка подрагивали руки.

– Амелия, знаю, ты никогда не полюбишь меня так, как любила Джека.

– Разве я когда…

– Подожди, – перебил он, – подожди, дай мне сказать.

Он глубоко вздохнул, внутренне собираясь с духом.

– Ты наверняка догадалась, что я тебя люблю и уже давно, – признался он. – Понимаю, твоего мужа никто не заменит, да у меня и в мыслях такого не было. Но я всё же надеюсь, что ты хотя бы меня выслушаешь, а не отвергнешь сразу… что ты окажешь мне честь стать моей женой.

Амелия поразилась тому, как эти сбивчивые слова тронули её до глубины души, как трепетное прикосновение показалось важнее кулаков, пущенных в ход для её защиты.

Джек никогда не предлагал выйти за него замуж. Все произошло само собой. Она хотела быть с ним, а чтобы жить вместе, им пришлось пожениться. Признаний в любви не требовалось, потому что Джек доказал свою любовь делом в тот день, когда выпустил русалку из сети на волю.

Если сравнить, то признание Леви не лучше и не хуже, оно по-своему дорого, и даже как-то неловко вспоминать о Джеке в тот момент, когда этот человек, окрылённый надеждой, так тянется к ней всем существом.

– Конечно, я согласна, – ответила она. – Конечно, я стану твоей женой.

В ответ он её не поцеловал, а нежно обнял, зарывшись лицом в распущенные волосы, и тут у неё мелькнула шальная мысль – а ведь это всё благодаря тому сумасшедшему, ведь если бы не его злодеяние, глядишь, она бы так и не осознала, как сильно хочется жить, и не открыла своей любви к Леви Лайману.

Они решили пожениться как можно скорее, и Леви с некоторым трепетом известил Барнума о своих намерениях, но тот пришёл в восторг.

– Ты ведь понимаешь, насколько это облегчает дело? – сказал он. – Теперь ты можешь сопровождать свою жену на гастролях, жить с ней в одном номере, и нам больше не придётся морочить голову из-за отелей, которые не принимают женщин без сопровождения, или из-за мужчин, имеющих на неё виды, потому что она не замужем.

И, помедлив, добавил:

– Поздравляю!

Вскоре в дом Барнума и Черити прибыл священник для совершения надлежащего обряда. Барнум заикнулся было о публичной свадьбе с приглашёнными репортёрами, мол, бракосочетание очистит репутацию Амелии, ведь обвинить в каких-то грехах замужнюю русалку сторонникам Илии Ханта не удастся.

Амелия пресекла эту мысль в зародыше, не дав ей как следует развиться.

– Я не собираюсь выходить за Леви на глазах у всего Нью-Йорка. В моём контракте, мистер Барнум, об этом нет ни слова.

А когда Черити добавила, что брак – дело личное, и, если жених с невестой не желают, чтобы газеты об этом трубили на весь крещёный мир, они в своём праве, Барнуму пришлось смириться.

Леви привёл Амелию в свою скромную квартиру под покровом темноты, в столь же поздний час, как когда-то тайком увозил к океану, чтобы спасти.

Когда он наконец расстегнул многочисленные пуговицы, расшнуровал корсет и коснулся её кожи, обоих бросило в дрожь.

– Как долго я о тебе мечтал, – вздохнул он.

Три дня они не выходили из квартиры, а на четвёртый на пороге объявился Барнум с афишей в руках.

– Всё готово к гастролям, – сообщил он. – Завтра выезжаете.

Той ночью, когда над ней склонился Леви, Амелия почувствовала, как под сердцем что-то шевельнулось.

Потом, слушая его сонное дыхание, она лежала не смыкая глаз, сложив руки на животе, и шептала сквозь слёзы:

– Доченька моя, как же долго я тебя ждала.

Часть третья

Гастроли

Глава четырнадцатая

Когда Барнум предложил Амелии гастроли, у нее создалось впечатление, что «фиджийская русалка» будет единственным номером программы. Ей представлялся экипаж для них с Леви и два фургона с аквариумом, бочками, шатром и несколькими рабочими для подвоза воды и прочих нужд.

Вскоре она обнаружила, что ошибалась, поняла, насколько была наивной в своих предположениях. Барнум никогда не брался за дело спустя рукава, и конечно же, старался устроить как можно больше шумихи и показухи.

Так они с Леви оказались посреди вереницы повозок, где кроме реквизита для русалки оказались искусный стеклодув, мастерящий удивительные украшения, фокусник-чревовещатель, механические куклы сеньора Верониа, изображавшие бытовые сценки, и великое множество разных птиц и зверей, даже утконос с острова под названием Австралия и рыжая самка орангутана с такими печальными глазами, что при виде её в клетке у Амелии сердце обливалось кровью.

– Леви, её нельзя держать в неволе, – заявила Амелия мужу вечером после первого выступления.

Номер Амелии был последним в программе, поэтому перед своим выступлением она сходила посмотреть на фокусы мистера Уаймана.

После него выступал дрессировщик, заставлявший несчастную обезьяну исполнять какой-то танец под хохот зрителей, но Амелия не вынесла этого зрелища и покинула шатёр со слезами на глазах.

– Амелия, с этим ничего не поделаешь, она же принадлежит Барнуму.

– Леви, это дикое существо, а они должны жить на свободе. Как же они могут кому-то принадлежать?

Ну как тут было не вспомнить о Джеке, о том, как он без малейших колебаний разрезал сеть, едва заглянув Амелии в глаза. У той обезьяны глаза совсем как у человека, и Амелия, даже не зная её языка, смогла заглянуть ей в душу, точь-в-точь как когда-то случилось у них с Джеком.

– Я согласен с тобой, – примирительно сказал Леви, растирая ей плечи. – Но у Барнума на этот счёт немного другое мнение. И потом, бедняга вовсе не из этих мест. Её родина далеко отсюда в жарких краях, если её отпустить здесь, она просто погибнет, или её поймает кто-нибудь другой.

– Жаркие дальние края, – повторила Амелия. – Как Фиджи?

Леви нахмурился.

– Ты не принадлежишь Барнуму. И ты не дрессированное животное.

– Правда? – переспросила она, присев на край кровати и потирая лоб. – Иногда я сомневаюсь.

– Ты сама так решила, – мягко подтвердил Леви без намёка на обвинение, просто констатируя факт. – Ты же сама столько раз повторяла, что это твой выбор. А раз так, значит, вольна уйти, когда пожелаешь. Если ты больше не хочешь выступать, то давай вместе пойдем к скажем Барнуму, что гастроли русалки закончились.

Ещё никогда ей так сильно не хотелось бросить это шоу, как в тот вечер после первого выступления в Концертном зале. Но при виде вертящейся волчком обезьяны («точь-в-точь как ты сама кружила в аквариуме перед беснующейся толпой»), возникло нестерпимое желание бежать без оглядки до самого океана и скрыться в морской пучине.

Но она не могла так поступить с Леви, бросить его по собственной прихоти.

– Нет, – сказала она. – Я заключила договор с Барнумом и выполню его. Просто хотелось бы как-то помочь орангутану. Интересно, можно ли узнать, откуда она родом, где она жила раньше.

– И что потом? – спросил Леви. – Переплыть с ней на лодке океан?

– Может быть, – ответила Амелия. – С тобой на веслах.

– Надо узнать, нет ли тут поблизости библиотеки или книжной лавки, чтобы узнать побольше об орангутанах, – решил Леви.

Амелия нахмурилась.

– Какой с этого толк?

Леви пожал плечами.

– Если узнаем про её родные края, чем она питается или… ну не знаю, Амелия, я подумал, мы могли бы чуть-чуть скрасить её существование, пусть даже ей по-прежнему придётся плясать на привязи.

– Птица будет тосковать в любой клетке, даже в золотой, – тихо заметила Амелия.

Впрочем, намерения у него были добрые. Леви всегда отличался добротой, одной из черт, которые она в нём любила.

Он сел рядом с ней.

– Тяжко тебе сегодня пришлось? Как будто в клетке?

– В аквариуме было по-другому. Там со всех сторон стекло, видно всё вокруг, и как бы участвуешь в происходящем. И было где развернуться, гораздо просторней, чем в фургоне…

Она смолкла, не желая беспокоить Леви.

