Ханна Джеймсон

Выжившие

Ли на память

«На арену всегда будут выходить новые противники, а наш прекрасный мир будет осыпаться кусочек за кусочком, словно древние руины, разрушенные стены которых не сдерживают уже ни дождь, ни свистящий ветер. Каждый день будет отваливаться еще один кусочек, пока на том месте, где он стоял в лучшие времена, не останется только груда камней. И мы участники этой жестокой игры, которые тешат себя иллюзией, что у игры может оказаться счастливый финал. Я с грустью думаю о том, каким будет этот конец».

Ганс Кейлсон, «Смерть Противника»

«Это конец света, как мы его понимаем, и я чувствую себя прекрасно».

Р. Э. М.

© Hanna Jameson, 2019

© Дворецкая Е.В., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

Пролог

День Третий

Надя как-то сказала, что не может спать по ночам при мысли, что узнает о конце света из телефонного оповещения. Ее замечание не могло сравниться с речью Кеннеди[1] про Дамоклов меч, но я запомнил его слово в слово.

Что же до меня, все случилось за приветственным завтраком три дня назад.

Я сидел у окна, любуясь окружающим отель лесом и расчищенной дорожкой, ведущей вокруг здания к парковке.

Слышался гул разговоров: несколько пар и одна-две семьи рано утром выезжали из отеля. Из участников конференции я спустился вниз первым. Накануне мы все допоздна пили, но я старался придерживаться привычного распорядка, даже если было нелегко.

Изначально планировалось, что конференция пройдет в совсем другом месте – чуть ближе к Цюриху, дальше на север. Но восемь месяцев назад там случился пожар. Без особой суеты организаторы перенесли мероприятие в отель «Сизьем», о котором мы шутили, что он посредине «нигде». Такой геморрой добираться туда.

Я читал главу «Что мы имеем в виду, когда говорим о фоторазведке: юридическая и практическая история воздушного шпионажа», делал заметки для предстоящей серии лекций, отложив телефон в сторону.

Слева на столе стояли стакан апельсинового сока и чашка черного кофе. От нетерпения поскорее выпить сок и взять еще один я немного пролил его на скатерть. Я ждал яйца Бенедикт.

Мне до сих пор причиняет боль, как по-дурацки все произошло.

Последнее сообщение от Нади пришло в одиннадцать тридцать вчера вечером. В нем говорилось: «По-моему, в моей профессии все приносят больше вреда, чем пользы. Как можно любить такую работу? Я очень скучаю по тебе: ты всегда знаешь, что сказать, когда я не в настроении. Мне стыдно за то, как мы расстались. Люблю тебя».

Я не стал помогать ей преодолевать кризис веры, надеясь, что это промедление с ответом сойдет мне с рук. Зная про разницу во времени, Надя вполне могла решить, что я сплю. Мне хотелось немного подумать и ответить утром что-нибудь размеренное и обнадеживающее. Блестящая журналистика все еще востребована, и у нее есть шанс сделать этот мир лучше… В общем, как-то так. Может, я сочиню письмо и получше.

Все мы думали, что время у нас еще есть. Теперь больше нельзя отправлять письма по электронной почте.

От одного из столов донесся странный звук – пронзительное восклицание. Женщина ничего не сказала, только вскрикнула.

Я взглянул на нее: она сидела рядом со своим спутником, не отрывая взгляда от телефона.

Как и все остальные в ресторане, я подумал, что она просто слишком взволнована сообщением или фотографией, и вернулся к своей книге, но через несколько секунд она добавила:

– Они бомбят Вашингтон!

Мне совсем не хотелось ехать на эту чертову конференцию.

Я плохо помню события последующих часов, но, листая в своем телефоне новостные рассылки и соцсети, я в полной мере осознал, как права была Надя. Все произошло именно так, как она боялась. По сути, заголовки – это в общем-то все, что я запомнил в тот момент.

ГЛАВНАЯ НОВОСТЬ: ядерная атака на Вашингтон продолжается. СЛЕДИТЕ ЗА НОВОСТЯМИ.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: по оценкам экспертов, число погибших достигло 200 тысяч человек.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: президент и ЕГО АДМИНИСТРАЦИЯ – в числе погибших в результате ядерного взрыва. Ждем дополнительной информации.

Затем были кадры из Лондона, и мы все наблюдали в реальном времени, как исчезают, превращаясь в пыль, здания, а над ними поднимается всем знакомый силуэт «ядерного гриба». Мы смотрели этот ролик снова и снова, поскольку других доступных видеоматериалов не было и он не выглядел таким реальным, как заголовки. Возможно, причиной нашей нечувствительности к видеоряду было множество фильмов, что смотрел в своей жизни каждый из нас, в которых слишком быстро и слишком тихо испарялись целые города.

На окраине Берлина упал самолет, и мы поняли, что Берлина больше нет, только потому, что какая-то женщина в самолете выложила в Интернете видео их падения. Наверное, в двигатели попала пыль. Я не понял, что она сказала: она плакала и говорила не по-английски. Скорее всего, просто прощалась.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: над Вашингтоном ВЗОРВАНА ЯДЕРНАЯ БОМБА, погибли сотни тысяч человек.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: премьер-министр Канады призывает к спокойствию, ТАК КАК ЯДЕРНЫЙ УДАР НАПРАВЛЕН НА США.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: США без правительства, Вашингтон УНИЧТОЖЕН ЯДЕРНЫМ ВЗРЫВОМ.

Возможно, мне повезло: я наблюдал конец света в Интернете, а не переживал его, реагируя на каждый взрыв или объявляющую о нем сирену.

Мы еще живы. Идет уже третий день, и Интернет не работает. Я сижу в своем номере, наблюдая из окна за горизонтом. Если что-то произойдет, я обязательно постараюсь описать происходящее. На много миль вокруг раскинулись леса, поэтому, когда настанет наша очередь, думаю, что получу какой-нибудь сигнал. А прощаться здесь мне не с кем.

До сих пор не могу себе простить, что оставил письмо Нади без ответа, понадеявшись, что у нас еще есть время.

День шестой

Я считаю, надо продолжать вести записи. Небо закрывают облака странного цвета, но у меня нет уверенности, что они на самом деле такие необычные. Возможно, их цвет – следствие моего глубочайшего потрясения.

Пытаюсь припомнить, сколько дней прошло с тех пор, когда мы в последний раз видели солнечный свет или когда шел дождь. Получалось пять.

Вероятность, что на нашем горизонте появятся признаки Армагеддона, похоже, уменьшилась, но с отключением Интернета и отказом мобильных телефонов мы понятия не имеем, что происходит в большом мире. В любом случае, я больше не гляжу подолгу в окно. Мне нужно есть.

В ресторане, где сотрудники отеля все еще кормят нас, я поговорил со своими знакомыми. Они собираются уйти пешком, а я решил ждать, пока нас не заберут отсюда или не будет объявлена официальная эвакуация. Интернета и телевидения нет, поэтому трудно сказать, когда это случится. Но в конце концов кто-то да придет за нами.

День шестой (2)

То, что я написал раньше, ложь. Я хотел поехать на конференцию, радуясь, что побуду немного вдали от Нади и от детей. Возможно, я скоро умру, поэтому не вижу смысла лгать.

Надя, прости. Если ты когда-нибудь прочитаешь эти записки, знай, что я во всем раскаиваюсь.

У меня уже нет уверенности, что за нами кто-то придет.

День Восьмой

Погода не меняется.

Я хотел отправиться на прогулку вокруг отеля и на лестнице обнаружил двух человек, покончивших с собой: они повесились на лестничной клетке. Двое незнакомых мужчин. Мы с Диланом, главой службы безопасности отеля, похоронили их напротив главного входа. На траурной церемонии к нам присоединились несколько человек со свечами.

После похорон я спросил Дилана, не собираются ли нас эвакуировать. Он ответил, что нет – наверное, нет, – но он не хочет никого пугать. А тем временем мы все живем по более-менее сложившемуся распорядку: спускаемся в ресторан на завтрак и ужин, а остальное время прячемся в своих комнатах.

Интересно, если ядерные удары все еще продолжаются, доберутся ли они в ближайшем будущем до нас. Может, оно и к лучшему, это незнание того, с чем мне не справиться.

Сегодня первый день, когда я осознал, что, вероятно, никогда больше не увижу Надю, Рут и Марион. Или моих родителей, моих студентов, моих друзей. Даже знакомых коллег, приезжавших на конференцию. Они ушли из моей жизни.

Меня подташнивает, и трудно сказать, от радиоактивного отравления или нет.

День Восемнадцатый

От радиоактивного отравления до сих пор никто не умер.

Никто за нами не придет. Эвакуации точно не будет.

Утром Дилан и еще двое мужчин ушли с охотничьими ружьями и вернулись с оленем. Предполагается, что какое-то время мы проведем здесь, в отеле. В ресторане за завтраком я пересчитал всех по головам, получилось двадцать человек. Среди них по крайней мере два маленьких ребенка и одна пожилая пара, один из супругов почти глухой.

И это все остатки человечества? Неужели я последний выживший, кто ведет записки о конце света? Не уверен, что тем, кто уже умер, хуже.

День двадцатый

Погода не меняется.

В отеле есть врач. Имени пока не знаю.

Только знаю, что у нас есть врач, потому что сегодня на лестнице покончила с собой одна француженка. Связав шнурки, она бросилась с лестницы, держа на руках маленькую дочь. К сожалению, врач ничем не могла помочь матери, но ребенок выжил. Японская пара забрала девочку к себе.

Я еще раз поговорил с Диланом. В конце недели он собирается отключить на верхних этажах газ и электричество. Неизвестно, на сколько нам хватит и того и другого, поэтому электричество и газ лучше экономить, чтобы мы не лишились возможности хранить продукты замороженными и готовить пищу.

Ранее, за ужином, по этому вопросу у нас прошло небольшое голосование. Дилан объяснил ситуацию с продуктами, все проголосовали «за», и в номерах электричество и газ отключили. Сейчас начало июля, но я сразу заметил, как теперь стало холодно.

День двадцать первый

С собой покончили еще двое. Пожилая пара шагнула из окна одного из верхних этажей. Их трудно судить, учитывая обстоятельства, если забыть о мучениях, через которые мы прошли, пока обмывали их и хоронили.

День двадцать второй

Обратил внимание, что за едой люди стали по-настоящему разговаривать друг с другом. До сих пор такого не было.

Не знаю, почему мне запомнилась одна женщина – молодая блондинка. Среди участников конференции ее не было. Среди оставшихся она, похоже, единственная американка и предпочитает держаться в стороне, и мы еще не общались.

Патрик живет в одном из соседних номеров. Иногда он быстро ходит взад и вперед по коридору прямо за моей дверью. Немного напрягает, когда ночью слышишь шаги.

День двадцать шестой

Бармен, молодой австралиец, сказал мне сегодня: «Я представлял себе ядерную войну совсем по-другому, здорово, что здесь есть бесплатный бар».

День двадцать седьмой

Прошлой ночью я точно слышал, как кто-то играет на гитаре. Я вышел пройтись по коридору, что уже само по себе пугало даже при свете свечи, и попробовал определить, из какого номера доносится музыка. Но ничего не получилось. Я просто никого не обнаружил. Тринадцать этажей, почти тысяча номеров, и я не встретил и не услышал ни одного человека. Отель оказался намного больше, чем я предполагал. Он заставляет чувствовать себя неуютно.

Дорогая Надя!

Прошел уже месяц, но не знаю, прочтешь ли ты когда-нибудь эти строчки. У меня даже нет уверенности, что ты жива. Но пока есть хоть самый маленький шанс, что ты прочитаешь эти записки, я хочу, чтобы ты знала: ты всегда заслуживала гораздо лучшего мужа, чем я. Возможно, в конце ты и сама поняла это.

Жаль, что даже во время конца света меня не было рядом. Я опять опоздал! Мне всегда не хватало умения оказываться в нужном месте в нужное время. Сожалею, тебе пришлось пережить так много моих неудач. В наших детях все самое лучшее – от тебя.

Прошу, берегите себя изо всех сил и так долго, как только можете.

Прости, я думал, что у нас еще есть время.

Я люблю тебя. И никогда не перестану любить. Обещаю, я вернусь к тебе, даже если это будет другая жизнь.

Твой Джон

День сороковой

Некоторое время я оставался в номере, слишком подавленный, чтобы писать или видеть других людей. Сегодня впервые за неделю я вышел на улицу, чтобы немного подышать свежим воздухом.

Я спросил о небе бармена, которого зовут Натан, и он согласился, что облака действительно странного цвета.

– Ржавые, – сказал он.

Таня, наш врач, только что вернулась с пробежки в ближайшем лесу. Она остановилась рядом с нами, заметив наши устремленные в небо взгляды. Было холодно. Никто из нас не захватил с собой достаточно теплой одежды, чтобы с комфортом пережить резкий конец нашего лета и человеческой цивилизации.

– Вы говорите об облаках? – спросила она.

– Да, странные, правда? – отозвался Натан.

– Они оранжевые. – Она прикрыла глаза ладонью, словно защищая их от солнца. Привычка из прошлого.

– Рад, что не только я вижу их такими, – заметил я. – Сначала подумал, что от нервного потрясения.

– Думаете, они такие… э-э, от радиации? – поинтересовался Натан.

– Нет, – уверенно ответила Таня. – Такой цвет, скорее всего, из-за всякого мелкого мусора и запыленности от взрыва. Если бы на нас упал астероид, выглядело бы так же.

Некоторое время мы молча смотрели на оранжевые облака, а потом Таня, замерзнув, поёжилась.

– Жутко все это, – проговорила она, направляясь внутрь. – Скоро начнут умирать деревья.

Погода не изменилась.

День сорок первый

Держи себя в руках.

День сорок девятый

Я буду продолжать вести записки. У меня ощущение, что в противном случае я просто лягу и умру.

Повествовательная хроника первых месяцев после ядерных взрывов, написанная, возможно, последним живым историком, доктором Джоном Келлером

День пятидесятый

Вода была мутной и невкусной, поэтому Дилан, Натан и я поднялись на крышу, чтобы проверить баки с водой.

Дилан, глава службы безопасности отеля, – один из немногих сотрудников, кто не сбежал. Высокий чернокожий мужчина лет сорока, с заразительной улыбкой и коротко остриженными волосами, он стал нашим негласным лидером после того, как мир рухнул. Он знает отель и окрестности лучше, чем кто-либо, и работает здесь более двадцати лет. По-английски он говорит приятным баритоном, почти без акцента. Я затрудняюсь сказать, откуда он. Возможно, швейцарец.

– Может, мертвые птицы, – сказал он, когда мы совершали восхождение на тринадцать лестничных пролетов. – Птицам тоже нужна вода.

Лучше бы это были мертвые птицы.

На площадке девятого этажа мне пришлось остановиться и присесть на ящик с инструментами. Натан последовал моему примеру.

Пожав плечами, Дилан даже не потрудился поставить свой ящик с инструментами, когда ждал, пока мы отдохнем.

– Как тебе удается держать себя в форме? – спросил Натан.

– С трудом.

– В этом все и дело. – Он посмотрел на меня: – А тебе, Джон?

– Я поддерживаю отсутствие спортивного телосложения абсолютно без труда. – Я оглядел себя. – Моя работа предполагает сидячий образ жизни. Много интенсивного чтения и обдумывания.

– Прикиньте, я и представить не мог, насколько беспомощными мы окажемся. Пробовал тут выяснить у народа, как разжечь огонь без зажигалки. – Натан фыркнул. – Никогда бы не поверил, что в отеле никто не умеет разводить костер, когда ничего нет под рукой. Я-то знал, что не смогу, но надеялся, что кто-то другой сможет.

– Всегда ненавидел ходить в походы, – отозвался Дилан. – Выходной – не выходной, если нельзя спокойно сидеть в халате и пить шнапс.

– Я тоже ненавидел походы, – согласился я.

– А я ненавидел шнапс, – отчеканил Натан.

Я улыбнулся:

– По-моему, походы любят только дети. У меня их двое, так что пришлось походить в походы больше, чем хотелось бы.

– А сколько хотелось бы? – поинтересовался Дилан.

– Ни разу.

Натан, худощавый молодой австралиец-метис, бармен отеля, рассмеялся. У него глаза с нависающими веками и странно монотонный голос, который поначалу кажется безразличным. И тем не менее среди нас он один из самых веселых и оптимистичных людей. Он все еще может заставить других смеяться; теперь такое редко случается.

– Не знал, что у тебя есть дети, – сказал Дилан, наконец поставив ящик с инструментами на площадку. – У меня тоже есть дочь.

– Сколько ей? – спросил я.

– Тридцать.

– Где… гм, где она?

– Жила с мужем в Мюнхене. – Нам не нужно было уточнять, что это значит. – А твои?

– Вернулись в Сан-Франциско со своей мамой. Шесть и двенадцать.

– А ты почему здесь? На конференцию приезжал?

– Да.

– Я думал, все ее участники уехали.

– Да, большинство тех, кто пытался добраться до аэропорта, были моими коллегами, знакомыми из других колледжей.

– По-моему, большинство из них могли бы и вернуться, – сказал Натан, поднимаясь на ноги. – Как только поняли… Неясно, зачем вообще уезжать? Нам же сказали, самолеты не летают, дороги небезопасны. Наверняка многие могли бы вернуться.

Дилан поднял свой ящик с инструментами:

– Нет, я бы так не сделал: раз отправился в путь, надо все время двигаться.

– Поразительно, сколько народу уехало или ушло! – сказал Натан. – Их было так много. Вот где они собирались сесть на самолет?

Я встал, поднял тяжелый ящик с инструментами, и мы продолжили подъем.

– Многие путают движение с продвижением, – заметил Дилан. – Я-то понимал, это плохая идея, но что было делать – забаррикадировать их? Они не были готовы встретиться лицом к лицу с правдой.

Я прислонился к стене лестничной клетки, пока Дилан доставал связку ключей. Воздух здесь слишком густой и пыльный, с неприятным запахом. Я ненавидел весь этот лестничный колодец, но лифты не работают уже два месяца, хотя и не с самого первого дня.

– Путают движение с продвижением. Жаль, так никто не подумал раньше, – сказал я, – может, тогда всего этого удалось бы избежать.

– Ты прав, Джон. Где ты был, когда людям требовался разумный парень, за которого можно голосовать?

Я ничего не ответил.

Мы выбрались на крышу, и каждый взял для осмотра по баку. Всего баков – высоких резервуаров с лестницей сбоку – было четыре. Засунув лопату за пояс, я полез наверх. Перчатки пришлось снять – так было удобнее хвататься за перекладины, – и руки стали мерзнуть. Раньше я думал, что хорошо знаком с холодом, но, по сравнению с моими ощущениями сейчас, тот холод был ничто. Теперь холод был непроходящим и всеохватывающим. Он изменял строение тела, и человек вдруг обнаруживал, что все время двигается с опущенной головой, ссутулившимися плечами и сгорбленной спиной.

Добравшись доверху, я посмотрел на лес и на землю. Облачный покров нависал низко, и уже опускались сумерки. Приятно было дышать чистым воздухом. В первую ночь, проведенную в отеле, я слышал жужжание насекомых даже на втором этаже. Теперь деревья молчат, потемневшие и умирающие, хотя всего лишь август. Никаких птиц, полная тишина. До ближайшего города больше часа езды, а вокруг на многие мили раскинулся лес.

Мне не удалось вспомнить, когда я в последний раз по-настоящему видел солнце. Иногда кажется, что оно проплывает за облаками, словно танцуя на недосягаемой высоте, будто тусклая двумерная сфера за серой завесой.

Интересно, кто из моих коллег добрался до аэропорта и что они там обнаружили? Не все они сразу уехали на машинах. Те, кто ушел позже пешком, поодиночке или группами по двое-трое, сильно недооценили протяженность лесов и жутко холодную погоду. Я пытался отговорить их, но люди не были так открыты разумным доводам, как раньше.

На самом деле они и раньше не были открыты разумным доводам.

Комок эмоций поднялся к моему горлу, сдавил его и прервал дыхание.

Я вытолкнул его обратно вниз.

– Как ты там? Все в порядке? – крикнул мне Дилан.

Схватившись за ручку на крышке бака, я не чувствовал ни губ, ни носа; пальцы заныли, немея.

– Нормально, но она тут намертво! Не сдвинется с места!

– Подожди наверху, я сейчас заберусь! У меня здесь все чисто. – Дилан начал спускаться со своего бака.

– Я вроде понял, что к чему! – Я достал из-за пояса лопату и попытался подсунуть ее в том месте, где крышка плотно прилегала к баку.

Металл лязгал и скрежетал так, что сводило челюсти. Затем крышка начала поддаваться, и я налег на лопату, используя ее как рычаг.

Темнота.

Балансируя на лестнице и стараясь не думать о высоте и холоде, правой рукой я опустил лопату в резервуар и принялся водить ею в воде. Уровень был таким низким, что мне с трудом удавалось дотянуться лопатой до поверхности, но, судя по тому, что я разглядел, внизу не было ни мертвых птиц, ни мусора.

До меня вдруг дошло, что скоро у нас закончится вода.

Тупой трепет паники, жившей в моей груди на протяжении последних двух месяцев, усилился, вызывая тошнотворное головокружение. Так происходило каждый раз, стоило мне отвлечься на что-то, кроме непосредственной задачи. В качестве единственного способа оставаться в здравом уме, я замкнулся на настоящем, отказываясь признавать прошлое или будущее реальными.

– Здесь тоже все чисто! – крикнул я, но мой голос отнесло ветром.

Услышав резкое, задыхающееся «Блин!», я бросил взгляд поверх крышки как раз вовремя, чтобы увидеть, как Натан, поскользнувшись, падает с верхней ступеньки лестницы.

Инстинкт взял свое, и я дернулся, будто пытаясь поймать его, и оступился. Падая, я потерял из виду Натана, правой рукой зацепился за перекладину, перенеся весь вес на локтевой сустав, и с грохотом ударился о стенку бака.

Боль пронзила грудь и ключицу, будто я вывихнул плечо. Но все обошлось. На кровоточащих пальцах я подтянулся обратно. Лопата отлетела в сторону. Натан упал на крышу, но уже поднимался на ноги. Дилан находился рядом с ним, тоже пытаясь встать.

Я спустился вниз так быстро, как только мог, и побежал по крыше.

– Что случилось? Парни, вы в порядке?

– Там что-то есть, без шуток. – Натан смотрел на свои ободранные руки. – Бак почти пустой, но там что-то есть.

Дилан выглядел сильно помятым. Скорее всего, Натан, падая, приземлился прямо на него.

– Выглядит как тело, – сказал бармен.

– Человеческое тело?

– Да, по-моему… Не знаю, животное или нет. Я наклонился, хотел зацепить его и вытащить. – Натан замолчал и поднес руку ко рту. – Оно маленькое, но это не гребаное животное, у него были волосы. Волосы, как у девочки. Вот дерьмо. Откуда здесь вообще ребенок?

– Ребенок, – произнес Дилан. – О господи!

Я окинул взглядом бак. Его высота составляет не менее двадцати футов, а может, и все тридцать.

– У кого ключи от крыши?

– Комплектов несколько, но они есть только у сотрудников.

Дилан нахмурился.

Натан сидел на крыше, растирая предплечья и правую лодыжку.

– Надо отключить бак от подачи воды, вытащить эту штуку и почистить бак внутри, все… боже! все пили эту воду. Вот дерьмо. Блин! Меня сейчас вырвет, не могу поверить, мы все пили эту гребаную воду!

Чтобы удержаться на ногах, мне пришлось опереться о бак. Желудок скрутило. Даже Дилан выглядел напуганным, но он быстро взял себя в руки и сказал:

– Надо открыть другие баки, спилив их верх, чтобы в резервуары собиралась дождевая вода.

– А будет ли когда-нибудь дождь? – спросил я.

Мы переглянулись, и у всех на лицах читалось сомнение. По правде говоря, мне не удалось вспомнить хоть один дождь, начиная с первого дня. Тот день был солнечным. С тех пор я не помнил никаких изменений в погоде, только плотную пелену облаков. Бывали дни, когда ее серый цвет становился более светлого оттенка. Вот и все.

– Все равно с этим придется что-то делать. Если не будет дождя, то неподалеку есть озеро, найдем другие источники. Но сперва нужно вытащить оттуда ребенка. Нат, принеси брезент или какую-нибудь клеенку. И позови Таню. Джон, мне понадобится лопата.

Я помог Натану встать, и он ушел с крыши, затем вернулся с большим куском пленки. На его щеках поблескивали «дорожки» от слез.

Взяв лопату, Дилан полез на цистерну, перекинув пленку через плечо. Я был благодарен ему, что он вызвался сам, и мы не тянули соломинки или что-то в этом роде. Честно говоря, я, наверное, не справился бы.

Когда Дилан медленно спустился по лестнице с завернутым в пленку крошечным тельцем, придерживая его локтем, на меня снова накатила волна грусти, на этот раз почти сбив меня с ног.

Натан отступил назад:

– Девочка? Судя по росту, ей лет семь-восемь.

– Не знаю. – Дилан опустил тело на крышу. – Где Таня?

В первый раз голос Натана подвел его, и ему пришлось откашляться.

– Она… Она шла к кому-то из пациентов, сказала, можно отнести тело к ней в номер.

– Маленькой девочке сюда не залезть, – заметил я, не в силах отвести взгляд. – Кто-то бросил ее туда.

– Может, сама влезла, искала что-нибудь…

– Не могла она влезть сама, – перебил его Дилан. – Три взрослых мужика, мы и то с трудом открыли крышки баков.

– Сколько, по-твоему, она пробыла там? – спросил я.

– Даже не знаю. А ты как думаешь?

– Трудно сказать.

Тело немного раздулось, но все еще выглядело вполне человеческим. Девчушка казалась почти живой, каким-то образом она сохранилась. Местами на коже проступили серые и желтые пятна, кое-где зеленые, но гнили было немного. Похоже, из-за низкой температуры. Не сохранилась только ее одежда.

– Значит, ее убили. – Я собрался с духом и произнес эти слова вслух, остальные промолчали. – Ее убили.

Натан начал дрожать, и это действовало заразительно.

Я обхватил себя руками.

Дилан вздохнул:

– Возможно. Но давайте посмотрим правде в глаза, нам не выяснить, кто она. Ее родители давно уехали. В отеле никто не говорил о пропавшей девочке. Да и в любом случае они, скорее всего, уехали еще до того, как все случилось.

– Уехали без дочки? – Мне вспомнилась моя Марион, как она, в красно-белом купальнике в горошек, выбегает из моря в Форт-Фанстоне и смеется. – Ни за что не поверю.

Стараясь отвлечься от воспоминания, всплывшего перед моим мысленным взором, я шагнул вперед и, наклонившись, завернул ее в полиэтилен, словно она спала. Я не замечал, пока не поднял ее, что мои руки все еще в крови. Какое-то время я совсем не чувствовал их.

– Я несу ее вниз, – сказал я.

Она почти ничего не весила.

День пятидесятый (2)

Нам повезло, что Таня, наша врач, не уехала. Питание стало хуже, многим требуются лекарства (неудивительно, что люди постоянно обращаются за антидепрессантами), поэтому работы у нее хватает. Но по ней этого не скажешь. Таня держит себя с молчаливым достоинством. У нее смуглая кожа, и афрофиолетового оттенка, хотя ее прическа менялась каждую неделю.

Во время одного из наших первых разговоров она сказала, что выросла в приемной семье в Англии, но у нее есть родственники в Швейцарии, Нигерии и Ямайке.

Ее спутник сбежал в первый же день, прихватив машину – решил пробираться наземным транспортом, не обращая внимания на объявления спасательных служб. Она не поехала с ним и по сей день оставалась в молчаливом согласии со своим решением. За время нашего знакомства она ни разу не упомянула его. По этой причине и я не помню его имени.

Осмотрев тело ребенка во второй комнате, наскоро переделанной под операционную, она подтвердила, что это действительно девочка, девяти лет, но некрупного телосложения, и что смерть наступила около двух месяцев назад.

Я сидел на стуле рядом с кроватью – импровизированным смотровым столом – и крепко сжимал подрагивающие руки.

Дилан и Натан отправились за инструментами потяжелее, с помощью которых мы срежем у баков верхнюю часть. Предположительно, на эту операцию уйдет несколько дней или даже неделя, и я с нетерпением ждал, когда мы приступим. Тогда на воспоминания времени не останется.

– Как она умерла? – спросил я.

– Трудно сказать сейчас. Придется делать вскрытие, а я никогда раньше не делала, только наблюдала. Для моей работы не требовалось.

Таня прекрасно говорит по-английски, но так, словно училась у лондонцев. Мне почему-то это кажется милым. Пока она не оживляется, что случается редко, ее голос звучит тихо и успокаивающе.

– Я не заметил никаких отметин.

– Это еще ничего не значит. Вода творит с плотью странные вещи, вот, смотри, здесь и здесь кожа начала расщепляться и расползаться. Но… нет, я согласна, так вроде никаких отметин, которые указывали бы на удар по голове или удушение. И что она подверглась сексуальному насилию тоже не похоже, хотя установить это непросто.

– А есть способы проверить? Теперь?

Она встретилась со мной взглядом:

– Да.

Я перевел дух:

– Получается, она умерла примерно в то же время…

– Точно пару месяцев назад, может, непосредственно перед тем, как все случилось, или сразу после. В воде тела разлагаются медленнее, особенно в холодной, но определить точное время смерти не получится. Одно не вызывает сомнения: с ее смерти уже прошло некоторое время. И я собираюсь проверить, есть ли у нее в легких вода.

– Разве это не убийство в любом случае?

Она покачала головой, не глядя на меня:

– Не в любом, если она все еще дышала, когда попала в бак с водой.

Таня оглядела инструменты, разложенные на тумбочке: разношерстное собрание предметов для оказания первой помощи – все, что нашлось в отеле, плюс несколько кухонных ножей. Я заметил нож для разделки рыбы и подумал, пришлось ли ей уже воспользоваться им.

Вздохнув, она потерла лицо:

– Жаль, здесь нет моих инструментов. Это упростило бы работу.

– Составь список, и мы поищем на следующей неделе.

Подсчитав, что припасов нам хватит только на три месяца, Дилан организовал еще одну вылазку за продовольствием, на этот раз настоящую, в город, а не на охоту в лес. Еще больше, чем продукты, нам нужны были лекарства. До ближайшей аптеки в большом супермаркете лежал неблизкий путь через леса, но гарантии, что ее не разграбили, не было.

Дилан возглавил наш маленький отряд, я вызвался добровольцем, и Таня тоже, но ей было отказано, так как она слишком ценна. В отряд записались бывший дантист Патрик Бернардо, подтянутый, практичный француз, проводивший много времени бегая, Арран, серьезный, но на вид физически сильный молодой англичанин, и Роб, гораздо менее серьезный молодой англичанин. И еще Томи, единственная американка в отеле. Она изучала в университете историю и урбанистику.

– Прежде всего, ищите лекарства, которые нужны всем.

– Может, тебе нужны скальпели и…

Она усмехнулась:

– И что?

– Да всякие штуки, которые обычно используют врачи. – Я хотел улыбнуться, но сдержался, вспомнив, что мы сидим рядом с мертвой девочкой. – Серьезно, напиши список, я поищу. Как бы там ни было, я не самый необходимый член отряда. Зато я очень наблюдательный…

– Да уж, вряд ли в этой вылазке ты будешь мускулами отряда. – Она оглядела меня. – Ездил на работу три-четыре раза в неделю, может, немного плавал, но, в общем-то, большую часть жизни провел, склонившись над книгами?

– Почему ты так решила?

– Потому, как ты сидишь и ходишь. Восемьдесят процентов моих пациентов обращались с хроническими болями в спине и шее из-за неправильной осанки. У тебя то же самое. Однако перемена образа жизни пойдет только на пользу твоему позвоночнику. – Она отвела взгляд от инструментов на тумбочке и указала на мои руки: – Что с ними?

– Ничего. Пришлось снять перчатки, когда забирался на бак, а из меня плохой альпинист.

Она заботливо, как мать, накрыла девочку полиэтиленом и пододвинула стул ко мне:

– Дай-ка посмотрю.

– Да заживут они и так.

– Теперь мы не можем позволить себе роскошь отмахиваться. Антибиотиков мало, нам только инфекции не хватало. – Взяв мои руки в свои, она перевернула их, оглядела ободранные костяшки и ладони, обкусанные ногти. – Руки надо держать в чистоте, Бог знает, какие бактерии на этих баках. Неудивительно, что люди болеют.

Я поморщился.

Она прошла в санузел и остановилась в нерешительности:

– Мы ведь уже не получаем воду из той цистерны, да?

– Не получаем, Дилан отключил ее.

– Хорошо. Иди сюда. Придется обработать спиртом, будет больно. – Пожав плечами, она прислонилась боком к раковине и развела мелкую лужицу из мыльной воды.

По привычке я хотел включить свет, но удержался. Неизвестно, на сколько нам хватит электричества. В основном энергия поступала в отель от гидроэлектростанции, но как долго она еще проработает? Когда она отключится, можно еще что-то выжать из резервного генератора, но и у него есть свой предел. Нельзя тратить электричество на мои руки и прочие пустяки. Оно необходимо для работы холодильников с продуктами.

Вода была ледяной. Трудно выразить словами, как тяжело, когда все всегда холодное. Уже два месяца я не знаю ничего, кроме холода. Дважды вымыв руки, я снова вернулся на свой стул рядом с мертвой девочкой. Таня взяла мою правую руку и принялась обрабатывать ватным тампоном, смоченным в чистом спирте.

– Значит, ты приехал сюда на конференцию? – привычно заговорила она, отвлекая меня. – А кем ты работал?

– Историком. Преподавал в Стэнфорде.

– Тогда откуда у тебя акцент?

– С юга. Долго жил в Сан-Франциско.

– А чем занималась твоя жена? – Она кивнула на мое обручальное кольцо.

– Она… Надя была журналисткой. Нелегко пришлось, особенно когда появились дети. Мы оба много работали, а арендная плата была такой высокой. – Я вдруг улыбнулся. – Странно сейчас говорить об аренде.

Таня рассмеялась:

– По-моему, все мои прежние разговоры были только об аренде.

– Или выборах.

– О протестах населения.

– Я участвовала во многих из них.

– И я, ближе к концу. – По руке пробежала судорога, белое, обжигающее ощущение, и я чуть не отдернул ее. – Ты не шутила, сказав, что будет больно. Никогда бы не подумал.

– Это вы, ребята, все испортили, – произнесла она невозмутимо, будто в наказание мне. – Здесь, в Европе, было просто замечательно. Мы молились, чтобы вы там не наделали глупостей. Хотя, если честно, весь мир повел себя довольно глупо. А мы-то надеялись, что конец света будет не таким глупым.

Я поморщился и убрал руку. Некоторое время, пока алкоголь впитывался в костяшки моих пальцев, мы оба сидели молча. Мир, о котором мы сейчас говорили, казался – прошу прощения за избитую фразу – похожим на сон. Этот – сегодняшний – выглядел более реальным, чем все, что было раньше. У меня было ощущение, что я словно проснулся, болезненно проснулся, по сравнению с тем, как жил всего два месяца назад.

– Давай другую руку, – прервала Таня наше молчание.

– Сейчас, дай мне секунду.

– Хочешь послушать музыку?

На ее предложение я грустно вздохнул, поскольку мой собственный ноутбук умер еще несколько недель назад, и мне не удалось никого уговорить разрешить мне зарядить его внизу.

– У тебя есть музыка?

– Да, я бережно расходую батарею. Слушаю по одной песне, когда чувствую… чувствую, что сойду с ума, если не услышу музыку.

– Конечно! С удовольствием, если ты уверена, что хочешь тратить батарею на меня.

– Это не пустая трата.

В последний раз я слушал музыку неделю назад, когда застал Натана за стойкой бара: скрытый из виду, он сидел на полу и что-то слушал. Он сразу перестал, как только заметил меня, стыдясь, что его застукали за такой легкомысленной тратой заряда телефона. Но он дал мне послушать песню. В стиле кантри. Не помню какую. Раньше я не любил кантри, но сейчас мне не хватало музыки. Теперь мои запросы не так уж и высоки.

Зря Натан чувствовал себя виноватым; люди, у кого еще работают телефоны, понимают, пусть даже отказываясь признать и произнести это вслух, что они не собираются никому звонить. А у меня больше нет телефона исключительно из-за моей собственной глупости.

Таня вернулась на свой стул с MP3-плеером, одной из тех старых вещиц, тяжелых и прямоугольных, и дала мне наушник. Я наклонился вперед, наши головы почти соприкасались, а она тем временем положила мою другую руку себе на колени и принялась обрабатывать ее ватными палочками.

Чувство, которое я переживал, было самым теплым за последние недели. К моему смущению, от натянутых до предела нервов на глаза навернулись слезы.

– Я понимаю, эта музыка обволакивает, – произнесла Таня. – Могу помолчать, если хочешь просто прочувствовать ее.

– Конфиденциальность разговора врача и пациента в силе?

– Конечно, почему бы и нет.

– Она прекрасна, как… – Опять боль, острая, но я был готов к ней. – Как вальс. Это что-то из старого?

– Это ты старый. А это Рианна.

– Рианна?

– Да.

– Не знал, что Рианна может так звучать.

– А ты вообще ее слушал?

– Я бы сказал так: слушал ее меньше, чем никогда. – Мне удалось не отдернуть руку, и Таня начала бинтовать ее. – Мне скоро исполнится тридцать восемь. Может, уже исполнилось.

– А мне – сорок, и я спокойно отношусь к этому. Возраст – не оправдание.

Она закончила бинтовать, и мы ждали окончания песни. У меня по плечам бегали мурашки, но не от холода. Мне было хорошо. Песня закончилась, и Таня забрала наушник.

– Дай мне знать, если тебе понадобится помощь при вскрытии, – предложил я.

– В самом деле?

– Да.

– Спасибо, пожалуй, воспользуюсь твоим предложением. Попробую сделать его сегодня. Теперь, когда труп вытащили из воды, негигиенично держать его тут, надо быстрее хоронить. – Таня встала и приподняла край полиэтилена, чтобы еще раз взглянуть на девочку. – Давай перенесем ее в другую комнату, где проходят мои утренние приемы. А то как-то боевой дух падает.

– Конечно.

Она посмотрела на меня в упор, что происходило не часто:

– Знаешь, ты один из самых полезных людей в отеле. Ты готов помочь с чем угодно. Жаль, не все такие.

Я пожал плечами:

– А что остается делать?

– У тебя ведь больше ничего не случилось? Какие-нибудь симптомы?

– Нет.

Окинув меня взглядом с ног до головы, она не стала давить. Вот уже пару дней у меня немного болели зубы, в основном справа. Но я не стал говорить об этом. Таня стала бы опять хлопотать вокруг меня. А вдруг она предложит удалить зуб, а мне не хотелось так быстро переходить к еще большей боли.

Выйдя из ее номера, я отправился вздремнуть. Со временем я постараюсь узнать об этой девочке больше.

История – это всего лишь сумма ее людей, и, насколько я знаю, вполне возможно, что мы – последние.

День пятидесятый (3)

Расскажу вам немного об отеле. В «Сизьеме» тринадцать этажей. Два или три верхних этажа закрыты на ремонт, которому теперь, похоже, не суждено закончиться. Когда-то снаружи была золотая отделка, и величественная надпись над входом тоже была золотой. В восьмидесятые и девяностые годы она привлекала множество богатых клиентов. В последнее десятилетие золото исчезло, да и клиентов стало немного. Несколько лет назад, во время очередной реконструкции, появилась пожарная лестница. Примерно в то же время половину номеров модернизировали, и в них стали использоваться ключ-карты. В прочих номерах остались старомодные замки с ключами.

Когда на верхних этажах отключили электричество, мы – сначала нас было почти тридцать человек, сейчас чуть меньше, около двадцати, – перебрались из модернизированных комнат в обычные, с ключами и засовами для безопасности. Двери с ключ-картами запирались на магнитный замок, поэтому сейчас запереть их было невозможно.

Я заметил, что Дилан ведет журнал, куда записаны все люди, проживающие в отеле. Наверное, чтобы каждого можно было отследить, и по утрам он отмечает всех пришедших в ресторан на завтрак. Я скопировал его список в свои записки для справки, добавив национальность и род занятий у тех, кого знал. В списке Дилана не значилось только его имя, и я добавил его в конце.

Натан Чепмен Адлер – австралиец, бармен (сотрудник)

Таня Иканде – англичанка-швейцарка, врач

Лорен Брет – француженка, род занятий неизвестен

Алекса Траверс – француженка, род занятий неизвестен

Питер Френе – француз, род занятий неизвестен

Николас Ван Шейк – голландец, род занятий неизвестен

Юка Иобари – японка, род занятий неизвестен

Хару Иобари – японец, род занятий неизвестен

Рёко Иобари – японка, ребенок

Акио Иобари – японец, ребенок

Джен (бывшая Хлоя) Лавелл – француженка, ребенок

Патрик Бернардо – француз, стоматолог

Корали Бернардо – француженка, стоматолог

Джон Келлер – американец, историк

Томисен Харкуэй – американка, докторант

Арран Уоррен – англичанин, род занятий неизвестен

Роб Кармье – англичанин, род занятий неизвестен

Миа Маркин – русская швейцарка, администратор (сотрудник)

Саша Маркин – русский швейцарец, официант (сотрудник)

София Абелли – швейцарка, шеф-повар (сотрудник)

Дилан Уик – швейцарец, начальник службы безопасности отеля (сотрудник)

Томи, американка, проходившая обучение в докторантуре в Лейдене, рассказала мне, что пишет об этом отеле диссертацию. Она жила здесь последний месяц перед концом света, брала интервью у персонала, фотографировала. Высокая, загорелая, спортивная, красивая, но агрессивная и жесткая, она вызывала у меня чувство дискомфорта. По-моему, она намеренно старается вызвать у других это чувство – так она держит все под контролем.

А может, я просто пытаюсь обосновать свою собственную реакцию на нее, предполагая, что и у других она такая же. Не верьте мне на слово.

Перед тем как мы похоронили девочку, я подошел к Томи, чтобы расспросить об отеле. Она знает его историю лучше, чем я, а мне хотелось бы придать запискам ощущение места. Если кто-нибудь прочтет их, я хочу, чтобы вы знали, что мы жили здесь.

Мы немного поговорили в баре. Я заметил, что ее зубы до сих пор в идеальном порядке.

– Я видела, вы тоже пишите, – сказала Томи, держа в руках папку со своими записями. – Поддерживаете ощущение нормальности, да?

– В будущем эти записки могут сыграть важную роль.

– Их некому будет читать, – возразила она.

– Никто не знает.

– Но мы-то сами знаем. – Она скрестила ноги. – Откуда у вас акцент, Миссисипи?

– Я вырос в Миссисипи, но жил в Сан-Франциско.

– Понятно. Я из Северной Дакоты. И, по-моему, я слышала о вас. Вы читали лекции в Калифорнии?

Она была права. Я читал там лекции.

– Я работал в Стэнфорде. Так что вполне возможно.

– Я так и знала! Я училась на последнем курсе в Беркли.

– Наверное, я что-нибудь рассказывал… о неудачном полете «U-2».

Меня почему-то раздражало, что она меня помнит.

– Да, вроде именно о нем. – Она смеялась надо мной. – Многие говорили тогда, какой вы милый, но насколько помню, в уме вам тоже не откажешь.

Я не стал отвечать на это.

Она рассмеялась:

– Ладно уж, успокойтесь. Задавайте свои вопросы. Не сидите просто так, излучая научное неодобрение.

– Что вас заинтересовало в истории отеля?

– Вы, вероятно, знаете, этот отель прославился чередой самоубийств и необъяснимых смертей. В восьмидесятых и девяностых произошла даже пара убийств. Последние владельцы довольно подозрительные, о них почти ничего не известно. Из-за плохой репутации отель много раз продавался и перепродавался. А еще однажды здесь останавливался знаменитый серийный убийца. Моя работа, гм… то, что я планировала делать в отеле, в основном заключалась в написании биографий людей, которые умерли здесь.

– В отеле останавливался серийный убийца?

– Вообще-то здесь он никого не убил. Но поймали его именно в отеле.

Она говорила быстро, автоматически поддерживая зрительный контакт. Из нее получилась бы отличная ведущая новостей, а под конец карьеры она, возможно, стала бы успешным историком телевидения.

Я машинально потянулся за стаканом, которого на стойке не было, и тут же отдернул забинтованную руку.

– Что с рукой? – спросила она.

– Помогал Дилану кое с чем.

– С бойцовским клубом что ли?

– А кто сейчас владеет отелем?

Она слегка закатила глаза:

– Их было двое, Балош Браун и Эрик Грожан. Браун выкупил долю Грожана и какое-то время пытался продать отель, но покупателей не нашлось. О Грожане почти ничего не удалось разузнать, да и о Брауне тоже. Хотя выяснилось, что деньги у Брауна от старого нефтяного бизнеса, он сын важной шишки, но большинство его предприятий тихо разорились еще до того, как он купил отель.

– Необъяснимые смерти и убийства, – произнес я. – Как они происходили? Я имею в виду, как умерли эти люди?

– Было много утоплений: люди умирали в ваннах в своих номерах, уходили купаться на озеро, и больше их никогда не видели. Много всяких странностей, я бы сказала, удивительно много, есть даже несколько несчастных случаев на охоте. Нередко мужья и бойфренды в один прекрасный день срывались и убивали своих жен и подруг, хотя в то время такие случаи редко удостаивались упоминания в новостях.

Я снова потянулся за стаканом и снова обнаружил пустое место. В баре мы были одни, сидели в плюшевых зеленых креслах, окруженные роскошью красного дерева и позолотой, немного потертой по краям. В течение дня большинство людей предпочитали оставаться в своих комнатах. Так было теплее. И только те из нас, кто все еще занимался организацией нашей жизни, бродили по отелю или собирались в баре или ресторане. Мне очень хотелось выпить, но Натан спрятал спиртное.

– У меня, пожалуй, есть то, чего вам так не хватает. – Томи достала плоскую флягу и поставила ее на стол между нами.

– Что это?

– А вам не все равно?

Я отвинтил крышку и понюхал ее. Виски.

– Украли?

– Когда весь мир пошел прахом, я поняла, что останусь в отеле до конца. Я не дурочка, несмотря на внешность. – Она указала на свои длинные светлые волосы и лицо. – Поэтому, пока все вокруг бегали, пытаясь связаться с близкими и успеть на самолеты, которые никогда не взлетят, я собирала нужные, на мой взгляд, вещи.

Я догадался, что у нее могли быть и антибиотики.

– У вас весьма спокойная реакция на конец света.

– Люди совершают глупости от потрясения. Я не была потрясена. И к тому же, по-моему, это еще не конец света. Наше поведение остается все еще довольно цивилизованным, не замечали?

– Вы ни с кем не пытались связаться?

Она вскинула брови:

– Я уже сказала, я не дурочка. Возможно, наступит момент, когда работающий телефон станет для меня жизненной необходимостью, вопросом выживания. Если ваши близкие находились в больших городах или даже в их окрестностях, они уже умерли.

У меня перехватило дыхание, и я сделал глоток из фляги, чтобы не отвечать. Я даже не распробовал тот первый глоток.

Не сомневаюсь, она голосовала за нашего президента.

Томи снова скрестила ноги:

– Извините. Я понимаю, некоторым людям требуется время, чтобы принять это.

Я опустил фляжку, понимая, что ее извинение неискреннее.

– У вас с женой были дети? – спросила она, бросив взгляд на мое кольцо.

– Да, – ответил я.

– Еще раз извините.

Мне захотелось перевернуть этот чертов стол и придушить ее. Такого приступа ярости я не испытывал уже несколько месяцев, и я ненавидел ту низменную часть себя, из которой она вырвалась. Томи тоже это понимала. С ледяным спокойствием она наблюдала, как искажается мое лицо. Тогда я снова приложился к фляге и выпил порядочную порцию виски.

Жжение, опускавшееся по задней стенке горла в пустой желудок, успокаивало. Я на секунду прикрыл глаза, и раздражение утихло.

Мне хотелось спросить ее, отрывается ли она по полной, когда провоцирует людей, или причина ее нежелания звонить заключается в том, что в ней нет любви, но я не хотел, чтобы она заметила, как напугала меня.