– Расскажешь или промолчишь, я всё равно буду переживать, – заметил он.

Амелия прильнула к нему и заглянула в карие глаза, такие тёмные, что радужка сливалась со зрачком.

– Ты чего? – рассмеялся он.

– Мне вдруг показалось, что ты умеешь мысли читать, как тот ясновидец Барнума, – ответила Амелия. – Вот и решила проверить.

– Да нет, просто у тебя всё на лице написано. Я давно наблюдаю.

Он легонько провёл пальцами у неё над бровью, по щеке, за подбородком и остановился на другой щеке.

– Сначала ты мне показалась такой таинственной, прямо как море.

– Море не так уж и таинственно, как ты думаешь, – заметила Амелия. – Надо просто нырнуть поглубже.

– Да, это я уже понял, – согласился он, сопроводив свои слова нежным поцелуем без намёка на продолжение.

– Расскажи, каково тебе там, в фургоне.

– Как будто в ящике, – вздохнула она. – В крошечном тесном ящике. В облике русалки я выше ростом, и плавник на хвосте такой широкий, а Барнум вряд ли об этом подумал. Плавать там невозможно, остаётся только держаться на месте, и даже развернуться негде. То есть приходится оставаться в той позе, в какой попала в воду. А ещё знаешь, Леви, здешняя публика совсем… другая.

– Да, – согласился Леви.

По его мрачному тону она поняла, что он вспомнил о том же случае, что и она. Когда Амелия упала в воду, в самом деле упала, потому что нырять было просто некуда, кто-то в толпе начал улюлюкать, вопить про «голую бабу», не унимаясь даже после того как она приняла морской облик, и отпускать похабные шуточки насчёт её рыбьего хвоста и неприкрытой груди. Некоторые пытались его приструнить, но остальные были настолько зачарованы её видом, что даже не обратили на него ни малейшего внимания.

Но Амелия не могла его не заметить. Фургон был так мал, и воды тоже было мало, так что она без труда слышала всё, что говорил парень. От этих грубых слов хотелось спрятаться, но из-за тесноты деваться было некуда. Видя, что человек не унимается, Леви договорился с двумя рабочими, и те с готовностью выдворили хулигана из шатра. Что с ним было дальше, Амелия не узнала, но больше его не видели.

– В Нью-Йорке такого не было, – заметила она. – Ни разу. Да, некоторые обвиняли меня в безнравственности, но это совсем другое дело.

– Народ здесь гораздо… грубее, – сказал Леви.

– Я провела много лет в деревне, – сказала Амелия, – которую Барнум обзывал «Захолустье, штат Мэн», думая, что я не слышу, но уж поверь, хоть мы и кажемся деревенщинами, там ни у кого бы не хватило наглости для подобных выходок.

– Тот парень, видно, перебрал виски. Вряд ли такое будет повторяться на каждом представлении.

– Да и остальные тоже… так на меня уставились. Нет, что ни говори, в Нью-Йорке было по-другому.

– А, по-моему, разница не такая уж и большая. Просто беда в том, что в этом фургоне тебе некуда деваться от их взглядов.

– А ещё в музее толпа постоянно двигалась. Они не стояли на одном месте и не показывали пальцами, – добавила Амелия.

– А ты вспомни, в Концертном зале точно так же стояли и тыкали.

– Но тогда я выступала на помосте, выше толпы, а не прямо у них перед носом, – возразила Амелия.

Ей всё не удавалось объяснить так, чтобы он понял, насколько беззащитной она себя чувствовала в этом фургоне.

– Ну раз тебе так неудобно, фургон можно как-нибудь приподнять, установить на небольшой помост. Правда, его придётся собирать на каждой остановке.

Она заметила, как он прикидывает дополнительные затраты труда и денег, и как это всё объяснить Барнуму.

– Ничего, постепенно привыкну, – сказала она.

Её мало волновали расходы или недовольство Барнума, просто не хотелось, чтобы это отразилось на Леви.

– Наверное, тяжело только поначалу.

Он заключил её в страстные объятия, и весь окружающий мир надолго перестал для них существовать.

– Давай завтра найдем книжный магазин или библиотеку, – предложила Амелия, прижавшись щекой к груди Леви. Ей нравилось слушать, как бьётся его сердце, как в лёгких гулким эхом отдаётся низкий голос.

– Хочу всё знать про орангутанов и про их родину. А ещё про Фиджи.

– Фиджи? – удивился Леви. – С чего вдруг, прошло столько времени?

– Интересно побольше узнать про те места, где якобы моя родина, – пояснила Амелия. – Почитай мне вслух, а то у меня до сих пор неважно получается.

Амелии хотелось научиться бегло читать, ведь надписи были повсюду, большинство людей доверяли газетам, и при обсуждении прочитанных кем-нибудь новостей она чувствовала себя немного ущербной.

– Я могу тебя подучить, – предложил Леви. – Тогда и сама сможешь прочитать.

Каких-нибудь сведений об орангутанах им найти не удалось, но Леви попались записки одного миссионера, путешествовавшего по южной части Тихого океана, с описанием не только островов Фиджи, но и многих других, куда миссионеру довелось попасть в надежде донести слово Божье.

Амелия нахмурилась, когда Леви зачитал этот отрывок.

– В чём дело? – спросил он.

– С чего ему понадобилось досаждать чужим людям? – возмутилась Амелия. – На тех островах наверняка прекрасно обходились и без миссионеров.

При этих словах Леви неловко заёрзал. Как и большинство американцев, он рос в набожной семье, в почитании Библии, и, хотя он не слишком ревностно относился к религии, как некоторые, в основном всё же признавал истинность слова Божия.

Амелия, не получившая подобного воспитания, не одобряла того, что христиане навязывали свои взгляды всем инакомыслящим.

– Ну, Амелия, они же дикари, – объяснил Леви.

– А кто такой дикарь? – возмутилась Амелия. – Тот, кто живёт не по-вашему, не ходит в обуви по освещённым булыжным мостовым?

Леви перевёл дыхание и сделал еще одну попытку.

– Это примитивные люди, которые не знакомы с…

– А с какой стати их перекраивать, пусть они и примитивные? Почему всех людей нужно стричь под одну гребенку? – спросила Амелия.

В ней вдруг проснулась необъяснимая злость на Леви за то, что тот не понимал самой абсурдности идеи. Эти люди жили своей жизнью, поклонялись своим богам, соблюдали свои обычаи, и вдруг из-за океана появляется какой-то миссионер и заявляет, что всё, чем они жили и чему верили было неправильно. Это всё равно, что к её сородичам на дне океана явился бы человек и запретил быть морским народом.

А ещё она недоумевала, как же так, ведь Леви всегда был таким добрым, и просто невозможно представить, чтобы он считал себя выше других, тем более каких-то островитян, живущих за тридевять земель.

– Пожалуй, эту книгу лучше пока отложить, – сказал Леви, закрывая книгу и отодвигая в сторону.

– Нет, – заявила Амелия, выхватив у него книгу. – Не надо. Не смей со мной обращаться как с ребёнком ради того, чтобы избежать ссоры.

– Амелия, ты просто не понимаешь, – сказал Леви, начиная раздражаться. – Миссионеры призваны спасти невинные души от вечных мук.

– Именно так думал Илия Хант, когда в меня стрелял, – сказала Амелия. – Просто не верится, что у тебя могли возникнуть подобные мысли.

– Это совсем другое дело! – воскликнул Леви, уже не в силах скрыть гнев. – Илия Хант решился на крайние меры.

– И его поддерживали те, кто клеветал на меня в своих письмах Барнуму, и толпы протестующих, что каждый день собирались перед музеем, – напомнила Амелия. – Чем же Илия Хант отличается от миссионера? Они радеют за спасение души любой ценой. Похоже, ты сам не понимаешь.

Не говоря больше ни слова, Леви спокойно надел сюртук и вышел из номера, чем окончательно вывел Амелию из себя. Какая чудовищная несправедливость – ему в гневе можно просто уйти, а ей нельзя, ведь в одиночку разгуливать опасно, причём из-за непредсказуемой реакции здешних жителей гораздо опасней, чем в Нью-Йорке. А ещё он разозлил её тем, что предпочёл уйти, а не выслушать.

Она швырнула дурацкий дневник миссионера в дальний угол. У них впервые возник настоящий спор, а Леви сбежал. Не имея возможности его переубедить, она просто не находила себе места, оставалось только метаться по комнате и мысленно с ним спорить.

Так она металась до полного изнеможения, а потом бросилась на кровать и разрыдалась от клокочущих в душе эмоций.

Через некоторое время он вернулся, неся поднос с обедом, и извинился за то, что оставил её одну. Но не признался в том, что был неправ, и Амелия тоже извиняться не стала, так что ещё несколько дней отношения оставались напряжёнными.

За это время они довольно далеко продвинулись на юг из города в город, и в каждом их встречала невыносимая жара. Духота из-за высокой влажности выматывала последние силы, москиты донимали днём и ночью, солнце пекло не переставая, словом, приятного было мало.

Амелия приехала из холодных краёв, где воздух бодрил прохладой почти круглый год, а океан был и того холоднее.

Бедная обезьяна тоже страдала, по большей части из-за того, что дрессировщик не удосуживался налить воды в миску.

Однажды они остановились в небольшом городке в Северной Каролине. Когда рабочие устанавливали огромный белый шатер, Амелия увидела, как дрессировщик по имени Стивен Уайт ударил обезьяну хлыстом просто за то, что та слишком нерасторопно выбиралась из клетки в фургоне.

Амелия не раздумывая оставила Леви, рассуждающего о поисках подходящего места для ночлега, и направилась к Уайту.

Когда тот ещё раз замахнулся на сжавшееся в комок животное, Амелия вырвала хлыст из его руки, и, если бы не клокочущая ярость, отшвырнула бы этот мерзкий предмет куда подальше, словно он обжигал ей ладонь.

– Какого… – выругался Уайт.

Он повернулся к Амелии, и она ударила его по лицу хлыстом. Уайт вскрикнул, обеими руками прикрывая левую щёку, на которой почти мгновенно вздулся длинный рубец от уха до рта.

– Ах ты, проклятая сука, – взревел Уайт, шагнув к ней.

Амелия замахнулась снова, и Уайт замер, уставясь не на неё, а на орудие в руке.

Она чувствовала ладонью эту мерзость, словно пропитанную ненавистью Уайта к тем, кого он считал ниже себя. Ей вдруг захотелось выбросить хлыст подальше и отмыть руки дочиста, до красноты, до полной уверенности в том, что эта злоба не просочилась сквозь кожу и не передалась ей.

– Не смейте больше бить обезьяну, – потребовала Амелия, не выпуская хлыста, чтобы Уайт почувствовал угрозу. Он был из тех, кто признавал только грубую силу. – Не смейте её бить, тянуть за веревку, морить голодом и жаждой. Если я увижу что-то подобное, то прослежу, чтобы за такую работу вам не досталось ни единого цента.

– Меня нанял мистер Барнум, а не ты, – огрызнулся Уайт. – И не командуй, что мне делать. Ты даже не человек.

– Я только благодарна за это, если вы образец человечности. Уж лучше быть русалкой или даже орангутаном, чем вашей соплеменницей.

– Я буду делать всё что захочу, – рявкнул Уайт. – Это просто тупое животное, такое же, как ты.

– Всё что захотите будете делать в другом месте, – отрезала Амелия.

Она нисколько не удивилась, что Уайт так про неё думал. Наверное, другие рабочие были того же мнения. Сказал же Барнум как-то, что не видит разницы между ней и тигром в клетке. Амелия знала, что большинство людей так и думают. Они не признавали её человеком.

– Забирайте вещи и уходите.

– У меня договор с мистером Барнумом, – возразил Уайт. – Ты не имеешь права мне указывать, что делать, куда идти и когда разрывать договор.

– Зато я имею. Я исполнитель этого договора, – раздался голос Леви из-за спины Амелии. – Как лицо, уполномоченное мистером Барнумом, я заявляю, что в данном предприятии вы больше не работаете.

Уайт остолбенел. Наверное, он ожидал от Леви поддержки, думала Амелия, если дело зайдёт так далеко, скорее потому, что Леви – мужчина, а Амелия всего лишь бесправная женщина.

– Из-за какой-то тупой зверюги, которая другого обращения не заслуживает?

Леви не отрываясь смотрел на него.

– Вы оскорбили мою жену.

– Жену, – фыркнул Уайт. – И как вам объятия её хвоста по ночам? Или она ночует в аквариуме? Каких же детей вы приживёте от рыбы, Леви Лайман? Это не жена, а просто гадина. Гадину нельзя оскорбить. Таких давить надо.

– Если вы сейчас же не уйдете, я вызову местную полицию и добьюсь, чтобы вас упекли за решётку, – пригрозил Леви.

Он не угрожал Уайту физической расправой, не сжимал кулаков, но ясно дал понять, что настроен весьма серьёзно.

– А жалование как же? – возмутился Уайт. – Отдайте мои деньги, я их заработал!

Леви скрестил на груди руки и уставился на дрессировщика.

Уайт выругался и в ярости отправился прочь, проклиная всех и вся.

Амелия опустила хлыст, бросила его на землю и потёрла ладонь другой рукой, словно оттирая налипшую скверну.

Остальные рабочие, что собрались поглазеть на перепалку, после ухода Уайта встрепенулись и спешно принялись за свои дела, чтобы тоже не оказаться без работы и без цента в кармане.

Амелия осторожно направилась к орангутану, надеясь, что никто не заметит, как у неё подкашиваются ноги.

Шея и плечи обезьяны были покрыты рубцами, она лежала на боку, закрыв глаза. Леви попросил пару рабочих отнести её в шатёр, дать воды и покормить.

Амелия порывалась пойти за ними, но Леви положил руку ей на плечо.

– Пусть они сами, я прослежу, чтобы беднягу не обижали.

– Ты хочешь этим сказать, – горько заметила Амелия, – что меня никто не послушает. Так же, как мистер Уайт не собирался уходить, пока ты не приказал.

– Мужчины вообще неохотно подчиняются женщинам, – мягко пояснил Леви. – Амелия, к сожалению, так уж заведено, нравится тебе это или нет.

– В мире, – возразила Амелия, – столько несправедливости.

После этого случая она стала часто замечать, как на неё косились другие рабочие. Сказанное Уайтом на самом деле было у многих на уме – своим существованием она противоречит законам природы, и таких, как она, быть не должно.

Она замечала этот взгляд и у зрителей, просто раньше никак не могла уловить это мимолётное ощущение. Некоторые восхищались ею как чудом, но большинство приходило в ужас от самого факта её существования.

«Не очень-то приятно осознавать, что по мнению многих людей тебе не место на этом свете», – думала Амелия.

С каждым днём она больше тревожилась и сердилась. Спроси её, и она не смогла бы объяснить причину. Великое множество неприятных мелочей копились исподволь и тяжким гнётом оседали в душе.

А может, это всё из-за стены непонимания, что возникла между ней и Леви. Казалось, что они чаще спорили, чем сходились во мнениях. Они по-прежнему любили друг друга, но раздражённо отталкивали не реже, чем раскрывали объятия.

Она никак не могла забыть ту первую ссору из-за островитян, которых он обозвал дикарями, а потом просто ушёл, и снова и снова поднимала эту тему, не оставляя бесплодных попыток его переубедить, но к согласию они так и не пришли, да и не могли прийти.

Наконец она поняла, что его не убедить, ведь он не в состоянии понять, каково это – быть не таким, как все, и постоянно терпеть попытки окружающих перекроить тебя на свой лад. Она обнаружила, что мужчинам такое недоступно в принципе, хотя от собственных жён они этого ожидают изо дня в день.

С тех пор она перестала навязывать ему своё мнение, но семя разочарования всё-таки поселилось в душе и в конце концов проросло неутихающей болью.

Возможно, причины её гнева и беспокойства крылись в изнурительных тяготах путешествия или неизбежном заточении в этом ужасном фургоне день за днём. Может, она просто устала притворяться бессловесным существом, что не умеет говорить, и потому не могла осадить мужчин, с вожделением разглядывающих её сквозь стекло.