– Тот, кто из нас двоих умрет позже, – сказала она, – должен взять записки другого и объединить со своими.

– А мне это зачем?

– Ух ты, откуда такая уверенность, что я умру первой?!

Я никогда не думал о записках в таком ключе. Вопрос вырвался как-то сам.

– Исходя из того, что оба хроникера так себе, мы могли бы составить один отчет, хотя бы наполовину соответствующий действительности, – пояснила она.

– Я не считаю себя так себе хроникером. Мой профессиональный долг – быть максимально объективным.

– Мужчины всегда уверены, что только они объективны, а у остальных какой-то свой интерес. С удовольствием почитала бы ваши записи, чтобы просто посмотреть, как сильно вы стараетесь убедить будущих читателей в том, что вы отличный парень. – Она пожала плечами. – В любом случае, я всего лишь предложила.

Но я уже заглотил наживку:

– А вы, значит, не стараетесь?

– Стараюсь что?

– Убедить будущих читателей, что вы хороший человек?

– Когда я умру, меня еще меньше будет волновать, что обо мне думают. Хотите угадаю, как вы опишите меня, когда будете излагать наш с вами сегодняшний разговор: блондинка, голубоглазая и горячая, потому что мужчина просто не может написать иначе по закону жанра. Затем признаетесь в вашей иррациональной неприязни ко мне и решите, что именно поэтому я вам не нравлюсь, а закончится все попыткой выставить эту реакцию универсальной, ссылаясь на ваше предвзятое отношение. Следуя вашей логике, все сразу должны понять: вы просветленный и заслуживаете доверия. У вас же на лбу написано большими буквами: «Вот он, мой звездный шанс».

Признаюсь, ее слова вызвали у меня улыбку, и я поинтересовался:

– Хорошо, для сравнения, а как вы описали меня?

Она заглянула в свои записи.

– «До тошноты моральный. В стиле молодого Харрисона Форда, но послабее. Из тех, кто не трахался в средней школе, потому что был ботаном, или религиозным, и/или, возможно, толстым». Этот абзац я напишу чуть позже. Ну как, прищучила я вас?

– Даже близко нет, – солгал я.

Я извинился, сославшись на то, что мне надо идти: я хотел помочь Тане со вскрытием. Оглянувшись, я увидел, что Томи сидит, закинув нога на ногу, и уже что-то строчит. Мне пришло в голову, что в какой-то момент у нас могут закончиться авторучки, и, похоже, она уже позаботилась об этом. Наверняка у нее есть заначка.

На вскрытии меня хватило меньше чем на полторы минуты, затем начались приступы рвоты, и мне пришлось уйти. Не самый блистательный момент моей жизни. Склонившись над раковиной, опираясь на дрожащие руки, я слышал, как посмеивалась Таня. У меня нет слов для описания того ужасного запаха, который распространился по комнате, когда Таня пропилила дыру в середине грудной клетки. Она разрезала тело прямо до пупка, а затем откинула в стороны два больших лоскута кожи. Я никогда не видел, чтобы человеческое тело так походило на отходы.

Стараясь дышать глубоко, я взял стул и сел в другой комнате. Дилан и Натан ждали внизу, чтобы помочь похоронить девочку, когда мы закончим.

Примерно через час появилась раскрасневшаяся Таня. Вид у нее был усталый. Ее перчатки покрывали грязь и свернувшаяся кровь.

– В легких воды нет, – произнесла она, вытирая лоб тыльной стороной запястья. – Не могу установить причину смерти, но она не утонула. Анализ на токсины сделать нельзя, так что, вероятно, ее накачали наркотиками. Может, остановка сердца, вызванная химическими веществами, трудно сказать. Извини.

– Не извиняйся, ты сделала все возможное, и раз в легких нет воды, значит, скорее всего, она попала в бак мертвой. А это уже кое-что.

Таня улыбнулась, снимая перчатки:

– Ты же не собираешься выяснять, кто это сделал? Его давно и след простыл.

– Может быть. А может быть, и нет. – Я встал. – Можно забирать?

– Да, я зашила ее.

– Спасибо, конечно. Но не стоило. Тебе и с живыми возни хватает.

– Это моя работа. Поверь, я не пытаюсь быть героем. – Она сняла с себя пончо и, осмотрев, выбросила его в мусорный мешок.

Я взглянул через открытую дверь на тельце на столе и старался вспомнить хоть что-нибудь из Библии, чтобы не думать о бессмысленности этих маленьких безжизненных ручек. Хотелось взять их в свои, потому что мысль о том, как она, наверное, испугалась, была невыносима. Вместо этого на ум пришла цитата из Грэма Грина: «В конце концов, почему мы должны ожидать, что Бог накажет этих невинных продолжением жизни»?

– Ты в порядке? – Таня вернулась к двери и с беспокойством посмотрела на меня. – Ты скрипишь зубами. Болят, да?

– Нет, я в полном порядке, – солгал я, потирая челюсть в том месте, где болел зуб. – Стресс.

Придется выведать у Томи, куда она припрятала зубную пасту. Моя выжата до последней капли, и я пользовался ею только через день. Такая перспектива напрягала меня, потому что снова придется говорить с ней, а она, с моей точки зрения, была безжалостным торговцем.

Со своим описанием меня она попала прямо в яблочко. И это тоже напрягало.

Мы отнесли девочку вниз и похоронили ее перед отелем вместе с остальными. Каждая могила отмечена небольшим деревянным крестом из связанных вместе кусков дерева. Ничего особенного. На них несмываемым маркером написаны имена.

Цветы, оставленные на могилах, искусственные, из наших комнат. Они перевиты белыми лентами с надписью: «Приятного пребывания у нас!»

День пятьдесят первый

Убедив Дилана дать мне ключи от служебных помещений за стойкой регистрации, я принялся за расследование. Сегодня он дважды проверил, что бак, в котором мы нашли тело, точно отключен от подачи воды. Радует, что мы больше не пьем ту воду.

Я закрыл за собой дверь, вытащил все папки и журналы регистрации, какие смог найти, сложил их на столе и сел. Было тихо. И тишина казалась знакомой.

Сначала я отыскал список бронирований, начав примерно за две недели до наступления конца света – за неделю до регистрации участников нашей конференции. Мы рассчитывали, что будет много бронирований: лето еще только начиналось, и вскоре ожидался наплыв отдыхающих. Я отметил все брони, где упоминался ребенок, исключил тех, кто заказал в номер детскую кроватку для совсем маленьких, и в конечном итоге получился короткий список из шести семей.

Затем наступила самая трудная часть. Я вернулся на крышу, но на этот раз взял с собой Натана и прихватил моток веревки, запасную одежду и фонарик.

– Что ищем? – поинтересовался Натан, когда мы опять поднимались наверх.

– Может, и ничего. Хочу поискать улики, которые мы могли пропустить в первый раз.

– Проводишь детективное расследование? Мне нравится.

– А тебе не кажется, что надо выяснить, кто эта девочка? Ее же убили! И убийца, возможно, все еще находится в отеле.

– Правда, что ли?

Я мельком взглянул на него, заметив его скептическое настроение:

– А почему нет?

– Большинство из тех, кто сейчас живет в отеле, сразу же свалили бы после такого. Вот прикинь, ты совершил убийство, остался бы ты жить в нашей небольшой группе, рискуя быть обнаруженным?

Я отпер дверь на крышу. К счастью, сегодня было теплее. И безветренно. Не пришлось щуриться и морщиться от холода.

– А теперь ты представь, – говорил я, пока он помогал мне обвязываться веревкой. – Почему не остаться? Конец света. Полиция, похоже, никогда больше не придет. И с какой стати тело вообще найдут? Все чисто. Разве это несколько… не напрягает тебя?

Он поморщился:

– Неа… Плохо?

– Что же, по-твоему, добро и зло больше не имеют значения?

– Имеют, просто… Я стану хуже спать из-за произошедшего, только если сейчас начнут убивать людей в отеле.

– Человека уже убили.

– Ладно, ладно, ты же видишь, я здесь! – Он поднял руки, словно сдаваясь. – Давай покончим с этим. У меня есть немного гашиша, и, по-моему, тебе он тоже не помешает.

Вскарабкавшись наверх бака и открыв крышку, которая на этот раз поддалась гораздо легче, чем в прошлый, я заглянул внутрь, в темноту, затем проверил, надежно ли обвязана вокруг меня веревка. Я не особо задумывался, как буду спускаться. Единственный способ, который приходил на ум, это неуклюже сползти по веревке, других способов я не придумал.

– Ты точно выдержишь мой вес? – крикнул я.

– Наверное. Давай попробуем.

У меня вдруг пропала уверенность в моем плане. Я и понятия не имел, как попасть внутрь цистерны и выбраться обратно. Посветив фонариком, я ничего не заметил в воде. Да и если бы там оказалась ее одежда, какие-то документы или другие улики, мне все равно пришлось бы спускаться, чтобы забрать их.

– Ты уверен? – снова крикнул я.

– Проверить можно только опытным путем.

– Нат, ты постоянно так говоришь, здесь футов тридцать. Если я прыгну, а ты не удержишь меня, я же могу вырубиться!

– Обещаю, если облажаюсь, приведу Дилана, и его сильные мужские руки вытащат тебя!

Я мельком взглянул вниз, затем – на Натана и не смог удержаться от смеха.

– Ладно, – согласился я, – только еще минуту, мне нужно…

– Да вообще не вопрос, хоть минуту, хоть скока хошь. Лично у меня никаких важных встреч не назначено.

Добравшись до крышки бака, я поднялся, поставив ноги по обе стороны от люка, и снова посветил фонариком внутрь. По внутренней стенке спускалась лестница для технического обслуживания, которая была почти не заметна при подходе к люку с другой стороны.

– Эй, Нат, все в порядке, здесь лестница!

– Отлично, уф, если честно, я бы не удержал на весу взрослого мужика, ты бы по-любому улетел вниз!

– Ну ты засранец!

– Что поделаешь, я такой.

Сделав несколько глубоких вдохов, я перелез в отверстие и нащупал первую ступеньку. Зажав фонарик во рту, я вцепился в край люка и стал спускаться вниз, пока не ухватился за верхнюю перекладину. Я остановился, взял фонарик в правую руку и продолжил спуск.

Веревка на поясе натянулась, затем ослабла – Натан понемногу отпускал ее.

– Ты отлично справляешься! – донеслось до меня.

В ответ я постучал в стенку бака. Внутри было на удивление просторно. Если слить воду, из этих баков получатся хорошие бункеры.

От черной воды исходил едкий запах, и чем ниже я спускался, тем хуже пахло. Я остановился у самой поверхности, пытаясь определить, как здесь глубоко. Веревка совсем ослабла. Я дважды стукнул в стенку бака, и Натан снова крепко натянул ее.

– Отлично справляешься, – пробормотал я себе под нос, вглядываясь в содержимое бака, поверхность которого оставалась совершенно безмолвной и неподвижной. – Отлично. У тебя получится. Все будет хорошо.

Ступеньки лестницы уходили вниз, в воду. Я шагнул, и ледяная вода мгновенно заполнила ботинки, заставив меня сморщиться. Холодно было до боли. Переведя дух, я сделал еще шаг и еще, вода поднималась мне навстречу, пока я не оказался в ней по пояс. Сдержав приступ тошноты, я сделал еще один шаг и почувствовал, что стою на дне бака. Вода доходила мне до груди. Я держал фонарик над головой, а зубы буквально стучали от холода.

Понимая, что немного чего найду, если одна рука будет занята фонариком, я пристроил его на металлическую ступеньку и сделал несколько шагов, пытаясь уловить, не коснется ли ног какая мокрая тряпка. Затем, задержав дыхание, я с обеими руками погрузился под воду и нащупал конец трубы, по которой вода подавалась в отель. Ее было бы нелегко обнаружить, если бы не ощущение засасывания, которое и подсказало, где находится труба.

Вонь была невыносимой. Словно в холодильнике надолго забыли куриный бульон, а рядом лежала куча гниющих абрикосов, испускавшая острый сладковатый запах. Я не сдержал рвотного позыва.

Нога поскользнулась, попав в углубление, и я снова опустил обе руки в воду, чтобы ухватиться за конец трубы. Вода дошла до самой шеи, отчего у меня перехватило дыхание, но тут я нащупал какую-то тряпку, застрявшую в отверстии, и нырнул с головой под воду. Выдернув свою находку из трубы, я перекинул ее через плечо и, воодушевленный открытием, снова погрузился под воду, стараясь отыскать что-нибудь еще. Наткнувшись на что-то мягкое, похожее на небольшого зверька, я инстинктивно отдернул руку.

Заставив себя посмотреть на новую находку, я вытащил ее из воды и увидел, что это действительно небольшое животное. В ужасе перевернув его, я с облегчением обнаружил всего лишь игрушечного кролика.

Придавленный весом мокрой одежды и с совершенно онемевшими ногами, я вернулся к лестнице. С игрушечным кроликом под мышкой и обнаруженной в трубе одеждой на плече, я начал карабкаться к свету. Выбираясь из отверстия люка, я чувствовал себя в три раза тяжелее.

– Блин, ты что-то нашел? – окликнул меня Натан, когда я показался над люком.

Я весь сжался, когда колкий холодный воздух задул по моей промокшей насквозь одежде и коже.

Не говоря ни слова, я бросил найденную одежду и игрушку на крышу и с предельным вниманием, чтобы не поскользнуться, стал спускаться.

Когда я оказался внизу, Натан, оборачивая меня полотенцем, сказал:

– Приятель, от тебя воняет, как из сточной канавы, но это было круто.

Я не мог говорить. С трудом отвязав веревку, я стащил с себя мокрую одежду, пытаясь обсохнуть, затем натянул принесенные с собой брюки, рубашку и ботинки. Ушло немало времени, чтобы почувствовать, что три пары носков имеют какое-то значение. Собрав все в мокрую кучу и не обращая особого внимания на мои находки, мы молча направились прямо в подвал. Там Натан включил для меня на полчаса бойлеры, чтобы, сидя рядом с ними, я согрелся и пришел в себя. Мы не знали, сколько еще сможем ими пользоваться. И это был великодушный жест.

Я сидел завернутым в меховое покрывало, а Натан тем временем притащил немного алкоголя из своего тайника в баре, надежно запертого под замок и заставленного коробками со стаканами и прочей кухонной утварью. Я кивнул в сторону мокрой тряпки, лежавшей на полу рядом с моей сохнущей одеждой:

– Похоже на платье:

Сидя рядом, Натан скрутил нам по косяку.

– Давление в трубе нехилое… вот и засосало. Повезло, что дальше не ушло. Тогда бы ни в жизнь не нашли.

Я отодвинул свою одежду в сторону, чтобы получше рассмотреть платьице в желто-белую клетку, со старомодным, некогда белым кружевным воротничком. Обычно, когда родители одевают в такие своих дочек, те выглядят как куклы. Я бы не купил такое платье для Марион. И Рут ни за что на свете не надела бы такое.

Проверяя ярлычок, я заметил почти полностью вымытые следы черного маркера.

Скорее всего, это было имя, которое начиналось на «Г», или «М», или «Н». Точнее сказать не получалось.

Я прислонился к стене рядом с бойлером и отшвырнул платье ногой.

Натан вручил мне косяк, и некоторое время мы молча курили.

– И Таня не нашла никаких отметин на ней, когда осматривала?

– Ничего, – задумчиво ответил я, – но говорит, непохоже, что девочка утонула. И еще, перед тем как она попала в воду, ее могли накачать наркотиками или, например, снотворным.

Он вздрогнул:

– Звучит зловеще.

– Не верю, что тебе наплевать, что этот мерзавец, может, все еще находится в отеле.

– С чего ты взял, что это он? И мне не наплевать, просто… – Натан выдохнул. – В моем дерьмометре, показывающем степень наплевательства, сейчас слегка сбиты настройки.

– Нельзя забить на добро и зло только потому, что…

– …наступил конец света?

Я возразил:

– Мы всё еще живы.

Марихуана уже начала лезть в голову. Было приятно.

Натан выглядел печальным.

– Не могу поверить, что умру в отеле. С голоду там или как-то так. Хреново.

– Голод наступит, когда докурим. И этот фактор мы не учли.

Он фыркнул:

– О’кей, прикольно пошутил.

– А разве обычно я не так шучу?

– Да нет, просто ты старше моих приятелей.

– Как ты здесь оказался? – поинтересовался я.

Я видел его реакцию, когда он обнаружил тело, поэтому вряд ли Натан имеет отношение к убийству. Однако мне хотелось записать как можно больше биографических сведений о людях, которые живут со мной в отеле.

– Да я тут недавно работаю. Полгода, наверное. Моя история такая странная, расскажу – не поверишь.

– Спорим, поверю. Теперь все странное.

– Это из-за отца. Ну, отчима. Хотя нет, отца. Я из-за него здесь.

– Пока ничего странного.

– Ты даже не представляешь, – усмехнулся он.

Бойлер издал громкий звук, напомнив Натану, что пора его выключить, но в подвале еще долго было тепло, и мы сидели там и курили еще несколько часов, пока сохла моя одежда.

Мы оба были под кайфом, и Натан рассказал мне замечательную и странную историю. Я только все испорчу, если попробую пересказать ее своими словами. Поэтому я попросил его записать эту историю, и он согласился. Прикреплю его рассказ к своим запискам чуть позже.

День пятьдесят второй

Сегодня утром я спросил Дилана, можно ли мне воспользоваться его комплектом запасных ключей, чтобы обыскать отель. Он собирался пробежаться до озера и обратно – расстояние, которое, по его словам, составляло три мили, – и ему, похоже, больше хотелось размяться перед пробежкой, чем тешить мою вновь обретенную целеустремленность.

– У тебя уйдет несколько дней, чтобы обойти комнаты в одиночку.

– Я понимаю, но… если кто-то в отеле привел или принес девочку на крышу и…

– В любом случае, убийца уже давно далеко отсюда.

– А вот этого мы не знаем!

Он скрестил руки на груди, стараясь дышать глубоко и размеренно:

– Если у тебя энергия бьет ключом, мог бы найти занятие и получше.

– А ты сам-то обыскивал отель?

– Для чего?

– Вдруг что-нибудь полезное отыщется.

– Нет пока.

– Ну вот, давай я и обыщу. Ты избавишься от необходимости заходить в сотни комнат самому, а я соберу дополнительную еду, оружие, лекарства…

К этому моменту я понял, что Дилану не терпится избавиться от меня.

Он сказал:

– Никому не говори, что у тебя есть ключи.

– У убийцы, похоже, имелся свой комплект. Как иначе на крышу попадешь? Но ты говорил, что ключи есть только у персонала.

– Если, по-твоему, она умерла примерно в тот день – в первый, – то украсть связку ключей не составило бы труда. – Он вздохнул. – Не говори никому, что у тебя есть запасной комплект ключей.

– Я и не собираюсь.

– Я серьезно, никому из них.

– Почему?

Дилан красноречиво посмотрел на меня и принялся разминать ноги:

– Я их не знаю.

Мне тут же вспомнилась Томи с ее коллекцией неизвестно кому принадлежавшего имущества, и я понял, что он имеет в виду.

– Тогда почему мне доверяешь?

В ответ он мрачно усмехнулся:

– А вот хочу, чтоб ты вызвался добровольцем в следующую вылазку за продовольствием.

Дилан протянул мне тяжелую связку ключей, посмотрел в сторону леса – сегодня, потревоженный сильным ветром, он шумел – и побежал прочь, вскоре скрывшись за деревьями.

Я вернулся к своему списку бронирований. Только две семьи из тех, что я обвел фломастером, помимо семейства Иобари, попросили дополнительные раскладные кровати для детей. Люффманы и Лавеллы. Номера 377 и 101, соответственно. Оба семейства останавливались здесь, но Флоренс Лавелл умерла, и теперь о ее дочери заботилась семья Иобари. Итак, оставались только Люффманы.

Откуда-то тянуло сквозняком, продувавшим весь отель. Я застегнул куртку на молнию и пошел по лестнице наверх. Мне редко приходилось бывать на этом этаже, даже когда я выходил пройтись. Здесь жили семья Иобари и София, шеф-повар отеля, все еще продолжавшая каким-то чудом готовить нам еду.

На этом же этаже вроде жили еще несколько молодых женщин. Возможно, их утешало присутствие двух детей Иобари и ребенка покойной Флоренс Лавелл, о котором они заботились. Этими женщинами были Миа, русская из Швейцарии, раньше работавшая горничной и совсем недавно перебравшаяся за стойку регистрации, Лекс (Алекса), француженка, с которой я еще ни разу не разговаривал, и Лорен, еще одна французская девушка, с которой мне также еще ни разу не довелось поговорить.

У Мии есть брат-близнец, Саша, тоже сотрудник отеля. Насколько мне известно, он все еще живет в служебной комнате на первом этаже, рядом с Диланом. Где живут остальные мужчины, кроме Патрика, я не знаю. В отличие от женщин, мы не так держимся друг за друга.

Я подошел к номеру 377 и вошел внутрь. В комнате пахло так, словно в ней недавно жили, и, слава богу, не смертью. На полу у изножья кровати стояли два огромных чемодана. Распахнутые дверцы шкафа выставляли напоказ голые плечики. На одной из прикроватных тумбочек лежала пачка сигарет, и, как ни стыдно признаться, первым делом я положил в карман ее.

Похоже, Люффманы собрали вещи, и напрашивался вопрос: почему они не взяли с собой все собранное?

Вспомнились мои собственные действия в тот день. От потрясения я был сам не свой. Вполне вероятно, и эта семья, бросив часть багажа, покидала отель в панике. Взяли сумки полегче, а тяжелые чемоданы оставили в номере.

Вздрогнув, я оперся о комод, словно мышечная судорога пронзила тело. И так происходит всякий раз, когда я вспоминаю в подробностях тот день: я сижу у стены на полу вестибюля и ничего не вижу, только прижимаю к груди телефон. Вот и все, что застряло у меня в памяти.

Я сел на кровать Люффманов. На глаза навернулись слезы, но мне удалось сдержаться. Прошло уже столько времени – слишком много, – а состояние пребывания на грани срыва, когда еще чуть-чуть – и я потеряю контроль, до сих пор пугало меня. Не знаю, до чего бы я докатился, если бы сдался.

Взяв себя в руки, я подошел к чемоданам и, присев на корточки, стал перебирать в них вещи.

– Что вы делаете?

– Вот дерьмо! – Я выпрямился, чуть не потеряв равновесие.

Это была София, шеф-повар отеля. Высокая, с белой кожей, рыжеволосая женщина лет тридцати пяти, с орлиным носом и строгой, гордой манерой держать себя. Похоже, раньше она говорила на швейцарском французском, но, как и остальной персонал отеля, теперь в основном говорит по-английски, поскольку на этом языке говорит большинство из нас. И это почему-то вызывает чувство вины.

– Как вы сюда попали? – спросила она.

– Дилан дал мне свои ключи, – ответил я, моментально пожалев о своих словах, – и я был бы вам весьма признателен, если вы никому не расскажите.

Она прищурилась:

– Почему?

– Я провожу небольшое расследование. Дилан не хочет, чтобы о нем узнало слишком много народу. Вам-то он, конечно, доверяет. Он вас знает.

Не понимаю, почему я начал оправдываться. София заставила меня нервничать.

Неудивительно, что ни один из моих ответов не произвел на нее впечатления, и я вздохнул:

– Вы не могли бы прикрыть дверь?

– Зачем?

Я развел руками – пожалуйста, – и она сделала, как я попросил.

– Вы знаете о теле в баке для воды? – задал я проверочный вопрос.

– Да, Дилан рассказал мне вчера. По-моему, он всем рассказывает, но по отдельности – старается, чтобы не выплыло наружу.

– Так вот, это была маленькая девочка, кто-то из гостей отеля. Таня провела вскрытие, но причину смерти установить не удалось. Выяснилось только, что девочку, похоже, убили перед тем, как она попала в резервуар с водой, или еще до того, как началось все это.

– И кто эта девочка?

– Я не уверен, может, еще удастся получить доступ к базе данных, где хранятся заполненные формы бронирования. Но все зависит от того, хранит ли их отель в системе, которая не нуждается в доступе в Интернет.

Она помолчала, пристально глядя на меня.

– Так… но что вы здесь сейчас делаете?

– Ах да. Просмотрев регистрации, я выяснил, что это могла быть Гарриет Люффман. И она с родителями жила в этом номере. По-моему, надо хотя бы попытаться выяснить, что с ней случилось.

– Вы считаете, убийца еще в отеле?

– Возможно.

– Да смылся он уже давно.

– Почему вы так решили?

– Ну вот, были бы вы были убийцей, остались бы?

Я нахмурился:

– Я бы остался, если бы не сомневался, что никто никогда не узнает, кто я такой.

Она снова помолчала, затем пожала плечами:

– Мне понятна ваша точка зрения. Но что вы пытаетесь найти?

– Пока не знаю.

– Давайте помогу.

С деловым видом она прошла мимо меня и открыла второй чемодан, в котором оказалась взрослая одежда. Я старался вспомнить фамилию Софии, но ничего не получалось. Кроме ее работы, я ничего о ней не знал. Вернувшись к чемодану, с которого я начал, я собирался расспросить ее, но она первая заговорила со мной:

– Я заметила, вы все записываете. Зачем? Ведете дневник?

– Не дневник, скорее исторический отчет в реальном времени.

– Раньше это было частью вашей работы? Вы же приехали на конференцию?

– Да, я историк.

– Значит, вы берете у людей интервью? Ищете истории?

– Не совсем интервью, я не журналист…

– Вы так произнесли «журналист», будто это плохо.

Я усмехнулся:

– Ну…

Но идея брать у людей интервью мне понравилась. Натан уже предложил мне историю. Почему остальным не сделать также? У меня бы появился шанс понять, почему эти люди остались в отеле. Может, даже появится зацепка.

– Я в этом отеле уже четыре года, – произнесла она, вынимая из чемодана одежду и после проверки карманов сортируя ее на кучки. – Меня здесь не было во время всех этих происшествий, убийств и самоубийств.

– Почему вы выбрали для работы именно этот отель?

– Была вакансия, приличная зарплата. Мой муж был здесь.

– А сейчас он не здесь?

София взглянула на меня:

– Нет.

Она не стала вдаваться в подробности.

Бросив взгляд на ее руки, я заметил, что она не носит кольцо. Но ее ответ был настолько резким, что я не стал ни о чем расспрашивать ее.

– Вы видели эту семью или встречались с ними?

– Не помню. Я же на кухне работаю, поэтому не часто доводится общаться с гостями.

– Ясно. – Мне попалось еще одно детское платье, и я проверил ярлычок на вороте.

Г. Л.

От сидения на корточках ноги почти затекли, и я сел на пол по-турецки, продолжая держать платьице в руках.

– В голове не укладывается, – произнес я.

– Что именно?

– Если допустить, что она попала в бак до того, как все побежали, почему ее родители не подняли тревогу?

– Может, времени не было. Когда мы узнали про ядерные удары, выживание стало единственной целью для большинства. Возможно, им некогда было искать дочку. К примеру, боялись упустить подвернувшийся шанс уехать.

– Они бы не уехали без нее. – Я отвел взгляд от платьица. – У вас есть дети?

– Нет.

– Если бы я узнал, что кто-то из моих детей пропал, я бы скорее умер, разыскивая ребенка, чем спасался сам, удрав в аэропорт.

– Даже если бы знали, что конец света?

– Особенно если бы знал, что конец света. – У меня дрогнул голос, но я продолжил: – Если бы, когда наступил конец света, пропал мой ребенок, то во всяком случае последнее, что она увидела бы, это как я пытаюсь разыскать ее, чтобы защитить. Хотя бы пытаюсь. И она бы точно знала, что для этого я делаю все, что могу.

Склонив голову, София тоже села на пол:

– Тогда почему вы остались?

Снова укол вины, но уже по-другому.

– Я слушал объявления. Самолетов не было. Надеялся, что со временем кто-то обязательно придет за нами – Красный Крест, или армия, или кто-то еще.

– Я тоже.

– Ваш муж уехал? Простите, но я все-таки спрошу: он покинул отель?

Она снова принялась рыться в чемодане, нашла косметичку и сказала:

– Ого, зубная паста.

– Там две?

– Да. Давайте не будем никому говорить о них. Бритва нужна?

– Конечно. А вам нужны средства для ухода за волосами? Здесь есть немного.

Мы кое-чем поменялись в косметичках для ухода и закрыли их на молнии. Я вручил Софии косметичку с косметикой, и она тут же примерила новый оттенок помады, глядя в ручное зеркальце, затем посмотрела на меня поверх него.

– Он владелец отеля, – произнесла она.

– В смысле?

– Мой муж. Да, он уехал. Ему принадлежал отель. – Она встала и собрала свои вещи. – Дайте мне знать, если еще что-нибудь найдете. Пора идти работать.

– Слушайте, а Томи знает о вашем муже? – спросил я, когда она уже открыла дверь. – Она же писала историю этого отеля.

– Наверное.

Внешне невозмутимая, она исчезла в коридоре. Я встал и закрыл за ней дверь.

Я старался не вступать в разговоры с некоторыми сотрудниками, поскольку не был уверен, что меня поймут правильно, и, по правде говоря, Софию я тоже относил к тем, кто отпугивал меня. Я радовался нашей встрече, которая помогла мне преодолеть предубеждение. Возможно, оно и возникло-то потому, что я слышал, как эта высокая женщина отдает распоряжения на кухне.

Для женщины она казалась слишком безразличной к мертвому ребенку. Но, с другой стороны, сейчас восприятие искажено. Все, чем мы жили раньше – наши прошлые жизни, – едва ли имело значение. Мы проживали день за днем и больше не помнили людей, которых не любили, поступки, которые нас расстраивали и заставляли выказывать недовольство в Интернете, статусы в Фейсбуке, от которых мы закатывали глаза, няшные видео с животными, от зашкаливающей милоты которых мы плакали, вендетты против журналистов, ведущих новостей, политиков, знаменитостей, родственников… все ушло. Девочку убили, но это случилось раньше. И теперь «раньше» больше не существовало. Гигантская грифельная доска мира чиста. Стерты были и последствия.

Я застегнул оба чемодана и, заперев за собой дверь, понес их в свою комнату. Люффманы не оставили никакого очевидного подтверждения, что они бежали в аэропорт без дочери. И все же мне хотелось просмотреть чемоданы еще раз, не находясь под взглядом постороннего наблюдателя.

День пятьдесят третий

Мне необходимо написать о Дне Первом, прежде чем пройдет слишком много времени и мои воспоминания о нем будут вытеснены в подсознание. Так сознание поступает с травмой – стирает ее, заставляя время от времени переживать ее в воспоминаниях и снах, ощущениях головокружения, учащенном дыхании и панике. Но сама память становится художественным произведением.

В некотором смысле, я посвятил всю свою жизнь времени, хотя вряд ли кто-то может с уверенностью сказать, что есть время. Социальный конструкт? Иллюзия? Циклично ли оно? Или параллельно? Я ощущаю время как линейное, потому что должен верить в процесс развития, чтобы понимать свой объект изучения – людей. Но сейчас, когда я размышляю о времени, оно кажется более эластичным, протянутой рукой, которая помогает двигаться дальше, прежде чем какое-либо важное событие резко не расставит все по своим местам.

Поэтому мне придется вернуться к тому самому событию. И попробовать записать все за один раз, чтобы никогда больше не вспоминать о нем. Мы все стараемся отстраниться от него, тешим себя иллюзией прогресса, пытаясь остаться в здравом уме, но здравомыслие не спасает, и нет никакого прогресса между днем, когда все случилось, и днем, когда я заставляю себя описать это событие.

Все произошло во время завтрака. Крик. Женщина смотрит в свой телефон.

– Они бомбят Вашингтон!

Проще было бы написать, что с того момента все вокруг стало размытым из-за того, что это произошло. Но на самом деле то, что произошло дальше, является моим самым ясным воспоминанием.

Я вскочил на ноги, и первым моим инстинктивным желанием было схватить телефон этой женщины. Еще пара мужчин тоже вскочили.

Женщина плакала, глядела на свой телефон широко распахнутыми глазами и плакала.

Я встретился с ними взглядом через весь ресторан – с теми, другими мужчинами, которые встали, – и снова сел, вспомнив про свой собственный телефон на столе. Одно сообщение все-таки дошло.

Мне было интересно, по большому счету, жалеет ли пославший это сообщение о том, что, похоже, оно самое последнее в жизни.

Кто-то вскрикнул: «О боже!», но я не видел кто именно.

Выйдя из-за стола, с телефоном в руке, я буквально побежал в вестибюль. У стойки образовалась очередь, человека три длиной. Я смотрел то на телефон, то на стойку, то на дверь. Не знаю, как долго я так стоял, но некоторое время точно. Я понятия не имел, что делать – уезжать, или попробовать дозвониться до кого-нибудь, или требовать разъяснения от персонала. Поэтому я просто стоял, пока кто-то не врезался мне в плечо, почти бегом направляясь к выходу.

Я вздрогнул и снова обрел способность двигаться. Я пытался дозвониться до Нади, но линия была мертва. Не было соединения, не было даже гудков. Затем я зачем-то стал дозваниваться до своего докторанта, Люка, приславшего мне эсэмэску. Наверное, потому что его номер находился в моем журнале вызовов среди самых недавних, но и в этом случае соединения не было.

Меня начала охватывать паника, но я сказал себе «нет». И продолжал дальше твердить «нет». Возможно, это теракт, такое случалось и раньше. Эгоистично, конечно, но я напомнил себе, что в Вашингтоне у меня никого – ни семьи, ни друзей. Да, плохо, но все, кого я знаю, в безопасности. Может, это еще одно 11 сентября, но моя семья и знакомые не пострадали.

Отойдя от стойки регистрации, где люди громко спорили на непонятных мне языках, я открыл в телефоне соцсети и прислонился к стене. Даже промелькнула мысль, не вернуться ли за свой столик. А потом я увидел заголовок:

«ГЛАВНЫЕ НОВОСТИ: ядерная атака на Вашингтон продолжается. СЛЕДИТЕ ЗА РАЗВИТИЕМ СОБЫТИЙ».

Будто ледяная рука схватила меня за горло. У меня онемела челюсть. Дрожь пробежала по всему телу, от живота до плеч и вдоль спины. Руки тряслись. Я не мог читать. Перед глазами стояло одно-единственное слово – ядерная.

Я поймал себя на мысли, что оно не могло относиться к ядерной бомбе. Не в этом смысле. Иначе ЯДЕРНАЯ означало бы «конец». Вероятно, СМИ использовали это слово просто для приманки.

Восстановив контроль над телефоном, я прокрутил ленту новостей.

ГЛАВНЫЕ НОВОСТИ: над Вашингтоном взорвана ядерная бомба. СЛЕДИТЕ ЗА РАЗВИТИЕМ СОБЫТИЙ.

НОВОСТЬ ДНЯ: ядерная атака на США.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: по оценкам экспертов, число погибших достигло 200 тысяч человек.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: ПОДТВЕРЖДЕНО: президент и его администрация в числе погибших в результате ядерного взрыва. ждем дополнительной информации.

Были и другие заголовки – о радиомолчании Великобритании и еще одном ударе по Альбукерке.

Я вспомнил, что в моем номере есть телевизор.

Но внезапно я перестал видеть. Мое зрение отключилось, как свет. Все потемнело, и я уронил телефон. Кажется, меня вырвало, но точно не помню. Обратно в ресторан мне пришлось пробираться по коридору на ощупь, но вскоре я понял, что это бесполезно, поэтому уселся на пол, привалившись спиной к стене.

Некоторое время мне казалось, я попал в книгу «День Триффидов»[2]. Я думал, что действительно ослеп. Слышал, как люди вокруг бегали, плакали, кричали. Никто не остановился, чтобы заговорить со мной.

Постепенно зрение вернулось через, казалось, несколько часов, но на самом деле прошло, вероятно, не более получаса. Я нащупал на полу свой телефон и, подняв, прижал его к груди. Так и сидел, пока не восстановилась способность видеть.

Пока я моргал, пытаясь прояснить зрение, кто-то остановился рядом. И я понял, что надо мной стоит женщина. Теперь я знаю, это была Таня. Но тогда мы не были знакомы.

Она спросила:

– С вами все в порядке? Помощь нужна?

Какой-то мужчина велел ей поторопиться, иначе они не успеют добраться до машины.

Я ничего не сказал, а что я мог сказать, кроме как «все в порядке»? Не знаю. Простите, что описание такое сумбурное.

Потом я снова оказался в ресторане. По крайней мере, помню, как стоял у двери, уставившись на свою книгу, кофе и стол. А у двери в бар стояли, держась за руки, по-моему, Миа и Саша, сестра и брат. Все остальные ушли.

До меня дошло, что они смотрят телевизор, установленный в верхнем углу зала, и я побежал к ним. Конечно, я не понимал, о чем говорят, но короткая запись повторялась снова и снова. Диктор запинался, произнося текст, и его голос дрожал.

Кто-то что-то снимал, один из их друзей, прежде чем ослепительный свет окутал весь экран и видео прервалось. Белый шум.

– Что он говорит? – Я чуть не набросился на них.

Молодой человек, Саша, сказал:

– Это просто свет. Город уже умер.

Еще в одном ролике из Твиттера было заснято, как гаснут огни знаменитых очертаний Нью-Йорка; здания исчезают в темноте, или она уничтожает их, а в левой части кадра – гигантская колонна пульсирующих, поднимающихся облаков. Больше ничего не видно. Ослепляющая вспышка света, облако – самое большое облако, которое я когда-либо видел, – и огни города гаснут.

– Сколько американских городов? – спросил я.

– Пока говорят о трех.

– О трех?

– Да, третий где-то в Техасе, – сквозь слезы отвечает Миа.

Она с отчаянием что-то говорит Саше на языке, которого я не знаю.

У меня подкашивались ноги, и, отшатнувшись, я столкнулся с женщиной, чуть не сбив ее с ног.

– Извините, извините… – бормотал я, продолжая бежать.

Она кричала, но, по-моему, не на меня.

Я поднялся наверх, в свой номер, и принялся собирать вещи. Включив телевизор, я обнаружил, что все основные американские каналы не работают, а показывают только швейцарские, и чуть не сошел с ума, пытаясь разобраться, как добавить субтитры, в то время как на экране снова и снова повторялись одни и те же кадры. Подключив субтитры, я снова пробовал дозвониться до Нади, но соединения по-прежнему не было. Предположив, что не работает только сотовая связь, я пробовал дозвониться по стационарному, но и так ничего не получилось.

Мне хотелось разбить телефон, но меня остановила странная мысль: ущерб, причиненный номеру, включат в мой счет. От потрясения я чуть не ослеп, но у меня хватало практичности побеспокоиться о своем счете.

Не закончив паковать вещи, поскольку, если честно, просто не знал, что делать дальше, я вышел из номера и стал бродить по коридорам, пытаясь отыскать кого-нибудь из коллег по конференции. Я полагал, что хоть один из них справится с потрясением лучше меня и скажет, что делать дальше. А я так отчаянно хотел, чтобы мне сказали, что делать дальше. Словно я снова стал школьником и ждал, что ответственное решение примет кто-то из взрослых.

Пролистывая в телефоне ленты новостей, я, как одержимый, искал заголовки на английском, постоянно натыкаясь на слово ЯДЕРНЫЙ. И все думал – может, я как-то неправильно читаю. По логике вещей ядерного удара по Вашингтону быть не могло, поскольку никогда раньше такого не случалось. Если бы произошла ядерная война, наступил бы всему конец, а мир, который мы знали, все еще не закончился. Хотя бы потому, что никогда раньше такого не случалось.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: ядерное оружие взрывается над Вашингтоном, сотни тысяч человек погибли.

ГЛАВНАЯ НОВОСТЬ: премьер-министр Канады призывает к спокойствию, так как ядерный удар направлен на США.

СРОЧНАЯ НОВОСТЬ: США без правительства, поскольку ядерная бомба уничтожила Вашингтон.

Единственное доступное фото Вашингтона кто-то сделал на камеру телефона. На нем темнота и облако. Вот и все.

Я не был готов к такому. Мне было необходимо, чтобы кто-то задал направление. На моем этаже открывались и закрывались двери. Я видел людей, бегущих к лестнице. Из одного номера вышел мужчина и, оглянувшись, посмотрел на меня. Я знал, кто он, но на мгновение забыл его имя.

Джо Фишер, профессор из штата Пенсильвания. Теперь я вспомнил, как его звали. Мы были знакомы семь лет.

Поправляя очки на носу, он сказал:

– Джон, нам нужно вызвать такси. Шотландии больше нет.

– Шотландии… нет?

– Да, и нам нужно вызвать такси. У тебя есть номер?

Потребовалось некоторое время, чтобы до меня дошел смысл его слов. Ни у кого из нас не было машин. Мы все приехали из аэропорта на такси.

Я начал смеяться. Как будто сошел с ума. Он определенно так и подумал. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего, а затем просто оставил в коридоре. Я не мог перестать смеяться. Мне пришлось сесть, обхватив голову руками, и так я сидел, уставившись в телефон, а новости все поступали и поступали. Для меня абсурд заключался в том, что, когда весь мир рухнул, он мог думать только о том, чтобы вызвать такси. Шотландии больше нет, и, разумеется, нам нужно вызвать такси!

Через некоторое время смех прекратился. Он не перерос в слезы или что-то еще. Он просто вылинял, оставив меня в замешательстве от собственной реакции.

Я встал, пошел за своим наполовину упакованным чемоданом и на лифте спустился в вестибюль. Там было не протолкнуться. Все кричали, причем на разных языках. Одна из администраторов пыталась сделать объявление, но никто не слушал. Тогда она и молодой человек взобрались на стойку регистрации, и, возвышаясь над толпой, эта женщина закричала:

– Тихо! Тихо! Замолчите!

Молодой человек стоял рядом с ней и, дрожа, переводил на английский все, что она говорила. На мгновение все затихли.

– Самолеты больше не летают нигде в мире! И другие виды общественного транспорта вряд ли будут сегодня работать! Пожалуйста, постарайтесь сохранять спокойствие, и мы вам поможем! Мы рекомендуем не уезжать в такое время на машине!

Но люди покидали отель, словно из подъезда вытекала человеческая река. Я наблюдал за ними, прислонившись спиной к стене, частично скрытый пальмой в кадке. До меня постепенно доходило, что никто не собирается говорить мне, как поступить. Моя страна осталась без правительства. Шотландии больше нет. Сотни тысяч людей мертвы, а остальные ждут, что больше не существующее правительство скажет нам, как следует поступать в ситуации, которая никогда раньше не возникала.

Я снова попробовал дозвониться до Нади, но соединения по-прежнему не было.

Они непременно должны находиться дома. Там сейчас полночь.

Я думал о вспышке света, гигантском облаке, создающем искусственный дневной свет, а затем о гаснущих огнях большого города.

Я набрал номер домашнего телефона, и он зазвонил.

Мое сердце…

Нет, я не могу просто взять и написать об этом.

Я полагал, что, если бы удалось поговорить с Надей или с детьми, мой мир пришел бы в норму, поэтому все, кроме гудков в трубке, отодвинулось на второй план. Телефон звонил, и я мысленно видел аппарат в коридоре в моем доме. Я услышу голос Нади, и все будет хорошо. Вот сейчас она скажет, что она и дети в безопасности, и мы решим, как поступить дальше. Поговорив друг с другом, мы бы согласовали свои действия.

Телефон продолжал звонить, но трубку никто не брал. Мои размышления прервал автоответчик, попросив оставить сообщение. И он говорил не голосом Нади, или Марион, или Рут, он говорил моим собственным голосом.

Именно в тот момент время для меня остановилось. Не имеет значения, сколько дней прошло. Каждый раз, когда я вспоминаю тот момент, все останавливается и земля уходит из под ног.

Потеряв самообладание, я отшвырнул телефон, и он ударился о стену слева от второго лифта. Я слышал, как разбился дисплей, и это был конец. Я закрыл лицо руками и заплакал прямо там, в вестибюле, на глазах у всех, хотя никто не обращал на меня никакого внимания. Только через некоторое время я услышал, как люди говорят о новых ядерных ударах – по Китаю и еще одном – по Мюнхену или где-то там в Германии. Точно уже не помню.

Получать новости из разных уголков мира стало труднее. Оставались только соцсети, большинство телеканалов не работало. Позже я слышал подобные истории о бомбардировках России и более-менее подробный рассказ об ударе по Иерусалиму. У меня где-то есть список, который я успел набросать перед тем, как Интернет отключился. Не знаю, зачем я пытаюсь припомнить точный порядок ударов. Какая теперь разница? Я услышал: «Они бомбят Вашингтон!» – и до сих пор не знаю, кто эти «они».

Вот что случилось в День первый.

День пятьдесят четвертый

Пара из номера 27 покончила с собой сегодня утром. Или, по крайней мере, все выглядело как самоубийство.

Я проснулся рано. Теперь встаю сразу после пробуждения. Больше никаких «поваляться еще пять минут». «Поваляться» значит вынужденное бездействие, и я неизбежно начинаю думать о Наде, Рут и Марион. Фантазия сменялась фантазией, и я представлял, как они едут вдоль побережья, возможно, объединяясь с дружелюбными автостопщиками, которые тоже спасаются со своими детьми. Затем в воображении интуитивно возникали сцены, в которых Надя отбивается от целых банд угонщиков автомобилей.

Я ненавидел себя за такие мучительные фантазии, но еще больше за то, что мне нравилось жить в этом вымышленном мире, сбегая в него от повседневной реальности.

Заметив, что эта супружеская пара не пришла на завтрак, я поднялся наверх, чтобы проверить, как они там.

Дилан и Натан опередили меня, поэтому, добравшись до нужного этажа, я сразу догадался, что произошло. В течение месяца, начиная с Дня Первого, по отелю прокатилась целая волна самоубийств. Лестничный колодец, всегда темный и уже дурно пахнущий, оставался самым доступным местом для сведения счетов с жизнью. За последние несколько недель никто больше не покончил с собой. Но первые три недели настолько врезались в память, что каждый раз, поднимаясь по лестнице, я ожидал обнаружить еще один труп.

– Джей, не входи сюда, – предупредил Дилан. – Выглядит непривлекательно.

– А что теперь привлекательно? – задал я встречный вопрос, входя в номер.

Натан, скрестив руки на груди, не сводил глаз с ванной комнаты:

– Похоже, он убил ее, а потом покончил с собой.

Он был прав.

Патрик лежал лицом вниз, без рубашки, перегнувшись через край ванны; его руки были выброшены вперед, и под ними собралась неглубокая лужа крови. Мускулистый мужчина лет сорока пяти, в хорошей физической форме. Я часто встречал его во время прогулок по отелю. Иногда он бегал босиком с тринадцатого этажа на первый и обратно, а иногда – только взад и вперед по нашему коридору. Он бегал босиком – и никогда снаружи, как Таня или Дилан, – потому что не хотел износить последнюю пару ботинок.

Позади Патрика, на полу, лежала его жена Корали. Ее лицо с распахнутыми от шока глазами было повернуто к двери, к нам, и на шее уже проступил черный венок синяков. Трудно сказать, была ли добровольной для нее эта смерть. Вполне возможно, идея принадлежала ей, но она не доверяла себе в том, что доведет задуманное до конца.

– По-моему, никакого злого умысла… или что-то не так? – на всякий случай спросил я, проверив и убедившись, что никто из присутствующих не видит ничего такого, что упустил я.

– Нет, никакого, – отозвался Дилан.

Патрик и Корали были дантистами из Лиона. Держались особняком. Хотя Корали несколько раз заговаривала со мной в ресторане. Английский у нее был не блестящий, но вполне понятный. С Патриком мы никогда не разговаривали по-настоящему долго, за исключением одного нетипично откровенного разговора в самом начале, когда он как-то вернулся с охоты, организованной Диланом. Он рассказал мне о лете, которое провел в Румынии, на ферме своего дяди. Тогда ему было четырнадцать. Дядя взял его на охоту. Но они охотились не для еды или отдыха. Они шли по кровавым следам, чтобы пристрелить жертв бешеного медведя, и провели в лесу семь часов, избавляя изувеченных оленей и более мелких медведей от страдания. Патрик говорил, что последние два месяца он постоянно вспоминает ту охоту.

У меня сложилось впечатление, что он рассказал мне эту историю только потому, что знал о моих записках. По этой же причине другие люди в отеле заговаривали со мной и рассказывали свои истории.

У Патрика и Корали было трое взрослых детей, а у их старшей дочери уже были свои дети. К сожалению, я не помню их имен.

– Вы тоже заметили, что они не пришли на завтрак? – спросил я.

Дилан кивнул:

– Я для того и веду журнал. Дело не только в безопасности.

– Твои знакомые? – поинтересовался Натан.

– Они были дантистами, – ответил я единственное, что знал о них наверняка.

– А вы в курсе, что среди дантистов безумно высокий уровень самоубийств?

Мы с Диланом уставились на него.

Он пожал плечами:

– Ну что? Если так и есть. У дантистов, типа, самый высокий уровень самоубийств среди всех профессий, загуглите.

– Загуглите? – Дилан приподнял брови.

– Точно, сейчас никак… но вы же поняли, что я имел в виду. Это правда.

– Загуглите, – фыркнув, повторил Дилан.

– Ладно, я пошутил, чтобы справиться с бездной. Так подай на меня в суд!

– Когда смотришь в бездну[3]…

Натан развел руками:

– Я смеюсь. Ха-ха-ха.

Меня поразило, что они оба могут смеяться. Пока они подкалывали друг друга, мой взгляд то и дело возвращался к Корали Бернардо. Я застыл от безнадежности и страдания, которые исходили от нее. Словно опять наступил День первый, или Второй, или Третий.

– Может, похороним их? – произнес я.

– Давай не сейчас, внизу много народу. – Дилан встретился со мной взглядом. – Боюсь, как бы не сработал эффект домино.

Он был прав.

– Ладно, позовешь. Я помогу вынести их.

Натан и Дилан вышли из номера. Ни один из них не казался испуганным. Может, им довелось многое повидать в жизни, а причина моего отчаяния крылась в том, что я еще недостаточно видел?

Я вошел в ванную и присел на корточки, чтобы закрыть Корали глаза. Она была холодная. Что бы там не произошло, но это случилось ночью. Я попробовал припомнить, не слышал ли чего-нибудь вроде борьбы или криков. Но я беспробудно проспал всю ночь.

Однажды Корали предложила мне проверить зубы. Мы сидели в ресторане, и я запрокинул голову на спинку стула, а она, щурясь от нехватки света, заглянула в рот и принялась орудовать зубочисткой у меня в зубах. Когда у меня во рту находились ее пальцы, я чувствовал себя гораздо комфортнее, чем во время ее попыток завязать разговор. В тот раз ей на глаза постоянно падали волосы.

Она произнесла:

– Вы пьете слишком много кофе.

В ответ я, фыркнув, рассмеялся.

Она помолчала, едва заметно улыбнувшись.

– На мой взгляд, серьезных проблем пока нет. Но кофе здесь ужасный.

На тот момент, когда мы все начали экономить зубную пасту, проблем с зубами у меня не было.

– Джон, ты идешь?

Дилан легонько стукнул костяшками пальцев по двери.

Я поднялся и громко произнес:

– Паршиво все это.

– Понимаю, приятель.

– Да я серьезно. Полное дерьмо.

– Я понял.

– Может, им там лучше, – сказал Натан. – Мы этого не знаем.

Покачав головой, я вышел вслед за ними, и Дилан запер дверь.

В таком большом здании чета Бернардо могла бы лежать вечно. Их комнату никогда больше не открыли бы, и никто не собирался туда заселяться. Но, следуя обычаю и принципам гуманности, а может, просто из гигиенических соображений мы хоронили трупы. Каждый раз надо было сказать несколько слов над могилой, и эта доля всегда выпадала мне. Похоже, я единственный, кто еще что-то помнил из Библии.

Предоставленные самим себе, мы мало можем контролировать свою память. Я забываю лица и имена, как зовут одноклассников моих детей, их учителей, коллег Нади. Даже воспоминания о собственном отце кажутся какими-то размытыми. Но я все еще цитирую Библию. Наверное, Библия у меня находится на уровне мышечной памяти.

После похорон Натан вернулся в ресторан, а я задержался. Я открывал и закрывал ящики комода и шкафов в их номере, попутно заметив, что у них не так уж и много вещей.

– Что-то ищешь? – спросил Дилан.

– Да… зубную пасту, обезболивающие таблетки… да что угодно.

Заглянув в шкаф, я увидел чемодан. В застегнутом на «молнию» переднем кармане я нашел паспорта. Подтвердив их личности, я старался не выглядеть так, будто придаю этому слишком большое значение.

К моему удивлению, из интересного еще попалась небольшая пачка сигарилл.

– Иди поешь! – сказал Дилан.

– Да как-то не хочется.

Он кивнул:

– Оно и понятно. У нас сейчас чуть драка не приключилась, пришлось вмешаться. Николас – ну, ты знаешь, голландец – стал докапываться до Натана, не сиделось ему спокойно.

– Почему?

– Кто знает? Злится, наверное, и хочет подраться. Я не доверяю этим парням, Петеру и Николасу. А вот англичане, Арран и Роб, вроде нормальные. Да и Петер был тихим, пока… Я не доверяю ни ему, ни этому голландцу. Иногда я наблюдаю за ними, но на это, знаешь, уходит много сил.

– Арран, да, нормальный, – согласился я. – А с Робом я только несколько раз здоровался. Петер и Ван Шайк… Никогда не приходилось разговаривать с ними.

– Ну, они-то уж точно не хотят разговаривать с американцами. – Он улыбнулся. – Пойду повожусь с баками и покурю. Пойдешь со мной?

Он еще не договорил свой вопрос, а я уже шел рядом с ним.

День пятьдесят четвертый (2)

Большую часть дня мы с Диланом провели на крыше. Утром нам помогали несколько молодых людей, но к вечеру стало холоднее, и мы остались одни. Нам удалось частично срезать верх одного из баков, и на крыше повсюду валялся металлолом. И у меня, и у Дилана руки снова были сбиты в кровь.

Он предложил сделать перекур. До этого я уже решил, что буду продолжать вести свои записки, и вот подвернулся удобный случай более откровенно поговорить с Диланом.

Он заметил, что к вечеру на крыше стало спокойно, и он был прав. Похолодало, но вид на лес создавал иллюзию, будто мы на настоящем курорте, где нежный шепот ветра в деревьях не наполнен именами погибших и пропавших без вести родных и друзей, а также утраченными отношениями. В какой-то момент мне даже показалось, что я все еще на конференции.

Дилан рассказывал о своей работе в отеле, о номерах, которые раньше сдавались под наркопритоны, и о некоторых самых печально известных обитателях отеля:

– Обычно у нас были свободные номера. Парень, который раньше здесь всем заправлял, за несколько лет до того, как меня повысили, провернул небольшую схему. В результате денег стало побольше и часть прибыли делили между сотрудниками. За работу нам платили немного, зато на многое закрывали глаза при условии, что клиенты приличные. Не важно, что они употребляли наркотики, главное, чтобы у них водились деньги.

– Разве вы не рисковали?

– Бывало, и передозы случались, и «скорые» приезжали сюда, по мнению руководства, слишком часто. Моего бывшего босса по-тихому уволили. Тогда я стал осторожнее. А может, повзрослел, больше думал о перспективах, о своей семье, а не просто жрал отличные стейки под хорошее пивко. В жизни есть дела и поважнее. Вернее, были.

Он вернул мне косяк, и я глубоко затянулся.

Мы сидели бок о бок, свесив ноги с края здания. Сперва кажется, что опасно, но чуть ниже, прямо под нами, начинался серпантин железной пожарной лестницы. Закат отсюда, наверное, невероятно красив, но у меня не всегда были дубликаты ключей, да и закатов, скорее всего, больше не предвиделось.

Ветерок стал почти теплым, а может, разыгралось мое воображение. Я был уже под кайфом.

– Тебе доводилось встречать убийц? – спросил я. – Томи говорила, что здесь и знаменитые останавливались.

– Только одного. Эрика Ру… Хотя скорее ему довелось встретить меня.

– В смысле?

– Я познакомился с ним почти так же, как с тобой. Он тоже бродил по коридорам, правда, в основном по ночам. В то время я не придавал этому значения. Многие гости отеля находят, что собраться с мыслями легче, когда гуляешь в тишине по коридору, если не хочется идти в лес. Как-то раз мы с Эриком даже разделили косяк, прямо как с тобой сейчас, под дверью в кухню. Обаятельный мужик, пользовался успехом у женщин, да ты, наверное, и сам все знаешь, раз спрашиваешь меня о нем.

– Я мало что знаю. Это же Томи, а не я, пишет историю отеля. А ты видел, чтоб он клеился к женщинам?

– Я не люблю пить в баре внизу. А он ходил туда, смотрел музыкальное шоу, иногда уходил с женщиной, всегда с разными. Однажды он рассказал мне, как по молодости участвовал в реалити-шоу. Сейчас уже не помню в каком… Но этот эпизод так и не вышел в эфир.

– Да ну? Эрик Ру участвовал в шоу?

– Да, где мужчины соревнуются за свидание с женщиной и никто не говорит так, как на настоящем свидании. Так вот, он выиграл такое свидание, во всяком случае, он так сказал. Но этот эпизод так и не попал в эфир.

– Не сказал почему?

– Сказал, женщина подняла шум: пожаловалась, что он жуткий, и отказалась от свидания с ним. А призом были выходные в Греции или как-то так. Похоже, она правда очень не хотела встречаться с ним. И если так поразмыслить, в этом что-то есть. Вероятно, интуиция той женщины спасла ее.

– В то время он, наверное, молодой еще был? Он уже начал убивать тогда?

– Да кто ж знает, когда он начал.

У меня по рукам побежали мурашки, и я вернул ему косяк. Я бы дорого заплатил, чтоб увидеть тот эпизод. Конечно, теперь мы вряд ли уже сможем посмотреть телевизор. Осознание этого было настолько суровым, что мне стало невыносимо грустно.

– Ты видел его с Натали дю Морель? – поинтересовался я.

Дилан вскинул брови, и на секунду на его лице появилось недовольство.

– Однажды. Она мне сразу понравилась – выделялась среди других. Такая очень маленькая, даже крошечная, леди с коротко стриженными волосами. У нее не было шансов справиться с ним. Он был рослым, даже выше, чем выглядел на снимках в газетах. И не по-человечески сильным.

– А в тот вечер ты видел его?

– Я его поймал.

– Ого!

Он кивнул, яростно втягивая воздух:

– Так и было. Мой босс подоспел минуты через три после меня. Но принял удар на себя. Другой босс, не тот мужик, которого уволили. Да я многих боссов повидал – приходили и уходили, прежде чем меня самого повысили.

– Что значит «принял удар на себя»? Ты имеешь в виду, что он приписал себе все заслуги?

– Беспокоился, если газеты узнают, что чернокожий избил белого, меня могут привлечь – скажут, виноват я. Во всех этих убийствах, да во всем. Никто не стал бы искажать историю, если герой – белый человек, а со мной все могло обернуться плохо. Тогда многое было по-другому. Несильно отличалось от теперешнего, но достаточно, чтобы у меня не возникло желание прославиться тем, что чуть не убил человека.

– Обалдеть! Так что произошло-то на самом деле?

Еще одна затяжка, и он махнул рукой, показывая, что возвращается к началу рассказа. Той же рукой он потянулся к голове, будто по привычке с тех пор, когда у него были волосы, затем он стремительно уронил ее на живот, словно зажимая кровоточащую рану.

– Она ненадолго исчезла из поля зрения, Натали, женщина, которую он… Мы думали, уехала к друзьям и остановилась где-то в городе. Потом, примерно на следующий день, кто-то услышал крик на пятом этаже, где жил Эрик. Мне сообщили на пост, и я побежал туда. Я не боялся. Не знал, что происходит. Иногда случались заварушки, ну, драки там, поэтому поначалу я не боялся. А потом я столкнулся с ними.

Две птицы, пронзительно перекликиваясь друг с другом, пролетели на уровне наших лиц, и я вздрогнул, стукнув каблуками по стене здания.

– Птицы! – воскликнул я. – Ни фига себе!

– Ага! – согласился он, и мы смотрели, как они кружились вокруг друг друга, пока не исчезли где-то в лесу.

– Извини, и что было дальше?

Он передал мне косяк:

– Знаешь, когда я думаю о том случае, мне всегда вспоминается одна песня. Звонят на пост, а я только вернулся с перерыва и слушал Билли Оушена на своем стареньком кассетном плеере. На «Волкмане», помнишь такой?

– Ну, конечно! «Волкман» – мой первый CD-плеер. Отец воспитывал меня на пластинках. И мне было уже за двадцать, когда я начал слушать плеер.

Упоминание об отце остановило меня. Улыбка сползла с лица, и горло сжалось. По ряду причин я не слишком часто вспоминал отца и его жену Барбару. Они вполне могли оказаться вне зоны ядерного удара. Я пытался припомнить, работал ли отец в тот день в Мемфисе, хотя какое это теперь имело значение: у меня не было способа узнать что-либо наверняка.

А думать о близких было выше моих сил.

– Так вот, прямо перед этим я слушал «Любовь причиняет боль, когда рядом нет тебя», и, пока я бежал, песня все еще крутилась у меня в голове. Хотя и после она не выходила у меня из головы несколько дней. До сих пор, как услышу ее, меня трясет и начинает выворачивать. Но как бы там ни было, тогда я поднялся по лестнице на пятый этаж и, услышав крики еще по пути к номеру, понял, что это она. И тут же до меня дошло, что я не видел ее уже вечер или два. Эрик выскочил из своего номера вдогонку за ней, с огромным, словно мачете, ножом. Ее рука была почти отрублена, только обрывки кожи и кровь повсюду. Извини за такие подробности.

– Все нормально, продолжай.

– Он повалил ее на пол, ударив этим жутким, длиною с фут, ножом. Если бы он не был так взбешен, то, наверное, отрезал ей голову, но он плохо целился. Она прикрыла лицо рукой, и он эту руку тут же просто… искромсал.

– А ты?

– Я не понимал, что делаю, пока не прыгнул на него. Помню, еще подумал: «Вот дурак, сейчас он тебя убьет». Но я был уже на нем, и, по-моему, он заметил меня, только когда я ударил. Он замахивался, но ему не хватало места, чтобы разделаться со мной. Я старался удержать его на полу и все время бил в лицо. Я не строил из себя героя. Даже забыл о бедной леди. В ту минуту я думал только об одном: если я не убью это животное, оно убьет меня.

Я передал ему косяк обратно. Стиснув его зубами, Дилан расстегнул бежевую рубашку под курткой и показал торс. Поперек туловища, чуть выше живота, проходил глубокий шрам. Он закатал левый рукав и показал еще два шрама на бицепсе.

– В общем, тогда она выжила, – проговорил он. – Жила в Марселе, так что вполне могла выжить и сейчас. Хотя не знаю, что там теперь с Францией. Я слышал что-то о Париже, но… В общем, не знаю.

– Отличная история.

Я не знал, что еще сказать. А он и не подтвердил и не опроверг мой вывод.

– Может, именно поэтому мне разрешили командовать моими подчинёнными так, как посчитаю нужным, делать все, что заблагорассудится, пока не страдает безопасность отеля и его обитателей. Я мог зарабатывать деньги на стороне, выбирать часы работы и людей в свою команду. Когда получаешь шрамы на работе, начальство начинает уважать тебя.

– А куда делся твой босс? Тот прежний босс.

– Умер от рака поджелудочной вроде… – Дилан покачал головой. – Слушай, не помню. А ведь был у него на похоронах, но в каком году – не помню. Надо будет вспомнить. Чувствую, что надо.

Косяк затух. Дилан попытался снова раскурить его, но он не разгорался.

Отбросив его в сторону, он принялся скатывать другой:

– Что-нибудь выяснил о девочке?

– Нет. Только имя.

– Ты все еще собираешься обыскивать отель?

– Возможно. Я оставлю пока ключи у себя?

Дилан пожал плечами:

– Оставь. Вряд ли ты что-то найдешь.

День пятьдесят пятый

Мне пришла мысль, что хорошо бы найти помощника, а лучше двух, но я мало кого знал достаточно близко, чтобы обратиться с таким щепетильным вопросом. Утром за завтраком большую часть времени я наблюдал за людьми в ресторане. С некоторыми мне до сих пор не довелось разговаривать.

Томи сидела одна. Я ждал Таню, но она так и не спустилась на завтрак. Раньше я обратился бы за помощью к Патрику. Он был физически сильным и женатым, что в моих глазах придавало ему больше надежности, по сравнению с другими, кто приехал в отель один.

Я встал и подошел к Дилану:

– С Таней все в порядке?

– Я постучал. Еще до прихода остальных она взяла немного еды в номер. – Он улыбнулся. – А ты ничего не упускаешь, да?

– Всегда нелишне поинтересоваться, – расслабившись, ответил я.

Вернувшись к своему столику, я допил остатки горького и почти холодного кофе. Мы уже давно перешли на растворимый. И я выпивал столько кофе, сколько мне наливали, – получалось немного.

На другом конце зала Томи поднялась из-за столика, собираясь уходить. И в тот же момент я решил, что попрошу помочь ее. Вряд ли она имеет отношение к убийству. Молодые женщины не склонны совершать насильственные преступления. А учитывая ее любовь к воровству и психоанализу, она может оказаться полезным союзником.

Не желая слишком привлекать внимание, я последовал за ней на некотором расстоянии.

Дилан проводил меня взглядом, и я, молча покинув ресторан, только на лестнице окликнул ее:

– Томи! Подожди!

Шаги наверху затихли, и над перилами показалась ее голова.

– А, это вы. – В ее голосе прозвучало удивление.

– Можем поговорить?

– Конечно.

Я услышал, как она поднялась на пару пролетов и вышла на площадку. Я последовал за ней и, поднявшись на пятый этаж, увидел, что она ждет меня в коридоре. В руках она держала кружку с кофе.

– Ненавижу это пойло, – заметил я.

– Оно отвратительно, но я иногда добавляю в него немного виски. – Она переступила с ноги на ногу. – Ну так что… хотите зайти ко мне или…

– Я бы предпочел зайти.

– О, все-таки выбрали зайти!

– Поверьте, я без всякой задней мысли.

Она рассмеялась:

– Можно подумать, я пригласила бы вас зайти, если бы сомневалась.

Томи жила в номере 505. Вряд ли она с самого начала занимала его. Как и другие, она переехала из современного номера с ключ-картой в номер, который запирается вручную. Мне стало интересно, выбрала ли она этот номер из-за симметричного числа и почему не переехала на третий этаж, как большинство других женщин?

Она наверняка знает историю Эрика Ру и что в нескольких футах от того места, где мы стояли, он чуть не зарезал насмерть женщину. И все же она выбрала этот этаж и живет здесь одна.

Вообще-то, почему бы и нет, если она не суеверна. Но я бы предпочел жить на другом этаже.

– Так, о чем же таком срочном вы хотите поговорить, что шли за мной с завтрака по пятам? – поинтересовалась она.

Я закрыл дверь, а она села на край кровати.

– О трупе в баке.

– Об утонувшей малышке?

– Да. – Я подтащил от туалетного столика табурет и уселся, одновременно оглядывая комнату. – Не знаю, какие ходят слухи.

– Говорят, ее убили, но это было еще до того.

– Похоже на то.

Она встала и, наклонившись рядом со мной, открыла один из ящиков комода:

– Если хотите посмотреть, есть ли у меня что-то из того, что вам нужно, надо просто спросить. И не придется искать предлог. Я же говорила вам, что у меня неплохой запас виски.

К моему раздражению, я не удержался и посмотрел вниз: в ящике лежали несколько тюбиков зубной пасты, множество миниатюрных бутылочек для ванной и несколько складных зубных щеток. Она находилась слишком близко, и мне пришлось встать.

– Слушай, не пойми меня неправильно, разумеется, мне интересно, что тебе удалось украсть, но я здесь не из-за этого. Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

Я заметил, что в комнате стоял приятный запах. В других номерах так хорошо не пахло.

– В расследовании, – ответил я, устраиваясь на полу.

Слегка закатив глаза, она снова села на кровать:

– Хочешь найти убийцу?

– Хочу узнать, что произошло. Странно, что никому больше, похоже, до этого нет дела.

– А почему я?

– Почему нет?

– Да я тебе даже не нравлюсь.

– Это не совсем так… – Я вздохнул и бросил взгляд на кружку с кофе. – Можно немного?

Фыркнув, она передала мне кружку и, взяв бутылку, налила в нее немного виски:

– Ведешь себя по-уродски, приходишь к девушке в номер, говоришь ей, что она тебе не нравится, а затем претендуешь на ее бесплатный кофе и выпивку.

Я сделал глоток кофе, от виски он стал гораздо вкуснее.

– Спасибо. И я не говорил, что ты мне не нравишься, мы просто мало знаем друг друга. Хотя здесь, похоже, никто не знает друг друга.

– Душно жить, когда никого не знаешь. Я представляла, все будет по-другому: люди, наоборот, почувствуют себя свободнее. А получилось, словно застряла в номере сама с собой. – Она жестом обвела комнату. – Хотя мне неплохо тусоваться и одной. Но в твоих рассуждениях есть своя логика.

– Наверное.

– Я воспринимала друзей как нечто само-собой разумеющееся.

– И ты звонила своим друзьям, когда наступил конец света?

Она забрала кружку с кофе себе:

– Чего ты от меня хочешь?

– Не знаю, но, кажется, сотрудники отеля – Дилан, София – ведут себя странно всякий раз, стоит только упомянуть о найденном трупе.

– Все пили этот трупный маринад, а мир стал ядерным. Еще бы люди не вели себя странно. – Отведя взгляд, она закурила сигарету. – Когда случается дерьмо, все кажется странным.

– Дело не в этом. Все выглядит скорее так, будто они не хотят, чтобы я даже занимался расследованием. Кстати, на крыше четыре бака. Необязательно, что мы пили… трупный маринад.

– Может, они просто считают это расследование бессмысленным?

– Нет. Уверен, здесь кроется нечто большее. Ну, так как? Поможешь разобраться? – В знак доверия я вытащил из кармана ключи и показал ей. – У меня есть дубликаты ключей и разрешение обыскать любые номера, какие я сочту нужным. Пусть все выглядит как операция одного человека, но мне необходим помощник для наблюдения за остальными, особенно за сотрудниками отеля.

Томи едва заметно улыбнулась:

– Для наблюдения с какой целью?

– Пока не знаю. Ты согласна?

Взяв бутылку, она налила себе еще одну порцию виски. И ее нисколько не волновало, что сейчас утро. Когда она ставила бутылку на пол, ее волосы упали вперед через правое плечо, поймав на себе жидкие лучики вымученного дневного света, проникающего через окно.

– Эй, теперь же конец света, – рассмеялась она. – Каждому нужно хобби, или я права?

На обратном пути в свой номер я задержался у кабинета Тани и долго не решался постучать. Я не знал, чем она занимается, когда не лечит людей. В отеле каждый жил по своему распорядку, особенно она, и другим этот распорядок, как правило, был неизвестен.

Внезапно дверь открылась, и Таня спросила:

– Я могу чем-то помочь?

Она застала меня врасплох, и я не успел придумать оправдание.

Таня удивленно вскинула брови:

– Зуб?

Не знаю, может, она специально подсказала мне выход из неловкой ситуации, но я ухватился за этот предлог. Она усадила меня на стул и, отвернувшись, стала надевать перчатки. Она выглядела расстроенной и усталой. Мне это было знакомо.

– Откинь голову на спинку стула. Придется воспользоваться фонариком.

Я сделал, как она велела. Таня раздвинула шторы как можно шире, но свет по-прежнему оставался слишком тусклым. Когда она наклонилась, чтобы посветить мне в рот, я заметил, что ее губы потрескались, словно она их кусала.

У меня защемило шею, но я молча терпел. Вздохнув, она отошла в сторону:

– Похоже, он умирает.

Я с трудом сел прямо:

– Почему?

– Я не дантист, но зуб обесцвечен. Не знаю, чем это вызвано – причины могут быть самые разные. Наверное, придется удалять. – Заметив мое выражение, она поспешно добавила: – Не сейчас. Возможно, он выпадет сам или ты его сточишь. Похоже, ты еще тот любитель поскрипеть зубами. Если станет хуже или начнет болеть десна, тогда удалим.

– А у тебя здесь вообще есть анестезия?

– Нет. Но мы что-нибудь придумаем. – Она сняла перчатки и ловко бросила их в мусорное ведро на другом конце комнаты. – Но не обещаю, что будет приятно.

– С тобой все в порядке? Я не видел тебя за завтраком.

Она тяжело опустилась на край кровати, стоявшей у дальней стены:

– Иногда я слишком много думаю о том дне, когда все случилось. Наверное, не стоит так делать.

– Хочешь поговорить об этом?

– Не особенно. И не хочу ничего рассказывать для твоего проекта.

Я улыбнулся:

– Я не поэтому спросил.

– Возможно, но пришел ты именно поэтому.

Наступило короткое молчание, и в голове промелькнула мысль, не пора ли уходить, но меня уже мало волновало, что она видит насквозь все мои уловки. Тот факт, что кому-то вообще было до меня дело, странно успокаивал.

– Может, не только тебе требуется иногда поговорить. – Я развел руками. – И я не собираюсь ничего записывать без твоего разрешения.

– Наверное, для тебя это неплохая терапия, – задумчиво произнесла она, положив ногу на ногу и подперев голову рукой. – Почему ты остался? Все остальные участники конференции уехали в аэропорт. Почему ты не уехал?

– Знаешь, не помню. В том дне у меня много пробелов. А ты почему осталась?

Ей потребовалось некоторое время, чтобы собраться с силами для ответа. Казалось, это воспоминание причиняло ей боль.

Наконец она произнесла:

– Я собиралась уехать. Я уже почти дошла до машины, а потом… передумала. Знаешь, однажды я читала новость про авиакатастрофу. При посадке разбился самолет… Одна из выживших – девушка – побежала по взлетно-посадочной полосе, и ее насмерть сбила «скорая». Не знаю, почему тогда вспомнилась эта история, но я вдруг поняла, что сбежать – не выход, человек в здравом уме реагирует по-другому. Мы все могли бы умереть по дороге в аэропорт всего лишь потому, что на него сбросили очередную бомбу. Но вряд ли станут бомбить отель, поэтому… – Она пожала плечами.

– Разумно, – сказал я.

– Неужели?

– Во всяком случае, в твоих действиях больше смысла, чем в действиях твоего сбежавшего парня. – Я решил рискнуть и немного расспросить ее: – Как долго вы были вместе?

К моему удивлению, она не стала уклоняться от ответа:

– Три года исполнилось… два месяца назад, как раз тогда, когда мы приехали сюда. Решили отпраздновать годовщину… рядом красивый город, озеро, ну, сам понимаешь.

– Три года?

Она кивнула:

– И он не был моим парнем. Он был моим женихом.

Ее ответ поразил меня.

– И он уехал?

Она снова кивнула.

Я понятия не имел, что сказать, и чувствовал себя ужасно из-за того, что затронул эту тему. Совершенно бессмысленно пытаться подловить ее на ответах. Конечно же Таня не имела никакого отношения к убийству Гарриет Люффман.

– Я до последнего надеялась на его возвращение, когда он поймет, что до Страсбурга не добраться. Или почему-то еще. – Скупой жест в сторону комнаты. – Но, видимо, вернуться не пришло ему в голову.

Меня захлестнула волна ярости: захотелось снова оказаться в вестибюле и со всего размаха ударить того парня кулаком в лицо.

– Мне искренне жаль.

– Нет, это мне искренне жаль, – произнесла она, рассматривая свои ногти. – Жаль, что потратила впустую последние три года. Вместо того я могла бы спать одна, выходить, куда и когда захочу, есть больше, жить у себя дома, заниматься сексом с кем угодно.

Не знаю почему, но я сказал:

– Может, ему что-то помешало вернуться.

Она посмотрела мне прямо в глаза, будто я совершенно ничего не понял, и ответила:

– Надеюсь, ему помешала смерть.

День пятьдесят восьмой

Я пропустил один день. Ненавижу выпадать из привычного графика, поэтому позвольте объяснить этот перерыв.

Недавно я снова начал курить. Я не курил с двадцати четырех лет. Разумеется, именно Надя убедила меня бросить. Ну, как убедила? Попросила бросить курить, и я бросил. Так работали наши отношения.

За завтраком я подсел к Аррану. Именно с ним я наметил пообщаться следующим. Он говорит по-английски и всегда выглядит приветливым, несмотря на свой серьезный вид и густые брови. У него почти болезненно бледная кожа, а в темной бороде есть рыжие пряди.

Он предложил мне покурить, и сначала я вежливо отказался, но он настоял.

– Чего ты боишься? Умереть? – спросил он, раскуривая сигарету. – Я слышал, ты все записываешь, чтобы в будущем люди знали, как мы тут жили.

– А ты не боишься, что никто и не вспомнит о тебе?

– Неа. Я специально убрался подальше. Мне возвращаться некуда.

– Родители? Подружка?

– Неа, – последовал ответ таким тоном, словно у него никогда не было родителей. – Был брат, но… он мне тоже никогда не звонил.

Мы решили выйти на улицу, чтобы люди не просили сигареты, почувствовав запах дыма. Надев несколько дополнительных слоев одежды, шапки и перчатки, мы отправились посидеть на скамейке около отеля. Признаюсь, мне снова очень понравилось курить. Я уже успел привыкнуть к постоянному ощущению тревоги в моей груди. А сигарета помогла мне расслабиться.

За время, что мы просидели на улице, мы выкурили сигареты по три.

– Сколько у тебя еще? – поинтересовался я.

– Много, – ответил он. – Запасся в аэропорту по дороге сюда.

– Чем ты занимался до всего этого? – спросил я, развернувшись к нему, чтобы ему было неудобно читать, что я записываю.

– Играл на гитаре, принимал наркотики. Я был в турне. – Он избегал прямого зрительного контакта. – Ничего особенного, всего несколько заведений в разных уголках Европы. Поссорился с вокалистом, а эти долбанутые сфинктеры приняли его сторону, поэтому я украл все их наркотики и однажды ночью сбежал. А телефон выключил. Пошли они все в задницу.

Он фыркнул.

– Думаешь они выжили?

– Не знаю. По чесноку, понимаю, звучит плохо, но мне плевать. Дома я о друзьях забочусь. А на собутыльников мне плевать. Я даже по родителям не скучаю. А вот по друзьям скучаю, эти парни понимали меня.

– Говоришь, украл все их наркотики? Ты же не собирался везти их обратно в Великобританию?

Он помолчал.

– Ну… вряд ли я вообще собирался вернуться.

Я решил не спрашивать, что он этим хочет сказать. А он не стал распространяться.

Вдалеке я заметил Дилана, Сашу и Петера. Они тащили на брезенте только что убитого оленя к парковке. Я не вызвался на эту охоту не потому, что не умею стрелять, а потому, что другим явно больше нравилась охота, чем мне. Теперь, когда не стало Патрика, вероятно, мне следует больше участвовать в подобных вылазках.

– Я и не знал, что в лесу остались олени, – заметил Арран.

– Я тоже, – с грустью ответил я.

Петер приказал остальным связать копыта оленя и подвесить его на одном из фонарных столбов на парковке. Горло убитого животного было перерезано. И мы с Арраном наблюдали, как вокруг отеля тянется жуткий кровавый след.

Туша, наверное, провисит там три-четыре дня.

Я перевел разговор на Гарриет Люффман:

– Ты, когда приехал, видел в отеле детей?

– Ты про ту девчушку, что нашли в баке с водой? Не, не видел. Я вообще не люблю детей. И стараюсь держаться от них подальше.

Я рассмеялся:

– А почему не любишь?

– Из-за одной странной истории.

– Такой уж и странной?

Ухмыльнувшись, он затянулся дольше обычного.

– Когда я был помоложе, мы с приятелями баловались со спиритической доской. Конечно, для нас это была игра, и каждый из нас думал, что остальные притворяются, а закончилось все тем, что мы поговорили с мальчиком, который погиб в автокатастрофе в Австралии. Кто бы он ни был, но он сказал, что я ему не нравлюсь, потому что раньше он переписывался с девушкой, которая была влюблена в меня в школе. Конечно, все подстроили мои дружки. Но с тех пор мне постоянно снится кошмар, что этот жуткий мальчик стоит в углу моей комнаты.

Я не ожидал такого ответа и на секунду даже перестал писать:

– Да ну?

– Да. А самое странное, все девушки, с которыми я встречался, отказывались ночевать у меня дома. Они не могли уснуть от ужаса, что в углу стоит жуткий маленький мальчик. – Он взглянул на меня. – На днях ко мне заходила Томи, хотели немного потусить и все такое, а потом она вдруг села, и знаешь, что сказала?

– Что?

– Можем ли мы пойти в ее номер, потому что ей показалось, что в углу моей комнаты кто-то есть.

Моя ручка зависла над бумагой, я просто не знал, как это записать. По какой-то причине я рассердился на него, но только на мгновение.

– Я… я не верю в призраков, – произнес я.

– Я тоже, приятель. Понимаешь меня беспокоит другое. Я не понимаю, как все девушки видят одно и то же? – Он нахмурился. – Во всяком случае, вот по этой причине я не люблю детей. Не помню, чтобы видел ту малышку, которую ты нашел на крыше. Забавно, но и кошмарного ребенка-призрака я тоже здесь не видел.

Рядом с именем Гарриет я написал: «Похоже, ничего не знает».

– Может, этот отель – неподходящее место для детей, живых или мертвых, а?

К предыдущей записи я добавил: «Но детей не любит».

День пятьдесят восьмой (2)

Мы вернулись в отель минут через двадцать, когда стало совсем холодно. Задержавшись у входа, я оглянулся на кровавую тропинку, которая убегала вдаль по пустынной дороге, а затем резко сворачивала в лес.

Арран упомянул, что в Женеве прихватил немного кокаина и других наркотиков. И я вдруг подумал: почему бы и нет? Теперь же мне не надо подавать пример. Беспокоиться, как бы не подраться в баре или не попасть в автомобильную аварию, или опасаться передозировки.

Поэтому мы направились в комнату Аррана, и по дороге он поинтересовался, не буду ли я против, если он пригласит Томи.

Я ответил, что не буду, но в глубине души я был против.

– Сначала она казалась той еще стервой, пока мы не потусили. На самом деле она хорошая, – говорил он.

– Как скажешь.

– К тому же она еще и горячая штучка.

Я рассмеялся. Когда Арран говорил, в его голосе всегда звучала легкая нотка сарказма. Он забавный, хотя сам того не осознает. Совершенно невозмутим.

– Как скажешь, – ответил я.

– Да ладно тебе, – фыркнул он. – Ты лжец, приятель. А я не считал тебя лжецом.

Кокаин я пробовал только однажды, когда мне было двадцать пять, вместе с Надей. И никогда не делал этого снова, но знаю, что она баловалась кокаином несколько раз. На работе, с коллегами, просто чтобы не уснуть, пока дожидалась партийной пресс-конференции, митинга или релиза по новому рассекреченному докладу, который должны были прочитать к полудню.

Арран скрутил для меня еще одну сигарету, и я сидел на краю его кровати, закинув ногу на ногу, и курил, пока он ходил за Томи. Его комната выглядела неряшливо, словно сначала он хотел уехать, а затем передумал. Он даже не пытался придать ей домашний уют.

А может, и пытался. Если бы я подольше оставался в его номере один, я бы поддался искушению просмотреть его вещи, поскольку их у Аррана, похоже, не так уж много. Но вскоре он вернулся с Томи, которая была завернута в пару дополнительных одеял.

– Сделаете мне такую? – спросила она, заметив мою сигарету.

Я указал на Аррана, который сидел на полу, раскачиваясь из стороны в сторону. Мне пришло в голову, что хорошо бы пригласить Таню, но я сомневался, что она одобрит баловство с наркотиками, и мне не хотелось злоупотреблять щедростью Аррана.

– Чем это вы двое занимались, что нюхаете так рано? – поинтересовалась Томи. – Чувства изливали?

– Арран рассказал историю о призраке из своего детства, – ответил я.

Томи села на пол у моих ног, и Арран дал ей прикурить.

– Та история не о призраке, – произнес он.

– Вы верите в призраков? – спросила она.

Арран сказал, что нет.

– Возможно. А ты? – ответил я.

– Я атеистка, – произнесла она, будто это все объясняло.

– А призрак связан с верой в Бога? – поинтересовался я поверх головы Аррана, который стоял на коленях на полу, склонившись над перевернутым зеркалом, принесенным из ванной, и давил крошечные кирпичики белого порошка, высыпанные из пакетика.

– Призрак подразумевает двойственность, – сказала Томи. – Нет никаких научных доказательств, что в человеческом теле заключена некая отделяемая нематериальная сущность, называемая душой, поэтому я не верю, что существует загробная жизнь. Я не верю в Бога. По-моему, когда человек умирает, на этом все и заканчивается. Догадываюсь, что ты не согласен.

Я не знал, с чего начать. Меня отвлекало постукивание ключей Аррана по стеклу.

– Нет, в такое я не верю, – сказал я.

Томи со смехом указала на меня:

– Религиозное воспитание. Я так и знала.

– Да, я вырос в религиозной семье, но любой мог бы догадаться. Я единственный, кто еще цитирует Библию на похоронах.

Похоже, мои слова не повлияли на ее самодовольство.

– Так ты считаешь, что у человека есть душа?

– На мой взгляд, наука объясняет как, но не почему.

– Нет никаких «почему»… Почему? – это детский вопрос.

– У тебя же диссертация по городскому фольклору!

– В бакалавриате я изучала историю и антропологию, а в магистратуре – урбанистику. Мне интересны события прошлого и их влияние на настоящее, а не абстрактные, недоказуемые понятия. И что?

Арран откинулся назад, улыбаясь чему-то своему. Я чувствовал, он наслаждается нашим спором. Признаюсь, я тоже, так как первый раз за долгое время почувствовал себя нормальным. Будто я снова в своем кабинете и ко мне приходят студенты. Один не согласен с оценкой за эссе, другой просит продлить срок сдачи. Иногда они хотят поговорить о том, что захватило их воображение на лекции. Мне очень нравились такие беседы. Как студентка, Томи наверняка была занозой в заднице. Но, по-видимому, кое-чему своих преподавателей она все-таки научила.

Я слышал, как Арран шумно нюхает кокаин. Затем он передал зеркало Томи, которая, откинув назад волосы, сделала так же. Я попросил чистый доллар, и Томи посмеялась надо мной. Вдохнув две дорожки, я удивился, как это было легко.

Томи сказала, что ей надо кое-что взять из своих запасов, и, когда она вышла из номера, Арран растянулся на полу, заложив руки за голову.

– Ты краснеешь, – сказал он.

Я ответил, что это реакция на кокаин, который заставляет сердце биться чаще.

– Если хочешь, можешь перепихнуться с ней.

– Да я ей даже не нравлюсь.

Он посмотрел на меня так, словно я сказал что-то невероятно детское:

– Приятель, это ж конец света!

Томи вернулась с бутылкой «Джека Дэниелса», и я подумал: «Ну вот, теперь пути назад нет».

Не помню всех разговоров, последовавших дальше, поэтому записываю их так, как удается вспомнить.

Арран почти не разговаривал, но много смеялся. По-моему, именно этого он и добивался.

Мы с Томи вернулись к разговору о дуализме. Я быстро выпил несколько рюмок подряд. Не могу описать, насколько хороши они были на вкус. Мне не удалось заставить себя посмаковать их.

– Зачем тратить время на суеверия и домыслы, когда вокруг так много событий. И они удивительны и буквально взрывают мозг, к примеру, другие галактики, черные дыры и космические путешествия. Вот на что следует тратить энергию мозга, а не на церковь! – С этими словами она стукнула кулаком по ковру.

– По-моему, размышления о том, зачем мы здесь, не пустая трата энергии мозга! Есть ли свобода выбора, являемся ли мы чем-то большим, чем просто животными…

– Нет, не являемся.

– Ты позволишь мне договорить?

– Конечно! – самодовольно ответила она.

Хотя я, наверное, тоже был доволен собой, поскольку на несколько минут попросту забыл, где нахожусь.

– Человеку важно чувствовать, что в жизни есть цель, – заметил я.

– А по-твоему, цели нет, если не веришь, что в конце пути получишь стикер и конфету? Будто жизнь теряет смысл, если потом не продолжишь жить где-то еще? Вот это точно бессмысленно!

– Как можно настолько совмещать в себе атеизм и такое… такое… ультраправое либертарианство, доктрину свободной воли?

– С чего ты взял, что я совмещаю?

Не помню, что я сказал в ответ, но, кажется, она обиделась. Хотя все равно признала, что является либертарианкой и всегда голосовала не так, как я. Поэтому, по большому счету, ее обида тоже не имела смысла.

Кокаин начал выветриваться. Мы нюхнули еще по две дорожки каждый. Томи сбросила одеяла, и я сел на пол, привалившись к кровати. Комната наполнилась дымом, и он согревал воздух.

– Будет намного веселее, если представить, что все рассказывается парнем из сериала «Задержка в развитии», – сказала Томи.

Я рассмеялся. Было так непривычно смеяться по-настоящему.

Арран с невозмутимым американским акцентом произнес:

– Сегодня Арран провел день с двумя историками, нюхая кокаин в восточном крыле.

Томи громко засмеялась, показывая зубы.

– Дилан старается держать всех подальше от комнат сотрудников. Не хочет, чтобы узнали о его оружейном складе.

– Да ну?

Томи налила нам обоим еще виски.

– Правда! Здесь известное место для охоты. И оружия в отеле полно, раньше люди брали его напрокат.

– У меня мурашки по спине побежали: у людей есть оружие? – изумленно выдохнул Арран. – Ни разу не круто.

– Да все нормально. Они все равно будут недолго им пользоваться.

– Почему? – поинтересовался я.

Усмехнувшись, Томи негромко сказала:

– Я, наверное, плохо поступила.

– Да рассказывай уж, что сделала.

Нам было легко и весело. Стряхивая пепел в блюдце, Арран промахнулся, поэтому собрал его в кучку на ковре.

Томи посмотрела на меня:

– В тот день, когда все случилось, в служебном помещении я нашла в ящике стола пистолет и… так получилось… типа, взяла его. А комнаты, где жили сотрудники отеля, оставались незапертыми, и, по правде говоря, там было очень много оружия. Охотничьи ружья, для аренды гостям.

– Вот дерьмо, – пробормотал Арран, глядя на закрытую дверь.

Я нахмурился:

– И ты их все украла?

– Нет, конечно, посмотрите на меня! Я собрала в рюкзак все патроны, какие удалось найти, и украла их. У них больше нет патронов, кроме тех двух коробок, которые я оставила.

Я отмахнулся от дыма:

– Подожди, Томи, стой. Так у тебя все патроны отеля и один пистолет?

Она затянулась сигаретой Аррана, стараясь сохранить невозмутимый вид:

– А то!

– Блин, Томи, выходи за меня замуж. – Арран встал и направился в ванную.

Оружие меня заинтересовало. Моя последняя доза наркотика все еще действовала.

– И Дилан ничего на это не сказал? Пистолет-то наверняка его.

– Он не хочет признаваться, что в отеле много оружия, – ответила она. – Пусть все думают, пара охотничьих ружей, и все. Не двадцать. Допустим, он догадался, что патроны украли, когда люди массово уезжали из отеля, и кто-то украл пистолет из его стола и прихватил все пули. Но с какой стати он должен считать, что патроны и пистолет по-прежнему в отеле?

– Тебе-то они зачем? – поинтересовался я, беспокоясь о возможных последствиях.

– А почему нет? Все, что я знаю: мир рухнул, и наступит время, когда мне понадобится защита. Лучше пусть другие думают, с чем им охотиться на оленей, но оружия для преследования меня у них не будет.

– Томи, никто ж никого не преследует.

– Да? А вот тут кое-кто попросил меня шпионить за другими.

Мне нечего было ответить.

От мысли, что во всем отеле только у Томи есть годный пистолет, стало неуютно. Словно она предвидела войну.

– Эй, хотите немного мета? – поинтересовался Арран, озадаченный откровением Томи.

Он вернулся с каким-то невероятным пластиковым приспособлением, которое, как выяснилось через пару секунд, оказалось импровизированной трубкой. Со щелчком он открыл зажигалку и вдохнул, плотно обхватив губами верхний конец трубки. Вода запузырилась.

– И что эта штука делает? – крайне сдержанно спросил я.

В моем жизненном опыте наркотики группы А отсутствовали. Кристаллический метамфетамин находился в том же ментальном отделе, что и крэк, и героин, а марихуана и кокаин были экспериментальными наркотиками, которые обычно пробуют пару раз в колледже, но не вводят в привычку, если не собираются умереть.

– Все, – ответил Арран, – резче, ярче. Как суперскорость, но действует подольше.

Томи пожала плечами:

– Я хочу.

Немного подумав, я тоже согласился. Мне было весело и не хотелось уходить. Поэтому я выкурил немного мета, и ощущение оказалось удивительно приятным.

Помню обрывки разговоров в течение следующих четырех часов, но здесь их записывать не стоит. В основном говорили о телешоу, цитировали любимые фильмы. Томи рассказала смешную, но грубую историю об одном из своих бывших бойфрендов – по крайней мере, мне она показалась смешной; мы с Арраном много смеялись, у меня даже в какой-то момент перехватило дыхание. Арран много рассказывал об Алане Партридже, а потом мы с Томи немного поболтали о книгах. Арран еще покурил и с легкой улыбкой на лице заснул, заложив руки за голову.

Глаза Томи были широко распахнуты и слегка расфокусированы.

Я заметил, что метамфетамин намного улучшил вкус алкоголя. Кожа будто высохла, и по всей поверхности ощущались легкие покалывания словно от электрического тепла, будто мои нервные окончания поджаривают. Центр тяжести сместился, и теперь находился где-то в шее, вместе со всем моим дыханием. Легкое раздражение от стоявшего в комнате дыма заставляло меня сглатывать по несколько раз в минуту.

Потом мы заговорили о политике. Не помню, как нас туда занесло, но помню, как Томи, вздыхая, говорила:

– А можно не начинать про Ирак? Ты такой зануда.

– То, что мы имеем сейчас, результат твоего голосования!

– Я голосовала только за то, чтобы сделать нашу страну лучше!

– И что вышло?

По-моему, мне удалось разозлить ее или задеть за живое.

– Такой подход слишком упрощенный, – произнесла она, еще раз презрительно выделив голосом слово «упрощенный».

На том этапе я уже не справлялся с многосложными словами, поэтому на меня произвело сильное впечатление, что ее язык все еще не заплетается. Она поискала глазами сигарету и поняла, что докурила ее. Томи прислонилась головой к матрасу на кровати Аррана и долго выдыхала. Воздух в комнате был плотным, словно в летнюю ночь во Флориде.

Наконец она открыла глаза и сказала:

– Я хочу заняться сексом.

В ответ я пробормотал что-то типа «не понял, что?» или подобную бессмыслицу.

– Я не шучу, – сказала она, – и не предлагаю руку и сердце. Я просто хочу заняться сексом.

Я все еще не знал, что сказать, потому что не решил, нравится она мне как человек или нет. Секс – это совершенно другая область, отдельная от симпатий и антипатий. Он так легко отделялся от всего, что я даже вроде не вспомнил в тот момент Надю.

– В чем дело? – поинтересовалась Томи. – Никогда не трахал либертарианку?

– Дело не в этом.

– Да ну, неужели? Интересно! Хотя ты уже удивил меня, когда согласился на мет. Думала, оскорбишься таким предложением.

– Я тоже так думал! А потом… чего уж там, конец света все-таки!

– В точку. Что нам терять?

– Я просто не уверен, что это хорошая идея, – придумывал я на ходу оправдание. – Ты нравишься Аррану, а тут я влезу, как… полный урод.

– Не парься. Арран отшил меня.

– Да? – спросил я, будто я был не в курсе.

– Да, мы собирались. Но… как-то все мутно. Я испугалась, наверное, пьяная была, мне что-то привиделось в углу его комнаты. Я сказала ему и предложила пойти в мой номер, а он просто взбесился и велел мне валить.

– А что ты видела?

Она на секунду задумалась.

– Ничего. Я ничего не видела. Это из серии, когда в темноте ум превращает нормальные предметы в человека. Уверена, что именно так все и было.