А может, из-за того, что чем ближе она узнавала людей, тем меньше ей нравилось человечество. Её прежние соседи в рыбацкой деревне хоть и не отличались какой-то исключительной добротой и приветливостью, но по крайней мере не лезли в душу. Она редко видела откровенную жестокость, а тех, кто считался своим, они защищали, словно собственное дитя. Особенно она это почувствовала после смерти Джека.

Здесь же, на юге, она повсюду натыкалась на такие людские злодеяния, о каких у себя в городке и понятия не имела. Дороги тянулись мимо бесконечных плантаций, на которых закованные в цепи темнокожие мужчины и женщины из последних сил горбатились на белых хозяев в широкополых шляпах, разъезжающих верхом, поигрывая хлыстами, наподобие того, которым Амелия угостила Стивена Уайта.

От них так и разило ненавистью, презрением, напыщенным высокомерием, и её не покидало желание, проезжая мимо, столкнуть такого всадника с лошади и надеяться, что он сдохнет от удара копытом.

Путешествуя по таким местам, она отчётливо ощущала собственную беспомощность, неспособность избавить тех несчастных от страданий. Ей хотелось изменить установленные порядки, хоть и было ясно, что это невозможно. Без помощи мужа она даже не смогла выгнать жестокого дрессировщика. Ни один из этих всадников её и слушать бы не стал, скорее велел бы Леви увести её в фургон, чтобы знала своё место. Так у них принято.

А может быть, все из-за подрастающей маленькой русалочки. Амелия чувствовала, как дитя вертится в животе, словно вихрь пузырьков, щекочущих под кожей. И ей до смерти хотелось вернуться в океан, их родной дом. Хотелось показать дочери родную стихию, рассказать обо всех её прелестях и опасностях.

Да, жизнь в океане сурова, но не со зла. Акула пожирает морского льва не из ненависти, а лишь для того, чтобы выжить.

Мир людей оказался вовсе не таким чудесным, каким казался из-под воды. Её решение остаться в Нью-Йорке, отправиться на эти гастроли, стать участницей этого балагана Барнума теперь казалось мелочным и глупым. Деньги? Деньги понадобились на путешествие, чтобы полюбоваться чудесными творениями человеческих рук? А какие там могут быть чудеса, кроме бесконечных страданий, что люди причиняют друг другу?

Её больше не прельщали европейские дворцы и горы на американском западе. Теперь она мечтала лишь обрести покой в океанских глубинах, очутиться в его объятиях и знать, что это родной дом, её стихия. Ей не место в лохани с затхлой водой, не место среди тех, для кого она лишь потеха, забавная зверушка.

Но она не могла просто всё бросить и помчаться к океану как раньше, не могла, потому что любила Леви, даже несмотря на возникшее отчуждение, и потому что носила его ребёнка.

Она ещё не рассказывала ему о ребёнке. Живот пока не выдавал существование дочки, и ей хотелось сохранить свою тайну как можно дольше. Конечно, это был эгоизм чистой воды, но ей пока не хотелось делиться маленькой русалочкой даже с Леви. Слишком много лет она тайно мечтала о ребёнке, просыпаясь пустой.

А ещё Амелия боялась, что может случиться, если о её беременности кто-нибудь узнает. Если те, кто ахает от ужаса, увидев за пятьдесят центов, как она из человека превращается в русалку, узнают, что этот ужас ещё и размножается, что им взбредёт в голову? А вдруг они потребуют её уничтожить? Вдруг разлучат её с Леви?

Нет, сейчас надежнее никому не рассказывать о будущем ребёнке, даже его отцу.

Какой бы ни была причина ее гнева, тревоги и какого-то смутного недовольства, к моменту прибытия в Чарльстон терпение Амелии истощилось.

С каждым переездом каравана из фургонов и повозок в новый город Барнум посылал наперёд гонца распространять листовки с программой представления. Чарльстон был городом достаточно крупным, чтобы задержаться там подольше, и Барнум забронировал зал в здании масонской ложи на несколько дней. Он написал Леви, что ожидает устойчивый приток зрителей, и потому решился на «огромные затраты» по доставке большого аквариума для Амелии, чтобы повторить представления, как в Концертном зале.

Над текстом объявления в «Чарльстонском курьере» красовалось изображение пышнотелой русалки, какую, по мнению Барнума, ожидала увидеть публика. Амелия так и не смогла убедить Барнума изобразить на гравюре русалок более похожими на настоящих – они слишком походили на людей и имели мало общего с её внешностью.

– Людям не интересна правда жизни, – заявил тогда Барнум. – Мы им продаём совсем другое, иначе вы бы не были «фиджийской русалкой».

Текст объявления гласил:

«Захватывающая, интересная и недорогая выставка в Масонской ложе!

Самые чудесные диковинки со всего света: РУСАЛКА, УТКОНОС, ОРАНГУТАН и др., ВОЛШЕБНЫЕ предметы из стекла замечательного мастера-стеклодува. Уникальное, неподражаемое представление в половине восьмого пополудни, – МЕХАНИЧЕСКИЕ КУКЛЫ сеньора Верониа, разыгрывающие бытовые сценки, мистер Уайман, ЧРЕВОВЕЩАТЕЛЬ и МАГ, подобного которому нет в мире.

Стоимость билета пятьдесят центов,

детям до двенадцати лет – за полцены».

– Опять Барнум меня причислил к животным, – проворчала Амелия, дослушав зачитанное Леви объявление. Впрочем, другого она и не ожидала. – Чего же удивляться такому отношению публики.

Она шагала по номеру из угла в угол – очередному безликому номеру из длинной череды ему подобных – и чувствовала себя тигром, с которым когда-то сравнил её Барнум. Вольному существу в отеле было тесно. Ничто не могло сравниться с родным домом. Квартирка Леви в Нью-Йорке, несколько дней счастья там казались такими далекими.

Леви отложил газету. Она видела, как он призывает на помощь терпение, от усилий вокруг глаз собрались морщинки. Он тоже чувствовал отчуждённость между ними и точно так же был не в силах её преодолеть.

– Амелия, ты выступаешь в цирке. Откровенно говоря, в народе отношение к артистам не столь почтительное, как к обычным дамам.

– То есть я заслуживаю их оскорбления и насмешки?

– Тех, кто считает тебя чудом, ничуть не меньше. Не так уж всё ужасно, правда? Иначе зачем ты на это согласилась?

– Ненавижу этот город, – накопившиеся невзгоды наконец переполнили чашу её терпения. – Я по горло сыта этими путешествиями, людьми, без конца напоминающими, что я среди них чужая, их отношением, как будто я тупая обезьяна и не в состоянии понять, что они говорят. Я устала притворяться бессловесной тварью. Хочу назад, домой в море, откуда я родом.

Леви замер.

– А как же я? Что мне делать, когда жена вернется в океан?

Амелия замолчала. Заметив в его взгляде обиду, Амелия смолкла, чувствуя себя виноватой. Как жаль, они настолько отдалились, что он решил, будто она способна его бросить без особых раздумий. К сожалению, ей не хватало человеческого умения убеждать, чтобы ему объяснить.

– Я… – начала она.

Она хотела как-то объяснить, но не находила слов. Хотела вернуть то мимолётное счастье.

– Я всегда боялся, что так выйдет, – спокойно сказал Леви. – По глазам… с самого начала по глазам было видно, что ты никогда не станешь моей без остатка. Какую-то частицу души не отдашь никому, кроме моря, и мне до неё не добраться, как бы ни старался, что бы ни говорил или делал. Я надеялся, что со мной ты будешь счастлива, как с Джеком, и захочешь остаться на берегу.

– Ту частицу я не открыла даже Джеку, да он и не настаивал. Понимал, это слишком сокровенное, чтобы с кем-то делиться, – призналась Амелия. – Но он обожал океан, совсем как я, вот мы и жили между сушей и морем. А сейчас… От такой жизни радости мало. Я старалась привыкнуть, ради тебя, ради своей давней мечты, но ничего не получилось. Не могу я больше.

– А ещё говорила, что сделала выбор, – горько заметил Леви.

Таким подавленным она его не видела ни разу.

– А ты говорил, что передумать никогда не поздно, – ответила Амелия, понимая, что его печаль навсегда останется тяжким грузом на сердце.

Потом подошла к нему, взяла за руки и заглянула в глаза.

– Если над нами будет висеть тень Барнума, счастья не видать. Даже издалека он словно маячит за спиной, указывает, что и как делать.

– Не такое уж он чудовище, – возразил Леви, высвобождая руки.

– Разве? – удивилась она. – Ради наживы он готов прибрать к рукам всех и вся.

– Так с этого и нам кое-что перепадёт, – ответил Леви с нотками раздражения в голосе, когда гнев пересилил печаль. – Уже перепало. Ты ведь ради этого согласилась? Ради денег?

Он так едко произнёс эти слова, словно осуждал её даже за мимолетное желание того, о чём, казалось мечтали многие.

– Я не о деньгах мечтала, а о будущем, – возразила Амелия. – Думала, что смогу жить среди людей, стать одной из них. Потому и приплыла в Нью-Йорк. И ты не притворяйся, будто деньги для тебя ничто, иначе давным-давно вернулся бы в Пенсильванию и служил стряпчим.

– Ты согласилась на роль русалки Барнума, – Леви продолжал стоять на своём. – На полгода, и срок соглашения ещё не истек.

– И в результате погибла та женщина, – вспомнила Амелия. – Да и я сама чуть не погибла. Надо было всё бросить ещё тогда, после того как Илия Хант решил принести меня в жертву своему богу, и я сказала Барнуму, что этот контракт для меня ничего не значит.

– Значит, ты не признаёшь никаких обязательств перед людьми? – спросил Леви.

Конечно же, речь была не о соглашении с Барнумом. Он хотел знать, насколько серьёзно она воспринимает их брак.

– Я люблю тебя Леви, – ответила она. – И я рада быть твоей женой. Но оставаться ещё и русалкой Барнума больше не могу. Давай покончим с этими гастролями, с этими представлениями. Мы с тобой ведь не денег искали на самом деле, а волшебства, новой жизни с чистого листа. С Барнумом нам этого не добиться, нужно действовать самим, постараться друг для друга.

– Мне кажется, ты со мной несчастна, – сказал он. – Знаешь, я давно наблюдаю за тобой, за твоим лицом, что когда-то казалось загадочным, непроницаемым, непостижимым, подобно океану. Теперь тебе не скрыть от меня своих чувств, я понимаю, ты во мне разочарована.

– Леви, меня печалит то, что творится вокруг, а вовсе не ты! – воскликнула Амелия. – Дело не в тебе.

– Я напишу Барнуму, – холодно и как-то отчуждённо пообещал Леви, словно не слышал её слов. – Сообщу ему, что после Чарльстона ты бросаешь гастроли, иначе он закатит истерику из-за расходов на аренду зала и устройство аквариума. Если захочет выставлять русалку, пусть присылает мумию, привезённую Мозесом. В конце концов, мы так и планировали с самого начала, никто и не ожидал встретить настоящую русалку.

– А потом? – спросила Амелия.

– А потом ты будешь свободна – от Барнума, от меня, от человеческой жизни. Можешь отправляться на поиски счастья в свой родной океан. Я готов на всё, лишь бы ты была счастлива.

Амелия не верила своим ушам. Неужели он не понял ни единого её слова? Она вовсе не хотела расставаться с ним, только избавиться от Барнума.

– Я буду счастлива с тобой, – воскликнула она, пытаясь взглядом донести то, что не выразить словами. – С тобой мне так хорошо, ты добрый, всё время стараешься меня развеселить, а когда обнимаешь, душа замирает. Я тебя люблю и никогда не обманывала. Я никогда никому не врала, даже в роли «фиджийской русалки», потому что мне не приходилось повторять ложь, придуманную Барнумом. Так почему ты не хочешь меня выслушать? Почему не хочешь понять?

– Я понимаю лучше, чем тебе кажется, – сказал Леви.

– Нет, просто я задела твоё самолюбие, и от обиды ты решил, как будет лучше для тебя, а тебе станет легче, если мы расстанемся.

– Я напишу Барнуму, – повторил он и вышел из комнаты.

Она бросилась вслед за ним, и он обернулся, услышав в коридоре её шаги.

– Вернись в номер, – велел он.

– Нет, – отказалась она.

– Тише, кто-нибудь услышит, – испугался он, хватая её за руку.

Она вырвалась у него из рук.

– Мне всё равно. Надоело уже притворяться бессловесной. Только попробуй сбежать, я всё равно от тебя не отстану, буду кричать, визжать и закатывать истерику, пока не вернёшься в номер и не поймёшь, как ты мне дорог.

Когда он осознал всю серьёзность её намерений и представил эту суматоху, скандал, толпу собравшихся зевак, его бросило в жар.

– Хорошо, давай вернёмся в номер и поговорим спокойно.

– Если захочу высказаться во весь голос, ты мне рот не заткнёшь.

– Да уж, – рявкнул он – маска напускного спокойствия слетела – и с размаху захлопнул за собой дверь. – Если тебе что втемяшится, пиши пропало. Барнум всё время жаловался, а я только посмеивался, как ты из него верёвки вьёшь, пока сам не оказался в его шкуре.

– Я не твоя собственность, – заметила Амелия. – Ты думал, если я выйду за тебя замуж, то буду твоей, но нет. Я не принадлежу никому – ни Джеку, ни Барнуму, ни тебе, я сама себе хозяйка. Но это не значит, что я тебя не люблю и не хочу остаться с тобой.

– Ты не понимаешь, что такое брак, – пояснил Леви. – «Ибо прилепится жена к мужу своему»…[3] Обычно женщина полагается на мужа, верит, что он лучше знает, как поступить.

Амелия глубоко вдохнула.

– Ты прав. Если ты хочешь жить строго по древним обычаям, мне лучше уйти. Но если… если сможешь меня понять, то я бы хотела остаться. Я хочу быть с тобой на равных, а не твоей собственностью.

Он нахмурился, и она увидела, как на его лице за мгновение промелькнуло столько чувств: гнев, и гордость, и растерянность, и страсть. Осталась лишь глубокая бездонная печаль.

– Мне без тебя не жить, – проговорил он.

Она заметила, чего ему стоило это признание. Пришлось отбросить прочно засевшие в голове ветхозаветные представления о женщине вообще и Амелии в частности.

– Когда я впервые увидел тебя на утёсе я был ослеплён, ошеломлён твоей неповторимостью, ты была ни на кого не похожа. Я полюбил в тебе всё, даже то, что отличает тебя от людей – ты всегда отстаиваешь своё мнение, не отводишь глаз и рассчитываешь на взаимность. Я просто запамятовал, что моя жена – не простая женщина.

– Так неужели ради любви нельзя поступиться гордыней? – взмолилась она, всей душой надеясь на его согласие. – Подумай! Я уверена, мы ещё можем быть счастливы.

– Я хоть и не так уверен, – вздохнул Леви, – но хочу попытаться.

Она рванулась к нему, барьер между ними рухнул, и хотя особого счастья пока не ощущалось, она надеялась, что всё ещё впереди. Просто к нему нужно стремиться сообща.

– Я напишу Барнуму, – повторил Леви. – После Чарльстона всё это закончится.

Глава пятнадцатая

Первым тревожным знаком была передовица в «Чарльстонском курьере». В то время она не казалась предвестницей беды, позже размышлял Леви, потому что отзыв о выставке был, в целом, лестный.

«Пытливым и интересующимся естествознанием будет также небезынтересно ознакомиться с нерукотворными диковинами… самая любопытная из которых – фиджийская красавица, русалка, прежде встречавшаяся только в волшебных сказках», – вслух зачитал Леви.

– Тебя назвали красавицей.

Амелия пожала плечами.

– С этим, наверняка, мало кто согласится, но Барнум будет счастлив, если статья привлечёт на выставку больше людей.

Леви продолжил.

– «Мы, конечно не можем ручаться, что это чудо природы настоящее, не имея возможности исследовать его научными методами, но стоит отметить, что нам было позволено изучить его, насколько это возможно на вид и на ощупь, и ежели содержится в нём какой обман, раскрыть его сими средствами не удаётся».

Амелия нахмурилась.

– Опять враньё. Меня никто не касался, да и кто бы такое позволил! К аквариуму даже близко никого не подпускают.