Мы оба на мгновение посмотрели в угол комнаты, а затем снова на Аррана.

Томи рассмеялась:

– Как бы там ни было, такие наркоманы со стажем обычно долго не выдерживают.

– Значит, я твой второй выбор, да?

– Ну, я спрашивала Роба, он оказался гей. – Она пожала плечами, и я не понял, пошутила она или нет, но похоже, что нет. – Ну так что? – напомнила она, приподняв бровь. – Пойдешь к себе сочинять записки или как?

Я посмотрел на нее и, может, из-за метамфетамина или виски снова подумал: да какая теперь разница?

Решение, наверное, отразилось у меня на лице, потому что она внезапно встала и протянула руку. Я позволил ей поднять меня на ноги, и мы оба зашатались, теряя равновесие и сцепив пальцы, и я, задев каблуком стакан Томи, опрокинул его. Она засмеялась и прижалась лбом к моей щеке, и какое-то время мы так стояли, поддерживая друг друга более-менее вертикально. После долгого отсутствия близости с другим человеком прикосновения послали мощный заряд окситоцина прямо в мой мозг, где он смешался с кристаллическим метамфетамином, и мы крепко обнялись. Ее волосы пахли дымом, а тело, прижатое к моему, было совсем не таким, как у Нади – Надя была ниже ростом и меньше, – но все равно оно было слишком классным, чтобы отпустить. Когда она протянула руку и кончиками пальцев погладила меня по затылку, я чуть не заплакал.

Я понятия не имел, что она чувствует, если у нее вообще есть чувства.

– Идем? – спросила она, отстраняясь после нашего продолжительного молчания, все еще крепко сжимая мои руки в своих.

Мы оставили Аррана мирно спящим на полу. Рядом с его головой я поставил стакан воды и чуть не упал, но все-таки удержался на ногах. Мой кайфовый мир уже не был флуоресцентным, его будто освещал огонек свечи. Я все еще присутствовал в своем сознании, но сердце замедлилось. Это была лучшая имитация удовлетворенности, которую я испытал за все время пребывания в отеле, и я чувствовал благодарность Аррану за то, что он поделился ею с нами.

Томи вернулась в мою комнату и оставалась до конца дня и всю ночь, которая обновила меня. Ясно, что я ничего не стану писать об этом. Все-таки приятно не спать в одиночестве.

Вчера я ничего не ел, поэтому чувствую себя опустошенным и сонным, и еще у меня жуткий сушняк. Натан принес немного еды, но пока из-за тошноты я даже не притронулся к ней. Собираюсь поспать. Опять мне некогда заниматься чемоданами Люффманов, но я обязательно доберусь до них, когда снова оживу.

Дорогая Надя!

Я понимаю, что, если ты когда-нибудь прочитаешь эти записки, тебе будет тяжело узнать об этом. Но сейчас конец света. Полагаю, что сейчас не время меняться, даже если я и решил бы стать хорошим мужем. Если тебе станет легче, она ясно дала понять, что ее интерес больше обусловлен ограниченным выбором, нежели другой причиной. Мой, наверное, тоже.

Ты, возможно, считаешь меня лицемером, раз я так злился на жениха Тани за то, что он уехал. И думаешь, я не помню вопроса, который ты задала перед самым моим отъездом? Я слушал. Я слышал тебя.

Должно быть, ты поняла, что я притворяюсь, что не слышал твой вопрос, и ты права. Прости. Ты всегда права насчет меня.

Твой Джон

День пятьдесят девятый

Ночью мне пришла мысль поискать записи с камер видеонаблюдения. Рано утром, когда все еще спали, я отправился на прогулку и насчитал в стратегических точках около дюжины камер. Если есть камеры, которые постоянно работали, значит, должно быть и помещение, откуда Дилан или другой сотрудник следил за происходящим.

Прихватив ключи, я быстро пробежался по верхним этажам – открывал и закрывал двери, не заходя внутрь. Мне попадались подсобные помещения, где хранили бытовую химию, постельное и столовое белье и многое другое, но ничего похожего на помещение охраны не было, пока я не добрался до пятого этажа и не открыл дверь, за которой увидел множество погасших мониторов.

Нет электричества.

– Твою ж мать! – выругался я вслух, прикрывая за собой дверь.

Я понажимал клавиши, на случай если компьютеры находились в спящем режиме, но ничего не изменилось. На столе остались несколько журналов и две кружки с недопитым кофе, в которых уже завелась плесень.

Включить электричество без ведома Дилана было невозможно.

Оставив компьютеры, я сосредоточил внимание на ящиках письменного стола и шкафах-картотеках. Они не были заперты.

В одном из них я нашел сотни и сотни компакт-дисков, расставленных в хронологическом порядке. Отыскав неделю, предшествующую первому дню, я понял, что придется забрать их все. Я не знал, в какой день пропала Гарриет Люффман. Я даже не знал, как буду смотреть эти диски, но на всякий случай взял их за две недели, чтобы уж совсем наверняка.

Потом, заметив, что не хватает одного дня, я вернулся к шкафу-картотеке и просмотрел все диски за три месяца на случай, если нужный мне CD стоял не на своем месте. Его не было. Отсутствовал День первый.

Поискав в других шкафах записи с других камер, я быстро подтвердил свою догадку. Все диски от той же даты – первого дня конца света – исчезли. По крайней мере, теперь я знал, когда произошло убийство Гарриет, и просматривать записи с других дат не имело смысла.

Кто-то очень не хотел, чтобы все открылось. Более того, скрыть происшествие мог только тот, кто имел доступ к этому помещению, что сузило круг подозреваемых до сотрудников отеля. Я больше не доверял им. Вне подозрения оставался только Натан. Хорошенько поразмыслив, я пришел к выводу, что невозможно подделать реакцию, какая у него была, когда он нашел мертвую девочку.

Забрав диски с датами непосредственно до и после отсутствующего дня, я вышел из комнаты и снова запер дверь.

Отель был пуст. Когда идешь один по коридорам, в темноте кажется, что находишься в центре оптической иллюзии. Безумный узор на кафельной плитке сливался с узорчатыми обоями, и повсюду висели зеркала. Шаги разносились гулким эхом. Мне вспомнился Патрик: он любил бегать по верхним этажам.

Осознав, что пугаю себя, я остановился и сделал пару глубоких вдохов.

Снова послышались шаги. В темноте легко решить, что они всего лишь у меня в воображении, но это было не так. Я слышал реальные шаги в другом конце коридора, неровные и тяжелые, словно у идущего имелись проблемы с ногами.

– Эй, кто там? – как идиот крикнул я.

Шаги замерли.

Понятия не имею, зачем я обратил на себя внимание.

Я всматривался в дальний конец коридора, где он разделялся надвое. Направо – к лестнице, налево – к другим комнатам. Лифты находились где-то позади меня, но они были бесполезны. Интересно, удастся ли добежать до лестницы?

Снова послышались шаги.

Я попятился.

Мне пришло в голову, что если отжать двери лифта, то можно спрятаться внутри. За какое-то безумное мгновение промелькнула другая мысль: призрак серийного убийцы Эрика Ру все еще бродит по коридорам пятого этажа, где находился номер, в котором он жил.

Затем в поле зрения появился человек. Невысокий, широкоплечий, он тяжело привалился к стене.

– Саша? – окликнул я его.

Это действительно был Саша, брат-близнец Мии.

Облегчение, которое я почувствовал, когда узнал его, длилось недолго. Он отозвался на свое имя тем, что качнулся вперед. У меня не получалось определить, что с ним не так; может, он был пьян. Он отшатнулся от одной стены и тут же привалился к другой, потянулся ко мне и что-то пробормотал.

– Саша, все хорошо?

Он быстро приближался ко мне.

– Саша, подожди, ты в порядке? Тебе нужна помощь?

Было темно, и я испугался, поэтому первым моим побуждением было ударить его. Но мне не хотелось причинять ему боль.

– Саша, подожди! – закричал я, когда он протянул ко мне обе руки.

Я вжался в стену, когда его пальцы коснулись моей головы, и с грохотом выронил диски.

– Саша! – крикнул появившийся в конце коридора Дилан.

Саша обернулся на звук его голоса, сразу потеряв интерес ко мне.

Подбежав к нам, Дилан взял Сашу за плечи, едва взглянув на меня:

– Извини. Я не заметил, как он ушел из своей комнаты.

– В смысле?

– Он ходит во сне. Раньше с ним вроде никто не сталкивался. Не так много людей бродят по отелю в такое время. – Он бросил многозначительный взгляд на рассыпавшиеся по полу диски и повел Сашу прочь. – Шел бы ты лучше спать. Утром понадобятся все твои силы.

Слишком смущенный, чтобы привлекать к себе еще больше внимания, я подбирал компакт-диски и злился, что он подловил меня.

– Разве можно ходить во сне по лестницам? – недоверчиво спросил я.

Дилан оглянулся:

– Однажды во сне он поджег кухню, пытаясь приготовить себе рагу. Лунатики могут многое.

Я наклонился за последними дисками, пока они подходили к концу коридора и мое сердце колотилось от странного волнения. Я хотел задать еще один вопрос, но Дилан и Саша уже ушли.

А собирался я спросить, где еще могут ходить лунатики.

Возбужденный, шарахаясь от каждой тени, я вернулся в свой номер и запер дверь изнутри на ключ и на засов. Я положил диски на стол, рядом с бумагами и ноутбуком, у которого уже давно «сдохла» батарея. Утром мы собираемся в город за продовольствием. Может, получится отыскать в магазине другую батарею или зарядить где-нибудь эту. Стоит попробовать.

Прежде чем в окно начал проникать тусклый свет, я дважды просыпался оттого, что засовы на моей двери дребезжали. И оба раза в комнате было тихо. Но, по-моему, эти звуки не причудились мне в кошмаре. Они были слишком живыми и четкими. В какой-то момент я слышал отдаленный детский плач и попытался убедить себя, что это Юка Иобари ходит по коридору, укачивая ребенка.

День шестидесятый

Никогда раньше я так не боялся покидать отель. Мы провели почти два месяца в одном и том же здании; и можно было предположить, что встреча с внешним миром обрадует нас. А ехать в город никому не хотелось. Продуктов пока хватало, но приближалась зима, и Дилан считал, что необходимо сделать надежные запасы, чтобы мы спокойно дожили до весны.

Мы не делали больше вылазок за едой с тех пор, как Дилан, Петер и Саша в последний раз вернулись из леса с оленем, которого заморозили. Не было необходимости.

Из истории я помнил про первую колонию поселенцев, прибывших в Пенсильванию. Неспособные выращивать урожай и в первую же зиму доведенные голодом до отчаяния, они раскапывали собственные кладбища и ели трупы. Этот образ понуждал меня к действию. Они недооценили зиму. Мы не могли себе позволить повторить их ошибку. Как и им, нам не стоило полагаться на себя, погоду или почву, стараясь вырастить какой-никакой урожай.

Я, Арран, Томи, Роб, другой молодой англичанин, с которым мне не доводилось раньше общаться, и Миа – мы ждали Дилана в вестибюле. Он попросил нас принести все оружие, какое могло оказаться в наших номерах, поскольку охотничьи ружья больше подходили для стрельбы на расстоянии. У меня ничего не было, поэтому мне, как и всем остальным, выдали небольшой кухонный нож.

Также мы получили указания захватить с собой пустые рюкзаки. В город мы отправлялись на двух машинах.

– Как, по-вашему, в городе еще есть кто живой? – задал Роб вопрос, который у всех крутился на языке, но никто так и не озвучил.

Мы переглянулись.

– Мы не слышали, что Швейцария попала в зону ядерных взрывов, поэтому все возможно, – ответила Томи. – Здесь же небольшое население, верно? Но маловероятно, что все жители мертвы или уехали.

– Наверняка мы бы увидели, – добавил я. – Я имею в виду взрыв.

Она пожала плечами:

– На данном этапе нам стоит больше беспокоиться, чтоб нас не убили другие выжившие.

– Кто сказал, что у нас больше нет солнца? – рассмеялся Роб. – У нас есть свой жизнерадостный солнечный лучик.

– Я просто хочу сказать, – нахмурилась Томи, – что беспокоиться надо не о радиации. Радиация не сходит с ума от голода и отчаяния. Вы же все смотрели «Дорогу», да?

– Если нас схватят каннибалы, пообещайте, что убьете меня. – Миа обвела взглядом группу.

– Взаимно, – поддержала ее Томи.

– Никого каннибалы не схватят! – отрезал я.

Дилан кивнул мне:

– Слышали, что вам сказали. Прекратите такие разговоры. Идемте. Я планирую вернуться до наступления темноты, поэтому у нас всего несколько часов. Едем в продовольственный магазин и обратно. Вот и все.

Мы направились к машинам.

Дилан взял в свою Томи, Мию и Аррана, а я предложил сесть за руль «вольво», с Робом в качестве пассажира. Я надеялся, что привычные движения во время вождения успокоят мои нервы. Но мне так давно не приходилось водить, что, когда Дилан отъехал вперед, я испугался, что забыл, как это делается. Затем мышечная память все-таки сработала, и я вывел «вольво» за территорию отеля и поехал по лесной дороге.

Чем дальше мы отъезжали от отеля, тем легче мне становилось.

– Как-то странно, – произнес Роб, словно озвучивая мои внутренние мысли.

– Не знаю, что хуже, – отозвался я, глядя на индикатор газа. – Если мы никого не встретим или…

– Или если люди все еще здесь.

– Вот именно.

– Ну, если люди за пару месяцев опустились до того, чтобы есть друг друга, мы не заслуживаем процветания как вид, – заметил он с кривой усмешкой.

Мне нравился Роб. Он держался особняком, и со стороны, пока не познакомишься с ним поближе, он мог показаться застенчивым. С блестящей улыбкой и яркими, выразительными глазами, он много и уместно шутил. Большую часть времени он проводил в лесу, фотографируя на довольно дорогой фотоаппарат остатки дикой природы. Когда я спросил его об этом занятии, он ответил, что учился на бакалавра фотографии.

– У нас все будет хорошо, – проговорил я скорее для себя, чем для него.

– Ты видел солнце сегодня утром?

– Да, настоящее солнце.

– Оно навело меня на мысль, что, возможно, повылазят не только тараканы.

При виде солнца сегодня утром после завтрака, когда в облачной пелене появился крошечный просвет, несколько человек выбежали на улицу. Мы стояли в полной тишине, подняв лица вверх. Он не был согревающим, тот солнечный свет. На лице не чувствовалось тепло. Но просто знать, что он есть, увидев его на мгновение, было уже достаточно, чтобы снова начать надеяться. Теперь мы старательно копили в себе это чувство, чтобы его хватило до следующего прорыва в облачном покрове.

– Как ты сюда попал? – спросил я.

– Да приехал на неделю – пофотографировать птиц на озерах. Черных коршунов, белощеких гусей, гуменников, славок – это богатая на пернатых местность. У меня в комнате есть портативный фотопринтер, надеюсь напечатать серию фотографий, пока у нас совсем не закончилось электричество.

– Я стараюсь не думать об этом, – сказал я.

– Об электричестве?

– Да, и о нашем будущем. Хуже всего, что мы не знаем что происходит. И Интернета не хватает.

– Да уж, ничто так не напрягает, как недоступность вай-фая. Хотя раньше это тоже напрягало. – Роб улыбнулся.

Я немного прибавил газу, когда Дилан свернул направо, а Роб опустил стекло и, высунувшись, стал разглядывать другое ответвление дороги, ведущее в горы. Мы еще не видели ни одной машины, ни одного человека. Я думал о своих коллегах, которые ушли пешком в первый день. Сколько времени потребовалось им, чтобы преодолеть такой путь? Я боялся, что в любой момент нам попадется кто-нибудь, убитый на дороге, и я узнаю его.

– Меня тошнит, – произнес я, все больше и больше волнуясь при мысли о других людях. – А если нас поймают?

– Бандиты?

– Например, отношение количества оружия к числу людей в Швейцарии огромно.

– Удивительно, что оружия нет в отеле.

– Есть, только без патронов.

Он нахмурился, и я только на секунду замолчал перед тем, как сделать решительный шаг. Я не обещал ей, что никому не скажу.

– Большую часть патронов стащила Томи. И после первых двух походов на охоту у нас стало на одну коробку меньше.

– А ей зачем?

– У нее есть пистолет, но только один. Должно быть, она решила, что так будет лучше, если больше никто не сможет стрелять.

– Хм… а кто еще в курсе?

– Я, ты, Арран, она.

– А Дилан?

– Ты же не хочешь сказать, что если бы он знал, то устроил бы на ее комнату налет?

Роб выглядел встревоженным.

– Может, все-таки стоит сказать ему?

– Даже не знаю. Понимаешь, нам с Арраном она призналась по секрету. Может, и к лучшему, что ни у кого из нас нет огнестрельного оружия.

– Может быть, а вот если ситуация, как сегодня?

– Согласен, оружие нам не помешало бы. – Я перепутал передачу, и машину тряхнуло. – Вот дерьмо.

Мы оба замолчали, думая об одном и том же. С одной стороны, Томи, несомненно, права. Оружие дает одинокой женщине чувство большей безопасности. Возможно, так и должно быть. К тому же есть неопровержимые доказательства, что в какой-то период в отеле жил убийца, а также предположение, что среди нас все еще живет другой убийца. Кто мы такие, чтобы говорить молодой женщине, чего ей бояться, а чего нет? С другой стороны, она все провернула с таким расчетом, что начисто лишила остальных возможности защитить себя. Вот в этом и заключалась проблема.

– Если осторожно поговорить с Диланом, – произнес я, снова размышляя вслух, – вряд ли он отреагирует слишком бурно. Ну, отведет ее в сторону и тихо все объяснит. Необязательно же устраивать бойкот. Мы не… дикари.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – согласился Роб. – Хотя изоляция странно влияет на людей.

– Нас достаточно много, чтобы остановить превращение нашей реальности в «Сияние».

– В «Сиянии» сошел с ума всего один человек, и вон что вышло.

Я подумал о малышке Гарриет Люффман в цистерне.

Перед въездом в город Дилан свернул направо.

– Зачем он это сделал? – поинтересовался я.

– Что сделал?

– Свернул сюда.

– Большой продовольственный супермаркет на самом деле не в городе. Он на окраине, где поблизости почти нет домов. Дилан, наверное, именно поэтому и выбрал его. Так безопаснее.

Я с облегчением осознал, что от города нас отделяет некоторое расстояние. Но в следующее мгновение мысль, что сейчас везде опасно, разрушила возникшее ложное чувство безопасности.

Умирающие деревья по обе стороны дороги немного поредели, и мы въехали на стоянку огромного супермаркета. Дилан остановился почти у самого въезда, и я припарковался за ним. Я видел, как он, высунувшись из окна, оглядел территорию.

Место казалось безлюдным. Ни одной оставленной машины.

Я вышел.

Томи перекинула рюкзак через плечо, оставив его открытым ровно настолько, чтобы быстро сунуть руку внутрь. Она определенно захватила с собой пистолет.

– Что скажешь? – спросил я Дилана, смотревшего на здание магазина.

– Я бы предпочел, чтобы двое посидели в машинах, – отозвался он. – На случай, если нам придется уезжать в спешке.

– Тогда ружье тоже оставьте, – сказал Арран.

Дилан кивнул.

– Я останусь в «вольво», – предложил Роб, и я передал ему ключи.

– Не ходите за нами, – предупредил Дилан. – Несмотря ни на что. Дайте нам час и, если мы не выйдем, уезжайте. Если вместо нас выйдет кто угодно другой, тоже уезжайте. Понятно?

Арран и Роб переглянулись. Остальные пошли через парковку. Миа держала руку на заткнутом за пояс ноже, который привезла с собой. Томи шла рядом со мной, на шаг позади, за моим левым плечом. Я не возражал. Огромные территории внутри магазина, раньше полные жизни, а теперь пустые, выглядели жутко. У меня сразу появилось ощущение, что за нами наблюдают, но подтвердить его было нечем.

– Я даже не сразу поняла, насколько здесь тихо, – произнесла Томи.

– Я тоже, – согласился Дилан. – Когда войдем внутрь, разделимся. Миа, ты пойдешь со мной. Томи – с Джоном. Встречаемся у входа, никто не бродит по магазину один. Если что-то случится, шумите.

– Какой сигнал? – последовал вопрос от Мии.

Я заставил себя улыбнуться:

– Моим сигналом будет просто громкий крик.

– Кто-нибудь еще по-настоящему напуган? – задала вопрос Миа.

– Я обкакался еще утром в постели, если тебе от этого легче, – ответил Дилан.

– Хорошо. Значит, не только я одна.

Дойдя до входа в магазин, мы обнаружили, что автоматические двери открыты. Дилан очень медленно вошел внутрь. Я ожидал, что нас встретит запах гниющей еды, но он оказался не особо сильным. Потом до меня дошло, что на полках почти ничего не осталось. Мы добрались до стеллажей со свежими продуктами: пусто. Валялось только несколько гнилых огрызков, остальное все разграблено, вероятно, еще несколько недель назад.

Я посмотрел на высокие потолки, затем на Дилана.

– Не нравится мне это, – произнес он, качая головой.

Слева находились кассы. Я пробежался взглядом по вывескам, висевшим над проходами.

– Мы пойдем в аптеку, – сказал я.

Дилан кивнул и повел Мию к отделу консервов.

Ощущение, что за нами наблюдают, усилилось. Я тихо радовался, что со мной в паре Томи. Только у нее есть средство для настоящей защиты. Мы прошли отдел свежих продуктов, повернули налево у кухонной посуды и направились в дальнюю часть магазина.

– У тебя пистолет с собой? – тихо спросил я.

– А ты как думаешь? – Она вопросительно приподняла бровь, и ее правая рука тут же опустилась на рюкзак рядом с расстегнутой молнией.

– Может, скажешь Дилану о патронах?

– Зачем?

– Чтобы у остальных тоже появилась возможность защищаться.

– А как же моя способность защищаться против возможностей остальных?

– Томи, ну, от кого ты собираешься защищаться? Никто до тебя не домогается!

– Ты знаешь мужчин?

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что не тебе решать за меня! – отрезала она.

– Но и не тебе решать за остальных!

Мы оба замерли. Мне показалось, что я слышал какое-то движение. Томи чуть не выронила рюкзак, и пистолет тут же оказался у нее в руке. Ее поза и захват были довольно уверенными; я не сомневался, что, если ей придется стрелять, она не промахнется.

– Доводилось стрелять? – спросила она, оглядываясь по сторонам.

– С тех пор много времени утекло. – Я сделал паузу. – Теперь уже, наверное, не сумею.

– Ну, тогда…

Она кивком указала в сторону аптеки, и мы пошли дальше. По пути Томи остановилась, взяла бутылку кондиционера для белья, рассмеялась и поставила ее обратно.

Я подождал ее.

– Теперь все потеряло смысл.

– Угу, буквально на днях я думал о коллекции кактусов «Какти». Надя держала их в прихожей. Декоративные конечно.

Томи пристально посмотрела на меня.

Я развел руками:

– И зачем мы покупали ненастоящие?

Она улыбнулась:

– А давай отыщем такой кактус для тебя? На обратном пути заскочим в отдел «Для дома и столовой» и превратим нашу вылазку в приключение.

Мы дошли до аптеки, и я перепрыгнул через прилавок. Томи сделала так же. Ни в ящиках, ни на витринах ничего не нашлось. Я просмотрел Танин список, который она набросала второпях.

– Эй!

Я обернулся и увидел, что Томи стучит ногой в дверь, запертую, как сейф, на металлический кодовый замок. Я открыл и закрыл несколько ящиков – все лекарства уже унесли до нас.

– Непохоже, что эту дверь открывали, – произнесла Томи.

По ее виду она что-то обдумывала. Если отстрелить замок, то всем станет известно не только о нашем присутствии, но и о том, что у нее есть пистолет.

– Ну что? – поинтересовался я.

– Подожди секунду. – Она повернула ручку, набрала несколько цифр, нажала кнопку «С», чтобы сбросить комбинацию, и принялась набирать снова.

– Не угадаешь, – вздохнул я.

– Попробовать-то я могу.

– Хорошо бы найти антибиотики, – заметил я. – У нас их мало осталось.

– Я знаю! Хватит мне все объяснять.

Я выглянул из-за прилавка, просматривая проходы справа и слева.

– Слушай, можно сказать, что мы нашли пистолет, если тебя это беспокоит.

– И ты согласишься на такое?

– Да, но только потому, что ты должна рассказать Дилану, а не мне. Я не люблю принимать решения за других.

– Ты просто невыносим. – Вздохнув, она посмотрела на пистолет: – Я скажу, что нашла его в отеле. И, по-твоему, Дилан не узнает свой собственный пистолет? А с остальным я… гм, разберусь в свое время.

Я кивнул.

И только она прицелилась в замок, как позади меня раздался голос:

– Джон?

День шестидесятый (2)

Я услышал свое имя.

Хорошо, что в тот момент я не держал пистолет, потому что выстрелил бы на звук чужого голоса, не раздумывая. У меня почти подкосились ноги, и я инстинктивно пригнулся, когда Томи развернулась и прицелилась в пространство над моей головой. К ее чести, у нее были более крепкие нервы.

– Джон?

– Кто вы? – крикнула Томи.

Я перестал прикрывать голову и повернулся, не выпрямляясь. Секунду я разглядывал лица, которые в ужасе смотрели на нас из-за прилавка, но потом меня осенило. Еще секунда ушла на то, чтобы вспомнить их имена, но я узнал их! Я их знал!

– Томи, стой! – произнес я, вставая во весь рост. – Джесси? Ал!

Они расплылись в улыбках, и Джесси – Джессика Шрёдер – перелезла через прилавок, чтобы обнять меня. Ей было немного за шестьдесят и у нее были приветливые черты лица. Она была профессор, которая преподавала, кажется в Университетском колледже Лондона. Ну, точно где-то в Лондоне.

Когда она заключила меня в объятия, я почувствовал силу в ее руках. Она почти оторвала меня от пола.

Стоявший чуть позади нее Альберт Полор, профессор латиноамериканской истории, опустил охотничье ружье. Ему было чуть за пятьдесят.

– Ал, Джесс, что вы здесь делаете? – Я отпустил Джесси, и Томи, все еще настороженная, сделав шаг вперед, встала у меня за плечом. – Томи, все в порядке, я их знаю. Мы вместе были на конференции.

– Откуда оно у тебя? – Она кивнула на ружье Ала.

Он непроизвольно прижал оружие к груди:

– Нашел.

– Вы же ушли из отеля пешком пару месяцев назад. Что случилось? – спросил я.

– Вот мы только дошли, – ответила Джесси. – Думала, пропадем: мы не понимали, насколько далеко находится город. Потом наткнулись на этот магазин. Здесь стоял жуткий хаос, когда его грабили. Мы… нашли чье-то ружье.

Она посмотрела на Ала, и они переглянулись. Я догадался, что из-за этого ружья они убили человека. При этой мысли мурашки побежали у меня по спине, и я придвинулся ближе к Томи.

– Мы остались здесь, чтобы укрыться, – продолжила она. – Немного запаслись едой, прогнали отсюда несколько компаний. Здесь теперь только мы с Алом и уже довольно давно. Вы ведь не за едой сюда пришли?

– Вообще-то за едой.

Джесси покачала головой:

– Наши припасы тоже на исходе.

– А оружие? – поинтересовалась Томи.

– У нас несколько таких ружей. – Ал переступил с ноги на ногу. – Иногда к нам все же забредают группы из города. Ну, это мы считаем, что они из города. Они небольшие и неорганизованные, понимают, что еды больше нет, но знают о наших запасах.

– Неужели все так плохо?

– Да, все так плохо, как и ожидалось, – проговорил Ал.

– Что за этой дверью? – спросила Томи.

– Мы полагаем, лекарства, – ответила Джесси. – До сих пор нам везло на лекарства. У нас есть приличная заначка на крайний случай.

Наступила короткая пауза, и до меня донесся шум из глубины магазина. Краем глаза я видел, что к нам идут Дилан и Миа. Дилан держал в руках ружье, что на мгновение удивило меня, прежде чем я догадался, что оно, скорее всего, не заряжено.

– Дилан, все в порядке! – Я помахал им. – Это свои!

– Кто вы? – крикнул он.

– Мы вместе были на конференции! Я их знаю!

– Боже! – Дилан опустил ружье.

Я заметил, что они с Мией успели наполнить свои рюкзаки. Дилан увидел пистолет в руках у Томи. Он внимательно посмотрел на нее, но ничего не сказал, наверное не желая обсуждать такой непростой вопрос при посторонних.

– Вы все это время оставались здесь? – спросил он, оглядывая с головы до ног Ала и Джесси.

– Однажды мы попытались пробраться в сторону города, но это опасно, – ответил Ал.

– На что он теперь похож?

– Нежилой. Люди баррикадируются в домах и часто стреляют в тех, кто рискует выйти на дорогу у любого дома или даже просто появиться на окраине. Будто зона военных действий. Хотя, когда у нас было электричество, мы могли ненадолго выходить в Интернет.

– Вы читали новости? – Миа тут же потянулась за телефоном, не зная, включать его или нет. – У нас нет Интернета.

– Вы все еще в отеле? – недоверчиво поинтересовался Ал и этим начал раздражать меня. – Почему?

– Ты все еще в супермаркете. Почему? – ответила ему Томи.

– Вернемся к Интернету, – вмешалась Миа. – Что происходит? Кто-нибудь онлайн?

– Да, но связь прерывается. Интернет есть не везде – очевидно, крупные города уничтожены, но еще месяц назад можно было заходить в соцсети. Некоторые даже пользовались Твиттером, хотя в основном люди разыскивают близких родственников.

Электрический всполох надежды заискрил у меня в груди, и я обратился к Томи:

– Твой телефон еще работает?

– Да, – ответила она.

– Слушай, а можно проверить аккаунт моей жены на Фейсбуке? Или ее страничку в Твиттере?

– Можно.

– Дай мне, пожалуйста, попользоваться твоим телефоном? – Я умоляюще сложил руки, охваченный иррациональным, головокружительным страхом, что она скажет «нельзя». – Пожалуйста, только на минутку.

– Да расслабься, приятель. – Она тут же передала мне свой телефон. – Все нормально.

Я отошел на пару шагов в сторону, с трудом отдавая себе отчет, что рядом находятся другие люди и они что-то делают, и, снова прыгнув за прилавок, включил телефон липкими от пота руками. Не знаю, почему я отошел так далеко от группы, наверное, хотел сохранить свое личное только для себя и ни с кем не делиться.

У меня за спиной состоялся короткий разговор. Но узнал я о нем, только когда вернулся. Речь шла о запертой двери и лекарствах.

Телефон ожил, и я включил сотовую связь Томи, молясь, чтобы он подключился хоть к чему-нибудь. Появились две полоски сигнала. Больше я и не видел ни на каком телефоне с того первого дня.

Первым делом я загрузил Твиттер – Надя пользовалась им чаще всего.

Ее последний пост был выложен в ночь перед тем, как все началось. Или закончилось. Это был ретвит заголовка из CNN о прекращении общения нашего президента и других представителей Совета Безопасности ООН. Странно было читать его сейчас. Я вспомнил мрачное предчувствие, но ощущения крайней серьезности положения не возникало. Я никогда не верил, что дойдет до чего-то подобного. Даже после всех маршей, на которых я сопровождал Надю, всех антиядерных протестов, вызывавших чувство, будто попал в шестидесятые, и растущей истерии я никогда не верил в реальность ядерной войны.

Не обнаружив никаких признаков новой активности на страничке жены в Твиттере, я вошел в свой аккаунт на Фейсбуке.

От Нади ничего не было и там, но я получил три других сообщения.

Сердце бешено колотилось. Не в силах от волнения усидеть на месте и отодвинувшись еще дальше от группы, я прокручивал сообщения. Одно из них было официальным объявлением от Фейсбук своим пользователям. Два других – от моих бывших студентов, добавивших меня в друзья после выпуска. Я прочитал их первыми. Судя по всему, их отправили длинному списку адресатов.

Первое сообщение от Милли Сантьяго: «Кто-нибудь видит это сообщение???»

Второе от Алисы Ридер: «Кто-нибудь еще жив? Пожалуйста, отзовитесь! Я в Сент-Клауде!»

Оба сообщения пришли больше месяца назад.

Сообщение от Фейсбук было длиннее и представляло собой объявление о том, что за последние двадцать четыре часа несколько стран нанесли ядерные удары и что, нажав кнопку ниже, можно сообщить членам семьи и друзьям, находишься ли ты в безопасности. Просмотрев свою ленту, я выяснил, что из моих знакомых только четыре человека отметились как «в безопасности» и никого из моей семьи, ближайших друзей или коллег. Из этих четверых двое прислали мне сообщения.

Я вернулся к сообщениям и ответил на оба таким текстом: «Это Джон, я нахожусь в отеле „Сизьем“ в Швейцарии. У меня нет постоянного доступа в Интернет, но, прошу, напишите мне, если у вас все в порядке. И если есть возможность, мисс, пожалуйста, свяжитесь с моей семьей – Надя Келлер в Сан-Франциско или Ян и Маргарет Келлер в Гринвуде. Берегите себя. Не знаю, когда снова буду в сети, но, по возможности, оставайтесь на связи. Джей».

По-моему, этого было достаточно.

Я проверил свою электронную почту – вдруг там окажется письмо от Нади, – но, к сожалению, почтовый ящик был забит автоматическими рассылками билетных сайтов, магазинов и еженедельных информационных бюллетеней. Вот и все. Электронная почта не относилась к достаточно мобильным способам связи в чрезвычайной ситуации.

Если бы Надя пыталась связаться со мной, то с большей вероятностью воспользовалась бы эсэмэской или голосовой почтой, а я разбил свой телефон.

Прежде чем выйти из своего аккаунта, я отправил Наде сообщение на Фейсбук и в Твиттер: «Прошу, дай мне знать, что ты и дети в порядке, я жив и все еще в Швейцарии. Я вас всех очень люблю, берегите себя. Джей».

Я еще немного постоял в стороне, чтобы подольше сохранить эту крохотную угасающую искорку надежды. Выйдя из сети, я выключил телефон Томи и обернулся. Остальные направляли друг на друга оружие.

– Ого! Эй! Эй, что происходит?

– Стой, где стоишь! – рявкнула на меня Джесси, развернув пистолет в мою сторону и направив его мне прямо в лицо.

Раньше на меня никогда не наводили оружие. Я не слышал ни Дилана, ни Томи, но видел только дуло пистолета. Затем я встретился взглядом с Джесси. Ее глаза были такими же темными и бездонными, как и дуло ствола, в которое я смотрел.

– Что вы делаете?

– Эти таблетки нужны нам, – сказала Джесси. – А вам следует уйти.

Позади нее Ал целился из ружья в Томи, а Дилан – в Ала. Томи тоже нацелила пистолет на Ала.

– Вы не вернетесь с нами? – Я переводил взгляд с Ала на Джесси и обратно, выражение лица Ала стало безжалостным.

– Зачем нам возвращаться? – произнес он, не отводя взгляда от Томи.

– Там безопасно! – крикнул я.

– Нигде не безопасно. По крайней мере, здесь у нас есть запасы, и мы сразу заметим любого, кто придет за ними. В тот день, когда мы добрались сюда, у нас украли сумки. И тогда мы поняли… отныне все по-другому.

– Ребята, это же безумие! – Я сделал шаг вперед, и пистолет Джесси уткнулся в меня.

– Не двигайся!

– Ты хоть пользоваться им умеешь, малышка? – Взгляд Ала метнулся к Дилану, затем обратно к Томи, твердо удерживавшей свою позицию.

– Скоро узнаешь, если не опустишь ружье.

Я не мог поверить в происходящее.

– Джесси, Ал, мы же друзья, – пробормотал я.

Джесси рассмеялась:

– Ты серьезно? Это конец света, Джон. Пора взрослеть.

И тут часть ее головы взорвалась фонтаном крови и мозгов. Я бросился на пол, зажав уши руками, и кое-что пропустил. Раздались еще два невероятно громких выстрела. Я не мог отвести взгляда от Джесси, вокруг ее головы растекалась лужа крови, глаза были полуоткрыты и смотрели на меня, а позади нее на спину повалился Ал. Его охотничье ружье, с грохотом падая на пол, выпустило шальную пулю, которая чудом пролетела мимо Томи.

Выстрелив в первый раз, Томи присела на корточки, чтобы было удобнее. Из этого положения она дважды выстрелила Алу в грудь.

Мы вчетвером приросли к месту, когда Ал захрипел, его легкие наполнились кровью.

Дилан прикрывал Мию, ружье висело у него на боку. Было неясно, стрелял он или нет.

Через минуту я встал и подошел к Алу, который умирал мучительно медленно.

– Неужели ничего нельзя сделать? – Я оглянулся на Томи. Она уже снова была на ногах и осматривала себя.

– Я не буду тратить зря еще одну пулю, – сказала она.

– Но он же не может дышать!

Томи одарила меня таким же выразительным взглядом, как недавно смотрела Джесси. Пора взрослеть. Она хладнокровно вернулась к двери за аптечной стойкой и вдребезги разнесла замок. Затем пинком распахнула дверь и исчезла внутри.

Ал задыхался, шаря рукой, которая ничего не находила.

– Ребята, идите сюда! – позвала Томи. – Здесь есть кое-что!

Покачав головой, Дилан последовал за ней, желая уйти с места происшествия.

Миа, вся дрожа, стояла, прислонившись к стене.

Я никуда не пошел, а сел на пол позади Альберта Полора из Нью-Йоркского университета и взял его за руку. Он посмотрел на меня и попытался сделать вдох, его пальцы становились все слабее, пока сопротивление смерти не угасло совсем. У меня за спиной Джесси Шрёдер из Университета Уэйна умерла мгновенно, и я вдруг заметил, что сижу в луже ее крови. Выстрел Томи был таким же четким, как и ее ум.

День шестидесятый (3)

Обыскав магазин, мы не обнаружили никакой еды.

– Во всяком случае, никто не умрет от гриппа, пока все будем умирать с голоду, – заметил Арран, разглядывая одну из коробок с таблетками, которые мы взяли в запертом помещении.

Дилан был настроен чуть более оптимистично и предложил отправиться дальше в город, но остальным его идея не понравилась: мы решили, что для одного дня сделано достаточно.

В отделе электроники я прихватил несколько батарей для ноутбука с логотипом «Эппл», не зная, какие из них подойдут для моего «Мака», да и подойдут ли вообще. И еще я украл такую штуку, которая, по моим представлениям, является портативным зарядным устройством.

На обратном пути я ехал с Томи и Диланом. Машину вела Томи. Мне хотелось находиться поблизости, когда Дилан заговорит с ней о своем пистолете. Не знаю зачем – поддержать его или защитить ее. Проблема с окситоцином и заключалась в том, что он заставил меня привязаться к Томи. Да, она спасла нас всех, но при этом застрелила двух моих коллег, моих друзей. Тем не менее раздражающее желание защитить Томи не проходило.

– Откуда у тебя пистолет? – спросил Дилан, как только мы выехали со стоянки на лесную дорогу.

– Не помню, – ответила она. – Нашла его в тот день, когда все случилось. Увидела и подумала: может пригодиться. Как-то и в голову не пришло спрашивать, чей он.

– Ладно, а где нашла?

– Говорю же, не помню.

– Понимаешь, это мой пистолет.

– У тебя и так есть оружие, – сказала Томи, искусно изображая застенчивость. – Зачем он тебе?

Дилан помолчал. С одной стороны, ему хотелось вернуть свой пистолет. С другой стороны, у него было мало патронов, и он не хотел выдавать, насколько велик арсенал отеля.

– Сколько у нас в отеле оружия? – задал я вопрос с заднего сиденья.

– Немного, – ответил он. – Раньше гости арендовали ружья для охоты. Сейчас, когда мы охотились на оленей, я раздал несколько штук, а после собрал их. Я против, чтобы оружие было чуть ли не у каждого.

– А мы можем раздать ружья?

Томи, удивленная, оглянулась на меня.

– По-моему, это плохая идея, – заметил Дилан, глядя на ружье, лежащее у него на коленях.

– Почему? – не унимался я.

– Чем больше вооруженных людей, тем больше вероятность несчастного случая.

– Пистолет ты у меня не отберешь, – произнесла Томи.

– Ладно. И все же не стоит раздавать оружие в группе. Мы плохо знаем друг друга. Все может обернуться скверно.

– Может, тебе не стоит решать за всех? – спросила Томи, вкладывая в вопрос смысл, который я озвучил раньше.

– Кому-то надо принимать решения. А вы настолько доверяете в отеле каждому? – Помолчав, он добавил: – Кроме того, не хотелось бы давать людям в руки средство для быстрого самоубийства. Неизвестно, сколько еще человек раздумывают об этом, но не решаются из-за страха перед болью. И я не собираюсь выяснять это опытным путем. Так же, как не хочу выяснять, не таит ли кто обиду или расстроился из-за уменьшенной порции еды.

– Мрачная картинка, – подвел я итог.

– Я реалист. – Дилан вздохнул и, казалось, принял решение. – Ладно, Томи, оставь пистолет себе. Ты хорошо умеешь пользоваться им. Как у тебя с пулями?

– Одна пуля. Может, две. Сколько есть в магазине.

– Хорошо.

Возможно, я ошибся, но по лицу Дилана промелькнуло чувство правоты, и он замолчал.

Потянувшись поправить зеркало заднего вида, Томи поймала в нем мой взгляд.

Дилан видел, как мы переглянулись, но, похоже, не придал значения.

Я вытер руки о штаны, но кровь уже засохла. У меня снова разболелся зуб, наверное, потому что из-за стресса я сильно сжимал зубы.

Машина впереди с визгом остановилась, и Томи ударила по тормозам.

Я слетел со своего места и ударился лицом о подголовник Дилана. Сработали подушки безопасности. Я зажал нос, и с рук закапала свежая кровь. Мне и в голову не пришло пристегнуться. Я орал и ругался, и когда мне наконец удалось открыть глаза, обе двери были распахнуты, а Томи и Дилан уже вышли на дорогу.

Схватившись за ручку дверцы и чуть не вывалившись из машины, я поспешил за ними.

Без сомнения, нос у меня был сломан.

– Что случилось? – крикнул Дилан.

– Смотри! – Арран указал на деревья у обочины дороги.

Я ничего не видел, пока он не показал на едва заметный крест, вырезанный на дереве. Я перевел взгляд дальше, морщась от боли, заливавшей глаза и лоб, и увидел еще один и еще…

– Кто-то пометил место схода с дороги, – сказал Арран.

– Это ловушка, – тут же подхватила Миа.

– Или выхода на дорогу, – возразил Дилан.

– Сколько времени понадобится, чтобы дойти от отеля досюда пешком? – поинтересовалась Томи. – Если они шли из отеля.

– Не знаю, но день-то уж точно, даже больше. У нас еще какое-то время уйдет, чтоб доехать.

Я фыркнул кровью.

– А как далеко отсюда до города пешком?

– Понятия не имею, никогда не ходил в город пешком.

– Ну, а навскидку?

– Да не знаю я! На машине недалеко, а пешком… все-таки не равнина.

Мы все переглянулись, и Томи вдруг вскрикнула:

– Джон, что у тебя с лицом? Ты в порядке?

– Не пристегнулся ремнем безопасности.

Дилан тронул меня за плечо:

– Сядь посиди.

– Все нормально, я в порядке! И пойду с вами.

Миа поморщилась:

– Так… мы пойдем?

– Мы же должны проверить? Может, еще кто-то живой. – Томи захлопнула дверцу машины. – Можешь остаться в машине, если хочешь.

Она направилась в лес, и мы последовали за ней, доказывая свою храбрость.

Миа и Арран остались охранять машины.

– Почему они ушли с дороги? – задумчиво произнес Роб у меня за спиной.

– Холодно. Лагерь лучше разбивать под прикрытием деревьев. – Я оглянулся через плечо: – Или тебя что-то насторожило?

Роб достал из кармана салфетку и протянул ее мне:

– По-моему, она тебе нужна.

Я прижал салфетку к лицу, чтобы промокнуть кровь.

Мы молча прошли около пятидесяти ярдов, и я увидел, что Томи остановилась, а затем и Дилан. Я немного отстал, погрузившись в мысли об Але и Джесси и о том, как безжалостно она смотрела на меня, будто на чужака, вражеского мародера.

Когда подошли мы с Робом, я спросил:

– Что случилось? Заметили что-нибудь?

Никто не ответил.

Мы прибавили ходу, встревоженные их молчанием, и нагнали Томи и Дилана. Пистолет висел у Томи на боку.

Отняв салфетку от носа, я оглядел уже заплывшими глазами небольшую поляну. Кто бы они ни были, двое молодых людей попытались построить укрытие из веток и листьев и теперь лежали, обхватив друг друга руками, в двух спальных мешках, начиная уже разлагаться.

На земле справа, рядом с их кустарным укрытием, я заметил пару импровизированных костылей и понял, что со сломанной лодыжкой или любой другой серьезной травмой ноги у них не было ни единого шанса. Они бы замерзли насмерть, идя от одного здания к другому, не говоря уж о том, чтобы добраться до города.

Шагнув в остатки лагеря, Дилан расстегнул одну из сумок.

– Здесь еда, – произнес он, доставая пустую коробку, – и еще рецептурные обезболивающие, фотографии, кухонные принадлежности. Они не из отеля. Скорее всего, пришли из города.

Не понимаю, как ему удалось так хладнокровно озвучить свои наблюдения.

Я посмотрел на Томи. Обычно у нее всегда находилось что сказать, но сейчас она просто смотрела вдаль.

Подхватив обе сумки, Дилан перекинул их через плечо.

– Во всяком случае, мы нашли немного еды, – заметил я.

– Да, немного консервированного лосося, овощей, скумбрии. Еще есть содовая. – Дилан снова заглянул в сумки, стараясь не смотреть на тела и говорить беззаботным голосом. – У них даже есть пакетики с мармеладками «Харибо» и чипсы. Это хорошая новость.

– Значит, люди бежали из города, – проговорила Томи.

В каком-то смысле она произнесла то, о чем мы все думали, но боялись сказать вслух.

Кивнув, словно подтверждая для себя суровую истину, она развернулась и пошла к дороге, оставив остальных справляться с отчаянием самостоятельно.

Я предложил Дилану взять одну из сумок, но он отказался.

Потом и мы покинули это ужасное место.

Томи молча отвезла нас обратно в отель. Формально мы нашли то, что искали, но трудно сохранять оптимизм, когда видел такую убийственную потерю надежды. Раньше мы боялись думать о том, что лежит за пределами нашей территории, поскольку слишком страшно получить ответ «ничего».

Раз или два мне в голову приходила мысль: неужели самоубийство – не так уж и плохо, учитывая обстоятельства? Хотел ли я увидеть, где мы – и человечество в целом – закончим свой путь? Хотел ли я увидеть, насколько все станет хуже, прежде чем хоть что-то станет лучше, и то если станет?

Но мысль о самоубийстве всегда была мне не по нутру. Пока я могу приносить пользу, я останусь. Я не стану добровольно отказываться от жизни. И все-таки я никогда не позволял себе думать плохо о тех, кто решил, что хватит и сил терпеть больше нет, потому что так оно и было. Это было бы уже слишком. Когда падали ядерные бомбы, ведь и я мог бы находиться в Сан-Франциско или в Миссисипи с моими родителями, но я оказался не там, а в одном из немногих мест, избежавших всеобщего разрушения. И мысль о том, чтобы, поддавшись отчаянию, увеличить своей смертью общее количество смертей, казалась мне какой-то неблагодарной.

Я несколько раз хотел спросить Томи, все ли у нее в порядке, но чувствовал, что у нее нет настроения разговаривать со мной. У меня плохо укладывалось в голове, что самоубийство двух человек может расстроить больше, чем смерть тех двоих, которых она убила лично.

Все еще держась за пульсирующий разбитый нос, я наблюдал, как она ведет машину, и вспоминал, как она кивнула там, на поляне. Она кивнула себе, прежде чем уйти с поляны, и это было мрачное предвестие. Кивок. Значит, вот и все. Кивок. Там ничего нет. Кивок. Никакая помощь явно не придет. Кивок. Мы полностью предоставлены сами себе.