– Он просто старается убедить сомневающихся в существовании русалки прийти на выставку, – объяснил Леви. – И пытается подвести хоть какое-нибудь научное обоснование, а ещё набивает себе цену, мол, для редактора газеты сделали исключение.

– Неужели ещё кто-то сомневается в том, что я настоящая русалка? – изумилась Амелия. – Уж в этом-то ни у кого из зрителей сомнений остаться не должно. Просто не верится, что после представления люди всё ещё видят в этом обман.

– Мы так давно выступаем, что я об этом даже не задумывался, – нахмурился Леви. – Возможно, жители Чарльстона более недоверчивы, чем их северные соседи.

– Пусть лучше сомневаются, чем обвиняют во всех смертных грехах, – решила Амелия. Потом со вздохом взяла Леви за руку. – Скорей бы закончился весь этот балаган.

Леви написал Барнуму об их решении покинуть гастроли. Амелия написала Черити, вернее, продиктовала Леви отдельное послание, рассчитывая на её поддержку. Если Барнум станет чинить препятствия, Черити сумеет всё уладить. Ответов не пришло ни от одного, ни от другого. Леви уверял, что это обычное дело, ссылаясь на почту, мол, иногда корреспонденции приходится дожидаться подолгу.

Он втайне беспокоился, что Барнум воспользуется первой же оказией, примчится в Чарльстон и попытается заставить Амелию продолжить гастроли. Ни к чему хорошему это не приведет, и Леви совсем не нужно, чтобы Барнум вмешивался в их семейные дела и подрывал и без того хрупкое согласие. Они с таким трудом налаживали отношения, пытаясь уступать друг другу, быть терпимей даже через силу, всячески доказывать любовь поступками, а не просто словами.

Они часто обсуждали, где можно поселиться вдвоём, подбирали какой-нибудь укромный уголок близ океана, подальше от репортёров, людской суеты и от Барнума, который не преминет убеждать Амелию вернуться.

– Как насчёт Фиджи? – спросила Амелия.

– Не нравится мне эта мысль. Если ты исчезнешь из программы Барнума, первым делом тебя станут разыскивать в тех местах, откуда ты якобы родом.

– Но ты же говорил, что это очень далеко, – напомнила Амелия. – Так далеко, что на корабле туда приходится добираться несколько месяцев.

– Говорил, – подтвердил Леви. – Такое долгое путешествие мне будет перенести нелегко, а может, даже тебе. Не люблю плавать.

– Не любишь? – поразилась она.

Он рассмеялся.

– Я же тебе не рассказывал, чего натерпелся на том судне, которым добирался к тебе в Мэн. Из-за качки всю дорогу мучился от морской болезни.

Амелия нахмурилась.

– Вот уж не знала, что бывает морская болезнь.

– Милая, ты жила в рыбацкой деревне, – заметил он. – Тот, кто не переносит качку, вряд ли там поселится.

– Может, какой-нибудь другой остров недалеко от Фиджи?

– С чего тебя вдруг потянуло на острова? – заинтересовался Леви. – Ведь можно поселиться в каком-нибудь городке на побережье, я бы устроился стряпчим, а ты в любой момент могла бы окунуться в океан, как в Мэне.

– Боюсь я оставаться здесь, – призналась Амелия. – Боюсь попасться на глаза какому-нибудь репортёру или сумасшедшему, вроде Илии Ханта. А на далёком острове нам будет всё равно, пускай думают, что я с Фиджи. Вряд ли кто-то отправится в такую даль только ради того, чтобы меня разыскать. Даже у безумия есть границы.

Леви не разделял её уверенности, но признал, что это маловероятно. И всё же мысль о долгих месяцах в пути к какому-то острову в Тихом океане душу не грела. Стоило только представить, сколько времени придётся провести на борту, как к горлу подступала тошнота. Но снова спорить с Амелией не хотелось, так что он помогал ей искать в справочниках названия разных островов, а потом они вместе читали их описания и обсуждали достоинства.

– Ра-ро-тон-га, – старательно проговорила Амелия, изучая карту островов Кука. – Красиво звучит, прямо, как музыка.

– До него почти так же далеко, как до Фиджи, – заметил Леви.

– Ну, что ты, ближе на целый дюйм, – возразила Амелия, прижимая палец к карте между Фиджи и Раротонгой. – Особенно если плыть вокруг Южной Америки.

Леви считал, что если уж плыть в такую даль, то лучше вокруг Южной Америки, чем Африки. Он не представлял ничего ужаснее путешествия сначала через всю Атлантику, а потом ещё и Тихий океан.

В душе он всё ещё надеялся убедить Амелию остаться где-нибудь в Соединенных Штатах, но решил, что это подождёт до окончания гастролей.

Казалось, она ещё не до конца пришла в себя, того и гляди пустится наутёк.

В тот вечер в Масонской ложе они давали очередное представление, а на следующий день в газете появился ещё один отзыв. На этот раз в «Вестнике Чарльстона».

Статья была подписана неким «преп. Джоном Блэкманом», который без обиняков утверждал, что русалка – фальшивка, придуманная «нашими северными соседями». Преподобный Блэкман заявлял, что он натуралист-любитель и потому выражался гораздо категоричней редактора «Курьера».

– Он вообще видел представление? – спросила Амелия.

Леви пробежал глазами статью.

– Говорит, видел.

– Ну что за вздор, – возмутилась она. – Если видел, то должен понять, что я настоящая.

– Он заявляет, что сам факт твоего выступления в одной программе со всякими фокусами, вроде чревовещания, свидетельствует о том, что русалка не что иное, как искусный обман зрения, – рассказал Леви. – Амелия, я бы не обращал на него внимания. Вряд ли много людей разделяют его мнение, особенно если они были на выставке и видели всё своими глазами.

Но на этот раз Леви ошибся. Вскоре все выпуски газет пестрели посланиями как в защиту, так и против подлинности русалки. Редактор «Курьера» Ричард Йидон публиковал ежедневные заметки, опровергающие заявления преподобного Блэкмана, а тот отвечал тем же со страниц «Вестника».

С каждым новым представлением толпы зрителей росли. Казалось, всё население Чарльстона желало увидеть Амелию своими глазами, чтобы определиться, к какому лагерю примкнуть в этой всеобщей дискуссии.

– Ну хоть Барнум будет доволен, – заметил Леви. – Мы продаём огромное количество билетов, но на всех желающих всё равно не хватает.

Ни от Барнума, ни от Черити ответов так и не было, и Леви считал, что это не к добру. Впрочем, с Амелией своими опасениями он не делился в надежде дотянуть до последнего выступления в Чарльстоне без внезапного появления учредителя.

На следующий вечер представление началось как обычно. Леви из-за кулис наблюдал, как Амелия взбирается по ступенькам и ныряет в специально присланный Барнумом аквариум.

Он был гораздо просторней фургона, в котором приходилось выступать с самого отъезда из Нью-Йорка, но Леви понимал, что Амелия мечтает о безбрежных океанских просторах, а здесь всего лишь отрабатывает постылую повинность.

«Да это и неважно», – размышлял Леви. Плавала ли Амелия кругами, махала публике рукой или неподвижно зависала на месте с безразличным видом – реакция зрителей была одинакова. Сначала удивление, потом недоверие и внезапное осознание того, что это не мираж.

Вдруг в дальнем углу зала завязалась потасовка, и Леви, опасаясь повторения первого дня в Концертном зале, когда толпа ринулась на сцену, выскочил из-за кулис посмотреть, в чём дело.

Послышался глухой удар по телу, встревоженные возгласы, и вокруг двоих мужчин, вздумавших пустить в ход кулаки, образовалось кольцо из зрителей.

Леви дал знак паре рабочих возле сцены разнять драчунов. Работяги из их труппы были не такими здоровяками, как нанятые Барнумом в Нью-Йорке охранники, и вид у них был не столь грозный, но справиться с парой джентльменов вполне могли.

Рабочие уже приближались к толпе, и тут вспыхнула ещё одна потасовка. На сей раз Леви услышал, из-за чего весь сыр-бор.

– Раскрой глаза, парень! Как это может быть обманом? – кричал один другому, выпучив глаза.

– Проклятые янки! Лишь бы денег содрать! Но меня не проведёшь! – пропыхтел второй, отталкивая противника.