День шестьдесят первый

Вчера, когда мы вернулись, группа была предоставлена сама себе. Казалось, мы все избегали друг друга. Даже в ресторане почти никто не разговаривал. Семьи и женщины, державшиеся вместе, выглядели нормальными. Но не те люди, с которыми я был близок.

Сразу по возвращении я лег спать и проспал всю ночь, но сначала Таня подтвердила, что нос у меня не сломан. Томи осталась ночевать в моем номере, чтобы присматривать за мной на случай сотрясения мозга.

Сегодня я беседовал с Петером, одиноким мужчиной лет сорока, которого раньше ошибочно принимал за француза, но теперь я знаю, что он немец. Он согласился поговорить, но только в своем номере. Вещей там было мало, зато комната содержалась в идеальном порядке. Я никогда раньше не видел такого бледного обветренного лица, как у Петера: оно будто вырезано из твердой горной породы.

Таня согласилась присутствовать в качестве переводчика и записывать его ответы, поскольку Петер отказался от беседы на английском языке (хотя я знаю, что он говорит по-английски).

Я отредактировал записи Тани, и вот что получилось:

Я: Так ты живешь в этом отеле один?

Петер: Да. Вряд ли в этом есть что-то плохое.

Я: Нет, конечно нет. А раньше где жил?

Петер: В Ораниенбурге.

Я: Где это?

Петер (закатывая глаза): Небольшой городок под Берлином, я там работал.

Я: Ладно, а кем работал?

Петер: Я детский психолог. В основном помогал адвокатам при допросе детей-свидетелей.

Я не ожидал такого ответа, и моя уверенность пошатнулась. Таня на секунду перестала записывать и повторила мне ответ по-английски.

Петер: Что-то не так?

Я: Ничего, извини. Просто всегда интересно узнать, какой жизнью люди жили до того, как оказались здесь. Почему ты приехал в отель?

Петер: Хотел немного побыть один. Собирался поохотиться на оленей.

Я: Какая-то особая причина?

Петер: Жена сказала, что хочет развестись. И я решил уехать на пару недель, чтобы не мешать ее переезду.

Я: Тебе удалось связаться с женой, после того… как все случилось?

Петер: Нет.

Я: Жаль.

Петер: А мне нет.

Я: Ладно. Итак, как долго ты жил в отеле до утра того дня?

Петер: Два дня.

Я: И что тебе запомнилось о том дне?

Петер: Я проснулся поздно, около полудня, поскольку только в три ночи вернулся на такси из города. К тому времени, как вы знаете, большинство гостей отеля уже уехало.

Я: Ты проспал конец света.

Петер (не обращая внимания на мой комментарий): Я собрал свою сумку – у меня немного вещей – и ушел пешком. Вскоре понял, что идти в город крайне бессмысленно, особенно если неизвестно, получится ли уехать в аэропорт. Примерно через милю я развернулся и направился обратно в отель, прошел в свой номер и стал ждать, не придет ли помощь. (Разводит руками.) Как и все мы, до сих пор жду.

Я: Может, заметил, кто чем занимался?

Петер: Кто именно?

Я: Да кто угодно из тех, кто остался в отеле. Ты вообще помнишь их в тот день? Дилана, Софию, Натана… кого-нибудь из них?

Петер: Нет, я тогда не был знаком с ними. Я не сую нос в чужие дела. Мне что, заняться больше нечем, как наблюдать за незнакомцами!

Я: Ладно. Буду более конкретным: ты запомнил кого-нибудь, кто вел себя подозрительно?

Петер (долгая пауза): Нет.

Я: Ты видел в отеле детей?

Петер: Двое японских детей. И еще была женщина с грудничком, этот ребенок сейчас живет у японской пары. И одну девчушку, этакую рыжеватую блондинку.

Я: Сколько лет?

Петер: В смысле?

Я: Девчушке сколько было лет?

Петер: Не знаю. Восемь? Ну, точно не больше десяти.

Я: Где ты ее видел?

Петер: За завтраком перед концом света.

Я: Почему ты обратил на нее внимание?

Петер: Да я и не обращал. Просто помню, что видел ее.

Я: А что-нибудь о ее родителях помнишь?

Петер: Ее отец выглядел огорченным.

Я: Грустным?

Петер: Нет. Он выглядел огорченным.

Я: Почему ты это заметил?

Петер: Почему бы и нет?

Я: Чем тебе запомнилась ее мать?

Петер: Я не видел ее матери.

Я: Ты сказал «родители».

Петер: Это ты сказал «родители», а я сказал «отец».

Я: Девочка была только с отцом?

Петер: Она завтракала с отцом; мать, возможно, была в другом месте. У меня не сложилось впечатление, что здесь что-то не так.

Я: Ты знаком с историей отеля?

Петер: Знаю, что здесь останавливался знаменитый серийный убийца и что это старый отель.

Я: Пока ты живешь в отеле, что-нибудь необычное происходило с тобой?

Петер: Кроме конца света?

Я: Разумеется.

Петер: Иногда у меня возникает ощущение, что в отеле может быть больше людей, чем мы знаем. Он огромен. И эта мысль не выходит у меня из головы. И еще – здание довольно шумное, по ночам часто слышатся удары и стук. Но, по-моему, это всего лишь старые трубы.

Я: Ты видел в отеле кого-нибудь незнакомого?

Петер: Нет. Пока нет.

Я: У вас с женой были дети?

Петер: Нет.

Я: А хотели детей?

Петер: Нет. Жена хотела. Я нет.

Я: Почему?

Петер: Я видел, что происходит, когда люди думают, что достойны быть родителями, а на деле это не так. Люди высокомерны. Считают, что готовы для такого занятия. У них дети появляются в двадцать лет, а то и раньше, а они сами-то еще не понимают, каково это – быть взрослым. Все, неотработанное через обширный самоанализ и терапию, передается вашим детям. Я никогда не допускал, что достоин стать отцом. И сомневаюсь, что многие достойны.

Здесь я на мгновение остановился. Почему-то его ответ задел меня и вызвал раздражение.

Я: Ты любишь детей?

Петер: От ребенка зависит. Не могу сказать, что не люблю детей как таковых. Некоторые дети замечательные, некоторые – нет. Во многом зависит еще и от родителей.

Я: Как, по-твоему, зачем кому-то в отеле убивать девочку и оставлять ее в баке на крыше?

Петер: Не знаю, я не криминальный психолог. Но обычно так поступают родители.

Я: Думаешь ее убили родители?

Петер: Если убита женщина, то это парень или муж. Убит ребенок – то, как правило, родители.

Я: Ты много общаешься с детьми Иобари?

Петер: Нет.

Я: Почему?

Петер: Я не знаю супругов Иобари. И здесь я не на работе.

Я: Как думаешь, это могло быть убийство из милосердия? Я про девочку в баке. Конец света, родители убивают ее, чтобы избавить от последствий.

Петер (пожимая плечами): На мой взгляд, глупая теория.

Я: Почему?

Петер: Нам могут понадобиться все выжившие дети. Или вид вымрет.

В разговоре возникла пауза, пока я просматривал записи, проверяя, подготовил ли я еще какие-нибудь вопросы. Затем Петер, многозначительно посмотрев на нас, спросил, закончена ли беседа, и мы с Таней вышли из его номера.

Таня усмехнулась:

– Он довольно странный. И представляешь, работал психологом.

Я тоже усмехнулся и сказал:

– Нет, не представляю.

Когда я вернулся к себе, возле двери меня ждал Натан. Он записал свой рассказ о том, почему пришел работать в отель. Рассказ написан удивительно хорошо и получился даже более странным, чем я запомнил его. Прикреплю историю Натана здесь.

Натан

Я люблю вас всех больше жизни.

Мне нужно уехать. Не пытайся меня найти.

Жаль, не могу объяснить.

Твой Гарольд (отец)

Вообще-то он – мой отчим. А это была та самая записка, которую мама нашла в канун Рождества десять лет назад. Она не сказала об этой записке моим сестрам. Они были слишком маленькими, чтобы понять. По какой-то причине я, тринадцатилетний, считался для этого достаточно взрослым.

Едва проснувшись, я понял: что-то пошло не так. Я чувствовал, если встану с постели, произойдет ужасное событие, поэтому провалялся почти до двух часов дня и только потом спустился вниз.

В гостиной работал телевизор, и обе мои сестренки устроились на полу перед ним.

Мама сидела за обеденным столом. Я не сразу заметил записку, которая лежала перед ней. Сначала я обратил внимание на выражение ее лица: она смотрела на тысячи миль в будущее. Когда я вспоминаю об этом, думаю в ее взгляде было облегчение.

– У тебя все хорошо? – поинтересовался я.

– Вчера вечером отец разговаривал с тобой? – спросила она, переворачивая записку, чтобы я не прочитал ее. – Я слышала ваши голоса, но не хотела подслушивать. Порадовалась, что вы снова разговариваете.

– Да так, ничего важного. Спрашивал про школу и все такое.

– Что-то конкретное?

– Нет, – солгал я.

– И он выглядел нормальным?

Я выдавил улыбку, притворяясь, что это обычный вопрос:

– Настолько нормальным, насколько это слово применимо к отцу.

Она заплакала. Я видел на ее щеках дорожки от слез. Странно, но с ними она выглядела моложе. Я не спрашивал ни о чем, потому что больше всего на свете хотел, чтобы этот разговор закончился.

Внезапно моргнув, она отодвинула двумя пальцами записку от себя:

– Он опять уехал.

Я и без записки знал, что он не собирается оставаться. Понял это, как только проснулся. А если честно, еще вчера вечером. Я знал, что-то случится, и теперь все встало на свои места. Он уехал. Он не вернется. Отлично. Скатертью дорога, подумал тринадцатилетний я.

– Значит, солнечная Франция, как в прошлый раз? – произнес я.

Она нахмурилась:

– Франция?

– Гм… – Я и забыл, что мне не положено знать так много. – Да это я так сказал. Просто в моем воображении большинство парней с кризисом среднего возраста отправляются именно туда. Или в Вегас.

– Ясно.

Каждый раз, когда она верила очередной моей лжи, я все больше терял к ней уважение. Я, конечно, еще тот лжец, но это не повод проявлять сочувствие, особенно к моей маме. Не уметь распознать, когда тебе врет твой собственный ребенок, – это грустно.

Но то, что я пишу здесь, чистая правда.

Рождественская елка в гостиной вспыхивала красными и синими огоньками.

Я взял записку.

– Да вернется он! – произнес я и повернулся, собираясь уйти к себе наверх.

В своей комнате я еще раз прокрутил в голове нервный срыв, который случился у отца прямо в моем присутствии вчера вечером.

Нервное расстройство появилось у него вскоре после маминого. Мама всю жизнь была христианкой и вдруг перестала ходить в церковь, а потом и вовсе бросила молиться, когда поняла, что Бог не собирается ликвидировать папину компанию. Долгое время она все копила в себе – как отдавала деньги в нашу местную церковь и часами просиживала в неудобном кресле, слушая болтовню всяких чуваков. По ее мнению, было вполне разумно, чтобы Он отплатил ей в час нужды, потому что она никогда прежде прямо не просила Бога ни о чем. Ей и в голову не приходило, что у Него могут быть дела поважнее, чем заключать сделки с представителями верхушки среднего класса Австралии.

«Значит, нет никакого Бога», – решила она.

В канун Рождества, в ночь перед запиской, я сидел за обеденным столом, дописывая сочинение. Близнецы еще не вернулись с отчетного концерта по классу кларнета. Мама была на кухне, а отец сходил с ума. Он вошел в комнату, словно призрак, и сел рядом со мной. Мутные глаза, странная улыбка.

– Можно с тобой поговорить?

– А ты сам не знаешь?

Молчание.

– Конечно да, – добавил я. – Чего тебе?

– Можешь… отвлекись на минутку?

Я положил ручку и повернулся на стуле ровно на девяносто градусов.

– Хотел рассказать тебе кое-что, – произнес отец, кладя руки на стол и снова убирая их.

Хорошо, что на самом деле мы не родственники, нас связывал только их брак. Гарольд напоминал частично расплавленную восковую фигуру. Вероятно, когда-то он обладал волевым подбородком, который теперь сгладился. Его некогда голубые глаза выцвели и приобрели оттенок мутной водопроводной воды.

– Когда я отсутствовал неделю…

– Месяц, – поправил я его.

– Да нет, не месяц.

– Именно месяц. Я же оставался здесь, забыл?

Короткая вспышка нетерпения.

– Ладно, месяц. Я хочу рассказать тебе, где я был и что со мной случилось.

Я приподнял брови, но не стал проявлять слишком заметный интерес.

– Я ездил в Швейцарию, в отель «Сизьем».

«Ну, все, началось», – подумал я.

– Почему именно туда, не знаю, просто выбрал наугад. Нужно было просто куда-то убраться и подумать. Я провел там пару ночей, не пил и ничего другого в этом роде. Я почти не выходил из номера. Но после этих ночей что-то… произошло.

Я немного подался вперед, готовясь услышать что угодно.

«Он умирает?» – думал я.

Выражение его лица наводило именно на эту мысль, отражая нечто среднее между восторгом и горем.

«Может, они с мамой разводятся?»

«У него был роман?»

«Да он слишком нудный, кто с таким закрутит роман!»

Немного подумав, он произнес:

– Я обрел Бога.

Бледный и совершенно неподвижный, я не доставил ему удовольствия увидеть мою истинную реакцию.

– Я обрел Бога, и вот как это было. Однажды ночью я лежал без сна и вдруг почувствовал ужасную боль. Настоящую агонию, сынок, ты и представить себе не можешь. Я решил, что у меня сердечный приступ, но не было сил даже пошевелиться, чтобы добраться до телефона. Я не сомневался, что умираю, а затем я опустил взгляд… – Он перевел дыхание. – И увидел, как что-то вылезает из моей груди. Длинные когти вцепились в оба бока, и эта тварь, этот демон, выбиралась наружу. Боль была… невыносимой…

У меня по рукам побежали мурашки. Я прикрыл рот рукой и смотрел на отца поверх нее.

– А когда он вылез весь, то выглядел как не то скелет, не то ящерица, что-то среднее между ними. Он прополз через комнату в угол и оглянулся. У него… нее… были огромные зубы, и он оскалил их на меня, а потом исчез.

Не могу сказать, чего я ожидал от него, но точно не такого уровня бреда. Передо мной сидел человек, который начинал каждый гребаный разговор в моей жизни словами: «И чем докажешь?» Он был атеистом до мозга костей. Из тех, кто говорит своим детям, что после смерти мы разлагаемся в пыль и почву и что нет ни Бога, ни пасхального кролика, ни Деда Мороза.

И вот мой отец, атеист Гарольд Адлер, сказал:

– И тогда я понял, что Бог есть. Должен быть. Меня омывало глубочайшее умиротворение, нахлынувший покой. Я просто… осознал. Тревоги, сомнения, боль, зло – все исчезло вместе с тем демоном. Мне не хватает слов, чтобы описать мое состояние точнее. Умиротворение и осознание.

Затем мы оба довольно долго молчали. Я понятия не имел, что делать или говорить. Я не верил в Бога, и в этом полностью была заслуга воспитавшего меня отца.

– Осознание, – повторил я, потому что мне было всего лишь тринадцать, и в тот момент больше всего на свете я хотел, чтобы этот эгоистичный ублюдок подсказал, что говорят в таких случаях.

– Для меня важно рассказать тебе об этом, – произнес он, склонив голову.

– Я тебя услышал. – Я кивнул, будто понял. – Ты обрел Бога. Отлично.

– И ты об этом вот так спокойно говоришь?

В ту минуту я ненавидел его больше, чем когда-либо прежде или с тех пор. Я не любил его даже больше, чем маму. Они оба предали меня, но я никак не ожидал услышать от него такую чепуху. Этот чувак, влюбленный в математику, формулы, науку, не смог просто трахнуть двадцатилетнюю телку, или купить глупую машину, или напиться до потери пульса, как все остальные. Нет! Ему надо было обрести Бога. Из всех доступных способов взбунтоваться он выбрал самый оскорбительный.

«Ты мудак», – думал я, потому что это было второе самое плохое слово, которое я знал, но назови я его самым плохим словом, даже в уме, я бы чувствовал себя слишком виноватым.

– А ты не хочешь… ни о чем спросить меня?

Впервые в жизни мне захотелось ударить его. Я не был жестоким и ничего подобного не делал. Да, я бывал зол, но у меня никогда не возникало желания причинить физическую боль другому человеку.

– Нет, – солгал я.

Конечно, следовало бы спросить его, рассказывал ли он об этом моим сестрам. Им было восемь. Они вполне могли принять все за чистую монету. Мне следовало бы спросить, а не считает ли он, что это, очевидно, гребаный сонный паралич, или напомнить ему обо всех случаях, когда он не рассказывал нам на ночь страшные сказки о чудовищах, потому что чудовищ не существует, приходило ли ему в голову, что чувствуют его дети, выслушивая подобное откровение после того, как выросли с самой жесткой установкой отца на тотальный рационализм, который пробивал дыры в любой детской фантазии и болезненно изгонял объяснениями чудо из всего, что мы могли бы принять за волшебство. Да, мне следовало спросить, как ему удалось унизить нас всех еще больше. Разочаровать нас еще больше. Мне следовало спросить, а не приходило ли ему на ум, что, убив себя, он, наверное, сделал бы для семьи лучшее гребаное дело на этом гребаном жизненном этапе.

Но я ничего такого не сказал.

У меня полыхали щеки. Я взял ручку:

– Нет, все в порядке.

По крайней мере, у отца хватило такта выглядеть раздавленным, и в некотором смысле таким образом я получил компенсацию за то, что не смог ударить его.

– Ну, я… э… рад, что мы поговорили.

Я посмотрел на него, всем своим видом однозначно давая понять: «Нет».

Отец неловко поднялся со стула и направился к двери. Прежде чем пройти в гостиную, он остановился и произнес:

– Знаешь, я правда люблю тебя.

Я просто кивнул. Надеялся, что так удастся передать мое отвращение к гребаному неудачнику, каким он был как отец.

Как только Гарольд вышел из комнаты, я отнес свое сочинение наверх, встревоженный мыслью, что вечером снова увижу родителей. Пройдет несколько месяцев, и они оба разбегутся – это было видно даже из космоса. У меня не получалось припомнить, когда я ненавидел их обоих больше, чем тогда.

С тех пор я больше не видел своего отчима.

Я взял записку обратно к себе в комнату, и мама не пыталась остановить меня.

– Не пытайся меня найти.

Не знаю, почему только почти через десять лет я забрал свои вещи от матери. И не знаю, что в конце концов толкало меня предпринимать шаги, которые привели меня к работе в этом отеле. Время от времени я проверял вакансии. И даже видел, как люди устраивались на работу и уходили. Но мне потребовалось десять лет, чтобы совершить задуманное.

Когда я съезжал, мама ясно дала понять, что не надеется на мое возвращение. Я оставил ее оплакивать две потери вместо одной.

Ну, ладно, три потери, если считать Бога.

День шестьдесят второй

История Натана заставила меня задуматься, как мы все оказались в отеле. Не представляю, чтобы здесь кто-то обрел Бога, как это произошло с его отцом. Насколько я вижу, Его здесь нет, и это здорово бросается в глаза. Если бы в отеле был Бог и Он просто наблюдал бы со стороны, то, по-моему, именно сейчас Он был бы очень разочарован своим неудачным экспериментом.

Разумеется, всегда остается вероятность, что ради хорошей истории Натан мог и приврать. Но зачем ему? Я на секунду задумался о том, возможно ли, чтобы психическое заболевание было усвоенным в процессе обучения и таким образом унаследованным не от кровного родственника. Но я оставлю эти размышления при себе. Нет никаких доказательств, что Натан не в своем уме.

После спокойного утра я провел большую часть дня на крыше с Диланом и Натаном: мы пытались до конца срезать верх первого бака. Обвязанный веревкой вокруг пояса в импровизированной упряжи, Дилан балансировал на дальнем краю бака. Я забрался на верхнюю ступеньку лестницы, также с веревкой вокруг пояса, петля на свободном конце которой была наброшена на крюк, приваренный Диланом к стенке бака.

Никто не гарантировал, что крюк выдержит. Но другого способа проверить у нас не было.

Погода стояла безветренная и довольно теплая. Воздух казался тяжелым и плотным. Впервые за несколько недель я вспотел и сбросил куртку. Она упала прямо на голову Натану.

– Вот уж спасибо! – крикнул он.

Я взялся за ножовку обеими руками и дернул ее влево, вправо, потом снова влево.

– Как ты там? – крикнул Дилан.

Лицо все еще болело, но это не мешало работе.

– Нормально!

Отпиленный кусок металла заскользил, и я, выронив ножовку, вцепился в край бака с такой силой, что его зазубренные края, оставшиеся от нашей предыдущей работы, врезались мне в руки. Я думал, отпиленный кусок упадет на меня, утащив с собой со стенки бака вниз. Он мог разорвать меня пополам, если бы выдержала веревка на поясе. Или, еще более вероятно, намертво пригвоздить к крыше.

– Джей, ты в порядке?

Я почти ничего не видел из-за спешки, но, стиснув зубы, пробормотал:

– Да.

– Давай вместе попробуем сдвинуть влево?

– Не обращайте на меня внимания, я увернусь от инструментов! – прокричал Натан.

– Давай подбирай инструменты и убирайся с дороги! Мы собираемся сбросить на тебя кусок железа.

Мы показали друг другу средний палец.

Дилан припал к небольшому участку верха бака, который все еще крепился к оставшейся части резервуара, и отпилил его. Отпиленная четверть круга грозилась упасть внутрь резервуара, но мы с Диланом сдвинули ее на край, оставили там на пару секунд, а затем опрокинули в свободное падение.

Железяка ударилась о крышу с таким звоном, что у меня свело зубы. Мы с Диланом переглянулись. Первая из четырех намеченных гигантских задач выполнена.

К своему стыду, сейчас, как никогда раньше, я чувствовал себя мужчиной в самом низменном смысле этого слова.

Мы оба ухмыльнулись, и наша мрачная вылазка за едой, казалось, отодвинулась еще дальше в прошлое.

Натан издал торжествующий возглас.

Я начал спускаться по лестнице, и вдруг что-то холодное упало мне на шею. Продвигаясь по лестнице, я смотрел вниз между колен, каждый раз проверяя, что нога надежно встала на очередную ступеньку, и, когда я посмотрел вверх, мои очки залил целый шквал дождевых капель.

– Ого! Дождь пошел! – кричал Натан. – Ну надо же, дождь!

Я не мог поверить своим глазам. Спустившись по лестнице, я стоял на крыше, вытянув руки и запрокинув голову, позволяя ледяному дождю падать мне на лицо. Натан делал то же самое. Я снял очки и убрал их в карман.

Дилан перелез по краю бака к лестнице и теперь спускался вниз.

Мы стояли под непродолжительным душем. На семь-восемь секунд он усилился так, что мне пришлось прикрыть глаза рукой. Потом все стихло, и я поежился от холода, но был так счастлив, что мне было все равно.

– Никогда бы не поверил, что буду радоваться такой дерьмовой погоде! – воскликнул Натан.

– Как я тебя понимаю! – Я поднял свою промокшую куртку и перекинул ее через руку. – Было здорово. Может, это хороший знак?

– По-моему, скоро дождь станет большой редкостью, – с грустью произнес Дилан. – Я вот радуюсь, что мы верх с бака успели срезать.

– Мне переодеться нужно, – сказал я.

– Слушай, может, поможешь убрать? – Дилан указал на металлолом.

– Я помогу. Иди! – Натан махнул мне. – Ты и так уже сделал достаточно много «мужицкой» работы.

И он с невозмутимым видом ударил себя в грудь.

Я рассмеялся и, уходя, стукнулся с ним плечом.

Подойдя к своей двери, я нашел ее незапертой.

Прежде чем описывать, что я обнаружил, хочу кое-что прояснить раз и навсегда: ни за что на свете я не оставил бы свою комнату незапертой. Теперь никто не оставляет свою дверь незапертой. Иногда я возвращаюсь два-три раза, чтобы проверить, запер ли я ее.

Уже поняв, что здесь явно что-то нечисто, я открыл дверь, встал боком и толкнул ее ногой нараспашку.

– Есть кто там? – крикнул я, объятый ужасом, что меня вот-вот застрелят в дверях моего же номера.

Изнутри не последовало никакого ответа.

Комната выглядела такой же, как всегда, только чемоданы Люффманов исчезли. Я быстро проверил, не пропало ли что-нибудь ценное – не деньги, деньги теперь бесполезны, а зубная паста, крем для бритья, бритвы. Все было на месте. Прочие мои вещи тоже были на месте.

Я сидел на краю кровати и смотрел на пустой участок ковра, на котором остались бороздки от колес двух тяжелых чемоданов. Я проследил их взглядом до коридора, но снаружи пол был выложен плиткой. Никаких следов.

Не успев изучить содержимое чемоданов, я и понятия не имел, что потерял. Наверное, нечто очень важное – фактические доказательства, которые я не заметил в первый раз, когда мы с Софией просматривали в них вещи.

Ну, разумеется, я что-то упустил!

Я должен был пропустить что-то важное, иначе зачем красть чемоданы?

Взбешенный, я бросился обратно на крышу, все еще мокрый, дрожащий и с мокрой курткой в руках. На лестничной площадке я встретил Натана и Дилана – они вдвоем несли вниз металлолом. Раньше Дилан высказал мысль, что этот лом может еще пригодиться.

– Забыл что-нибудь? – поинтересовался Дилан, увидев меня.

– Кто-то залез в мою комнату, – произнес я дрожащим от холода голосом.

– Что? – в один голос отозвались они.

– Два чемодана пропали. Когда я уходил, закрыл дверь на ключ, а вернувшись, обнаружил, что она не заперта. Я так понимаю, нет ни единого шанса, что в отеле работает хотя бы одна камера, да?

Дилан покачал головой.

Натан выглядел озадаченным, и они медленно опустили на площадку свою ношу.

– Ты не запер дверь?

– Уходя, я точно закрыл ее на ключ.

– Но все запасные ключи у меня, – произнес Дилан. – Кроме комплекта, который я дал тебе.

– У кого еще есть запасные ключи?

– Больше ни у кого. Я забрал их у всех сотрудников на второй или третий день, затем дал один тебе и сказал никому об этом не говорить, на случай, если произойдет что-нибудь подобное. У тебя же не украли твои ключи? Или ты их потерял?

– Нет, они в кармане другой куртки. Я проверил. – Все вокруг выглядело слегка размыто, потому что я забыл свои очки, но заметил это только сейчас. – Два чемодана пропали. Кто-то просто выкатил их.

Натан упер руки в бока:

– Джей, дружище, извини, что говорю тебе такое, но, по-моему, ты просто сам не запер свой номер.

– Нет, я запирал дверь на ключ!

– Тогда как же туда кто-то мог проникнуть? – спокойно поинтересовался Дилан, словно разговаривал с ребенком.

– Дилан, я никогда не оставляю комнату незапертой. Никогда!

– Ну, а в этот раз, наверное, оставил.

– Нет, не оставил, жизнью клянусь!

– Ну… – развел руками Натан. – Никакого проникновения со взломом, дружище. Никакого другого объяснения.

Они мне не верили.

– Слушай, когда отнесем железяки, могу помочь тебе поискать твои вещи, – предложил Натан.

– Я могу обыскать номера? – спросил я, адресуя вопрос Дилану.

– Ты же их и так обыскиваешь, – ответил он несколько сухо. – А что касается занятых номеров, надо спрашивать разрешение у тех, кто в них живет.

– Ну и с какой стати они откажут мне, если у них нет чемоданов?

Дилан пожал плечами.

Чувствуя себя лишенным поддержки и покровительства, я повернулся и, дрожа всем телом, пошел вниз к себе. Переодевшись и надев другую куртку, я вышел из комнаты и тщательно проверил, что закрыл дверь на ключ. Я запер ее, отпер, потом снова запер и подергал ручку.

– Я не оставлял дверь незапертой, – сказал я себе вслух.

Я пошел наверх, к Томи, но у нее, похоже, не было настроения общаться со мной. Когда я постучал, она открыла дверь и сказала:

– Можешь зайти попозже? Я занята.

– Ты плакала?

Вздохнув, она молча закрыла дверь у меня перед носом. Наверное, сегодня она останется спать у себя.

Таня наверняка работает, и я не хотел ее беспокоить.

Поэтому я вернулся к себе, запер дверь и немного вздремнул.

В ресторане, где проходили завтрак и ужин, мы уже привычно садились на свои места. Лорен Брет и ее подруга Лекс позвали меня за свой стол и стали расспрашивать об Интернете и кого мы встретили во время нашей вылазки за едой. Я плохо их знаю. Мне лишь известно, что они обе француженки и до первого дня были не вместе, а теперь они вместе и им обоим уже под тридцать.

У Лорен длинные рыжие волосы с металлическим отливом, которые уже немного отросли у корней. Она очень высокая – выше меня, – и у нее круглое детское лицо с постоянно встревоженным выражением. Лекс – стриженая блондинка, тоже с уже отросшими корнями. Она похожа на девочку и довольно миниатюрная, какой в моем представлении и должна быть француженка. По-английски она говорит хуже, чем Лорен. Хотя, если честно, ни одна из них не владеет английским хорошо.

– Кто-то… – Лекс жестами изобразила удар в лицо.

– На нас напали, но… нет, это у меня из-за… не пристегнулся в машине.

У обеих на лицах появилось легкое разочарование.

– Ви-фи? – поинтересовалась Лорен, невольно переворачивая телефон на столе. Она произносила вместо «вай-вай» «ви-фи», что звучало довольно мило.

– Про вай-фай не знаю, но сотовая связь у Томи в супермаркете работала. По-моему, чем ближе к городу, тем сигнал лучше.

Лекс сказала что-то по-французски, и они взяли друг другу за руки.

– Может, у нас еще получится связаться с родителями, – добавила Лорен.

– Я бы не рискнул идти пешком.

Лекс еще что-то сказала по-французски. Пока они с Лорен разговаривали, подошел Петер. Он сел рядом с ними, напротив меня. Голландец Николас Ван Шайк сел рядом с Петером. Никто из них, похоже, особенно не общался с другими, но, по-моему, так они в меньшей степени ощущали постоянное давление, когда вокруг все говорили по-английски. Внутри группы произошло явное разделение на тех, кто говорит по-английски, и на тех, кто не говорит.

Заметив, что за столом собралась такая необычная группа, Натан подошел и сел рядом со мной.

Томи как-то нерешительно посмотрела на нас и села в сторонке, за другой стол.

Атмосфера стала напряженной, и Лекс что-то негромко сказала. Я видел, как она и Лорен посмотрели на Томи, а затем на меня.

– Что она сказала? – спросил я, соображая, взять ли еще кофе или воды, просто чтобы под этим предлогом отойти от их стола.

– Она хочет знать, за кого ты голосовал, – произнесла Лорен.

– Не понял.

Петер кашлянул.

– За кого ты голосовал. Два года назад.

– Ого! То есть ты все-таки говоришь по-английски? – осадил я его.

– И по-английски, и по-французски. Она хочет знать, за кого ты голосовал на последних выборах.

– За кого я… Что?

– Ваш президент, – произнесла Лекс, почти выплюнув это слово в меня, и указала на Томи: – Она голосовала. А ты?

– Гм… – Я оглянулся на Томи, которая делала вид, что не замечает нас, ее лицо было опущено к самой тарелке, глаза скрыты волосами. – Я… не голосовал за него. И моя жена тоже.

Все закивали, будто это признание делало меня нормальным человеком.

Я видел, как Дилан отметил в своем списке последних пришедших на обед и исчез на кухне – ушел за своей едой. Лучше бы он остался в зале.

Лекс что-то сердито произнесла по-французски.

– Все в порядке? – спросил я.

– Она виновата, – пожала плечами Лорен. – Именно это Лекс и говорит. Конец света наступил из-за таких, как она.

– По-моему, так нельзя утверждать, – сказал я.

– Да почему нельзя? – не выдержал Ван Шайк, оглядывая обеденный зал. – И где соль?

– Нельзя всю вину сваливать на одного человека из-за…

Лекс швырнула свой столовый прибор и что-то крикнула. Я не разобрал смысл слов, но услышал, как позади меня Томи встала из-за стола. Я тоже встал, хотя бы просто для того, чтобы оказаться между ними.

Петер переводил взгляд с меня на Томи и обратно, но, казалось, спор мало интересовал его.

– Да ладно вам, глупость какая-то! – Я переводил взгляд с одной французской девушки на другую.

Томи уставилась на меня:

– Я уйду, если уж так хотите.

– Она, видите ли, расстроилась! – произнесла Лорен без малейшего намека на сочувствие. – Мы потеряли из-за тебя все. Тупая гребаная…

Наверное, дальше она использовала французское ругательство, потому что я не понял его.

– Отлично. Тоже хотите высказаться? – Томи сложила руки на груди и, вскинув бровь, посмотрела на Ван Шайка и Петера.

С выражением полного презрения Ван Шайк сплюнул на пол:

– Она права.

– Да пошел ты! – крикнула Томи, схватила свою тарелку и стремительно вышла из ресторана.

– А где соль? – снова спросил Ван Шайк.

Сидевшая с подрагивающими губами Лекс почти сразу же встала и тоже ушла. Лорен последовала за ней.

Все взгляды были обращены на нас.

Не желая сидеть наедине с Ван Шайком и Петером, которые молча поглощали еду, уткнувшись в свои тарелки, мы с Натаном пересели к Тане на свое обычное место, за стол у окна.

У Тани волосы заплетены в длинные косы, обернутые вокруг головы.

– В ее словах есть некоторый смысл, – произнесла она, гоняя вилкой по тарелке бобовый салат.

У меня не было сил спорить с ней. И я даже не был уверен, что хочу.

День шестьдесят второй (2)

Я не собирался писать о происшествии, которое случилось сразу после моего ухода из ресторана, потому что трудно описать его и не выглядеть эгоистом. Но упомянуть о нем необходимо: после спора за ужином, по-моему, важно точно передать, какая атмосфера царила в отеле. Настроение участников вылазки за продуктами по-прежнему оставалось напряженным и подавленным, а мое доверие к группе подорвала кража чемоданов. Теперь каждый является потенциальным убийцей.

Также я пришел к выводу, что у неамериканцев копится негодование. Они обвиняют нас – Томи и меня – в конце света: одна голосовала за наступление конца света, а другой сделал недостаточно для его предотвращения.

Да, возможно, я сделал недостаточно. Вообще-то, здесь даже без «возможно». Мы все сделали недостаточно для того, чтобы конец света не наступил.

Ван Шайк вышел из ресторана сразу за мной.

У меня болел зуб, и нос тоже. Общаться ни с кем не хотелось, поэтому, когда он окликнул меня: «Эй!», я тут же непроизвольно отозвался: «Ну, что еще надо?» И мой ответ прозвучал несколько резко.

Догнав меня на лестнице, он уже выглядел так, будто хотел подраться. Нетрудно понять почему. Некоторые люди реагируют на кризис, погружаясь в себя. Другие, наоборот, выходят из себя. Честно говоря, гендерный раздел между этими реакциями очевиден. С самого первого дня Ван Шайк находился в состоянии то ли борьбы, то ли бегства, как и Петер, но у того переживание кризиса проявлялось в меньшей степени, хотя где-то в глубине всегда громыхала агрессия. Никто из нас не в состоянии бороться с концом света, поэтому Ван Шайк решил бороться со всеми и со всем, таким образом сохраняя иллюзию контроля и власти.

Это изнуряло.

Он не очень хорошо воспринял мой ответ.

– Считаешь себя лучше нас, да?

– Нет, Николас, я так не считаю. – Выйдя на свой этаж, я направился к себе, и он последовал за мной.

– Думаешь, никто не видит, как ты себя ведешь?

Я повернулся, не позволяя ему подойти к моей двери, и посмотрел на него в упор:

– Как? Ну, как я себя веду?

– Держись подальше от Лорен и Лекс, Софии – от всех них.

Я нахмурился:

– Извини, не понял?

– Извиняю. – Он сделал шаг в мою сторону. – Мы тебя насквозь видим. Не лезь к ним.

– Николас, послушай, я не понимаю, что, по-твоему, я…

– Хорош мое имя повторять, словно я ребенок. – Он выпятил подбородок. – Ты с Таней, потом трахаешь ту девчонку Томи. А теперь подкатываешь к остальным, будто ты единственный мужик в отеле!

До меня наконец дошло, к чему он клонит, и я рассмеялся, хотя, наверное, зря так сделал. Возможно, из-за голландского акцента, но мне и в голову не пришло отнестись к его словам всерьез, как к реальной угрозе.

– Ты серьезно?

– А теперь ты еще и смеешься надо мной? – И он с силой толкнул меня в грудь.

– Да что ты разошелся?

– Мы последние люди, так, по-твоему, можно забрать всех женщин себе.

– Забрать женщин себе? Ты спятил?

Мне не следовало разговаривать с ним в таком несерьезном тоне. Но мысль, что его расстраивает мой потенциальный гарем, была слишком забавной, чтобы я отнесся к ней серьезно. На мгновение я даже забыл про зубную боль.

Он упер руки в бока:

– Как считаешь, что следует из того, что мы последние люди?

– Кто ж знает.

– А что будет, когда нам придется заводить детей, а?

Я вдруг понял всю серьезность его слов и сделал шаг назад:

– Ты действительно так думаешь? Что нам придется заново заселять планету и я представляю для тебя реальную угрозу?

– Нам всем это нужно, – сказал он как само собой разумеющееся. – А ты ясно даешь понять, что любая женщина может запросто прийти к тебе.

– Мне такое даже в голову не приходило.

– Врешь! Я наблюдаю за тобой и хочу, чтобы ты знал. Я за тобой наблюдаю.

– Николас, вот честно, мне наплевать, что ты делаешь.

Он схватил меня за рубашку и ударил кулаком в лицо.

Мой нос хотя и не был сломан, но все еще довольно ощутимо болел, поэтому его относительно слабый удар заставил меня почувствовать головокружение. Защищаясь, я поднял кулаки, но голландец вместо следующего удара швырнул меня об стену. Споткнувшись, я попятился к лестнице и сразу понял свою ошибку. Он мог сбросить меня с лестницы и заявить, будто произошел несчастный случай.

Он тащил меня за ворот, а я вцепился в его рубашку, и внезапно между нами завязалась настоящая драка. Мы зигзагами пересекли лестничную площадку – я отчаянно пытался увести нас от лестницы, – пока я не споткнулся об него, и мы оба упали на пол. Я оказался сверху, и мне не хотелось его бить.

– Лежать! – крикнул я.

– Эй! Эй, парни, какого…

Увидев, что наверх идут Арран и Натан, я облегченно выдохнул.

Я встал и отряхнулся, затем ощупал лицо. К счастью, кровотечения не было.

Ван Шайк сделал то же самое.

– Похоже, мы не вовремя, – пошутил Натан, чтобы снять напряжение.

– Просто недоразумение, – ответил я, одарив голландца свирепым взглядом.

Он что-то проворчал и, как ни в чем не бывало, пошел на свой этаж.

Натан вопросительно посмотрел на меня, и я помотал головой:

– Даже не спрашивай.

– Да ясен пень, мудак этот Николас, – сказал Арран. – Горбатого только могила исправит.

– Знаешь, я тоже считаю, что он просто… мудак, как ты говоришь, но у него есть несколько безумных идей. – Я снова потрогал нос. – Может, стоит сказать Дилану, чтоб присмотрел за ним.

– Приятель, Дилан даже на охоту его не взял. – Арран вскинул брови. – Он знает.

– И что этот придурок говорил? – поинтересовался Натан, когда они поднялись на лестничную площадку.

– Да полный бред.

– Ну, хватит тебе, давай делись. – Натан толкнул дверь в мою комнату. – У меня есть обезболивающее. Хочешь, я…

– Не, все нормально, он несильно ударил меня.

Они прошли за мной в комнату. Я сел на кровать рядом с Натаном, а Арран устроился, скрестив ноги, на полу. Мне не нравилось, что Натан курит у меня в комнате, но я промолчал. Арран налил в стакан воду и протянул его мне. Прижимая стакан к лицу, я тихо радовался, что теперь вода всегда ледяная.

– Кто начал-то? – спросил Натан. – Догадываюсь, не ты, но, как говорят, в тихом омуте…

– Да этот придурок вбил себе в голову, что нам придется заново заселять планету, а я сплю со слишком многими женщинами, что само по себе абсурдно, поскольку я сплю только с одной.

Они оба уставились на меня.

– Заново заселять планету? – повторил Арран.

– Ну да, типа мы последние люди в мире.

– Приятель, тут чего-то он темнит. – Арран протянул руку за сигаретой. – Печенкой чую, не все так просто.

Натан молчал.

Я посмотрел на него.

Он вздохнул:

– Я понимаю, никто не хочет произнести это вслух.

– Что? – в один голос спросили мы с Арраном.

– Ну, а если мы правда последние?

– Нет, – твердо сказал я, прикладывая стакан к разным местам на щеке. – Мне приходили сообщения от моих студентов. Есть и другие люди, просто все разбросаны.

– А сколько народу умрет от радиации? Большинство, наверное. И потом… а если нам в самом деле пора подумать о детях для сохранения человечества?

– Чувак, ты под кайфом? – воскликнул Арран.

– Нет, я серьезно. Понимаю, думать об этом не хочется… но наш вид почти вымер. И наступит момент, когда придется позаботиться…

Я не верил своим ушам.

– Вряд ли многие женщины в отеле захотят, чтобы дети рождались в таком мире.

Натан пожал плечами.

Арран глядел на меня.

Я смотрел на Натана.

– Что?

– Что это значит? – Я повторил его жест – как он пожал плечами.

– То и значит… – Он снова пожал плечами и протянул руку, забирая сигарету у Аррана. – Ничего не значит. Да не знаю я. Просто пожал плечами.

Мне стало не по себе.

– Я просто спрашиваю, всегда ли мы будем поступать, как хотим, или настанет время, когда придется делать то, что правильно? – Натан развел руками.

– Серьезно, что ты предлагаешь? – спросил Арран.

– Да ничего не предлагаю. Николас, конечно, еще тот мудак и просто хочет потрахаться. И его желание так очевидно, что ничего ему не светит! Но его рассуждения о будущем всей планеты, пожалуй, реальная проблема. Гипотетически, что мы будем делать, если человеческая раса вымирает, а никто из женщин не захочет рожать детей? Вот в чем вопрос! И я просто озвучил его!

– Может, не стоит говорить такое вслух, – тихо произнес Арран. – Попахивает насилием.

– Да нет же! Я не это имел в виду. Я хотел сказать… – Он затянулся сигаретой. – Не знаю, как выразиться правильно. Ну, в общем, надо подумать о будущем.

Мы все притихли.

Арран задумался.

– Гипотетически, что мы будем делать, если кто-то из женщин в отеле забеременеет и она захочет избавиться от ребенка?

– Такого быть не может, – возразил я.

– Знаю, поэтому и добавил «гипотетически». Люди занимаются сексом, все верно. – Он посмотрел на меня: – Ну, вот если Томи залетит?

– Не залетит, – произнес я слишком быстро, напуганный такой перспективой. – У нее таблеток на полгода, и в ближайшее время они не закончатся. Ребята, вы правда считаете правильным заставлять женщин здесь, в отеле, рожать детей, которых они не хотят? Кому придет в голову родить ребенка в такое время?

Они оба пожали плечами. Меня приводила в ужас сама мысль, что кто-нибудь из женщин узнает о том, как трое мужчин, собравшись в номере, обсуждают их репродуктивные права, будто теперь, когда цивилизация погибла, они больше не люди.

Потом Арран сказал:

– У Мии тоже есть таблетки.

– Ты трахаешь Мию? – удивился Натан.

– Бывает иногда. Она никогда не остается ночевать. Мне это в ней нравится.

– Ух ты!

– А как насчет тебя?

– Мы с Лорен как-то вечером напились, ну, и замутили кое-что еще до того, как она связалась с Лекс, – невозмутимо ответил Натан. – Но, по-моему, было больше возни, чем чего-то другого. Еще Дилан и София наверняка спят вместе. Они вечно секретничают.

Я поставил стакан на тумбочку:

– Да ты что?

– Ну да. У них и до этого были близкие отношения. Да в отелях всегда все со всеми спят среди персонала.

– Но София же была замужем, – произнес я.

Натан пожал плечами:

– И что?

Я встал:

– Кстати, хорошо, что напомнил, я же обещал Софии прийти поговорить с ней. Всё, парни, мне пора.

– Поговорить с ней? О чем?

– Она хотела поделиться историей, сказала, можно прийти после обеда.

Арран кивнул на мой стол:

– Для твоего дневника?

– Это не дневник. Это записки.

Он усмехнулся:

– Как скажешь.

Натан встал и похлопал меня по плечу:

– Приятель, ты пишешь книгу воспоминаний. Не волнуйся, никто не будет ее рецензировать.

Я проводил их до двери и помахал рукой, когда они дошли до конца коридора, и легкая дрожь пробежала у меня по спине. Глядя на этих двоих – Натана с его потерянным отцом и Аррана с его жутким мальчиком в углу, – было трудно в глубине души не заподозрить, что мы все оказались в отеле не случайно. Я понимаю, это только один из способов, которым разум стремится восстановить контроль, отыскивая смысл в случайной и безразличной Вселенной. И все же странное место – этот отель. Люди остались здесь только благодаря каким-то несчастным случаям, суевериям или просто потому, что сбились с привычного пути. Словно сам отель притянул нас к себе из самых отдаленных уголков мира. И когда мы собрались здесь, этому миру пришел конец.

Не знаю, к чему я все это веду. Это просто мысли вслух.

День шестьдесят второй (3)

После ужина я наконец побеседовал с Софией.

Предупредив, что ей неудобно делиться личным, она поставила условие: пока мы разговариваем, она будет работать – готовить еду впрок для заморозки на следующие несколько дней. Конечно, это отвлекало, и записывать было не совсем удобно.

– Если мы не расскажем о себе сейчас, до того как умрем, наши истории будут потеряны навсегда, – сказала она.

Я писал за серебристым разделочным столом, рядом с плитой, пока София одна во всей кухне готовила еду. Огромная кухня, предназначенная для большой команды поваров, продолжалась позади нее рядами холодильников и шкафов, плит и духовок.

Убрав волосы назад и закатав рукава, она рассказывала, не глядя на меня:

– Ты спросил, почему я стала шеф-поваром. По-моему, тебе понравится эта длинная история. – Она выложила на стол пакет с круглыми карамельками, завернутыми в фантики, и пододвинула его мне. – Только никому не говори о конфетах.

Поспешно оглядевшись и невольно улыбнувшись своей реакции, я взял одну конфету.

София не убрала пакет:

– Возьми больше. Вряд ли еще их увидишь.

Я последовал ее предложению и положил горсть конфет в карман, а одну конфетку отправил в рот, перед тем как начал записывать. От сахара в голове сразу прояснилось. В то же время он напомнил мне о Рут и Марион, и вдруг стало отчаянно грустно.

– Родители у меня были военные, поэтому мы много переезжали. Я никогда не жила на одном месте подолгу. Мне было лет семь, когда отца перевели в Косово. Там очень красиво, но обстановка… гм… как бы это сказать… иногда она была жестокой.

– Неспокойной?

– Да, пожалуй, неспокойной. И еще немирной. Однажды вечером по дороге домой на отца напала банда парней, требуя отдать им бумажник. От гордости или от глупости, но он сказал им «нет».

– Как его звали?

– Самуэль Абелли. Фамилия итальянская, как и у его родителей. Ему было тридцать пять лет. Я поздно появилась на свет, через семь лет после моей сестры.

Я записал имя, и София продолжила рассказ. Она готовила суп в основном из консервированных овощей и строго экономила наши запасы мяса, поэтому большую часть времени я чувствовал себя голодным, но в свете грядущей зимы такая экономия имела смысл.

– Среди этих парней был подросток лет шестнадцати, как сказал отец. Он держал дробовик, а парни постарше подначивали его: «Стреляй в него, стреляй в него!» Отец повернулся, чтобы убежать, и, споткнувшись о тротуар, упал, а подросток выстрелил ему в бедро. Сюда. – Выгнув спину, она указала на свое бедро.

Я перестал писать и вопросительно посмотрел на нее.

– Это точно история о том, как ты стала шеф-поваром?