Со всех сторон слышались возгласы в поддержку то одного, то другого спорщика, страсти внезапно накалились, и женщины шарахнулись прочь от греха подальше, некоторые даже выбежали на улицу.

Леви понял, что толпа становится неуправляемой, и склонился к одному из рабочих:

– Сбегай-ка за полицейским, пока они совсем не распоясались.

Тот кивнул и вскарабкался на сцену рядом с Леви:

– Я лучше выйду через чёрный ход, а то мимо них не протолкнуться.

Леви кивнул, рабочий скрылся за кулисами, потянул за канат и закрыл занавес. Казалось, невидимая теперь толпа взревела ещё громче.

«Это только твоё воображение, – утешал себя Леви, – ведь невидимая опасность всегда кажется страшней».

Амелия уже выбралась из аквариума, сунула руку в банку с песком и поспешила спуститься по лестнице, а Леви тем временем принёс ей платье.

– Надо уходить, – сказал Леви.

– Конечно, – согласилась Амелия. – Даже мне понятно, что они готовы глотки друг другу перегрызть из-за надуманных обид, а попадись мы им под горячую руку – и нас заодно прикончат, как обманщиков.

Он взял её за руку, и они поспешили за кулисы. Как только они выскользнули на ночную улицу, раздался яростный крик.

– Русалка сбежала!

– Они, наверное, смылись через чёрный ход!

Леви тащил Амелию за собой, думая только, как быстрее добраться до гостиницы. Там они будут в безопасности, так он рассчитывал. Как только они скроются с глаз в номере, толпа успокоится. По крайней мере полиция скоро должна прибыть на место и пресечь беспорядки.

Амелия с трудом за ним поспевала, и тут он понял, что она бежит босиком. Он совсем забыл про туфли, спеша прикрыть её наготу и увести подальше, пока на неё никто не напал.

Он не допустит, чтобы она ещё раз пострадала от руки какого-нибудь Илии Ханта, не перенесёт её страданий, даже зная способ исцеления.

– Прости, – пропыхтел он, – Можешь идти?

– О камень порезалась, – ответила она. – Кровь идёт.

Оглянувшись, Леви заметил за Амелией в тусклом свете фонарей цепочку тёмных отпечатков. А ещё увидел и услышал, как трое из толпы рыскали на задворках здания в поисках их следов. Рано или поздно заметят кровь и пустятся в погоню.

Он подхватил Амелию на руки.

– Так ты далеко не уйдёшь, – заметила она.

– От ноги остается след, – пояснил он. – Если его заметят, кинутся в погоню. С такой раной ты всё равно быстро идти не сможешь.

Леви спешил во мраке изо всех сил. Амелия была лёгкой как пушинка, но долго нести её на руках было всё равно тяжело, и вскоре он уже задыхался от натуги, обливаясь потом.

– Лучше опусти меня, – попросила Амелия.

– Уже почти добрались, – выдавил он сквозь зубы.

Но свернув за угол гостиницы, Леви застыл как вкопанный. Перед крыльцом собралась разъярённая толпа человек двадцать, в дверях стоял управляющий, нос к носу с напирающим на него краснорожим мужиком и, растопырив руки, пытался образумить народ.

– Только не это! – ужаснулась Амелия.

Леви юркнул в проход между отелем и соседним зданием, осторожно опустил Амелию на землю и тяжело дыша согнулся пополам.

– Что же делать? – спросила Амелия.

Как странно, мелькнула мысль, она решилась на него положиться в первый и единственный раз, а ему и предложить нечего.

– Наши повозки стоят на окраине, – нашёлся он. – Если удастся туда добраться, возьмём фургон и уедем.

Амелия покачала головой.

– Не найдя нас в отеле, они сразу ринутся туда. И потом, а как же остальные – рабочие, мистер Уайман, мистер Верониа? На них ведь тоже могут наброситься.

– Вряд ли, – усомнился Леви. – Им нужна ты. Одни хотят убедиться, что ты не настоящая, другие – наоборот, смотря чему они верят.

– Те, что перед отелем, хотят доказать, что я человек, – мрачно заметила Амелия. – Требуют расправы.

– Тебе надо бежать, это единственный путь к спасению, – медленно проговорил Леви.

Решение было лишь одно, то, которого он меньше всего желал и всегда считал единственным выходом. Дом русалки – море.

– Амелия, когда ты исчезнешь, на остальных им будет наплевать, тебе придётся вернуться в океан.

Она уставилась на него.

– Бросить тебя? Навсегда?

– Да, – ответил он и схватил её за руку. – Другого выхода нет.

Чарльстон находился у самого моря. Только бы успеть.

– Леви, я тебя здесь не брошу, – воскликнула она. – Ты мой муж, я тебя люблю.

– Я тебя тоже, просто слов нет как люблю, и не собираюсь смотреть, как этот сброд тебя вздёрнет на первом суку, – отрезал он.

Океан исцелил от огнестрельной раны, но вряд ли оживит после повешения, даже если Леви бросит её в воду. Его сердце разрывалось на части при мысли о разлуке, а их разногласия казались такими ничтожными. Неужели разница взглядов важнее любимого? Но ради того, чтобы сохранить ей жизнь, он охотно отпустит её в океан, ведь тогда останется надежда увидеться снова.

– Амелия, умоляю, если ты меня любишь, уходи. Только в океане ты будешь в безопасности.

Амелия прижала ладонь к животу.

– Леви, у нас будет ребёнок.

Он поперхнулся, словно от оплеухи, запнулся и уставился на неё во все глаза.

– Правда?

– Да, – поцеловала его Амелия. – Правда.

Его ребёнок. Жена носит его ребенка, а разъяренная толпа хочет разорвать её на части.

– Если тебя убьют, ребёнок тоже погибнет, – сказал Леви.

Ребёнок. Его дитя. И тут в её взгляде мелькнуло понимание, сменившись решимостью.

– Я уплыву, – сказала она. – Далеко-далеко, на остров Раротонга, буду растить дочь там. Леви, только ты обязательно к нам приезжай. Обязательно.

– Приеду, – пообещал он. – Сколько бы ни пришлось вас разыскивать, всё равно найду.

Дальше они шли молча, держась в тени, прячась от случайных прохожих.

Потом Леви ещё долго вспоминал эту ночь, тишину, нарушаемую лишь звуками дыхания и осторожных шагов, пока они пробирались к спасительному морю.

Вспоминал прощальный поцелуй, как она вцепилась в его руки, и как ему было трудно её отпускать. Вспоминал, как она сорвала платье и побежала к полосе прибоя, словно боялась, что он заставит её передумать.

Он вспоминал, как подхватил её платье и вдохнул запах, а потом перед сном ещё долго расстилал это платье на подушке, чтобы не забыть, и порой ему даже казалось, что она лежит рядом.

Вспоминал очертания её хвоста, мелькнувшего на горизонте и канувшего в воду, и как долго он вглядывался вдаль в надежде увидеть его хоть мельком, но так и не дождался.

* * *

Амелия мчалась вперёд, всё дальше и дальше от одинокого силуэта Леви на берегу, совсем как в тот день, давным-давно, когда Джек отпустил случайно попавшую в сеть русалку. Тогда она прониклась его одиночеством, и между ними возникли те узы, что накрепко связали их вместе и заставили её вернуться.

Нить, связывающая её с Леви, была не столь безупречной и совершенной, но такой же прочной. Она любила его, любила будущее дитя, и ничто не в силах разрушить это крепкое, чистое, глубокое чувство. Амелия заглянула в его душу, как это умеют делать женщины, и поняла, что он чувствует то же самое. Она станет его дожидаться на песчаном берегу далёкого острова, вглядываясь в морскую даль.

А пока она, стремительная и свободная, рассекала толщу воды, и океан распахнул объятия, радуясь её возвращению.

* * *

Ну что ж, размышлял Барнум, хорошего понемножку.

Собравшись поначалу убедить девицу, чтобы та поработала подольше, после скандала в Чарльстоне он отбросил эту затею. Даже если бы русалка не исчезла в море, вряд ли бы стоило продолжать представление.

Бедняга Леви после возвращения слонялся по музею как в воду опущенный. Когда Барнум вернул блокнот с портретом Амелии, то искренне испугался, что парень вот-вот разрыдается, но каким-то чудом тот умудрился сдержаться.