– Если не будешь перебивать, то да.

Я спрятал улыбку, а когда снова встретился с ней взглядом, уже она вопросительно вскинула брови.

– Прости, я внимательно слушаю.

– Зря я угостила тебя конфетами, – ворчливо произнесла она. – Они слишком возбуждают.

Я понял, что она шутит. Только без улыбки.

Рассмеявшись, я вспомнил о конфетах в кармане и съел еще одну. Потом, конечно, мой зуб даст о себе знать, но конфеты были настолько хороши, что стоили такой жертвы. Я с хрустом прокусил наружную оболочку, и рот наполнился сладостью с кисловатым привкусом яблока.

– Раненный, отец бежал около полумили; он сказал, что, наверное, сработал инстинкт самосохранения и он не чувствовал боли в ноге. По дороге ему попался отель. Он вбежал и, попросив портье не выдавать его, спрятался. Девушка не выдала его, и банда двинулась дальше. А отец пошел домой, а не в госпиталь, потому что… вообще-то, я не знаю, почему он не пошел в госпиталь. Может, гордость не позволяла или смущение. Не знаю.

– Он не обратился в полицию?

– Тогда это не имело смысла. Кроме того, по-моему, он не хотел, чтобы арестовали детей, ведь многие из этих бандитов, по сути, были детьми. Может, он потому и не пошел в госпиталь, иначе его сослуживцы настояли бы на возмездии.

– Что тогда происходило в Косово?

– Мне было семь лет. Что я могла знать о государстве Косово?

Я сделал пометку «загуглить Косово» и вспомнил, что не смогу. У меня больше не было ни журналов, ни библиотек, ни ресурсов. Эпоха мгновенной информации закончилась. Я посмотрел на «загуглить Косово» и медленно зачеркнул пометку.

– И что произошло потом?

– В течение нескольких дней ничего. А затем началось заражение. Он не хотел говорить маме, как все плохо, да и она почти все время работала. Он забинтовал ногу и никому не показывал. Но однажды я застала его на кухне, когда он чистил рану, пытаясь увидеть ее в зеркале. Он закинул ногу на стол и балансировал, стоя на другой ноге. Увидев меня, он потерял равновесие, но не успел скрыть рану. Я спросила, что случилось, и он ответил, что в него стреляли и теперь он не может вытащить пулю.

Я начал понимать, куда она ведет, и, перестав писать, просто слушал.

– Я предложила посмотреть, – продолжала она. – Он сказал, что я еще слишком маленькая, но мне было все равно. Вид крови меня не пугал. Я взяла кухонный нож и спросила отца, как выглядит пуля, и он отпил большой глоток чего-то из бутылки. Не помню чего.

Следующей мне попалась конфета с черной смородиной или чем-то очень похожим. Она напомнила мне о походах на пляж. Я отключился, вспоминая запах тепла и раскатывание пляжных полотенец, песчинки под ногами. И когда снова вернулся в реальность, София произнесла «кухонный нож».

– Он описал пулю? – повторил я последнее, что слышал.

– Он сказал, что это маленький металлический шарик, который я узнаю, потому что это не часть его ноги и он не должен находиться там.

– И тебе было семь лет?

– Ну, может, восемь или даже девять, но точно не старше. Отец лежал на столе лицом вниз, закусив ремень, а я кухонным ножом ковыряла рану, пытаясь обнаружить пулю. Он издавал ужасные звуки, но велел продолжать, несмотря ни на что. Не помню, чтобы меня взволновала кровь. Я знала, что отец хочет, чтобы я продолжала делать то, что делаю.

Она мелко нарезала овощи и бросила их в кастрюлю, затем засыпала что-то, напоминающее булгур.

– Так ты нашла пулю? – спросил я.

– Нет, я нашла гвоздь.

– В смысле?

– У бандитов, наверное, не было пуль, и они зарядили дробовик гвоздями и другими маленькими кусочками металла. У отца и началось заражение именно потому, что в ногу попал гвоздь, а не пуля. Как только я достала его, отец пошел в больницу.

– С ним все было в порядке?

– Зря он не обратился в больницу раньше. Рана зажила, но нога все равно болела до конца жизни. Я сохранила тот гвоздь. Он все еще у меня, наверху.

– Твой отец жив?

– Ты хотел сказать, был ли жив, когда все случилось?

Я не хотел так говорить, но все же кивнул.

– Нет, он умер года четыре назад.

Кухня наполнилась запахом еды. Газ был включен. Запахло настолько совсем как прежде, даже несмотря на небольшую затхлость воздуха, что я не успел подготовиться к вспышке ностальгии, которую во мне вызвал этот аромат.

Воспоминания накрыли волной, и к глазам подкатили слезы. София посмотрела на меня, и я сказал:

– Дым.

Но в кухне не было дыма.

– Он умер от сердечного приступа, – произнесла она, – и всегда находил забавным, что я хранила тот гвоздь. Именно поэтому я и стала работать на кухне, во всяком случае, я так считаю. Для меня кухня была первым местом, где я почувствовала себя взрослой, сделав для отца то, чего он не мог сделать сам. – Она вздохнула. – И я рада, что он не дожил до встречи с моим бывшим мужем и не увидел конца света.

– А кто был твой муж? Ты упомянула, что он связан с этим отелем.

– Подойди сюда, – позвала она меня. – Попробуй.

Я встал, обошел плиту и подошел к ней. София протянула мне ложку. Совсем как в той жизни.

– Чуть больше перца? – сказал я.

Она кивнула.

– Да, я тоже так считаю.

Я вернулся на свое место.

– Мой бывший муж владел этим отелем. Вот почему я работаю здесь.

– Значит, он не просто управлял им?

– Он владел им.

– И его не было в отеле, когда началась война?

Она немного помолчала.

– Нет.

– Так он стал бывшим мужем до или после Дня Первого?

– Тебя это не касается. Слишком любопытный. – Отвернувшись, она продолжила заниматься супом. – По-моему, на сегодня я рассказала достаточно.

– Не хочешь рассказать о своей матери?

– Нет.

– Ладно. Спасибо, что согласилась поделиться своей историей.

Она пристально посмотрела на меня:

– Есть что-нибудь новое о той девчушке?

– Пока нет. А что?

– Просто любопытно. Не понимаю, зачем тратить столько сил впустую.

– Я и не трачу силы впустую.

Она пожала плечами:

– Люди видят тебя повсюду.

– В отеле убили девочку.

– Ты же знаешь, правильного и неправильного больше нет. Все, что было раньше, теперь не имеет никакого значения.

– Я так не считаю, – ответил я, возможно, слишком вызывающе.

– Никто не придет исполнять закон. Ну, выяснишь ты, кто ее убийца, и что дальше? Ведь никто не придет за ним. Что будешь делать? Или считаешь, теперь ты закон?

Я нахмурился:

– Нет. Я всего лишь считаю, что человеческая жизнь по-прежнему имеет значение. И это значение несколько больше, чем просто… выжить любой ценой.

Не глядя на меня, София произнесла:

– Только ты так и считаешь.

– Ну, это вряд ли.

Она улыбнулась, но скорее себе, чем мне:

– Не знаю, хорошо ли, так считать. Или просто наивно.

Я спросил:

– А что ты делала в тот день?

– Хотела уехать, а потом поняла, что мне некуда ехать.

– Ты не заметила ничего странного?

– Странного… – Мне не удалось уловить, усмехнулась она своей мысли или нет. – Нет. Я была счастлива, когда большинство людей покинуло отель и все стихло.

– Ты любишь детей? – поинтересовался я, хотя собирался задать не совсем тот вопрос, который произнес вслух.

– Я не могу иметь детей, – проговорила она, словно отвечая на совершенно другой вопрос.

Не знаю, давала ли она мне таким образом понять, что разговор окончен и пора уходить, но от ее слов стало неудобно. Так или иначе, я собрался и пошел в свой номер, чтобы записать ее рассказ. Мне потребовалось некоторое время, чтобы стряхнуть с себя холодность ее тона.

Я записал: «Считаешь, ты теперь закон?», и от этого вопроса на бумаге веяло той же враждебностью, как и при личной встрече. Интересно, какие выводы можно сделать о человеке с такими мыслями.

И еще одно ее замечание было внесено мною в записки, на случай, если оно окажется уместным позже: «Ну, выяснишь ты, кто ее убийца, и что дальше?»

Даже если ты найдешь ее убийцу, а это вряд ли.

День шестьдесят третий

Я пошел к Томи, но она не открыла дверь. Возможно, ее не было в номере. Или она не хотела видеть меня.

Вернувшись к себе за связкой ключей, чтобы возобновить расследование, я вдруг почувствовал, что украденные чемоданы подорвали мой моральный дух и невозможно прямо сейчас добавить к ним еще и неудачные поиски в остальных номерах.

Однако после беседы с Софией меня заинтересовал владелец отеля. Возможно, стоило разузнать о нем побольше.

Запасные батареи для ноутбука, принесенные из супермаркета, похоже, не работали. Подключив портативное зарядное устройство, я также не обнаружил признаков жизни ноутбука, поэтому оставил его на кровати. Понимая, что не могу выйти в Интернет, я боролся с отчаянием – так хотелось увидеть фотографии моей семьи.

Когда я уже собрался уходить, в дверь постучали.

Это была Томи в сопровождении детей Иобари – девочки Рёко, ей семь лет, и мальчика Акио, ему шесть лет. По правде говоря, раньше я избегал даже смотреть на них. Каждый раз, когда я видел детей Иобари или до меня доносились их голоса, я едва сдерживал слезы. Вряд ли они понимают, что происходит. Интересно, вспомнят ли они, когда станут взрослыми, что-нибудь из нашего прежнего мира?

– Хочешь пойти погулять с детьми? – спросила Томи, как ни в чем не бывало.

– А где их родители?

– Хотели отдохнуть немного, а французские сучки заняты. Да все нормально, я и раньше присматривала за ними.

– Боже, Томи, они же дети, как ты можешь ругаться при них, – понизив голос, сделал я ей замечание.

– Расслабься! Они не знают, что такое «сучки».

– Сутьки! – радостно воскликнула Рёко.

Я не удержался от смеха:

– Ладно, только куртку надену.

Мне пришло в голову, что, возможно, у Томи найдутся ответы на мои вопросы о владельце отеля.

Запирая дверь, я почувствовал, как чья-то крошечная ручка обхватила мои три пальца. Это была Рёко. Я чуть не отдернул руку. Будто пол ушел у меня из-под ног. Сердце ёкнуло, и на глаза навернулись слезы.

Я посмотрел на Томи, которая ждала вместе с Акио ближе к лестнице. Она улыбнулась.

Собравшись с духом, я взял Рёко за руку, и мы вчетвером вышли на улицу. Дети почти не говорили по-английски, но, к моему удивлению, Томи немного говорила по-японски. Мы сидели на траве у кромки леса и смотрели, как Рёко и Акио гоняются друг за другом.

– Не знал, что ты любишь детей, – заметил я.

– Во всяком случае, больше, чем взрослых, – ответила Томи.

На мой взгляд, у Рёко немного странные черты лица. Непонятно почему, но оно казалось не совсем симметричным.

Когда дети нашли на земле что-то интересное и принялись копать яму, я расслабился. Это занятие удерживало их на одном месте.

– Слушай, как раз хотел спросить… – неуверенно начал я. – Ты говорила, что, когда собирала материал для своего проекта, практически ничего не нашла о его владельцах.

– О Балоше Брауне.

– Кто это?

– Последний владелец. В остальном доступной информации очень мало. Даже когда отелем владели компании, я обнаружила, основательно покопавшись, что этих компаний не существует или они обанкротились. Понимаешь, какое-то странное отсутствие бумажного следа. И оно не давало мне покоя. Именно поэтому я и взялась за такой проект. – Она искоса взглянула на меня: – Ты понимаешь, о чем я?

Я кивнул. Почти полное отсутствие бумажного следа иногда было единственным, что заставляло меня двигаться дальше, когда я сидел один в гостиничном номере, который выглядел как и любой другой гостиничный номер, независимо от того, в каком штате или стране я находился, если день начинался все с того же пакетика дешевого растворимого кофе и маленького чайника.

– Ты когда-нибудь задумывался о пустых библиотеках? – с выжидательной улыбкой спросила Томи.

– Боже мой, никогда.

– Ага, представил? По-моему, даже только из-за этого стоит попробовать вернуться в Штаты. Эта мысль не дает мне покоя.

Я засмеялся, потом вспомнил:

– Балох Браун?

– Балош. Я нашла несколько статей о том, как он завладел отелем. В основном обычный негатив в духе прессы девяностых – знаешь, убийства там, истории о призраках. Похоже, у него репутация еще той сволочи.

– Что ты имеешь в виду?

– Криминальное прошлое, жесткий тусовщик, все деньги получил по наследству, мелкая знаменитость в Европе. Кстати, поэтому мне и удалось хоть что-то накопать на него, единственного из всей череды владельцев.

– А ты знаешь, что они с Софией были женаты?

Она схватила меня за руку:

– Не может быть!

– Может! – Я сам пришел в восторг от ее удивления. – По крайней мере, были, но не уверен, женаты ли сейчас. Она наотрез отказалась говорить на эту тему.

– И поэтому она здесь работает?

Я кивнул.

– Ты молодец. Вот дерьмо… я хотела сказать… да ладно, неважно – похоже, никогда мне не завершить мое исследование. Но… это интересно.

Какое-то время мы наблюдали, как играют дети.

– Не хочу показаться вуайеристкой, – произнесла Томи, тщательно подбирая слова, – хотя, как социолог, я вообще-то люблю подглядывать… ты оставил свой Фейсбук залогиненным.

– Боже, Томи…

– Успокойся, я не читала твои сообщения, – фыркнула она. – У тебя очень милые дети. Младшая дочка очень похожа на тебя, а старшая вообще нет, скорее на маму.

– Я не являюсь ее биологическим отцом. Она мамина.

– Надина?

– Да, Надина.

– Надя напоминает Таню.

Трудно сказать, специально или нет она завела этот разговор, но мне было неприятно. Хотя Томи вроде и не собиралась сравнивать дальше.

– Как их звали? – поинтересовалась она.

Я стиснул зубы.

– Их зовут Рут и Марион. Марион – младшая.

– Прости, я не хотела смотреть фотографии. – Она помолчала. – Нет, хотела. Мне любопытно, и у меня есть пограничные вопросы… которые нельзя отнести к определенной области знания.

– Да не страшно, просто… – Мне не удавалось подобрать правильное слово.

– Тяжело?

Я кивнул, и мы немного посидели молча, глядя на играющих детей.

– Жалко, что так вышло, – произнес я, – не знаю, почему вдруг они накинулись на тебя с обвинениями. Некоторые уже, похоже, устали от отеля.

– Никаких «вдруг», они ведут себя так, начиная с Дня Первого. И не только они. – Томи пожала плечами. – Да плевать на них. Ну, что они сделают? Я их не боюсь.

Я провел ладонью по сухой траве:

– Не понимаю, зачем теперь поднимать этот вопрос. Дело сделано. Голосование окончено.

– Ты еще добавь «это не твоя вина».

– Ну… – Я сомневался, что именно хочу сказать. – Нельзя возложить всю вину на одного человека. Это коллективная ошибка.

– То есть ты утверждаешь, здесь частично и моя вина? – Она сделала неопределенный жест.

Я на мгновение задумался.

– Частично.

– Боже, ушам не верю.

– А по-твоему, кто виноват?

– Я не виновата!

– Я этого и не утверждал, я сказал, что это коллективная ошибка!

– Получается, все, кто голосовал, как и я, хотели ядерной войны и конца света? Звучит жуть как правдоподобно. Ты просто самодовольный идиот, поэтому никто и не стал голосовать, как ты.

– Некоторые голосовали.

Она замолчала.

Я чувствовал, что в этом споре победа осталась за мной, и в то же время сомневался, нужна ли она мне такой ценой. Мы говорили о мире, который ушел в небытие. Какой смысл теперь искать виноватых?

Дети закричали, и у меня чуть душа не ушла в пятки, но я тут же понял, что они смеются. Акио, похоже, нашел личинку жука и подбежал к нам с тонким, извивающимся на его пальцах червячком.

Томи что-то сказала ему по-японски, наверное, велела положить личинку обратно. Мальчик отошел и осторожно положил ее в землю.

– Приятно узнать, что жуки еще живы, – заметил я.

Она промолчала.

– Ладно, прости, ты не виновата.

– Не могу поверить, что все так просто: они считают меня причиной, по которой мы все находимся здесь. Мир не отправился на хрен, потому что я за это проголосовала. Мир давно охреневал, и на это ушли годы. Все происходило у нас на глазах. – Она вырвала горсть травы и разбросала ее. – Мы все, как один, оказались трусами, и никто не сделал того, что следовало сделать, поэтому мне и не понятно, почему теперь выстроилась целая очередь из обвиняющих меня.

– Сыграю роль адвоката дьявола… – произнес я.

– Ой, да не страдай фигней.

– Все знали, как глупо и опасно голосовать за такого человека.

– Так не мы нанесли первый ядерный удар!

– Никто не знает, кто ударил первым! Вряд ли сейчас стоит создавать комиссию по расследованию.

Она покачала головой:

– Ничего не понимаю. Что ты хочешь услышать от меня?

Секунду я просто смотрел на нее. Я чувствовал себя жестоким и одновременно понимал, что у меня нет причины злиться на нее. Во мне бурлила злость, с которой я боролся большую часть времени, проведенного в отеле, но всякий раз, когда я говорил с Томи или смотрел на нее, эта злость вырывалась на поверхность. С тех пор как мы начали спать вместе, ситуация только ухудшилась. Я действительно обвинял ее. Я действительно считал, что это ее вина. Где-то в глубине души я старался убедить себя, что она каким-то образом все спланировала, должно быть, хотела, чтобы голосовали за безумцев, которые помогли нам собраться здесь, разлучив меня с женой и детьми, вероятно, навсегда. Мне хотелось верить, что ею двигало некое злобное желание убить мир. Мне хотелось кого-нибудь обвинить.

– Серьезно, что ты хочешь услышать от меня?

Верх одержала моя худшая часть, и я сказал:

– Было бы неплохо, чтобы ты извинилась.

Она встала:

– Да чтоб вы все в ад провалились!

– Мы уже в нем! – крикнул я ей вслед и поморщился.

До меня дошло сразу, что я придурок, каких свет не видел, но гордость помешала догнать и вернуть ее. Дети Иобари посмотрели, как она уходит, но ее отсутствие, казалось, ничуть не смутило их. Они просто продолжили играть. Рёко что-то крикнула мне по-японски. Я не понял, но одарил ее своей самой широкой улыбкой, и она, похоже, довольная, рассмеявшись, нырнула за дерево.

Детям не обязательно понимать все, что им говорят. Дети просто знают, счастливы вы рядом с ними или нет.

Каждый раз, когда один из детей Иобари смотрел на меня, я улыбался изо всех сил, пока не начинал задыхаться, держа улыбку. Они выглядят такими счастливыми. Наверное, потому что ничего не понимают. Я завидую им: они даже не подозревают о том, что потеряли. Мне грустно, что они никогда не узнают мир таким, каким он был когда-то.

Иногда я размышляю о том, что мог бы делать в своей прежней жизни в это конкретное время дня, и сегодня, скорей всего, я был бы на работе, сидел у себя в кабинете, ожидая, когда студенты придут поговорить со мной о своих заданиях. Я бы читал. Теперь почти невозможно найти книги на английском языке. Я бы слушал музыку. В последний раз я слышал песню, когда Таня дала мне наушник. Я не могу пойти и купить сэндвич. Иногда меня захлестывают эмоции, если я слишком долго вспоминаю вкус пиццы. Эти малыши понятия не имеют, что они потеряли.

Рёко подошла и села рядом со мной.

– Привет, – сказал я. – Что у тебя там?

У нее ничего не было. Она протянула руку и погладила меня по плечу, будто я тоже был ребенком. Она указала на себя и что-то сказала. Судя по ее тону, что-то хорошее, и она улыбнулась мне. Потом она встала и вернулась к Акио.

Кто-то еще сел рядом со мной, и я вздрогнул. Это оказалась Таня.

– Извини, я видела, вы тут общались. Не хотела мешать.

Я вздохнул:

– Знаешь, дети такие невинные. От этого еще хуже.

– Понимаю. И очень завидую им.

– Я тоже. Боже, чувствую себя таким придурком.

– Не волнуйся, я никому не скажу.

– У меня кое-что есть. – Я вспомнил про конфеты в кармане. – Хочешь одну? София угостила из своих запасов.

– Потрясающе. – Она взяла конфетку и указала на детей: – С ними, наверное, тоже стоит поделиться.

– Именно так я и собирался заманить их в отель после прогулки. Я не говорю по-японски.

– Хорошая идея. – Было слышно, как она гоняет во рту карамельку. – Я видела, у вас тут разыгралась какая-то драма.

Опускались сумерки, но пока не стало холоднее. Белый шум листьев, трущихся друг о друга, гипнотизировал.

– Да, но можно было разрулить все гораздо изящнее.

– Вы с Томасом встречаетесь?

– С Томасом?

– Прости, с Томи. Я не люблю ее, поэтому она – Томас.

Я рассмеялся:

– Это обидное прозвище.

Я ничего не успел ответить в свое оправдание, поэтому просто сказал:

– Мы…

– Не волнуйся, все знают.

– Знают что? Вот уж благодарю, мне сразу стало легче. – Я почувствовал, как краснею. – Мы даже не друзья, просто… В общем, не знаю.

Не понимаю, с какой стати я стал оправдываться перед ней.

– Не нужно ничего объяснять. Любому иногда надо выпустить пар, и, по-моему, она симпатичная, если тебе нравятся такие. Ее даже можно назвать милой, когда она молчит. Что ты делаешь, чтобы она заткнулась?

Я снова рассмеялся, не в силах сдержаться.

Она ухмыльнулась:

– Извини. Теперь я говорю пошлости.

– Наверное, я слишком строго обошелся с ней, – признался я. – Сначала попробовал извиниться, а в следующий момент обвинил ее в ядерной войне. Это не делает мне чести.

– Ты считаешь, она виновата?

Я должен был подумать, но…

– Здравый смысл подсказывает, что нет. Но когда я вижу ее и речь заходит о ядерной войне, я просто не могу сдержаться.

– Значит, в глубине души ты все-таки считаешь, что она виновата.

– Нет, я так не считаю. Ерунда какая-то – свалить всю вину за глобальную катастрофу на одну девушку. А тебе так не кажется?

– Не кажется. Хотя всегда приятно свалить всю вину на другого.

– По-твоему, я поэтому и срываюсь? – поинтересовался я.

– По-моему, то есть с точки зрения медицины, – и она слегка закатила глаза, будто медицина была преувеличением, – ты переживаешь скорбь.

Почему-то ее вывод потряс меня.

Я нахмурился:

– У меня нет доказательств, что Нади и детей больше нет.

– Необязательно, что ты скорбишь по конкретным людям, хотя неведение тоже имеет психологические последствия. Ты скорбишь по потере твоей прежней жизни, прежнего мира. Здесь все скорбят, и никто с этим не справляется.

Я подумал о симптомах скорби – вине, гневе, отчаянии, апатии, – и вдруг мои реакции перестали казаться такими уж иррациональными. Мысль, что я вел себя с Томи как придурок, ведь она-то тоже скорбит по-своему, еще больше окрепла во мне.

– Я часто мечтаю, чтобы моя жизнь вернулась в прежнее русло… и я была дома, с моим женихом, и мы бы просто смотрели телевизор. Знаешь, чего мне действительно не хватает сейчас?

– Чего?

– Пиццы.

Мой почти истеричный смех привлек внимание детей Иобари, и они тоже засмеялись, словно услышали шутку.

– О боже, у меня тоже самое! – произнес я, едва переводя дыхание. – Я совсем недавно вспоминал о пицце.

– Кажется, такой пустяк, но… – Она приложила руку к губам и сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться. – В этом не было ничего особенного. Иногда мы заказывали пиццу, а теперь уже не сможем. Никогда. Неужели никогда снова будет нельзя наслаждаться едой, которая мне нравится? Например, бургером или чем-то таким. Боже, я согласна даже на брокколи!

Я приобнял ее за плечи, но она сбросила мою руку.

– Прости.

Не глядя на меня, Таня вытерла глаза:

– Я присмотрю за малышами. Иди проверь, как она там.

– Меня больше волнует, как ты тут.

Она не ответила. Я вырвал еще пару клочков травы и позволил ветру разметать их.

Подошла Рёко и, почесывая щеку, заговорила со мной.

– Что случилось? – спросил я, надеясь, что она объяснит как-нибудь по-другому.

Она взяла мою руку, потянулась к своему лицу и вынула правый глаз.

Когда она положила этот глаз мне на ладонь, от потрясения у меня перехватило дыхание.

Сделанный из стекла, светло-карий глаз смотрел на меня. Я взглянул на личико Рёко, и она выжидательно моргнула в ответ: на месте ее правого глаза была розовая впадина, а левый излучал счастье.

– Я, гм… – Я искал слова, но тщетно.

Таня отвела от меня взгляд и улыбнулась:

– У нее была ретинобластома. Иногда ее глаз нуждается в чистке. Вот что она пыталась сказать.

– Похоже, что так, – кивнул я, все еще потрясенный тем, что ее глаз до сих пор лежит у меня на ладони. – Я почищу. Иди в отель.

Рёко смотрела то на меня, то на Таню, и мне стало стыдно, что я выказал страх. Протянув руку, я погладил ее по щеке, и она, казалось, не понимала, что происходит.

– Прости, напугал тебя, – произнес я, – у тебя красивые глазки.

Рёко что-то радостно ответила, потирая кожу под глазницей. По-моему, мне удалось объясниться.

Таня едва заметно усмехнулась.

День шестьдесят третий (2)

Ковры в вестибюле грязные, потертые, с въевшимися темно-коричневыми пятнами. Придется организовать пару человек, кто поможет почистить их. Неприятно видеть столько грязи.

Шипящее «Тс!» отвлекло меня от грязных ковров, заставив оглядеться. Ни за стойкой регистрации, ни в ресторане, ни на лестнице никого не было. Начинало темнеть, поэтому, как и ожидалось, люди находились у себя в комнатах.

– Тсс! Джей!

Шепот донесся из бара. В дальнем конце зала, за стойкой, виднелись две фигуры.

Подойдя к двери, я прищурился:

– Томи?

– Тс! Иди сюда.

Я подошел к стойке:

– Что случилось?

Томи. И Миа.

– Что случилось? – повторил я вопрос, сбитый с толку манящим шепчущим голосом Томи и неловкостью, которая сквозила от Мии.

– Расскажи ему! – Томи уперла руку в бок. – Расскажи ему, что мы только что слышали. Что я слышала.

– Что?

– Ну, я пришла в бар, стараясь отвлечься от твоего обвинения. Ты обвинил меня в конце света, надеюсь, не забыл? – негромко произнесла Томи.

– Я…

– И услышала, как Дилан и София секретничают на кухне. Я стояла прямо здесь, у двери, но ничего не понимала, поэтому, увидев Мию, которая собиралась выйти на прогулку, притащила ее сюда, и она перевела.

– Перевела что?

Миа прижалась к полкам:

– Не вмешивайте меня в свои дела.

– Поздно. Скажи ему прямо сейчас, что ты слышала! – Томи раздражалась все больше и, когда Миа промолчала, повернулась ко мне: – Миа слышала, как Дилан и София говорили о каком-то происшествии, и они не хотят, чтобы о нем узнал ты.

– Они все еще там? – Я недоверчиво указал на дверь, ведущую в кухню.

– В смысле? А, нет, конечно. Ушли, а мы спрятались за барной стойкой.

– Я пойду? – спросила Миа. – Ты и сама можешь рассказать, что я перевела тебе.

– Ладно, иди! Стой, подожди… – Томи с угрожающим видом схватила девушку за руку и заглянула ей в глаза: – Проболтаешься – неприятности будут у всех нас.

– Да кому я проболтаюсь? Томи, у тебя крыша едет. – Миа выдернула руку и вышла.

Томи облокотилась на стойку:

– Так вот, она сказала…

– Слушай, можем поговорить в другом месте, а не здесь, в темноте, словно в романе с Филипом Марлоу [4]?

Мы поднялись к ней в номер, и Томи налила мне выпить. Ее запасы ворованного алкоголя впечатляли. К моему удивлению, она достала пачку кондитерского шоколада, отломила кусок и сунула в рот.

– Не смотри на меня так, – сказала она с набитым шоколадом ртом. – У шоколада для готовки качество хуже, чем у настоящего шоколада.

– Где ты ее взяла?

Она помолчала, пока прожевала и проглотила шоколад.

– У них в холодильниках полно всякой всячины. Там целые комнаты еды. Я подкупила Натана. Хочешь немного?

– Чем ты его подкупила?

Она ухмыльнулась:

– Так ты хочешь или нет?

– Отказываться не стану.

Странное чувство – пробовать ужасный по качеству кондитерский шоколад, одновременно понимая, не факт, что до конца жизни доведется попробовать что-то лучше. Поэтому мы прикончили всю пачку вдвоем.

– По словам Мии, они говорили, что ты собираешься что-то выяснить. София волновалась, а Дилан сказал, чтоб она не беспокоилась. Просто надо следить за развитием ситуации. Не знаю, насколько точно она перевела.

Что-то в этом роде я подозревал с самого начала из-за их неизменно странной реакции.

– О чемоданах что-нибудь говорили?

– Нет. Я бы не поняла в любом случае, но Миа не упоминала чемоданы.

– Значит, чемоданы все еще в отеле.

Озорная улыбка.

– И у тебя все еще есть запасные ключи. Если бы Дилан забрал их, сейчас это выглядело бы слишком подозрительно.

Я оживился:

– Может, пойдем поищем?

– Скоро стемнеет, не люблю передвигаться на ощупь. Особенно после всех этих долбаных историй об отеле.

– Ладно, тогда утром?

– Откуда такая уверенность, что я и дальше буду шпионить за людьми в качестве твоего напарника? – спросила она, снимая сапоги и закидывая ноги на кровать. – Ты просто ничтожество. Про Дилана и Софию я рассказала только потому, что так правильно. Хочу, чтобы ты нашел убийцу той девочки. Но я не твоя Скалли [5]. Теперь можешь идти.

Я все еще держал стакан, так ничего и не выпив из него, и медленно поставил его на комод:

– Слушай, мне правда жаль, что я наговорил тебе всякой ерунды.

– Не сомневаюсь, но это ничего не меняет. Иди уже!

Я заметил рядом со стаканом кактус:

– Откуда он у тебя?

Томи посмотрела, куда я указывал:

– Да так, пустяки.

– Раньше его здесь не было. Я не помню его.

– Можешь просто уйти?

– Ты взяла его в супермаркете?

– Да, я взяла его в супермаркете, – со вздохом ответила она, – потому что у нас был дурацкий разговор о декоре. Но теперь я тебе его не отдам.

Она покраснела и принялась вычищать грязь из-под ногтей.

Я чувствовал себя ужасно – настолько виноватым, что почти обиделся на нее.

– Ты не виновата, – произнес я.

– Я знаю!

– И я не виню тебя в том, что случилось.

– Прошу тебя, уходи.

– Нет, никуда я не уйду. – Я присел на край кровати и заметил, как она напряглась. – Наговорил тебе всякой ерунды, я врал.

– Я знаю.

– Поверь, на самом деле я так не считаю. И наговорил со злости. Но я зол не на тебя, просто бесцельная злость… на все! Понимаешь, я злюсь на все!

Едва заметно нахмурившись, она потерла глаза:

– Меня не интересует, почему ты это сказал. Я не принадлежу тебе, чтобы ты срывал свою злость на мне.

– Понимаю.

– Тогда почему ты все еще здесь? Сказала же тебе пять раз – убирайся! Хочешь – забирай дерьмовый кактус!

– Я здесь не из-за дерьмового кактуса.

– Но и не из-за меня! Ты здесь, чтобы оправдать себя, и очень боишься, что дальше придется спать одному. Меня достало, ты разговариваешь со мной как с пустым местом! Если у тебя проблемы, то иди срывайся на ком-нибудь другом!

Протянув руку, она столкнула меня – физически столкнула – с кровати.

Я не знал, что сказать. До меня только теперь дошло, что, похоже, я все непоправимо испортил без всякой причины и потерял единственного друга в отеле.

Скрестив руки на груди, она смотрела в пол, ее лицо застыло, а взгляд оставался невидящим.

Я хотел снова извиниться, но передумал, поэтому сказал:

– Спасибо за помощь. На самом деле я очень ценю ее и надеюсь, ты это понимаешь.

Само собой, она промолчала, да и не стоило ждать ее ответа. Страдая от неловкости и невыносимой грусти, я решил, что сказал достаточно, и наконец вышел из номера.

Теперь вечерние сумерки проходили быстро, и в коридоре было уже так темно, что через час или около того вернуться к себе без свечи или хотя бы спички было бы проблематично. По пути к лестнице я встретил Таню. Она вела детей Иобари к их родителям. Акио что-то крикнул мне, и я помахал рукой в ответ. Он и Рёко помахали мне.

Таня ничего не сказала.

Я не мог отделаться от мысли о кактусе. Каждый раз, вспоминая его, чувствую, как что-то сжимается у меня в груди. Я вдруг понял, почему идея моей полезности не совсем работала. Единственное, что нам как виду стоило бы сохранить – и что на самом деле имело значение и могло бы мотивировать нас вставать по утрам, – заключалось в маленьких актах человеческой доброты по отношению друг к другу. В своем стремлении быть полезным, помогать другим, оказывать поддержку я нередко забывал быть добрым.

Возможно, раньше я не был таким. Надя, понимаю, ты считала по-другому. Может, мы давно разучились быть добрыми. Может, в этом и заключается наша проблема. К чему нам всем стремиться без доброты?

День шестьдесят третий (3)

Собираясь вздремнуть, я хотел убрать ноутбук с кровати и из любопытства открыл его. К моему удивлению, он засветился и ожил. Портативное зарядное устройство работало. По привычке я сразу стал подключаться к вай-фаю, но примерно через полсотни попыток понял, что ничего не получится.

Стопка компакт-дисков лежала на столе, но сначала я просмотрел все свои фотографии. Я где-то читал, что после расставания, потери, разлуки вид лица любимого человека оказывает на мозг такое же воздействие, как и кокаин. Похоже, так и было. Я просматривал каждую фотографию на ноутбуке и не мог насытиться – хотелось пересматривать их снова и снова. Меня беспокоило, что я забуду о жене и дочках. Среди фотографий не было ни одной, где Рут смеется, совсем как Надя. А Надя смеется, как ребенок; я всегда подшучивал над ней по этому поводу. Марион любит петь. Но снимки не передают ни смех, ни пение.

Рассматривая фотографии, я вспомнил сравнение Томи, и оно показалось мне неточным. Кроме того, что Таня и Надя – брюнетки, я не нашел между ними ничего общего.

В коридоре, в направлении лестницы, раздались шаги.

Не раздумывая, я встал и, подойдя к двери, запер ее на засов.

У меня есть сотни фотографий моих дочерей, сотни Надиных, несколько – моих родителей: старые фотографии моей мамы, более поздние фотографии отца и его новой жены. Есть фотографии со студентами, праздничные фотографии из стран и городов, которых больше не существовало. Рим – интересно, что с ним стало? Шотландия исчезла с лица Земли одной из первых. У меня были знакомые в Эдинбургском университете, вероятно, они уже умерли от отравления радиацией.

Мне хотелось распечатать фотографии или хотя бы одну, Надину, но принтера не было. Так что время с ними снова было на исходе.

Я установил на рабочий стол снимок, где мы все четверо – я, Надя, Рут, Марион, – и стал просматривать многочасовые записи с камер службы безопасности отеля. Это занятие пошло мне на пользу, напомнив о моей работе в прошлом. Тогда требовалось изучить все материалы, а не только важные, с твоей точки зрения. Иногда главное, ради чего все делалось, могло оказаться в сноске, на полях, нацарапанным от руки и прикрепленным как запоздалая мысль.

Несколько часов я смотрел, как случайные люди входят и выходят из лифтов. Как за стойкой бара Натан обслуживает десятки людей, а Миа и Саша выходили из отеля на десятки перекуров. Увидев, что Люффманы прибыли в отель и подошли к стойке регистрации, я поставил запись на паузу.

Ее родители оказались нормальными. Не знаю, чего я ожидал, но они выглядели как обычная белая европейская семья. Гарриет, со светлыми волосами и множеством веснушек, казалась меньше, чем она запомнилась мне, но ненамного. Я стал смотреть запись дальше, и как раз перед тем, как они отошли от стойки регистрации, администратор дал им лист бумаги, вместе с их ключ-картами.

Пауза.

Не помню, чтобы вместе с ключом мне давали что-то еще. Увеличив изображение, я попробовал отгадать, что это такое. Точно не памятка по обслуживанию номеров – я знал, как они выглядят. Не брошюра для туристов, они и сейчас еще валяются в вестибюле. Это был белый сложенный лист формата А4.

Воспроизведение.

Мистер Люффман взял лист, и семья направилась к лифтам.

К счастью, диски с кадрами из лифтов имели пометку «лифт».

Я следовал за ними через весь отель, направляясь к тем самым дате и времени. В лифте мистер Люффман больше не смотрел на листок бумаги, просто держал его в правой руке, пока они не вышли.

Я его как-то пропустил? Он выглядел довольно безобидным, этот лист бумаги. Его могли бросить где угодно. Или он остался в одном из чемоданов? Надо проверить.

С обновленной целеустремленностью я надел куртку и вернулся в номер 377.

В отеле стояла тишина. Здесь всегда стояла тишина, если только нас не приводила в движение такая причина, как завтрак. Даже если бы мы все вышли из номеров, в таком большом отеле легко передвигаться, ни на кого не натыкаясь.

Комната 377 по-прежнему оставалась пустой.

В шкафах ничего не было. Открыв комод, я вспомнил, что не обыскивал остальную часть комнаты. Я-то думал, что обыскивал, но это было ложное воспоминание. В тот раз мне помешала София, мы просмотрели чемоданы, и потом я ушел.

В ящиках все еще лежала одежда: пара рубашек, топы, бюстгальтер, несколько пар носков и мужские джинсы. В карманах джинсов нашелся сложенный вчетверо листок бумаги.

Снаружи послышались шаги. Кто-то выходил из своего номера. Я подошел к двери и совсем чуть-чуть приоткрыл ее, сжимая бумагу в кулаке, пока шаги не стихли, затем развернул ее.

На листе был написан только номер телефона.

Я перевернул его. Ничего. Только номер телефона.

Ладно, неважно. Великолепно. У меня есть номер телефона!

Я убрал одежду в ящики и проверил тумбочки. Там я нашел Библию не на английском языке, памятки по обслуживанию номеров, брошюры об отеле и местных достопримечательностях. Вот и все.

Но теперь у меня есть номер телефона!

Я принес найденный лист бумаги к себе в комнату и запер дверь, борясь с желанием физически прыгать от возбуждения. Достав свою коллекцию брошюр, я просмотрел телефонный справочник отеля. Номер был явно здешний, но он не значился в числе доступных для гостей. Я снял трубку, но вспомнил, что телефон давно мертв, и положил ее на место. Убрав лист бумаги в карман, я направился к двери, намереваясь посетить служебное помещение за стойкой регистрации.

Там наверняка должен быть список телефонных номеров персонала, к которому можно получить доступ, не объясняясь ни с кем…

Но что-то меня остановило.

Я отодвинул засовы и хотел отпереть дверь, и все-таки что-то меня остановило. Когда я взялся за ручку, мое сознание неожиданно заполнил страх, что по ту сторону двери кто-то поджидает меня. Не помню, услышал ли я что-то конкретное; может, я слышал шаги, но они все время раздавались над головой. Возможно, я услышал дыхание или шаркающие шаги по плитке снаружи. Но я знал, что кто-то стоит прямо за моей дверью.

Не в силах пошевелить рукой, я прильнул к двери, пытаясь уловить хоть какой-нибудь звук.

Ничего. Я задумался. Я так внимательно слушал, что засомневался, не создаю ли я сам белый шум. Может, это был ветер снаружи. Или даже биение моего сердца, или моя пульсирующая в венах кровь.

Я хотел закричать, но остановился.

Они бы поняли, что я здесь.

Я велел себе не глупить. В здании всего около двадцати человек, и я всех знаю.

Протянув руку к засову, я медленно задвинул его, деление за делением. Затем отступил на пару шагов и стал ждать.

Ничего не произошло, но я не мог избавиться от ощущения, что за дверью меня кто-то ждет. Мне вспомнились слова Петера: «Иногда кажется, что в отеле больше людей, чем мы знаем».

День шестьдесят четвертый

Я оставался в своей комнате до конца вечера и затем, ночью, постоянно просыпался, думая, что слышу, как дребезжат засовы на моей двери.

Один раз я даже крикнул:

– Кто там?

Разумеется, ответа не последовало.

Может, изоляция проделывала странные штуки с моей психикой.

Однако, когда я проснулся в третий раз, кто-то явно колотил в мою дверь.

Не зная, проснулся я или нет, почти обезумев от страха, я закричал:

– Кто ты? Убирайся!

– Джон? Джон, открой эту долбаную дверь!

Вроде голос Натана. Но я не был уверен.

Сбитый с толку, я принялся шарить в поисках спичек и свечей. Я открыл дверь с ножом в одной руке и свечкой – в другой и увидел Натана. Он держал фонарик, и первым делом я решил, раз он тратит батарейки, значит, дело экстренное.

– У Аррана гребаный передоз! – выдал он, схватив меня за рубашку, будто собираясь вытащить в коридор.

– Вот дерьмо. – Не теряя ни секунды даже на то, чтобы запереть дверь, я побежал с ним к лестнице. – От чего?

– Да не знаю. Может, герыч? Что-то в руку по игле, да ни хрена я не знаю! Я даже не знал, что у него гирик есть!

Мы поспешили вниз по лестнице, и тут я вспомнил:

– Где Таня? Почему не позвал ее?

– Нет ее в комнате! Я хотел.

– А где она?

Он, как безумный, размахивал руками, посылая повсюду луч света.

– Да почем я знаю! Нет ее у себя!

– А ты номером не ошибся?

– Знаю я, в каком гребаном номере она находится, придурок, нет ее там!

– Вот влипли.

– Нужно попасть в ее кабинет.

Натан обхватил голову, словно все его мысли были узкими и боролись за то, какая быстрее добежит, а затем понесся к Таниному запертому кабинету.

Поставив свечу на пол, я попробовал открыть дверь, с размаху наскочив на нее левым плечом, будто это что-то могло изменить. Дверь не поддалась, а я повредил плечо.

– Ты что, дверь выбить хочешь?! – заорал Нат.

– А у тебя есть идея получше?

– О боже, он умрет! – лепетал Натан с мертвенно-бледным лицом. – Он умрет.

– Хватит… – Я пытался собраться с мыслями.

– Времени нет, Джей!

– Подожди! Давай быстро за Томи!

– Зачем?

– У нее есть пистолет, можно отстрелить замок!

– У нее есть пистолет?

– Бегом за ней!

Он умчался, как я велел, а я снова осмотрел дверь. Меня нельзя отнести к людям, которые способны пинком вышибить дверь, но я все равно попробовал. Это мало что дало. Пнув дверь три-четыре раза, я повредил еще и ногу В кино все выглядит легко. Возможно, для других мужчин это и было легко.

Натан вернулся с Томи, которая тут же рявкнула на меня:

– Ты сказал ему, что у меня есть пистолет?

– Томи, просто… у меня не было выбора!

– Господи! – Она прицелилась в дверь Таниной комнаты и вышибла замок навылет.

Мы с Натаном заткнули уши, но звук все еще сотрясал мою голову изнутри. Я физически почувствовал, как он эхом разнесся по коридору. Мы протиснулись внутрь, и, похоже, все одновременно поняли, что и понятия не имеем о наших дальнейших действиях при передозировке героина. Я поднял с пола свечу, но в ее слабом свете едва ли можно было что-то разглядеть.

– Нат, что нам нужно?

– Адреналин. Я смотрел «Криминальное чтиво».

– Мы же не будем делать, как в фильме, правда?

– Наркан, – тихо произнесла Томи.

– Что?

– Вам нужен наркан… или другое название… налоксон! Его подкожно вводят!

– Это как адреналин?

– Нет, капли в нос, – отрезала она. – Покупается в аптеке, мать твою!

Мы принялись искать. Поскольку фонарик был у Натана, он нашел его первым. Я взял шприц в упаковке, и мы втроем побежали наверх. Не то что бы Арран был моим лучшим другом, но благодаря ему я почувствовал, что можно еще какое-то время потерпеть этот адский кошмар.

Кроме того, если бы сейчас умер еще один из нас, это здорово подорвало бы нашу надежду. Не только наши личные резервы надежды, которые были у кого-то в большей степени, у кого-то в меньшей, но и надежду как таковую. Мы не могли оставить кого-то в беде, когда уже знаем всех по именам, трудимся вместе и поддерживаем друг друга. Мы не могли позволить Аррану просто взять и умереть.

Вот о чем я думал.

– Сердце еще билось, но еле-еле, – говорил Натан, когда мы бежали к комнате Аррана.

Стояла мертвая тишина. Я удивился, что выстрел не разбудил других людей. А может, и разбудил, но, слишком напуганные, они не решились выйти из комнат и посмотреть, что происходит. Со мной было бы именно так.

– Уверены, что героин? – уточнила Томи.

– Похоже на героин.

Мы вбежали в номер 414. Арран, весь в слюнях, стекавших из уголков рта, лежал на кровати в положении для оказания первой помощи, свесив обе руки. Возможно, перевернув его, Натан спас ему жизнь. Иначе Арран захлебнулся бы собственной блевотиной еще до того, как подоспели мы.

Натан захлопнул дверь и сунул мне наркан.

Я попытался вернуть ему лекарство вместе со шприцом.

– Не могу! – крикнул я.

– Нет, ну, пожалуйста! Я тоже не могу! – Натан почти плакал.

У меня не было сил заставлять его. Никогда в жизни я не делал уколов. Я посмотрел на Томи, но она только покачала головой:

– Не могу… колоть.

– Господи, помилуй! – Дрожащими руками я разорвал упаковку шприца. – Просто не верю, что выпало мне!

– Не могу! – повторял как заведенный Натан. – Прости, не могу.

Томи выхватила у него фонарик, сунула ему пистолет и принялась проверять руки Аррана. Живописные розы и русалки сплошным узором украшали обе его руки, закрывая нам вид на любые вены. Я понятия не имел, куда колоть.

– Ну, что скажешь? – спросила Томи, глядя мне глаза.

Я покачал головой, пытаясь осмыслить ее вопрос. Доктор из меня совсем никакой. Моя работа никогда не означала чью-либо жизнь или смерть. Я историк и имел дело со словами, книгами и людьми, которые давно умерли, а не с такими, кто умирал прямо у меня на глазах.

Из всех ночей, которые Таня могла бы выбрать для самоволки, эта была самой неподходящей.

– Джон, ты как? Справишься? – вывел меня из задумчивости голос Томи.

– Попробую, – ответил я.

Натан отступил к стене, прижимая пистолет Томи к груди, словно мягкую игрушку. Я взял наркан. Томи помогала мне, осматривая руки Аррана, пока я вставлял шприц в бутылочку и набирал в него немного жидкости.

Вены Аррана почти не реагировали ни на ремень, затянутый вокруг его бицепса, ни на резкие шлепки, которые Томи наносила по нижней части его предплечья. Он булькал и еще больше пускал в бороду слюни, но, по крайней мере, это означало, что он все еще дышит. А это уже кое-что.

Руки у меня почти не дрожали, а я почти не дышал.

– Воздух! – произнесла Томи.

– Что?

– Не знаю, проверь, нет ли в шприце воздуха, выпусти немного жидкости. Так делали по телевизору!

Я сделал, как она сказала, без понятия зачем.

На его руках ничего не было видно. Я не доверял себе, чтобы искать ту же вену, в которую он делал укол. Да и вены были практически уничтожены. Я бы воткнул иглу в нереагирующую плоть.

– Боже! – Томи поискала его пульс и покачала головой. – Не могу понять, мой это пульс или его. Если он и жив, то едва.

– Помоги перевернуть его!