Барнум возвращался из деловой поездки в Олбани, так не добившись желаемого результата. Реку уже сковало льдом, и ему пришлось добираться поездом. Единственным утешением была остановка в Бриджпорте, где его сводный брат Фило держал гостиницу, и Барнум рассудил, что неплохо было бы там заночевать.

Да, размышлял он за обедом в ресторане отеля, на русалке удалось сколотить кругленькую сумму. Как жаль, что всё так быстро закончилось.

– Тейлор, – позвал Фило, отрывая его от размышлений. – Хочу тебя кое с кем познакомить.

Рядом с братом стоял маленький мальчик, такой крохотный, словно игрушечный.

– Это Чарльз Страттон. Чарльз, познакомься с моим братом, мистером Ф. Т. Барнумом.

Барнум оглядел мальчишку, а тот вежливо сказал:

– Очень приятно.

«Мальчишка ростом с куклу! – возликовал Барнум. – С ним же можно устраивать целое представление, наряжать в разное платье, придумать звучный псевдоним. Например, Крошка Том. Он же вылитый сказочный Мальчик-с-пальчик!»

Этот мальчик принесет ему целое состояние, думал Барнум. Уж этот ни в каком океане не скроется.

Он расплылся в широченной театральной улыбке.

– Чрезвычайно рад знакомству, Чарльз.

* * *

Спустя четыре года

Амелия сидела в гроте, на берегу небольшой бухточки, спрятанной среди деревьев с широкими листьями, и присматривала за дочерью, плескавшейся неподалёку. Хотя в этом месте было неглубоко, за Черити нужен был глаз да глаз – стоило только отвлечься, та так и норовила удрать на глубину. Черити уродилась в мать, её всё время тянуло за горизонт в поисках приключений.

Амелии нравилось отдыхать в тени. На острове, затерянном среди прекрасных прозрачно-голубых вод на юге Тихого океана, для привыкшей к прохладе северной Атлантики русалки было чересчур жарко. Впрочем, здесь было безопасно, туземцы скрывали их тайну от европейских колонистов, чтобы слухи о русалке с дочерью не просочились на материк.

Белые называли их «дикарями», но дикости в них было не больше, чем в жителях цивилизованных мест. Они признали Амелию с Черити, приняли такими как есть, без предубеждений, не считая их ни чудом, ни чем-то ужасным, ни животными, ни людьми, а просто русалками, для них это было в порядке вещей.

– Черити! – строго окликнула Амелия.

Кроха-русалочка увлеклась рачком-отшельником, ползущим по дну в своей раковине и пристально следила за ним. Добравшись до края отмели, где песчаное дно резко уходило вглубь, русалочка настороженно оглянулась на мать.

Амелия покачала головой. Поняв, что исследовать глубины за пределами мелководья ей не разрешат, Черити обиженно надула губки и поплыла обратно к матери, всплескивая по воде хвостиком цвета червонного золота.

Дочь Амелии уродилась похожей на гравюры Барнума – бо́льшая часть тела оставалась покрытой кожей, как у людей, а чешуя начиналась ниже талии. А подрастёт, наверняка станет олицетворением моряцких легенд – получеловеком, полурыбой, настоящей русалкой в человеческом понятии.

Малютка коснулась сухого песка и обернулась обычным загорелым карапузом с тёмными кудряшками и чёрными глазами, как у отца.

– Пора обедать, – позвала Амелия, ухватила Черити за пухлую ручонку, и они направились вдоль берега к своей скромной хижине, стоявшей неподалёку, где ночевали и ели.

Ещё днем Амелия успела наловить немного рыбы и собиралась зажарить её на костре, ибо вкусы в еде у Черити оказались тоже вполне человеческие, и сырую пищу она особо не жаловала. И зубы у нее даже в русалочьем обличье были не острые, как у Амелии, а плоские, как у человека.

Амелия крепко сжала ручонку дочери, этого крошечного чуда, о котором столько мечтала. Дочь вырастет на острове, вдали от дотошных глаз, где никто не станет ею помыкать и перекраивать на свой лад. А повзрослев, пусть решает сама, остаться ли здесь, вернуться в океан к сородичам Амелии или отправиться в заморские земли жить среди людей.

Такова уж материнская доля – приходится расставаться с детьми, чтобы они сами добивались успеха и учились на собственных ошибках. При мысли о грядущей разлуке Амелию сразу тянуло подхватить Черити на руки, стиснуть в объятиях и никогда не отпускать. Черити на мгновение позволила ласку, но вскоре вырвалась и побежала вперёд, обгоняя мать.

Вдруг девочка остановилась и показала куда-то пальцем.

– Мама, кто это?

Возле хижины стоял человек, светлокожий мужчина в совершенно нелепом здесь сюртуке, и приставив ладонь козырьком ко лбу, словно кого-то высматривая, вглядывался в океанскую даль.

У Амелии ёкнуло сердце. Она старалась даже не думать о муже, не задаваться вопросом, приедет ли он когда-нибудь, но ежесекундно ощущала ту нить, что связала их навеки, а по ночам иногда ворочалась во сне, тянулась к нему, нащупывая лишь пустоту.

– Мама! – воскликнула Черити, когда Амелия припустила бегом по песчаному берегу.

– Это твой папа, – объяснила Амелия, подхватывая дочь на бегу. – Черити, это твой отец.

Послесловие

Когда в твоей книге фигурирует историческая личность, всегда возникает соблазн придерживаться достоверности в изображении того человека, в данном случае, Ф. Т. Барнума. О нём написано много, особенно им самим. Он написал несколько книг и автобиографию, которую переписывал несколько раз, поэтому перед тем, как приступить к этой книге, пришлось переработать немало материала.

Однако я решила, что в конечном итоге роман не выиграет, оттого что я опишу настоящего Барнума, его неоднозначный образ. Мой Барнум имеет некоторые черты того человека, но я не собиралась рисовать его исторически точный портрет.

Он всего лишь Барнум, который вписывается в моё повествование, и, если его образ не соответствует действительности, могу только напомнить, что и «фиджийская русалка» тоже не существовала.

Я действительно использовала в романе немало исторического материала об авантюре с «фиджийской русалкой», включая выступления Леви Лаймана в роли доктора Гриффина, а также гастроли по югу страны, и применила его в соответствии с приключениями моей русалки.

Что касается Леви Лаймана, то о нём часто пишут, как о сообщнике Барнума в двух самых нашумевших аферах – с Джойс Хет и «фиджийской русалкой». Мне хотелось больше узнать о Леви Лаймане, но информации о его жизни после авантюр почти не нашлось, поэтому, я поступила как все писатели, когда они не находят нужных данных – выдумала его сюжетную линию.

Об авторе

Кристина Генри – автор дилогии «Хроники Алисы»: «Алиса» и «Красная королева», мрачной, неожиданной интерпретации «Приключений Алисы в Стране чудес», а также романа «Потерянный мальчишка. Подлинная история капитана Крюка».

Она также автор серии бестселлеров «Чёрные крылья» («Чёрные крылья», «Чёрная ночь», «Чёрный вой», «Чёрный плач», «Чёрный город», «Чёрное сердце», «Чёрная весна») об агенте смерти Мадлен Блэк и её горгулье Бизл, любительнице попкорна.

Роман «Алиса» был признан одной из лучших книг Амазона в 2015 году в разделе фэнтези и научной фантастики и занял второе место в борьбе за премию Goodreads Choice awards в жанре ужасов.

В свободное время Кристина увлекается бегом на длинные дистанции, читает всё, что попадется под руку, и любит смотреть фильмы с самураями и зомби. Живёт в Чикаго вместе с мужем и сыном.

Сайт и соцсети Кристины Генри:

christinahenry.net, facebook.com/authorchristinahenry, twitter.com/c_henry_author, и goodreads.com/chenryauthor.

1

Шутливое оправдание малодушия У. Шекспир «Король Генрих IV»

2

К Галатам 516-21

3

Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей, и будут два одна плоть. (Бытие 2.24)

Content

Кристина Генри
Русалка

Часть первая Рыбак и Русалка

Глава первая

Часть вторая Музей

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть третья Гастроли

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Послесловие

Об авторе

1