Вдвоем мы перевернули Аррана, словно мертвого, на спину. Я уложил его на матрасе ровно и «оседлал». Капелька пота попала мне в глаз и ужалила. Моргнув, я весь похолодел от шока: – А если я убью его? – Взглянув на Томи, я повторил: – А если я убью его?

Она схватила меня за руку:

– Джон! Он все равно умирает.

– Куда колоть-то эту штуку? В тыльную сторону ладони?

– Из-за его татуировок ни фига не видно! – Томи нахмурилась. – Открой ему рот.

– Зачем?

– По телику видела. Если не найти вену на руках или ладонях, укол можно сделать под язык, там всегда видны массивные вены.

Томи положила фонарик на кровать, обхватила пальцами лоб Аррана и запрокинула его голову немного назад. Морщась, сам в полуобморочном состоянии, с бешено бьющимся сердцем, я открыл отвисшую челюсть как можно шире и еле сдержал вполне естественный приступ рвоты. Отодвинув в сторону язык, что оказалось не так-то легко, я засунул ему в рот два пальца и вколол иглу в выпуклую сине-зеленую вену под языком. Я сделал это не задумываясь, без сомнений. Просто вколол иглу, и, когда я опустошил шприц, под моими пальцами собралось немного крови.

– Боже, я даже не помню, какую дозу набрал, – пробормотал я, садясь обратно на ноги Аррану.

Натан, соскользнув вниз по стене, тихо плакал.

Томи отпустила лоб Аррана, и я с потрясением заметил пару слезинок, выбежавших из ее глаз. Она опустилась на пол, глубоко дыша.

Мы посмотрели друг на друга.

«Скорая помощь» не приедет. И врач тоже не придет. Мы не могли позвонить в службу спасения. Мы и были этой службой спасения.

Я все еще сидел у него на ногах, когда секунд через двадцать заметил, что Арран помочился под себя.

– Вот дерьмо. – Я повернулся, пытаясь слезть с кровати. – Твою мать!

Арран внезапно дернулся, резко сел и заорал мне в лицо с полным ртом слюны и крови.

Томи и Натан заорали.

Кажется, я тоже закричал и бросился с кровати.

Вскочив на ноги, Томи, крепко обхватила Аррана сзади в замок, удерживая его на месте.

Пока они так боролись, я лежал на полу и почти ничего не видел от шока. Ковер пах старой гнилью. Я заставил себя сесть и опустил голову между колен, хватая ртом воздух.

Лежа на кровати, Арран застонал, перевернулся на бок и закрыл глаза. Его била дрожь. Его кожа все еще оставалась почти пепельной, но он, несомненно, был живой. Гораздо более живой, чем когда мы пришли. И достаточно живой, чтобы вскочить и напугать нас всех до полусмерти.

Я огляделся в поисках шприца, опасаясь, что приземлился на него, но я уронил его с края кровати, и он, пустой, валялся на полу.

Томи присела рядом и тронула меня за плечо:

– Ты как?

– Вроде нормально. Хотя не уверен. Как он?

– Ну… он жив.

Мы огляделись и увидели разбросанные повсюду аптечные принадлежности. Мы не возвращались в комнату Аррана с того дня, как курили у него. Если бы мы заглянули к нему раньше, то заметили бы, что беспорядка в комнате заметно прибавилось. Этот номер явно не был счастливым.

– Ты там как? – снова спросила Томи, на этот раз обращаясь к Натану. – Все нормально, Натан. По-моему, с ним все будет хорошо.

– Да я просто… думал, что он умрет. – Натан попробовал подняться на ноги, но снова опустился на пол, привалившись спиной к двери.

– Ты молодец, – сказала Томи, позволив наконец себе расслабиться, и погладила меня по плечу.

– Нет, это ты молодец, – ответил я. – Подъязычная инъекция? Я бы никогда не додумался.

– Да, придумано умно, – добавил Натан.

Я пожал плечами и вдруг заметил, что держу ее руку. Я тут же отпустил ее и сказал:

– Наверное, лучше не оставлять здесь наркотики. В следующий раз можем не успеть.

Натан встал:

– Согласен. Дай мне свет. Посмотрю, что тут есть.

Я вытер кровь со щек и обнаружил, что весь в поту, огромные капли которого стекали по лицу.

– А где Таня? – спросила Томи.

– Не знаю. Нат говорит, ее нет у себя.

– Кто вообще ночью не у себя? – Немного помолчав, она добавила: – Ты только что спас жизнь. Сколько людей могут похвастаться этим?

– Наверное, не так уж много. Хотя, по-моему, все еще может измениться.

Натан нашел пачку сигарет и предложил мне закурить.

Я отмахнулся, поднимаясь на ноги:

– Нет, спасибо, мне нужна вода.

Я посмотрел на человека, который прерывисто и неглубоко дышал на кровати.

Шприц все еще валялся на полу.

Я поднял его, пока Томи накрывала Аррана одеялом. Он не знал о нашем присутствии, но он дышал. Я снова вспомнил, что мог убить его еще одной передозировкой или воздухом, попавшим в вену. Но я тут же отогнал эту мысль. Несчастные случаи рано или поздно произойдут. Мы не всегда будем рядом, чтобы остановить самоубийство, и не всегда сможем вернуть к жизни. Нельзя возлагать друг на друга бремя такой большой вины.

– Основное вроде забрал, – произнес Натан, перекидывая сумку через плечо. – Откуда знаешь про наркан?

Томи поморщилась:

– На первом курсе одна моя подруга бросила учебу… Она немного баловалась наркотиками, поэтому я провела небольшое исследование, так, на всякий случай.

– Ты знала, что он сядет и будет так орать?

– Нет, не знала, что они так делают в реальной жизни.

– Я до смерти перепугался, – сказал он, яростно затягиваясь сигаретой.

– До смерти перепугал тебя! – рассмеялся я. – Как думаете, стоит посидеть с ним несколько часов?

– По-моему, надо забрать и его бритвы. – Натан снова принялся расхаживать по комнате, поднимая с пола разные вещи и обыскивая ящики. – Пока нельзя оставлять их здесь.

– А это уже не слишком? – поинтересовалась Томи.

Я указал на Аррана:

– Мы только что спасли ему жизнь. По крайней мере, мы стараемся сделать так, чтобы он прожил достаточно долго и узнал об этом.

– Это-то понятно, а вам не приходило в голову, что он может проснуться и не поблагодарить нас?

На это нам с Натаном ответить было нечего.

День шестьдесят четвертый (2)

Натан предложил провести остаток ночи с Арраном, поэтому мы с Томи пошли спать в свои комнаты. Мы ничего не сказали друг другу, кроме «Спокойной ночи!». Я проспал около трех часов и проснулся на рассвете. Вместо того чтобы поспать еще, я оделся и вышел из номера.

Чемоданы находились где-то поблизости, и я собирался потратить на их поиски весь день.

Однако прежде у меня были еще два дела. Сначала я пошел к Тане. Я тихонько постучал в дверь, решив, что в состоянии паники Натан мог просто ошибиться номером. Ответа не последовало. Я постучал еще раз и ушел, убедившись, что Тани у себя нет, но и немного встревоженный.

Затем я заглянул к Аррану и обнаружил, что Натан все еще не спит, сидя на полу рядом с кроватью. Арран был по-прежнему жив. По словам Натана, он просыпался, съел немного шоколада, затем снова заснул.

Я продолжил обход отеля. Уже несколько недель я не просыпался так рано. На нижних этажах свет был тусклым, создавая иллюзию светло-серого тумана, висящего внутри здания. К моему удивлению, из вестибюля донесся детский смех, и, выйдя с лестницы, я встретил миссис Иобари с детьми.

– Доброе утро, – сказала она, бросив многозначительный взгляд на Рёко и Акио.

Акио, скорчив гримасу, произнес:

– Привет!

– Привет! – громче выкрикнула Рёко.

– Привет! – ответил я, останавливаясь перед ними. – Я и не знал… Простите, не знал, что ваши дети говорят по-английски.

– Немного, – ответила миссис Иобари, снимая оливково-зеленый палантин и снова заворачиваясь в него. – Мы не учили их английскому, но им пригодится этот язык. И возраст у них как раз подходящий для учебы. Я стала учить английский слишком поздно, и он у меня не так хорош.

– Вы прекрасно говорите по-английски, – заверил я ее.

Она отмахнулась от комплимента. Я никогда раньше не разговаривал с ней долго, с этой миниатюрной и гибкой женщиной лет сорока пяти. У нее утонченные манеры, а все движения продуманны и точны, словно она давно занимается йогой или танцует. Ее тон и ритм речи напоминают мне речь врачей. Может, потому, что у нее очень спокойный голос.

– Вы всегда спускаетесь так рано?

– Дети могут поиграть, а я помедитировать и поупражняться в растяжке. Их я тоже учу. И буду учить Джен, когда она немного подрастет.

– Вы дали девочке другое имя? – почему-то удивился я.

– Она не помнит своего прежнего имени, а французские имена, вроде Хлои, нам трудно произносить.

Повисло молчание, но я решил не развивать эту тему. С тех пор как мать девочки покончила с собой, малышка в конце концов стала частью этой семьи. И они имели право называть ее как угодно.

– Медитация и дети никогда не пересекались в моем сознании, – сказал я.

– У вас были дети?

– Двое. Им шесть и двенадцать лет, они немного старше ваших.

Она использовала прошедшее время. Не знаю, брала ли свое сильная усталость или тоска по моим девочкам нанесла мне эмоциональный удар, но я вдруг обнаружил, что на мгновение потерял дар речи.

Миссис Иобари наконец закончила заворачиваться в свой палантин и произнесла:

– Я отведу детей наверх, чтобы они поспали перед завтраком. Хотите, после составлю вам компанию?

– Я собираюсь осмотреть несколько комнат. Я ищу… В общем, да, хочу.

Она кивнула, как будто ее не касалось, что я собираюсь делать, и повела детей в свой номер.

– Пока! – крикнула с лестницы Рёко.

– До свидания! – поправил ее Акио.

Я помахал им и подождал миссис Иобари внизу. Когда она появилась, я сказал:

– Простите, по-моему, раньше я не спрашивал: как вас зовут?

Вместо того чтобы носить, как остальные, теплую куртку, она заматывалась в несколько слоев палантина и носила открытые босоножки с черными колготками. Ее волосы были зачесаны назад и аккуратно уложены. Из всех нас ей, как никому, удавалось поддерживать свою обычное состояние.

– Меня зовут Юка. – Она окинула взглядом вестибюль: – Здесь нужно сделать уборку.

– Спасибо!

– Жить в такой грязи некультурно.

– Согласен, меня эта грязь тоже очень достает. Только вчера думал об этом.

– Надо заняться. Но сначала… вы говорили, хотите что-то отыскать?

– Да, все верно.

– Что же вы ищете?

– Из моего номера украли пару чемоданов.

– Какой ужас! Вы знаете, кто их взял?

– Есть идея, но нет доказательств, конечно.

Я не был уверен, с чего начать: искать дополнительную информацию о неуловимом владельце отеля или сравнить номер телефона, который я нашел в номере Люффманов, с другими телефонами отеля, поэтому я направился в служебное помещение за стойкой регистрации. Мне пришла в голову мысль, вдруг я найду какие-нибудь дисциплинарные записи по персоналу, может, подробности какой-нибудь кражи или другого хищнического поведения.

Юка открыла несколько ящиков стола на другом конце кабинета и спросила:

– Но почему мы ищем чемоданы здесь? Вы не все мне рассказываете.

Я сидел в офисном кресле, глядя на стопку бланков, заполненных на французском языке, и понятия не имел, для чего они нужны и что в них написано. Шансы, что Юка Иобари имеет отношение к смерти девочки, были минимальные, если не еще меньше. В тот момент мне было почти все равно. Я так устал от всего этого.

Поэтому я рассказал ей о своем расследовании, связанном с телом, которое мы обнаружили в баке на крыше, а она слушала с застывшим выражением лица.

– Итак, – медленно произнесла она, – вы не просто ищете чемоданы. На самом деле мы ищем убийцу этой бедняжки.

– Да. Я уверен, в чемоданах находилась улика. Но дело не только в чемоданах. Еще у меня есть вот это. – Я протянул ей листок бумаги с номером телефона. – Если бы вы помогли мне отыскать что-то типа списка служебных телефонов, чтобы проверить этот номер, я бы прямо сейчас продвинулся в расследовании.

– Хорошо. Тогда мы найдем его. – С новой решимостью она закрыла ящики, в которых копалась, и прошла в соседний кабинет.

Я последовал за ней:

– А большинству людей наплевать.

В служебных помещениях пахло сыростью, но в остальном они оставались нетронутыми. Здесь не было ничего такого, что можно разграбить во имя выживания. На доске у дальней стены я заметил несколько открыток, будто коллеги уехали в отпуск и теперь присылают сувениры. Там была и фотография с Гавайев. Под ней чья-то фотография целого семейства на водных аттракционах.

– Они считают, что у нас много других причин для беспокойства. – Она нашла ключи от шкафа для хранения документов и начала отпирать его секции. – Считают, что больше не надо вести себя как люди. Но мы так не считаем.

– Согласен. Если попадется что-нибудь о владельце, пожалуйста, скажите мне. Кто бы ни был владельцем этого отеля, мне эти сведения интересны.

– Вы знаете, как его зовут?

– Балош Браун, если верить Томи. Он раньше был женат на Софии – на нашем шеф-поваре. Или они все еще были женаты, когда это случилось. В общем, как-то так.

– По-вашему, он имел отношение к смерти девочки?

– Не знаю. У меня есть подозрение, что, может, и имел, но я делаю это предположение только потому, как ведут себя София и Дилан. Жаль, не могу рассказать вам больше.

– Вы это искали? – Она протянула мне зеленую папку.

Внутри было несколько прозрачных файловых кармашков с написанными от руки списками телефонных номеров для разных руководителей служб отеля: техника, охрана, ресторан, уборка и т. п. Я положил рядом номер телефона и просмотрел список.

– Есть! – воскликнул я. – Королевский люкс.

– Здесь есть королевский люкс? – Она сложила руки на груди. – Знала бы раньше, переехала бы туда.

– Я не видел его в книге регистрации. Если Люффманы не останавливались в королевском люксе, кто тогда? – Вскочив со стула, я сбегал в вестибюль за журналом бронирований.

Мы с Юкой тщательно просмотрели его.

Среди официальных бронирований не было никаких следов королевского люкса. Мы обнаружили только записку на желтом стикере, приклеенную к странице над указанными датами. В записке значилось «королевский люкс» и конкретные даты проживания – восемь дней.

– Владелец, о котором вы говорили? – произнесла Юка.

– Кто ж еще может забронировать номер по паре дат на стикере? – Я потер глаза. – Но почему Люффманам дали контактный телефон Балоша Брауна? И почему королевский люкс не значится в журнале регистрации, как все остальные номера?

Она улыбнулась:

– Уверена, со временем узнаете. Посмотрю, есть ли здесь что-нибудь еще.

Похоже, у Юки было больше причин закончить поиски, чем у меня. Мы обыскали все кабинеты сверху донизу за полтора часа, затем она предложила, чтобы мы сделали небольшой перерыв и вышли на улицу, прежде чем отправимся в комнаты, где жил персонал, чтобы провести обыск там. Я решил, что к моей идее лучше отнесутся, если со мной будет Юка. Вид у нее был не опасный.

Мы немного побродили по лесной дороге, и я заметил, что туман, который, как мне показалось, я видел раньше, на самом деле был туманом. От влажности воздух загустел. Мы могли видеть только на несколько футов вперед. Ветра не было. Деревья стояли не шелохнувшись.

– Почему ваши дети такие счастливые? – спросил я. – Если бы мои были здесь, думаю, я не смог бы притвориться перед ними, что все в порядке. А ваши просто счастливы.

– Вы сказали, ваши дети старше. Когда они подрастают, то начинают воспринимать вас как человека. Им больше нельзя лгать. Когда они маленькие, это нетрудно. Они же не знают ничего лучше. Они привыкли меняться. Они ни к чему не привязаны, кроме родителей.

– У вас есть дети постарше?

– Хару, мой муж, мы оба во втором браке. У нас обоих есть другие дети. – Она не стала развивать эту тему дальше.

– Вы правы, – сказал я, проводя рукой по мокрым листьям, умирающим, но еще не мертвым. – У нас с женой не всегда все было гладко, и мы пытались скрыть это от детей. Иногда Рут, она старшая, смотрела на меня так, словно ненавидела, и я знал, что она знает, что мы ей лжем. Мне кажется, они не выжили.

Я впервые произнес это вслух.

– Они были в городе?

– Да, я не знаю, попал ли он под удар, но… Когда мы ездили в город за едой, мне удалось зайти в Интернет. Никаких сообщений не было. Если бы кто-то из них остался в живых, они бы обязательно нашли способ связаться со мной; прошло слишком много времени. – Я снял очки и потер переносицу. – Как вам удается сохранять веру во все хорошее?

В ответ она сухо пожала плечами:

– Мы взрослеем совсем не так, как американцы. Мои родители выросли в оккупации. После Второй мировой войны Токио лежал в руинах. Ничего не осталось. Иногда еду можно было купить только у бандитов, и везде солдаты. Когда мои родители были детьми, они видели, как люди умирали на улице, застреленные китайцами за кражу риса. Наша история учит, что мы построили цивилизацию из ничего. Поэтому я верю, что мы сделаем это снова.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы ответить, но ее слова заставили меня улыбнуться.

– Мне никогда раньше не приходило в голову, что в Америке нас учат тому, что наши предки – суровые ковбои, полагающиеся только на себя.

– Ковбои ничего не строили, – сказала она.

Я рассмеялся, потому что в ее словах был смысл, и она посмотрела на меня так, словно я был отбившимся от рук ребенком.

Она остановилась и решительно предложила:

– Давайте вернемся в отель. У нас добьемся справедливости для той девочки.

Обогнув отель, мы подошли к блоку служебных комнат со стороны его отдельного внешнего входа.

– Хотелось бы, чтобы мои дети хорошо говорили по-английски, – сказала Юка. – И, когда вырастут, они могли бы общаться, как вы. Если захотите присмотреть за Рёко и Акио, вы бы очень выручили меня.

– Да, с удовольствием.

– Жаль, здесь нет других детей. Им нужны друзья. Им нравилось разговаривать с другими детьми.

Я собирался отпереть заднюю дверь, когда она открылась изнутри, и мы очутились лицом к лицу с Таней.

– Какая неожиданная встреча, – произнесла она, будто мы с Юкой оказались здесь некстати.

– Где ты была? – раздраженно спросил я, может быть, слишком резко. – Мы искали тебя вчера вечером!

– У одного… у Саши ночью был приступ, и Миа попросила посидеть с ним. Сейчас он в порядке, но… что случилось?

– У Аррана был передоз! Он чуть не умер, нам пришлось вломиться в твой кабинет и сделать ему укол наркана.

– Боже, и вы не стали искать меня?

– Здесь около тысячи комнат. Нам что, ходить от двери к двери, пока он умирал?

Она красноречиво посмотрела на меня и вздохнула, будто я был виноват, а передоз Аррана являлся частью какого-то хитроумного заговора с целью причинения ей неудобства. Я заметил, что с собой у нее не было ни лекарств, ни медицинских инструментов, но ничего не сказал.

– Сейчас зайду к нему, – произнесла она. – Извини. Как-то и в голову не пришло, что за одну ночь может быть две неотложки.

Она прошла между нами, застегнула куртку и направилась к главному входу.

– Таня! – крикнул я ей вслед. – Давай я починю замок. Нам пришлось выбить его!

– Сама разберусь!

Я повертел в руках запасной ключ, а Юка сказала:

– Почему она выходила через заднюю дверь?

День шестьдесят четвертый (3)

Большую часть утра, с перерывом на завтрак, мы с Юкой искали королевский люкс, и так до середины второй половины дня. Я воспользовался возможностью задать ей несколько вопросов, а затем она ушла заниматься детьми.

Мы не нашли ни одного номера, который можно было принять за королевский люкс, но это не имело значения. У меня была зацепка. Необъяснимая, почти неуловимая, но она была.

В поисках чемоданов мы по возможности осмотрели служебные комнаты, но никаких признаков их присутствия не обнаружили. Саша отнесся немного враждебно к идее обыска его комнаты, поэтому по большей части мы входили в комнату, осматривали наиболее очевидные места, где могли бы находиться чемоданы, и затем поспешно уходили.

Идея повторить этот процесс в отношении каждого номера в отеле не особо воодушевляла меня, но я знал, что останавливаться нельзя. Подслушанный разговор Дилана и Софии достаточно подтверждал, что я взял правильный след, ну, или хоть какой-то след.

В ресторане София разрешила нам взять две кружки горячей воды, и мы с Юкой разделили пакетик зеленого чая, пока другие люди приходили и уходили со своими обеденными пайками. Скорей всего, это была не она. Я чувствовал это. Но в День первый она могла что-то увидеть, поэтому я все равно попробовал расспросить ее:

– Как вы оказались в отеле?

– Мы бронировали отель в городе, но почему-то наша бронь совпала с бронью других людей, и нашу отменили. Нам заплатили, чтобы мы переехали сюда.

– Значит, изначально вы не собирались останавливаться именно в этом отеле?

– Нет.

Я помолчал, и странное чувство, которое вот уже какое-то время копилось в моей груди, усилилось: нас всех собрала здесь некая огромная неведомая сила.

– Чем вы занимались раньше?

– Работала менеджером проекта в «Америкэн Экспресс». Там я и познакомился с Хару.

– В Японии?

– Нет. – Она внимательно посмотрела на меня. – Во Франкфурте.

– Понятно. Извините. – Я принялся что-то записывать, чтобы отвлечься от неловкой оплошности. – Значит, ваши дети говорят на двух языках?

– Да, они говорят и по-немецки.

– Вы много помните о том дне, когда все случилось?

Она замолчала, обвела чайный пакетик по кругу в своей кружке ровно три раза, затем вынула его и положила на блюдце:

– Мы собрали вещи и отправились к стойке регистрации, где стали ждать указаний. Помните, нам все время говорили подождать.

– Да, помню, по-моему.

– Иногда мне кажется, что моя память ошибается.

– Я понимаю.

Она обхватила кружку, согревая руки:

– Тогда мы решили, что безопаснее не уезжать. Нельзя увозить детей туда, где не было ни самолетов, ни машин, ни любой другой возможности добраться домой. Мы и до сих пор не знаем, есть ли еще Франкфурт. И мы остались.

Я откинулся на спинку кресла и сделал глоток зеленого чая. По ее лицу я понял, что сейчас она приняла решение что-то скрыть от меня.

– И это все, что вы помните?

– Такой день трудно вспоминать.

В этом она была права.

Я просмотрел свои заметки и спросил:

– Может, в какой-то момент вы видели Дилана или Софию?

– Нет.

– А Натана, Мию или Сашу?

– Помню, как Миа и Саша, держа друг друга за руки, смотрели в баре телевизор. – Она указала на бар. – Но Натана не помню.

Я коротко пометил себе поговорить с Натаном, Сашей и Мией, если кто-то из них захочет со мной разговаривать.

– А что-нибудь подозрительное помните? – спросил я. – Может, случилось что-то необычное?

– Кроме бомбежки, ничего. – Она отвела взгляд и допила свой чай. – Ничего необычного.

После обеда, когда мне надоело бродить по почти пустым номерам первого этажа, я решил, что на сегодня хватит и пора навестить Аррана. Мы не разговаривали с той ночи, когда, собственно, и не разговаривали, а только орали. С ним много времени проводит Натан, но мне не хотелось бы, чтобы Арран чувствовал себя в изоляции. Будто передозировка бросила на него тень, став весомой причиной не общаться.

Искушение поменьше общаться с ним было довольно сильным, но, по-моему, по большей части это моя собственная проблема, чем что-либо еще. Попытку покончить жизнь самоубийством следовало рассматривать как крик о помощи. Как взрыв нестерпимой боли. А кому хочется иметь дело с чужой болью, когда едва справляешься со своей?

С другой стороны, к самоубийству могло привести и чувство вины, но мне неловко приписывать Аррану такой мотив, забираясь в дебри рассуждений. По отношению к чему же он должен так сильно чувствовать себя виноватым и в чем, если это вообще имело место?

Я стащил у Софии еще несколько конфет, потом пошел к комнате Аррана и постучал.

Он открыл дверь, и я, чувствуя себя девочкой-скаутом, протянул руку:

– Решил, тебе понравятся.

Ухмыльнувшись, он взял конфеты и кивком пригласил меня зайти.

В комнате стало чище. Или, во всяком случае, все вещи были распиханы по углам. Раньше я не видел у него электрогитару.

– Играешь? – поинтересовался он, проследив мой взгляд.

– Немного. – Я боялся, что он попросит сыграть, но ничего такого не последовало.

– Ни одной заначки не осталось, – произнес он, сидя на кровати и опираясь на гитару, лежащую у него на коленях. – Нат все выгреб. Заставляет экономить даже травку, еще та зараза.

– Я не за этим, просто пришел узнать, как ты. – Я присел на край кровати.

Он пожал плечами:

– Видишь же, все еще здесь.

Мне вдруг подумалось, что он поделился со мной своей личной историей только потому, что уже планировал покончить с собой, но я придержал эту теорию при себе.

Неожиданно я заметил, что смотрю в угол комнаты, думая о спиритической доске и жутком мальчике.

– Прекрати его искать, – рявкнул Арран. – Ты пугаешь меня.

– Извини! – поспешно проговорил я, осознав, что делал это в открытую.

– Я не собираюсь заниматься ничем таким снова, если ты хотел спросить об этом.

– Да нет же! Я просто пришел проведать тебя.

– Измотался немного. Глупое время, чтобы пробовать, если честно. Я знал, в какой-то момент заглянет Нат, ждал, тоже подключится.

– Больно было?

Он посмотрел мне в глаза, явно удивленный моим вопросом.

– Да нет, – произнес он, почти задумчиво, возвращаясь к настройке гитары. – Совсем не больно. Ощущение – как засыпаешь. А вот просыпаться… да, больно.

– Прости. Мы просто… мы не знали, что еще можно сделать.

– Не извиняйся, приятель. – Он потер серые круги под глазами. – На самом деле ты не сделал ничего плохого. Я был бы последней неблагодарной сволочью, если бы вякнул тебе хоть какое дерьмо насчет этого. Ты спас мне жизнь. И Томи тоже, но ее я еще не видел. Что с вами происходит?

Отложив гитару в сторону, он наклонился ко мне и взял конфеты.

– Я вроде расстроил ее, – ответил я.

– Дерьмово, и чем же?

– Ну, обвинил ее в ядерной войне.

Арран пожевал губу.

– М-да. Вот так и живем. Гарантированный повод для расстройства.

Мне отчаянно хотелось поговорить с ней еще раз, но я не решался подойти, а сама Томи не шла на сближение. Она даже на завтрак и ужин не выходила: привыкла есть в своей комнате. Если она когда-нибудь и решит заговорить со мной снова, то только в свое время.

– Видишь ли, я не считаю, что расстроил ее. Я на самом деле расстроил ее, – сказал я, прислонившись к изголовью кровати.

– Да чтоб тебя! – перебил меня Арран. – Конфеты – супер. Где взял?

– А то! У Софии позаимствовал.

– Вот проныра.

– Бонусы, когда приносишь реальную пользу. Она же кормит нас каждый день.

– С ума сойти, сколько людей все еще просто работают.

– Нормально.

Он снова взял в руки гитару как гарантию безопасности:

– Почему ты обвинил Томи в ядерной войне?

– Потому что она… идеологически связана с людьми, которые развязали эту войну.

– Сколько длинных слов! Похоже, она и правда достала, раз тебе не лень говорить «идеологически».

– Гм… что поделаешь, раз так и есть?

– Приятель, где Томи, а где ядерная война? Подумай. Я понимаю, политика – дерьмо, но я ни у кого не видел лозунга «Ядерная война во вторник».

Его тон разозлил меня.

– Но все остальные предвидели такой исход!

– Ничего они не предвидели.

– Ладно, пусть не предвидели, – уступил я.

– Тебе, наверное, стоит извиниться, если хочешь когда-нибудь опять потрахаться.

– Я уже извинился. По-моему, одного извинения здесь недостаточно. – Я непроизвольно бросил взгляд в угол и тут же отвел глаза. – У Тани есть теория, что мы все скорбим, подавляем чувства, как во время горя.

– Очень может быть, если учесть, что большая часть мира мертва.

– Она имеет в виду общество. Нам всем не хватает прежнего образа жизни.

– Нат считает, мне следует поговорить с ней о своих проблемах и все такое. Но она же врач, не психотерапевт. По-моему, это будет неправильно. У нее и так дел хватает.

– Нам всем не помешал бы психотерапевт.

Он кивнул и добавил:

– Приятель, я приму душ, если ты не против. Догоню тебя позже.

– Конечно.

Я встал, чтобы уйти, и в нерешительности помедлил.

– Откуда ты знаешь, что не попытаешься снова? – задал я вопрос, сомневаясь, не зашел ли я за черту.

Он нахмурился, взял несколько аккордов, и струна оборвалась.

– Вот дерьмо!

Пока он чинил гитару, я молчал, не зная, что еще сказать, но в конце концов он ответил:

– Технически я, наверное, какое-то время был мертв. Как я уже сказал, все походило на сон. Я ничего не чувствовал, ничего не видел.

– Вот как?

– То-то и оно. Ничего не видел. Я был мертвым около минуты, и ничего не было. Просто чернота. Я не чувствовал времени, будто это был не я, а просто сидел в темноте. Пустота. И вокруг ничего не было. – По его лицу промелькнуло выражение полнейшего опустошения, но он взял себя в руки, играя со струной. – Я сильно перепугался. И больше не буду пытаться.

Лучше бы я не спрашивал. Я ожидал ответа, основанного на надежде.

– Я почему-то решил, что пора наконец разобраться с этим ублюдком в углу. – И Арран кивнул в сторону ближайшего к окну угла, где у стены стоял футляр от гитары. – Мне всегда казалось, он ждет моей смерти, просто ждет… вот я и подумал, пусть скажет мне, что, блин, происходит…

Впервые он говорил о жутком мальчике как о реальном существе. Я не знал, что сказать.

Арран рассмеялся каким-то своим мыслям и продолжил:

– Так нет же! Его там не было.

– Может, ты собирался переместиться в другое место, – предположил я.

– Вряд ли я куда-нибудь собирался. – Он встал и поискал большое полотенце. – Знаешь, с тех пор как я в отеле, я дважды пытался покончить с собой. Первый раз – в ночь перед концом света, и я проснулся, будто только закрыл глаза, чтобы заснуть. – Он раздраженно покачал головой, набрасывая полотенце на плечи: – Приятель, может, я уже мертвый? Может, это и есть то другое место, и поэтому мне не умереть.

Примерно полчаса назад, как раз перед тем, как я перестал писать и собирался лечь спать, в дверь постучали.

– Кто там? – крикнул я, замерев на стуле.

– Юка.

Я никогда не видел и не слышал ее так поздно. Я встал, открыл дверь и первым делом заметил, что ее волосы распущены. Они были длиннее, чем могли показаться в убранном виде, и она вдруг стала выглядеть намного моложе. И выглядела она прекрасно.

– В тот день еще кое-что произошло, – произнесла она. – Я не сказала вам тогда.

– Хотите войти? – спросил я, гадая, знает ли Хару, где она.

Она покачала головой, оставаясь в шаге-двух от моей двери.

Я ждал, когда она заговорит.

Сделав глубокий вдох, она произнесла, опустив глаза:

– Я потеряла Рёко.

– В смысле?

– Ненадолго, минут на двадцать. Мы находились внизу, ждали указаний. Вокруг было много людей. Рёко вдруг начала плакать. Я одернула ее, велев сесть на пол и замолчать. Когда я снова посмотрела вниз, ее уже не было.

Я чувствовал, еще чуть-чуть – и Юка расплачется.

– Почему вы не рассказали об этом раньше? – спросил я.

– Мне было стыдно. Вы когда-нибудь теряли своих детей?

Я терял, и всякий раз воспоминание об этом случае заставляло меня морщиться и физически вздрагивать. Когда Марион было четыре года, я потерял ее в супермаркете. Сотрудникам магазина пришлось сделать объявление через локальную трансляцию, чтобы я забрал ее. К счастью, ее нашел охранник, а не кто-то другой. Помню, как я бегал между рядами полок, борясь с приступами рвоты, представляя тысячи различных кошмарных сценариев, от ужаса которых холодели и руки и сердце.

Я кивнул.

– Тогда вы знаете, каково это. – Она вздохнула. – Страшнее, чем бомбы. Я искала ее везде. Через некоторое время я снова пошла в наш номер и увидела ее в коридоре. Она пыталась открыть дверь. Перепуганная, она плакала, но в остальном была в порядке.

– Вы знаете, что с ней случилось?

– С ней ничего не случилось. Потерялась, когда убежала после моего резкого замечания.

– Что же ее напугало?

– Ей семь лет. И она потерялась. В тот день все потерялись. – Она посмотрела в сторону лестницы. – Мне пора идти.

Увидев ее лицо в профиль, с волосами, падающими на плечи, я кое-что вспомнил.

– Я видел вас, – сказал я.

– В смысле?

– В тот день я столкнулся с вами.

Моя память вернулась в полном цвете. Я бежал к лестнице, направляясь в свой номер, и столкнулся с женщиной, которая кричала, но не на меня. Я налетел на нее, чуть не сбив с ног, и теперь понял, что это была Юка, с волосами, выбившимися из заколок, падающими на лицо и плечи, и она едва обратила на меня внимание. Наверное, звала Рёко.

– Вы выходили на лестницу и звали Рёко. Я столкнулся с вами.

Она прищурилась:

– Кажется… я помню вас.

Мне вспомнилась Марион, как я нашел ее, стоявшую рядом с охранником. Но она не выглядела испуганной. Похоже, даже не поняла, что потерялась. А вот я плакал, держал ее на руках и плакал прямо в супермаркете, а она в недоумении смотрела на меня.

– Я называл ее Бипс, – произнес я, прислоняясь к дверному косяку. – Дочку мою, Марион… я назвал ее Бип-боп, но чаще просто Бипс.

Затем я плакал, а Юка утешала меня.

День шестьдесят четвертый/День шестьдесят пятый

Мне не спалось, и еще до рассвета я спустился в бар, чувствуя себя опустошенным и в то же время неспособным двинуть ни рукой, ни ногой, настолько было тяжело. Во мне больше не осталось эмоций. Юка, такая маленькая, держала меня в объятиях, казалось, несколько часов. И, по-моему, только она и не давала мне упасть. Наверное, она тоже плакала, а может, мое воображение дорисовало ее слезы, чтобы поддержать меня.

Потом я извинился, и она ушла.

Спустившись в вестибюль, я увидел, что не только на меня напала бессонница.

Натан, достав из тайника спиртное, пытался, пока никто не видит, сделать коктейль. На стойке полукругом стояли свечи, и со стороны все действо выглядело так, будто он с шейкером для коктейлей исполняет оккультный ритуал. Он был в наушниках, и в тишине до меня доносились треск и биение его музыки, включенной на полную катушку.

– Пападос! – сказал он, заметив меня и снимая наушники.

– Сделай мне такой же, и я ничего не видел, – усаживаясь в одно из кресел, сказал я.

– Ну, если ничего не видел… – Натан обдумал мое предложение, пожал плечами и поставил на стойку еще один стакан с виски. – Ладно, поделюсь с тобой моим секретным рецептом.

– Рецептом чего?

– Как напиться исключительно быстро.

– Хорошо, что я здесь не один, – закидывая ноги на один из низких столиков, заметил я. – Темнота меня пугает.

– Приятель, выменяй еще свечей!

– Приятель, мне торговать нечем.

– Продай свое тело, приятель. – Он что-то подлил из бутылки без этикетки и подмигнул мне: – Что-то ты, наверное, делаешь все-таки правильно, раз ладишь с Томи.

– Ну, во-первых, Томи со мной не разговаривает, – фыркнул я в ответ, – а во-вторых, она ясно дала понять, что я даже не первый ее выбор.

– Ну вот, убил меня наповал. А я тогда какой выбор в ее списке?

Он разлил наши коктейли и уселся напротив меня. Свечи почти празднично освещали цветные бутылки за стойкой.

Я сделал глоток, коктейль был превосходным.

– Что в нем?

– Дешевый виски с текилой, немного табаско и остатки томатного сока, потому что никто не хотел пить это дерьмо.

Представив, как Надя смеется надо мной, я усмехнулся:

– Слушай… гм… говорят, в отеле есть королевский люкс?

Натан странно посмотрел на меня:

– В нашем – нет. Эх, приятель, будь здесь королевский люкс, мы бы уже все тянули жребий.

– Кто бы сомневался.

– Вообще-то, я в отеле всего полгода, так что многого еще не знаю. Но о таком люксе никогда не слышал.

Наблюдая за ним поверх бокала, я не почувствовал лжи.

– Нат, что тебе запомнилось из того дня? – Я старательно делал вид, будто просто поддерживаю разговор, и вдруг обнаружил, что не в силах отвести взгляд от зеркала над стойкой бара. В нем отражался погруженный в темноту вестибюль за моим креслом. – Понимаешь, я многое забыл. У меня огромные пробелы, словно я отключался.

– Угу, понимаю тебя.

– Вот ты что помнишь?

Он провел стаканом по губам, как делают профессиональные дегустаторы виски:

– Не много. Я проспал свою смену. Спустился вниз, а тут такое… ну, в общем, дурдом, сам знаешь. Затем у меня вообще всякая связь с тем, что делал, потерялась. Все стало каким-то размытым.

– Я даже временно ослеп. Зрение полностью пропало.

– Серьезно? – Он нахмурился. – Уф, даже полегчало. А у меня были галлюцинации.

– Что за галлюцинации? Ты про ядерные удары?

– Не, про них сразу было понятно, настоящие. Я… – Он допил остатки своего коктейля. – На секунду мне показалось, я видел отца.

Его слова сразу остановили мои расспросы, и по спине побежали мурашки. Свечи на барной стойке внезапно перестали походить на рождественские гирлянды.

Натан покачал головой:

– Вроде как увидел его в толпе у стойки регистрации. Но ведь прошло уже десять лет. Скорей всего, это был чей-то чужой отец.

– Наверное.

– Что там такое? – Натан сел прямо, вглядываясь в темноту у меня за спиной.

И тут послышались шаги.

Я развернулся в кресле, крепко сжимая стакан; удивительно, как не раздавил его.

– Ты ведь тоже слышишь, да? – шепотом произнес Натан.

– Да.

– Кто там? – крикнул он.

Из вестибюля появился Саша, одетый только в боксерские шорты. Явно находясь в состоянии сна, он шел в направлении огней, не реагируя на голос Натана.

Нат с облегчением выдохнул, поднимаясь:

– Боже, это ты. Вот чертов местный призрак. Давай-ка развернем тебя.

Надеясь успокоить измученные нервы, я допил коктейль и объявил, что и мне пора немного поспать. Может, я параноик, но я не мог отделаться от мысли, что вот уже второй раз Саша шел во сне за мной. Я внимательно следил за его лицом – вялый рот, полузакрытые глаза, прикрытые длинными ресницами, – но в нем не было никакого выражения, никаких признаков сознания. И никаких признаков, что он притворяется.

Натан подошел и нежно взял его под руку:

– Да ладно тебе, приятель. Ночь уже на исходе. Давай-ка пойдем в твою комнату, и ты не будешь пугать людей до усрачки. И все будет просто шикарно.

Он вел себя так, словно не сказал мне ничего важного.

Возможно, и не сказал. В тот день мы все были бесполезны и ненадежны от потрясения.

Но у меня появилось плохое предчувствие.

– Стойте! – вдруг крикнул я им вслед.

– Тс… его нельзя пугать, – прошипел Натан.

– Подожди, одну минуту.

Я подбежал к ним, взял со стойки одну из свечек и заглянул в пустое лицо Саши.

Он не глядел на меня.

Натан закатил глаза:

– Что ты делаешь?

Я пару раз щелкнул пальцами перед глазами Саши, а потом еще пару раз подносил свечу так, что она освещала каждую черточку его лица, стараясь отыскать хоть малейшее доказательство, что он притворяется.

Но реакции не последовало, и я отступил:

– Ничего. Извини, ничего страшного.

Натан бросил на меня встревоженный взгляд, который заставил меня усомниться в себе, и увел Сашу через служебный выход, а я задул свечи, чувствуя себя сбитым с толку во второй раз за вечер.

Не знаю, может, это депрессия, но у меня нет ощущения, что расследование продвигается. Расспросы людей помогают не так сильно, как ожидалось, поскольку память каждого настолько разрушена, что ни у кого нет целостного представления о том дне. Помимо случайных воспоминаний и снов, которые забываются сразу по пробуждении, я не доверяю даже собственной памяти.

День шестьдесят шестой

О происшествии мы узнали от Дилана. Естественно, женщина, которой оно касалось, первым делом пришла к нему, а он собрал всех в баре. Вся группа в одном помещении было редким зрелищем и к тому же напоминанием, как мало нас осталось и насколько мы уязвимы.

Я чувствовал себя разбитым. Мне так и не удалось заставить себя поспать.

Дилан стоял у барной стойки, пока все размещались – кто уселся на полу, кто прислонился к стене. Несколько человек принесли из ресторана дополнительные стулья. Выглядевшая расстроенной, Миа стояла рядом с Диланом.

Я встал около Тани:

– Не знаешь, по какому поводу?

– Нет.

– Может, еда?

– Возможно.

Пришла Томи и встала по другую сторону от меня, но ничего не сказала.

Когда все собрались, Дилан обратился к нам, немного повысив голос:

– Сегодня утром кое-что произошло. Мистер Николас Ван Шайк попытался изнасиловать женщину. К счастью, ей удалось отбиться. Сейчас он заперт в комнате наверху, пока мы не решим, что с ним делать. Я подумал, что лучше рассказать всё и сразу, чтобы избежать распространения слухов. Инстинкт подсказывает мне, что решения следует принимать коллективно, а не оставлять кому-то одному или двоим. Так вот… Давайте обсудим.

Никто, похоже, не хотел брать слово, затем Томи спросила:

– Это была Миа? С тобой все в порядке?

Миа улыбнулась:

– Я в полном порядке, у меня есть нож…

– Может, заставим его уйти. Или нет? – предложила Юка.

– Если заставим его уйти, это будет изгнание, что равносильно смертному приговору, – возразил Дилан. – Но он может вернуться и причинить еще больше неприятностей. У нас нет оснований полагать, что он уйдет по-тихому.

Томи:

– Что же, оставить его здесь и тратить на него ресурсы?

Саша, не видно откуда:

– Он все еще человек.

– Он пытался изнасиловать, – отрезала Томи.

Тишина.

Дилан снова взял на себя ведение собрания:

– Давайте упростим процесс. Нам нужен суд или… трибунал. Все, кто не заинтересован в участии, поднимите руку.

Большинство людей подняли руки.

– Подождите, – сказала Томи, – это не демократический процесс, если можно просто отказаться. А если придется голосовать?

– Тем более не демократично заставлять людей принимать решения, которые они не хотят принимать, – тихо заметил я.

– Что, Джон? – Дилан вытянул шею в мою сторону.

– Я говорю, не демократично заставлять людей принимать участие.

Томи насмешливо фыркнула:

– Результаты не будут честными, если голосовать будут не все.

– Как насчет компромисса? – предложила Таня. – Голосуют все, но есть возможность воздержаться.

Дилан:

– Мне нравится эта идея. Все согласны?

В комнате было почти тихо, но люди кивали.

Арран поднял руку:

– Гм… не знаю, согласится ли кто с таким вариантом, но почему бы нам не позволить Мии решить? Ну, это же на нее напали. Разве не проще спросить ее, что она хочет сделать с ним?

Все посмотрели на Мию, которая, переминаясь с ноги на ногу, пожала плечами:

– Я не знаю.

Лекс что-то проговорила быстро и сердито, и Лорен перевела:

– Она спрашивает – с какой стати? Если он опасен для всех женщин, я не хочу, чтобы одна женщина решала, в безопасности я или нет.

– Действительно! – сказала Томи.

Таня:

– Согласна с ними.

– Ладно. – Арран оставался невозмутимым. – Просто предложил.

– Итак, решено, ставим на голосование, – подытожил Дилан. – Но сперва нужно договориться о вариантах. Жаль, приходится говорить о таком вслух, но одним из вариантов будет смертная казнь.

Я восхищался, что у него хватило смелости сказать это. Такой вариант висел в воздухе с тех пор, как мы заговорили, и никто не посмел озвучить его. Как только мы узнали, что совершено преступление, прежде всего на ум приходило: «Убьем его?» При дефиците ресурсов – а их становилось все меньше – это был единственный прагматичный курс действий.

– Если мы решим убить его, – медленно произнес Роб откуда-то из первых рядов, – кто это сделает?

– Я могу, – без колебаний ответила Томи. – Не вопрос.

Я взглянул на нее. Она посмотрела на меня, как бы говоря: «Да, могу. И что?»

Я не был уверен, восхищаюсь я ею или нет. В некотором смысле, конечно, радовало, что она так быстро сняла остальных с крючка. Я вызывался добровольцем на любое дело. Но вот на такое сомневаюсь, что вызовусь.

Дилан, похоже, тоже почувствовал облегчение. В конце концов, исполнять пришлось бы ему или мне. Других добровольцев не ожидалось.

– Ладно, значит, есть вариант «убить» или второй – «держать в заключении». Оставляем вариант «изгнание»?

Хару Иобари:

– Нет. Вы правы. Он просто вернется.

– Согласна, – сказала Таня.

– Поднимите руки, если считаете, что нужен вариант «изгнание», – сказал Дилан.

Удивительно, но никто не поднял руку.

– Мы что-нибудь упустили? – задал Дилан контрольный вопрос.

Петер поднял руку:

– Получается, мы допускаем, что он это сделал? И никакого суда, как вы сказали?

Миа сердито посмотрела на него:

– Мы ничего не допускаем. Он напал на меня!

Петер пожал плечами:

– Кто-нибудь еще видел?

Никто.

У меня скрутило желудок. Атмосфера в комнате стала напряженной. Я чувствовал, как рядом со мной напряглась и ощетинилась Томи, и Таня тоже, развернувшись, с презрением посмотрела на него. Разделение по гендерному признаку было очевидным.

– Издеваешься? – произнесла Томи. – Хочешь, чтобы она доказала, что он пытался изнасиловать ее?

– Я просто привлек внимание к опасности этой ситуации: женщина может обвинить кого угодно, а потом мы решим, убить его или нет.

– Ушам не верю. – Томи покачала головой.

– Я ударила его ножом в лодыжку, – сказала Миа. – Какое еще нужно доказательство?

– Тогда у нас доказательство только того, что ты напала на него, – ответил Петер. – Извини, но выглядишь ты прекрасно, а не так, будто кто-то пытался силой взять тебя. А что он говорит?

– Он признался, – вмешался Дилан. – Когда я запирал его, он все время повторял: «Она ударила меня ножом». И он обзывал ее по-всякому, говорил, что она сама хотела. Что его заманили в ловушку. По-моему, все сходится.

– Это не признание, – самоуверенно заявил Петер.

– То есть я лгу? – Миа сложила руки на груди.

– Почему бы и не солгать, если тебе кто-то не нравится?

По комнате пробежала волна негодования. Даже обычно спокойная Юка покачала головой. Взглянув на Томи, я понял, вот-вот – и она взорвется, ее губы презрительно скривились.

– Ну, хватит! – Дилан выступил вперед. – Давайте не будем неуважительно относиться к присутствующим женщинам, полагая, что они станут лгать о чем-то столь важном. Будем выше этого. Если обнаружится, что кто-то представляет опасность для группы, нам придется принимать решение, если нет явных доказательств обратного. Явных доказательств. Все поняли?

– Благодарю! – отчеканила Томи.

– И это касается каждого, – продолжил Дилан. – У нас нет ни времени, ни ресурсов для организации полноценного судебного разбирательства. Я не собираюсь целыми днями выслушивать его и ее. Поэтому, если нет свидетеля, готового сделать заявление, будем доверять друг другу. Нельзя утверждать, что люди лгут из-за всякой ерунды. Нас мало, поэтому нужно относиться друг к другу с уважением. Кто хочет высказаться в знак несогласия?

Все закивали, соглашаясь с ним.

Томи бросила сердитый взгляд на Петера:

– Гм… приятно выяснить, кто здесь считает, что женщины на пустом месте придумывают изнасилования.

– Люди лгут, – произнес Петер, – и по многим причинам.

– Вот назови нас лжецами еще только один гребаный раз! – Томи сделала несколько шагов вперед, и Петер отвел взгляд.

– Успокойся, – сказал я, беря ее за руку.

– Итак, если ни у кого нет других этических соображений, по-моему, пора голосовать. – Дилан оглядел собравшихся. – Не упустите шанс выразить свою точку зрения сейчас. Мы все выслушаем, если вы выскажетесь с уважением к своим ближним. Не торопитесь, подумайте немного.

Томи, все еще сверкая глазами, снова встала рядом со мной, и я отпустил ее руку.

Я посмотрел на Таню, но она тут же отвела взгляд.

Сначала я подумывал высказаться по поводу утилитаризма, что любое голосование за тюремное заключение слишком ущербно, чтобы относиться к нему серьезно, потому что интересы группы предписывают не тратить ресурсы на преступника, иначе это будет акт коллективного самоповреждения. Но мне удалось опровергнуть собственные аргументы, прежде чем я успел что-то сказать вслух. Если бы мы отбросили любую альтернативу, то превратились бы в общество – пусть и маленькое, – которое за любые проступки наказывает смертью. Даже если в этом и есть необходимость, сомневаюсь, что я хочу такого будущего для нас.

В прежней жизни я был против смертной казни.

Поэтому я промолчал, как и все остальные.

– Ладно, тогда идем дальше, – продолжил Дилан. – Будем голосовать поднятием рук или кто-то хочет, чтобы голосование было тайным?

Никто не потребовал тайного голосования.

– В таком случае, кто за то, чтобы Николаса Ван Шайка наказали за попытку изнасилования заключением на неопределенный срок?

Петер поднял руку. И еще несколько человек, включая Роба, Софию и, на удивление, Сашу.

– Кто за то, чтобы его казнили за попытку изнасилования?

Все остальные женщины подняли руки. Дилан тоже поднял руку, и Арран. Я хотел воздержаться, но решил, что это слабость и что лучше проявить солидарность с женщинами, даже если бы я предпочел, чтобы приговор не привели в действие.

Я поднял руку.

Впервые в жизни я проголосовал за смертную казнь.

Я не понял, сколько человек воздержались.

– Остальные воздерживаются, – произнес решительно Дилан. – Значит, решено. Томи, ты по-прежнему готова привести приговор в исполнение?

– Разумеется, – ответила она.

– Хорошо. Всем спасибо. Еще кто-то хочет высказаться?

Возможно, я недооценивал степень, до которой люди не склонны к конфликтам даже во время кризиса, но я ожидал, что больше народу выскажется против вынесенного приговора. Никто этого не сделал. На все прения и голосование ушло минут двадцать. Не уверен, хорошо это или нет. Может, так произошло потому, что нас мало и поэтому легче принимать сложные решения. Ведь прямая демократия работает только в небольших группах, в таких, как наша.

Мне пришло в голову, что я с удовольствием рассказал бы об этом случае своим коллегам по кафедре политологии. На разных этапах своей карьеры мы все писали статьи о демократии, а теперь я стал свидетелем того, как она осуществляется на практике: полный цикл исследования на материале конкретного случая.

Люди стали расходиться. Посмотрев направо, я обнаружил, что Таня уже ушла.

– Быстро мы справились, – заметила Томи.

– Я знал нескольких политологов-теоретиков, которые заплатили бы хорошие деньги за возможность понаблюдать за процессом, – негромко произнес я, чтобы меня не сочли черствым.

Она улыбнулась:

– Мне тоже приходила такая мысль.

К нам подошли Дилан и Миа.

– Приговор приведем в исполнение прямо сейчас? – спросил Дилан.

Я наблюдал за лицом Томи, но она оставалась невозмутимой.

– Можно и сейчас, – ответила она.

– Ты в порядке? – на всякий случай поинтересовался я.

– Ты про убийство начинающего насильника? От этого я плохо спать не буду.

Не берусь судить, была ли это просто бравада или ей действительно было все равно.

– Спасибо, – произнесла Миа. – И еще спасибо за все, что вы делаете.

– Важно, чтобы люди не боялись сообщать о преступлениях, – стоически проговорил Дилан.

На выходе из бара Арран остановился у двери и сказал:

– Крикните меня, если понадобится помощь.

Оставшиеся переглянулись, не зная, как поступить. У нас не было протокола для убийства человека, но мы собирались изобрести его. Я поймал себя на мысли, которая повторялась у меня в голове, почти как мантра, что мой голос в конечном счете не имеет значения. Да, я голосовал «за», чего никогда бы не сделал при обычных обстоятельствах, но мой голос не был решающим.

Даже сейчас я сомневаюсь, не является ли моя потребность привлечь внимание к этому факту признаком того, что мы приняли неверное решение.

День шестьдесят шестой (2)

Когда Томи и Дилан поднялись наверх, я еще немного посидел в баре один, решая, идти с ними или нет. У меня не было ни малейшего желания наблюдать, как убивают человека, что бы он ни сделал. Но записать это событие – мой долг. Томи взяла на себя роль палача, поэтому кто-то должен беспристрастно записать отчет об этом событии.

Надя, я понимаю, если ты когда-нибудь прочитаешь эти записки, то, наверное, будешь разочарована моим выбором. Хочу, чтобы ты знала, приговорить человека к смерти – ненормальное решение. Не то чтобы человеческая жизнь подешевела из-за резкой потери большей части нашего вида. Если она и важна вообще, то теперь она еще важнее, поэтому любую угрозу жизни человека необходимо воспринимать еще серьезнее. Но… этот аргумент не выдерживает критики. Если человеческая жизнь настолько ценна, что нам приходится устранять экзистенциальные угрозы для группы, то ту же самую логику следовало применять и раньше.

Может, я не настолько против смертной казни, как полагал. Возможно, убийство Ван Шайка является актом гуманности. Не знаю.

Я не упражняюсь здесь в философии. Во всяком случае, не мое дело принимать решение. Но раньше, когда большинство абстрактных представлений о жизни и смерти не касались меня напрямую, о них было легче спорить.

Я вышел в вестибюль и подождал, пока Томи и Дилан вернулись с охотничьим ружьем и Николасом Ван Шайком между ними. При виде его меня захлестнула мощная волна тошноты – не физической тошноты, а душевной боли.

Бледный и дрожащий, Ван Шайк едва мог идти из-за отвратительной раны на икре, полученной от Мии, когда она отбивалась от него. Я заметил, что ему разрешили надеть на улицу теплую куртку, хотя его возвращение не предполагалось.

Больно признаться, но, кроме нашей ссоры на лестнице, я никогда раньше не разговаривал с ним. В ресторане он сидел в основном с Петером, иногда – с Лорен и Лекс. Разделение на говорящих по-английски и неговорящих опять проявилось.

– Прошу, – произнес он, глядя на меня.

Он явно пытался умолять Томи и Дилана, а теперь взывал ко мне.

Не зная, что сказать, я отвернулся.

– Нет, пожалуйста! Пожалуйста! Я не хочу умирать!

Он сказал что-то еще, но на этот раз по-голландски. Наверное, то же самое.

– Хочешь, можешь не ходить, – сказала мне Томи.

– Я должен.

– Подождите.

Мы обернулись. Засунув руки в карманы черного пальто, к нам подошел Петер.

– Хочешь попрощаться? – спросил Дилан.

Томи закатила глаза.

Петер перевел взгляд с Дилана на меня.

– Я должен все сделать сам, – произнес он раскатисто.

Ван Шайк сказал что-то по-голландски или по-немецки, но Петер перебил его.

– Я все сделаю сам, – снова повторил он по-английски. – Я знаю его. И все сделаю сам.

– Хочешь казнить его? – Дилан сделал шаг навстречу Петеру.

– Я же сказал, что должен. Нельзя убивать человека безлично.

Я не доверял Петеру, но Дилан поверил и передал ему ружье. Возможно, он воспринял его предложение как жест доброй воли или компромисс после жарких дебатов в баре.

– Томи, ты согласна? – спросил он.

Она пожала плечами:

– Мне все равно, лишь бы не промахнулся.

Итак, теперь, когда Петер взял на себя ответственность за сам акт казни, мы все вышли на улицу и прошли немного в лес. Вероятно, не настолько далеко, чтобы люди в отеле не услышали выстрел.

Ван Шайк плакал, издавая глухие, задушенные звуки. Хотя бы их они не слышали.

Интересно, что чувствовал Петер? Мне не удалось определить эмоции по его лицу, даже когда он шел рядом со мной.

Дилан и Томи шли немного впереди, с Ван Шайком между ними, и я слышал их разговор.

– Пока мы все здесь, – сказал Дилан, – нам нужно поговорить о твоем пистолете.

– Зачем?

– Похоже, у тебя неограниченный запас патронов.

Короткое молчание.

– У меня осталось несколько, – сказала Томи.

– Ты же знаешь, что это не так, а я знаю свой пистолет. Нельзя держать в заложниках остальных жителей отеля.

– Я никого не держу в заложниках, – возразила она.

– Томи, – негромко произнес Дилан, – нельзя, чтобы из всей группы вооружена была только ты.

Она указала на Ван Шайка:

– Если бы у этого куска дерьма в руках оказалось заряженное ружье, он мог бы держать Мию под прицелом.

– Ты мне доверяешь?

Она помолчала.

– При чем здесь это?

– Если бы у меня был заряженный пистолет, как, по-твоему, совершал бы я преступления или нет?

– Нет… разумеется, нет. Но я здесь не всех знаю.

– Я говорю не обо всех, а себе. Кажется, меня выбрали лидером, ну, или организатором. Ты бы доверила мне, как человеку, который принял для этой группы несколько трудных решений, исправный пистолет с пулями?

Я восхищен, как он все повернул. Он мог бы наброситься на нее, угрожать, но остался спокоен. Его поведение заставило меня усомниться в том, что я знал о нем. Разве мог он иметь хоть какое-то отношение к мертвой девочке? Я вспомнил тот день на крыше и потрясение на его лице, когда он, с маленьким тельцем на руках, спускался вниз по лестнице. Если он знал, что в баке труп, почему вообще позволил нам подняться на крышу? Зачем предложил заняться баками? Получалась какая-то бессмыслица. Более того, в этом отеле он спас женщину от Эрика Ру, сражался – буквально зубами и ногтями – за ее жизнь, как и за нашу. Конечно, у меня нет никаких доказательств, что его рассказ является правдой, и, тем не менее, что-то не сходилось.

Я хотел доверять ему. В этом-то все и дело. Я хотел доверять ему, потому что без этого доверия мы потеряемся.

– То есть речь только о тебе? – произнесла Томи.

– Да, только обо мне.

Она медленно кивнула:

– Ладно. Можешь взять любые патроны, какие хочешь.

– А ты не хочешь вернуть мой пистолет?

– Я подумаю. Мне тоже надо что-то иметь при себе.

Удивительно, но Петер не проявил интереса к их разговору, хотя наверняка тоже слышал его.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что нельзя убивать человека безлично? – поинтересовался я у него.

– Именно то, что и сказал.

– И что это значит?

Он посмотрел на меня, как на ребенка:

– Вот ты бы выбрал, чтобы тебя застрелил человек, которому не все равно, что тебя застрелили? Или тот, которому все равно?

– Первое, наверное.

– Ну, вот это я и имел в виду.

Где-то вдалеке закричала птица, и мы оба посмотрели на кроны деревьев. Я уже несколько недель не видел и не слышал никаких диких животных. Мысль о том, что я снова увижу птицу, наполнила меня волнением. Только через несколько секунд я заметил, что держу Петера за руку и улыбаюсь. И моя улыбка была совершенно естественной.

Мы больше ни разу не слышали ту птицу.

– Жуть какая-то, – пробормотал я себе под нос, – ну, да ладно. Вы куда направились?

Лес стал гуще, хотя из-за отсутствия дождя и солнца основная масса деревьев умирала. Совсем высохшие стволы от прикосновения крошились. Интересно, правда ли, что единственными существами, которые переживут ядерную войну, будут насекомые? И насколько эффективно мы защищены от самого сильного радиационного отравления? Я даже не особо знаю, как действует радиация.

– Здесь, – произнес Дилан, внезапно остановившись, как только мы дошли до следующей прогалины.

– Ну, пожалуйста, прошу! – снова начал Ван Шайк.

– Будет намного проще, если ты перестанешь скулить. – Дилан крепко взял за плечи всхлипывающего мужчину и заглянул ему в глаза. – Это неизбежно. Все произойдет быстро. Если мы будем откладывать, для тебя это означает все больше и больше боли. Не заставляй нас бороться с тобой. Имей хоть немного достоинства, и ты умрешь хорошей смертью.

Мы с Томи переглянулись. Даже она казалась немного смущенной.

– Ник! – Петер отвел Ван Шайка в сторону, когда после речи Дилана его конвульсий не стало меньше, и, успокаивая, что-то сказал ему по-немецки.

Поразительно, как Петеру удавалось вот так говорить с ним, держа в руках ружье.

– Что он говорит? – спросил я Дилана.

– Не знаю немецкого.

Дрожа всем телом, Ван Шайк кивнул, и Петер помог ему пройти еще шагов десять. Он стоял на опушке леса, опираясь всем весом на здоровую ногу. Несколько секунд он смотрел на нас, затем повернулся к нам спиной.

На его месте я бы сделал так же – предпочел умирать лицом к деревьям, а не к своим палачам.

С презрительным выражением на лице Петер подошел к нам и, повернувшись на каблуках, вскинул ружье к плечу.

Было видно, как он мысленно ведет отсчет. Пять, четыре, три, два – и Ван Шайк, припав на раненую ногу, рванул в сторону.

– Стреляй! – закричала Томи, и в тот же миг раздался выстрел, сваливший Ван Шайка наповал.

Заткнув уши, мы все вздрогнули, когда голландец безжизненно рухнул в листву.

Повернувшись к нам, Петер сунул мне в руки ружье и достал из кармана пачку сигарет. Он закурил и сказал:

– Ну конечно, он попытался сбежать.

И пошел прочь.

Томи присела у тела Ван Шайка.

– Выстрел в голову, – заметила она, оглядываясь через плечо.

Некоторое время мы молча наблюдали, как она снимает с Ван Шайка теплую куртку и примеряет ее, проверяя, подойдет ли размер.

– Может, похороним? – спросил Дилан.

– Я не собираюсь рыть могилу насильнику. – Томи посмотрела между нами и последовала за Петером.

– А мы собираемся? – на этот раз Дилан обратился ко мне.

– Неправильно оставлять его так.

– Джон, ты суеверный человек?

– Нет, – ответил я, немного подумав. – Ну, самую малость.

– Ты все еще можешь что-то цитировать из Библии. В отеле я не знаю никого другого, кто еще мог бы так.

– Просто запомнилось.

– Ты ходил в католическую школу?

Глядя на тело Ван Шайка, я удивлялся, что не чувствую отвращения. Теперь, когда приговор приведен в исполнение, его смерть почти не напоминала о противостоянии. Стало легче примириться с мыслью, что мы сделали определенно правильный выбор. И эта легкость пугала меня. Интересно, если я когда-нибудь найду убийцу Гарриет Люффман, у меня получится принять такое же решение, единственно разумное и справедливое?

– Джон?

– Да? А… нет, я ходил в религиозную школу, но не в католическую. Лет до девятнадцати хотел работать в церкви, в основном потому, что этого хотели мои родители. Затем забросил обучение и поступил в колледж.

– Ты интересный человек. – Он вздохнул, не сводя глаз с Ван Шайка. – Мое внутреннее чутье подсказывает, что все-таки надо похоронить его.

– Мое тоже.

– Но прямо сейчас у меня, наверное, не хватит духу.

– Давай вернемся позже. Я помогу. Позовем Роба, или Аррана, или еще кого-нибудь. – Я указал на деревья и добавил: – Мне показалось, перед этим кричала птица. Давно не слышал.

– М-да, птицы нам не помешали бы. Мы бы поохотились на них.

Упоминая птицу, я не совсем то имел в виду. Мысль об охоте на остатки дикой фауны немного огорчила меня, но я придержал свои чувства при себе. Дилан, казалось, пребывал в задумчивом настроении, и когда мы возвращались в отель, он, нахмурившись, повернулся ко мне:

– Могу я кое в чем признаться?

Я улыбнулся:

– Ты же понимаешь, я не священник и не могу спасти твою душу.

– Смешно. Нет, я о другом… Знаешь, на мгновение я позавидовал ему.

– Кому?

– Ван Шайку. Чистый выстрел в голову, и он умер. Ему больше не нужно беспокоиться о еде, о группе или о борьбе внутри нее либо о том, как остаться в живых или как поговорить с язвительной блондинкой, чтобы раздобыть патроны. Он даже не смотрел на нас. Это, наверное, как щелкнуть выключателем.

У меня пропал дар речи.

– Не волнуйся, я не собираюсь выписываться на тот свет. Просто подумал… может, он отправился в место получше? И на какую-то долю секунды позавидовал ему.

– Ты веришь в рай?

– Вряд ли.

– Что ж, разумный ответ.

– В какой-то момент и ты должен был прийти к такому ответу. Что изменилось? Ты потерял веру? Атеист теперь?

– Не атеист. Скорее агностик. Я понял, что никогда не узнаю, поэтому имело смысл сосредоточиться на любой работе в этой жизни, а не готовиться к другой, которая может никогда и не наступить.

Он кивнул:

– Захотел потрахаться, да?

– Очень.

Мы оба рассмеялись.

– Если что-то и способно настроить молодого человека против Бога, так это то самое, – заметил он.

– Ну, не совсем так. Но я был подростком… и чего притворяться, то самое тоже имело значение.

Дилан пристально посмотрел на меня, будто хотел спросить о чем-то еще, может, обо мне и Томи или о моем расследовании. Но, похоже, передумал, и мы пошли дальше.

Неожиданно я задал ему вопрос:

– Где находится королевский люкс?

На мгновение он запнулся, даже сбился с шага, будто мой вопрос физически нарушил его ритм.

– У нас нет королевского люкса. Есть номера получше, побольше, но не королевский люкс… А тебе зачем?

– Да не зачем. Мой номер кажется маленьким. Хотел переехать.

– Понятно.

Мы вернулись в отель, когда люди начали спускаться в ресторан на ужин. Пара человек, кивнув в нашу сторону, наградила нас мрачными взглядами, зная, откуда мы только что вернулись.

Томи ушла, скорее всего, наверх, и Дилан отправился к ней за патронами.

Заметив меня в вестибюле, подошел Роб и протянул мне сигарету.

– Все вокруг почему-то стараются превратить меня в зависимого, – произнес я, но достал зажигалку. – Да какая теперь разница? Мне так кажется.

– Как все прошло?

– Вроде слышал, как кричала птица, – ответил я.

Его лицо просияло.

– Какая именно?

– Извини, не разбираюсь. Вряд ли отличу крик одной птицы от другой.

– Ну… а на что этот крик был похож – воркование там, или карканье, или чириканье?

Я улыбался:

– Похож на писк.

Наша оживленная беседа привлекла внимание нескольких человек, и до меня дошло, что нас могут понять неправильно. Сегодня мы убили одного из группы. Пока не возьмусь предсказать, как это повлияет на остальных в будущем.

День шестьдесят шестой (3)

На день отстаю, поэтому сначала закончу писать о стремительном развитии событий, связанных с казнью Николаса Ван Шайка.

Все началось после обеда, когда Дилан, Арран и я вернулись на лесную поляну с лопатами, чтобы похоронить труп. Роб тоже пошел с нами, но, как только мы вошли в лес, скрылся за деревьями, отдаляясь от группы в поисках птицы, о которой я ему рассказал. На его лице блуждало подобие улыбки, руки сжимали фотоаппарат, а взгляд устремлялся к верхним ветвям. Я не запомнил, в какую сторону он направился.

По пути к тому месту, где мы оставили тело, я прислушивался, пытаясь уловить пение птиц или другие звуки дикой природы, но на этот раз ничего не услышал, кроме громкого шуршания увядших листьев, которым не давал покоя ветер, усилившийся за последние два часа.

– Вот та поляна, – заметил Дилан.

Оглядевшись, мы ничего не нашли. Труп исчез.

– В лесу все поляны похожи одна на другую, – отозвался Арран.

– Да нет же, это то самое место. Правильно? – Я без сомнений махнул рукой в сторону усыпанной листьями полянки, и Дилан кивнул.

– Да, мы с Томи стояли у того дерева. Петер – вот тут, Ван Шайк – там.

– Гм… – Арран, хмурясь, оперся на лопату. – Может, все-таки ошиблись?

– Да нет же! – Я встретилась взглядом с Диланом. – Уверен, мы не ошиблись.

– Тут все и произошло, – подтвердил Дилан. – Вот смотри! Кровь.

На месте, где раньше лежал труп, действительно виднелась кровь.

– По-вашему, он ушел? Каким образом? – От холодного ветра Арран принялся, стуча зубами, прыгать на месте. – Сколько раз она в него стреляла? Он уполз?

– Его застрелил Петер, в голову. – Дилан ногой разгребал листья в поисках кровавого следа. – Поверь, он никуда не уполз.

– Он точно был мертвый, – произнес я и тут же засомневался: – Мертвый же, верно?

– Да, мертвый. Петер хорошо стреляет. Мы все видели.

– И что случилось потом? – поинтересовался Арран.

Меня вдруг охватило непреодолимое желание бежать со всех ног обратно в отель. Наверное, оно отразилось у меня на лице, потому что Дилан схватил меня за плечо, стараясь говорить тихо и уверенно:

– Послушай, Джон, успокойся. В этих лесах до сих пор водятся животные. Они могли утащить тело.

Похоже, Аррана его довод не убедил.

– Здесь есть волки? Медведи? Какое животное утащит человеческое тело целиком?

– Другие люди? – У меня голова шла кругом. – Нет здесь никаких волков. Ни разу не слышал их.

– Может, и так, – вздохнул Дилан. – От радиации они могли уйти дальше на север. Медведи у нас тоже почти не водились. Был один, но его застрелили еще в 2013 году.

– Значит, в лесу нет таких животных, которым под силу утащить тело взрослого человека? – повторил я.

– Нет. Это маловероятно.

– Бли-и-ин! – Широко раскрыв глаза, Арран обхватил голову руками. – Твою ж мать!

– Сохраняйте спокойствие. Немедленно возвращаемся в отель. – Дилан понизил голос почти до шепота. – Там можно отсидеться. Сегодня же проверим все входы и обсудим ситуацию.

– Да ладно, отель такой огромный, кто-то уже мог пробраться туда и спрятаться, а мы даже не узнаем!

– Ради всего святого, Арран! – Я бросил лопату на землю. – Хватит нести всякую хрень!

– Просто говорю!

– Да я понимаю, извини, но… Это обязательно говорить? Господи!

Дилан встряхнул меня:

– Джей, держи себя в руках. Сохраняем спокойствие и возвращаемся в отель, а там решим, что делать дальше. У нас есть оружие, поэтому обыщем все здание сверху донизу, в боевом порядке. Но нельзя паниковать.

Меня восхищал его характер. Этот страх был самым сильным из всех, что я пережил начиная с Дня Первого. Я был напуган больше, чем в супермаркете, когда у меня на глазах застрелили моих коллег. И этот страх был другого рода – страх непредвиденного, худший сценарий, который мы только могли вообразить.

Подобрав лопаты, мы покинули поляну в подавленном настроении. Я оглянулся, словно проверяя, не ошиблись ли мы, но труп определенно исчез. И вдруг я вспомнил…

– Мы не можем уйти, – решительно произнес я.

– Ты серьезно? Почему? – поинтересовался Арран.

– Роб тоже в лесу. Ищет птиц, нельзя его оставлять одного…

Мне не хотелось произносить эти слова вслух.

– У тебя есть оружие с собой? – спросил Арран Дилана.

– Нет, я ничего не брал.

– Тогда мы не можем остаться и искать его.

– Ребята, да ладно вам, – я развел руками, – это же Роб. И он не знает.

– Если во время поисков нарвемся на засаду, чем мы поможем ему безоружные? – Дилан глубоко вздохнул. – Я понимаю, звучит не очень, но мы можем подготовиться и вернуться. Мне даже прямо сейчас не нравится, что мы задерживаемся. Не знаю, как вы, а я хочу вернуться и вооружиться.

Вглядываясь в лес, я зачем-то закричал:

– Ро-о-об!

Арран толкнул меня в грудь:

– Заткнись, твою мать, ты что творишь!

– Если он поблизости, он придет!

– Нет, идиот, ты только что предупредил всех, что наш человек находится в лесу один!

Я с беспокойством смотрел то на Дилана, то на Аррана, и у меня подкашивались ноги.

– Гм… я… я не подумал.

– Всё, давайте! – скомандовал Дилан и потащил меня за руку за собой. – Уходим, ругаться будем в отеле.

Я больше не произнес ни слова, лишь все время оглядываясь на деревья, надеясь увидеть Роба, но он не откликнулся. Никого другого я тоже не заметил. Когда мы вернулись в отель, я остался в баре, не в силах совладать с чувством вины. Дилан и Арран поднялись наверх, к Томи, чтобы решить вопросы с оружием и обыском здания. Я прислонил лопату к спинке стула. София, проходя мимо, участливо поинтересовалась, все ли со мной в порядке.

– Ты не видела Роба? – спросил я. – Он вроде вернулся раньше, перед нами?

Она покачала головой:

– Нет, но я не все время была здесь. Может, он у себя?

– Может, и так.

Но в номере Роба не было. Дилан проверил. Впервые за долгое время я начал молиться. Я молился, чтобы его не убили из-за меня.

Мы заперли все входы и принялись обсуждать организацию небольших групп для обыска отеля. Наши комнаты закрывались на засовы и замки, поэтому никто особо не беспокоился обнаружить незваного гостя у себя в номере. Вся остальная территория теперь казалась дикой местностью.

Дилан снова собрал нас в баре и объявил, что несколько небольших групп обыщут отель этаж за этажом, номер за номером, проверяя, не проник ли в отель кто-то из чужаков. Он не упомянул об исчезновении трупа.

Люди, взволнованные еще тем, как начался этот день, выглядели усталыми. Хару спросил:

– А почему, собственно, здесь должны быть какие-то чужаки?

– Может, их и нет, – с поразительным самообладанием ответил Дилан. – Несколько человек сегодня утром выходили в лес и заметили кое-что подозрительное. Отель уже давно не осматривался. А в целях безопасности необходимо время от времени проводить такой осмотр.

Похоже, его ответ удовлетворил мистера Иобари.

Но не поднявшего руку Петера.

– Что подозрительное заметили?

– Не хочу вдаваться в подробности.

– А я хочу знать.

Дилан сверкнул глазами:

– Я не буду вдаваться в подробности, потому что все может оказаться пустяком, а мне не хочется, чтобы началась паника. Это понятно?

Все молчали, поэтому Петер только покачал головой.

Улучив момент, я еще раз оглядел бар: Роба среди собравшихся не было. Он отсутствовал уже почти два часа. Я встретился взглядом с Арраном, заметив, что он тоже оглядывает наше собрание.

Я надеялся, что Роб, самый мягкий и добродушный из всех нас, благополучно вернется, иначе мы все будем глубоко переживать, если с ним что-то случится.

– Может, поговорим о чем-нибудь другом, раз уж мы все собрались? – задала вопрос из дальнего угла бара Лорен. Они сидели с Лекс, держась за руки. – Мы хотели бы поднять вопрос о наших порциях.

Несколько человек кивнули, в том числе Миа и София.

– А что с ними не так? – поинтересовался Дилан.

– Мы заметили, они стали меньше.

– Вы говорили, что у нас достаточно продуктов. Почему тогда мы должны морить себя голодом?

– Поддерживаю, – произнесла София. – Не вижу никакой причины. Мы все голодные бо́льшую часть времени.

– Зима близко, а вы хотите остаться с несколькими консервными банками, когда она наступит? – вмешался Арран.

– До зимы еще есть время пополнить запасы продовольствия. Не понимаю, зачем паниковать… как это по-английски?

– Преждевременно? – подсказал я.

– Да. Не понимаю, зачем паниковать преждевременно.

Никогда раньше я не слышал, чтобы София брала слово.

Дилан помолчал, что-то обдумывая.

– Вылазки за продуктами означают, что с каждым разом придется забираться дальше в город. И с каждым разом будет еще опаснее, и мы не можем… Мы не можем гарантировать, что вернемся живыми. В последний раз, когда мы ездили за продуктами, мы действительно встретили людей – между прочим, людей из этого отеля, – и они напали на нас, и нам пришлось убить их в целях самообороны. Нужно помнить, мы не всегда будем выигрывать бой.

– Вы не говорили, что люди умирают, – возмутилась Юка.

– Зато говорю сейчас. Вот поэтому я принял решение, что разумнее сократить порцию, но… Если считаете, что такое решение неправильным, почему бы нам не проголосовать? – Он пожал плечами. – Не хочу, чтобы мы голодали. Но также не хочу подвергать мужчин и женщин, которые добровольно отправляются на поиски еды для всех нас, еще большей опасности, чем это необходимо. Я не хочу давить на них.

Молчание.

– Ну что, будем голосовать? – задал вопрос Дилан.

Многие смотрели на меня, Мию, Аррана и Томи. Могу поспорить, они принимали взвешенное решение, стоит ли угроза нашей жизни того, чтобы не наедаться досыта каждый день. И пока никто не задал вопрос, где Роб. Я надеялся, что собрание закончится без этого вопроса.

– Как часто пришлось бы выбираться в город за продуктами, если бы порция осталась прежней? – спросила София.

– Не знаю. Как минимум, раза четыре каждую пару месяцев при условии, что все вылазки будут такими же успешными, как и наша первая.

Арран казался удивленным.

Для меня это тоже было новостью.

Томи поймала мой взгляд с другого конца бара.

Дилан добавил:

– Понятно, никто не хочет экономить, но не забывайте, зимой придется увеличить порции. Неизвестно, насколько холоднее станет. Может, у нас вообще не получится пополнять запасы. Поэтому продуктов должно быть больше чем достаточно.

София кивнула:

– Тогда давайте голосовать. Так будет честно.

– Хорошо. Но при одном условии. – Дилан скрестил руки на груди. – Так будет еще и справедливо. Каждый, кто голосует за увеличение порции, должен вписать свое имя в список добровольцев на ближайшую вылазку за продуктами.

– Нечестно вынуждать людей, – негромко произнес Саша, заслоненный от меня своей сестрой-близнецом.

– Нечестно подвергать серьезной опасности только пять-шесть смельчаков. Если голосуете за то, чтобы они и дальше подвергались риску, будьте готовы разделить с ними этот риск, – выпятив челюсть, стоял на своем Дилан.

– Все равно несправедливо, – возразил Арран. – Пора уже провести ротацию. Если считаешь, я буду и дальше выбираться за едой, рискуя своей задницей ради тех, кто, отсиживаясь в отеле, хочет только побольше жрать, можешь отвалить, приятель.

– Арран, согласна на все сто, – откликнулась Томи.

– А как насчет тех, у кого дети? – поинтересовалась Юка.

– Эй, думаешь, родила, так у тебя больше прав не умирать, чем у нас? – рявкнула Томи. – Сядь!

– Но кто позаботится о наших детях, если мы не вернемся?

– Очевидно, группа, – ответил Дилан. – Мы же не чудовища.

– Это неприемлемо, – огрызнулась Юка.

– А что нас убьют – приемлемо? – возмутилась Томи. – А мы расходный материал, потому что не родители, да?

Молчание.

– Все высказались?

– Не пускаясь в рассуждения, скажу, – вмешался я, пока ситуация не накалилась еще больше, – по-моему, предложение Дилана справедливо. Нельзя, чтобы за продовольствием отправлялись все время одни и те же люди. Эти вылазки опасны и отнимают много сил.

– Прошлый раз вы сказали, что Тане не надо участвовать, – напомнила София.

Таня прислонилась к стене, но выражение ее лица оставалось твердым.

– Не забывайте, я сама вызвалась участвовать.

– Может, если б некоторые учились в медицинском вузе, а не размножались, ваша ценность была бы выше, – негромко произнесла Томи.

– Получается, одни люди ценнее других, – заметил Петер.

– На дух не переношу все это ханжеское дерьмо, – бросила Томи в ответ. – Быть родителем не делает тебя ценным. Возможность спасать жизни делает! Я отличный стрелок и принесла вам, неблагодарные задницы, еще продуктов, поэтому, извините, я ценнее, чем тот, кто просто один раз не попользовался презервативом!

На этот раз несогласие стало громче, накаляя атмосферу собрания еще сильнее. Группа начала медленно разделяться на две части. По одну сторону оказались Дилан, Арран, Таня, Томи, Миа, я и еще несколько сотрудников. По другую – молодые женщины, родители и Петер.

Глядя на Петера с нескрываемой ненавистью, Томи заложила одну руку за спину, и по ее позе я понял, что она держит пистолет.

– Эй! Остановитесь все на пару секунд! – крикнул Арран. – Предложение Дилана справедливо. Мы голосуем. Либо все участвуем в вылазках за едой и делаем их чаще, либо делаем вылазки реже и некоторые люди в них не участвуют.

– Хочешь сказать, некоторым трусам можно сосать кровь из остальных, – заметила Томи.

– Что ты сказала? – зарычал Петер, шагнув вперед.

– Что слышал.

– Где ты была, когда мы охотились на оленей в такой холод?

– Заткнитесь! Вы оба! – Дилан встал между ними и взял слово.

Сам того не осознавая, я тоже сделал шаг в сторону Томи, и мне показалось, что все вокруг это заметили. Понятия не имею, зачем я так сделал. В случае драки она явно не нуждалась во мне. Именно в такие моменты легко представить, как животный инстинкт берет верх и между племенами начинается война за ресурсы и территорию.

– Голосуем! – подвел итог Дилан. – А кто хочет убить друг друга на дуэли, делайте это в свое свободное время и подальше отсюда. Но не забывайте, если в отеле кто-то хладнокровно причиняет боль другому человеку, справедливость должна восторжествовать. Сегодня утром мы все стали свидетелями этого торжества.

Я кивнул:

– Да ладно вам, ребята, он прав. Давайте просто сделаем все по-честному.

– Пусть Таня тоже участвует, – не унимался Петер, – если уж все по-честному.

– Звучит так, будто тебе не терпится умереть от инфекции, – рассмеялась Томи. – Не то чтоб меня волновало, если это будешь ты.

Таня вмешалась в разговор раньше, чем Петер успел ответить:

– Слушайте, предлагаю всем пройти курсы базовой медицинской подготовки. К примеру, перед следующей вылазкой я наберу группу и буду несколько недель обучать. Таким образом, если я умру, это не значит, что…

– …игра окончена для всех, – договорила за нее Томи. – В отличие, скажем, от того случая, если умирает кто-то из случайно размножившихся.

– Всё, хватит, проехали! – рявкнул я, когда Юка, казалось, была готова с новыми силами вступить в спор. – Таня, отличная идея! Всех устраивает, что каждый взрослый участвует в ротации и обучается основам медицины?

Все смотрели друг на друга.

– А если и не устраивает, то, по-вашему, так справедливо? – задал вопрос Дилан.

Несколько человек кивнули.

Томи в упор смотрела на Петера, словно говоря: «Ну?», и Дилан тоже.

Наконец тот вздохнул:

– Так справедливо. Когда каждый принимает участие.

– Всех такой вариант устраивает? – еще раз спросил Дилан, обводя взглядом бар.

Все промолчали.

– Ладно. Вариант первый: мы чаще делаем вылазки за продуктами и увеличиваем порцию до нормальной, при условии постоянной ротации, в которой участвуют все. Кто «за», поднимите руку.

Вся левая сторона бара подняла руку. На самом деле не сделали этого только я, Арран и Томи.

– Готово, – произнес Дилан. – Демократия в действии, разве она не прекрасна?

Затем он вышел из бара.

День шестьдесят шестой (4)

Не в силах уйти в свой номер, остаток дня я мерил шагами вестибюль, на случай, если Роб вернется, позволив себе только один перерыв – пробежался по отелю вверх и вниз по лестнице, чтобы хоть как-то размяться и заодно отвлечься. Пару раз мне попалась группа сотрудников под руководством Дилана: они проверяли первые три этажа на наличие чужаков.

На обратном пути я остановился у комнаты Томи и постучал.

– Кто там?

– Это я.

Звякнули замки, лязгнули засовы, открылась дверь.

– Что надо?

Судя по ее виду, я разбудил ее: волосы спутанны, глаза прикрыты припухшими красноватыми веками. От неожиданности я пришел в восхищение, насколько она красива.

– Что случилось?

– Роб все еще не вернулся.

– Даже не знала, что он ушел.

Я бросил взгляд вдоль коридора:

– Он вышел вместе с нами, когда мы хоронили Николаса. Собирался искать птицу, которую я слышал сегодня утром. И не вернулся.

– Наверное, забыл о времени. К тому же он правда делает что-то интересное…

– Не в этом дело. – Я еще раз оглядел коридор. – Труп исчез. Мы его не хоронили.

– В смысле «исчез»?

– Именно в этом смысле! Ван Шайка не было там, где мы оставили его. Кто-то забрал тело за те несколько часов, пока мы ходили в отель.

Она поморщилась:

– Мне мало известно о здешних животных, но… волки?

– В этих краях нет ни волков, ни медведей. Дилан уверен.

Она наклонилась вперед:

– Кто еще знает?

– Только я, Дилан и Арран.

Схватив за руку, она втащила меня внутрь и заперла дверь на засов:

– Думаешь, в лесу действительно есть люди?

– Должны быть, других-то вариантов нет.

– Дерьмовая ситуация.

– Согласен.

– А раз это люди, единственная причина, почему они забрали труп… – Сидя на краю кровати, она потерла лицо, стараясь прогнать остатки сна. – Как давно его нет?

– Около четырех часов.

Она оглянулась на окно. Уже начало темнеть.

– Что Дилан предлагает?

– Сказал, сначала проверим безопасность отеля, а потом отправим поисковую партию.

– К тому времени может оказаться слишком поздно.

– Именно так я и подумал.

Она усмехнулась:

– И пришел ко мне потому, что в отеле я единственный человек, способный принять волевое решение.

– Если в двух словах, то да. Может быть. – Я нервно улыбнулся в ответ. – Понимаешь, не то что бы наши с тобой отношения наладились и теперь опять нормальные. Просто, по-моему, неправильно оставлять его там, когда он ничего не знает. Роб и понятия не имеет, что ему грозит опасность.

– Ну, что ж, придет час… и все такое. – Она встала. – Ты ведь умеешь обращаться с оружием?

– Полагаю, придет час, и я смогу попасть в цель, если она… не будет двигаться.

– Замечательно. Тогда тебе тот, что мне достался от твоих друзей в магазине. – Томи достала из комода и протянула мне пистолет, из которого неделю назад Джесси целилась в меня.

Я взял пистолет. Всегда забываю, какие они тяжелые.

– Не хочешь предупредить Дилана, что мы уходим? – спросила она.

– Вряд ли он нас отпустит.

– По-моему, надо, чтоб хоть кто-то знал.

– Тогда Арран. – Я обвел взглядом комнату: – Что-то еще берем?

Она бросила на меня уничижительный взгляд:

– Очевидно, ножи.

Арран порывался пойти с нами, но Томи и слышать об этом не хотела. В отеле должен остаться надежный человек, знающий, куда мы ушли, и понимающий всю серьезность ситуации. Наконец он неохотно согласился, но предупредил, что дает нам всего два часа, а затем все расскажет Дилану.

– Если через два часа нас не будет в отеле, считайте, что мы физически не можем вернуться, – предупредила Томи, и от ее слов у меня засосало под ложечкой.

Мы отправились в лес, когда на деревья опускались первые сумерки. Я нес небольшой рюкзак, в котором лежали запасные патроны и бутылка с водой. За поясом у меня был заткнут нож. Томи взяла скотч, моток проволоки, фонарик, а также ножи и еще патроны.

Она переживет нас всех. Теперь я это понимаю. Она уловила то, что до сих пор не дошло до остальных. Мы имеем дело с новым миром, и нам навязана игра в догонялки. А Томи уже стала частью этого мира.

На этот раз наши шаги по опавшим листьям раздавались намного громче. Чем тише я старался ступать, тем больше шума производил.

– Наверняка в городе еще достаточно еды, чтобы не есть трупы, – прошептал я.

– Трудно сказать, сколько у кого запасов, – ответила она. – Вот представь, в первые дни все рванули в ближайшие магазины и набирают, сколько могут унести. Тем, кому некуда нести или кто не хочет выбираться в город, чтобы не поймали, остается не так уж много.

– Думаешь, и нас такое ждет?

– Дилан пытается поддерживать моральный дух, и в этом он, конечно, прав. Но шансов найти продовольствие остается все меньше. Рано или поздно нам придется либо начать грабить чужие запасы, либо двигаться дальше.

Я остановился как вкопанный. Мысль о том, чтобы покинуть отель, расстроила меня. К лучшему или к худшему, но там мы были в безопасности. По сравнению с остальным миром, нам повезло. У нас есть комнаты, ресурсы и кое-что даже в избытке. Теперь это наш дом.

Заметив выражение моего лица, Томи остановилась:

– Я тоже не хочу уезжать.

– По-твоему, группа разделится?

– Может, и да. Некоторые не захотят следовать за Диланом. Опять же, согласно статистике, люди чаще выбирают как безопасное то, что знакомо. Вот, по-твоему, почему мы с тобой держимся друг друга?

– И почему?

– В отеле больше нет американцев. Или ты серьезно думаешь, что при других обстоятельствах мы стали бы друзьями?

Потрясенный до глубины души, я пошел дальше:

– Да, наверное, ты права.

– Чего только не узнаешь о себе, когда весь мир идет прахом.

– Да уж.

Она посмотрела на меня:

– А раньше ты вообще знал, что ты смелый?

– Однажды меня ударил полицейский. Он кричал на мою жену на одном из тех маршей. Но нет, мне никогда не приходилось делать ничего… героического. Я никогда не прыгал в ледяное озеро или что-то подобное.

– У тебя еще все впереди.

Я повел нас влево, подальше от поляны, где мы оставили труп Ван Шайка:

– Вроде Роб пошел в эту сторону. Но я плохо помню.

– А он не сказал, куда направляется?

– Нет. Однажды он упомянул озеро, когда говорил о птицах, которых собирался фотографировать. Наверное, туда и пошел. Не могу поверить, что еще ни разу не видел это озеро.

– Нашел о чем беспокоиться! Мы же не в отпуск сюда приехали.

Ветер стих, и хруст листьев под ногами казался оглушительным. Я держал руки перед лицом, отводя с дороги ветки и сучья.

– Не стоит оставаться в лесу, когда совсем стемнеет, – заметил я. – Да и времени у нас до того, как Арран поднимет тревогу, совсем мало.

– Зато чужакам будет труднее заметить нас, – возразила она.

– Да, но мы можем застрелить Роба.

Вдалеке мне почудилось какое-то движение, словно кто-то удалялся, и я остановился, ожидая, не замечу ли его снова. Томи тоже остановилась. Инстинктивно мы встали спиной к спине, и физический контакт придал уверенности.

– Как ты держишь под контролем всю эту ситуацию? – тихо спросил я.

– С чего ты взял, что я держу? – Я почувствовал спиной, как она пожала плечами. – Если честно, я не люблю людей, ну, или… общество. Мне нравится учиться и чем-то заниматься. А люди мне нравятся в гораздо меньшей степени.

– У тебя не было парня или…

– Нет. У меня не было долгих отношений.

– Удивительно.

– Почему? Потому что я горячая штучка?

– Нет, потому что ты… Удивительно, вот и все.

– У меня никогда не было потребности в романтических отношениях. Может, я аромантик, не знаю. При взгляде на мужчину меня не посещала мысль: ах, я хочу, чтоб у нас были отношения. Для меня нормальный ход мыслей: я хочу трахнуть тебя, но потом ты должен уйти.

– Тебе не кажется, что такой ход мыслей не совсем нормальный?

Она фыркнула:

– А тебе не кажется, что это не твое дело? Я не считаю это качество проблемой, а на мнение других мне плевать.

– Справедливо. Но твое отношение может быть одной из причин, почему ты не против всей этой ситуации, включая убийство людей, и…

– Тс!

Я немного пригнулся, и она тоже.

Деревья зашелестели от легкого ветерка, но я не заметил никакого движения. Лес стал гуще и темнее. Я снова выпрямился и пошел вперед, желая все-таки дойти до озера, а затем вернуться обратно, пока не наступила полная темень.

– С твоей стороны дерьмово говорить так про меня.

– Я имел в виду не совсем то, как получилось.

– Нельзя считать кого-то социопатом только потому, что этому человеку не нравятся отношения. Между прочим, я все еще забочусь о людях в отеле. Просто не собираюсь тратить силы на то, чтобы сидеть и плакать там, где надо действовать, когда дело касается кого-то из группы или меня. И я более чем уверена, что плакать из-за насильника точно не буду.

– Все нормально. Прости, я знаю, ты хороший человек.

– Тогда, может, перестанешь вести себя как мудак? Кстати, я уделяю отношениям достаточно серьезное внимание.

– В смысле?

– Я же все еще разговариваю с тобой? И только Бог знает почему.

Некоторое время мы шли молча, ничего и никого не видя. Вдруг Томи резко присела.

Оглянувшись, я заметил, как она что-то подобрала с земли:

– Что там? Из вещей Роба?

– Пять франков нашла, – ответила она.

– Тоже мне находка!

– Да понятно, просто… – Она рассмеялась. – Мир умер за вот это, да?

Я нахмурился, а она перевернула монету, будто никогда раньше не видела таких.

– Мир умер за нее! – повторила она, помахав монеткой передо мной. – Разве сейчас это не кажется безумием?

В своих записках я действительно не размышлял – в таком объеме, как предполагал вначале, – почему это произошло. Выживание занимает много времени. Остальное время, когда не выживаю и не пишу, я намеренно занимаю свой ум другими задачами, например пытаюсь больше узнать об убитой девочке или составляю списки практических навыков, которые мне необходимо освоить. Похоже, почему это произошло, не имеет значения. Я уже давно не останавливаюсь на «почему», только на «как».

Тем не менее я по-прежнему чувствую, что подвожу Гарриет Люффман, так и не узнав до сих пор, кто ее убийца. Всегда не хватает времени.

– Будто мы все очнулись от одного и того же кошмара. – Томи прицелилась в деревья впереди и со всего размаху забросила монетку.

Я проследил за ней взглядом и заметил движение в тот самый момент, когда понял, что белый шум леса усилился.

– Ого! – воскликнула она. – Озеро прямо перед нами.

Мы с трудом выбрались из леса. Ярко-синее озеро сверкало в обрамлении буйной зелени травы. Длиной около мили, может, двух, оно змеилось влево. Ни Роба, никого другого видно не было.

Я порадовался, что мы вышли к озеру до того, как совсем стемнело. Ничего прекраснее я не видел за последние месяцы, может, даже с тех пор, как наступил конец света. Мне захотелось приходить сюда каждый день и бегать вдоль берега. Если бы было безопасно, наверное, так и поступил бы.

– Может, стоит обойти его? У нас есть время? – Томи посмотрела на облачный покров, и несколько лучей умирающего солнца пробились сквозь пелену, отбрасывая эфирное сияние на поверхность озера, которое около минуты освещало нас, а затем исчезло.

Деревья у кромки воды начали чернеть.

– Пора уходить, – заметил я.

– Ты видел солнце?

– Да, иногда ему удается на секунду пробиться сквозь облака.

Выражение ее лица было печальным и задумчивым.

– Ты прав, пора. Скоро совсем стемнеет.

Мы повернули назад, и, когда снова углубились в лес, я запаниковал, что мы заблудимся.

– А ты уверена, что мы вообще повернули назад? – спросил я.

– Заткнись, неудачник, ты меня пугаешь!

Она вела меня за руку, держа в правой руке пистолет. К счастью, обратный путь прошел без приключений, и мы благополучно вернулись в отель.

Мы вошли в вестибюль и увидели Дилана и Аррана. Взгляд Дилана буквально испепелил нас, и, прежде чем я успел произнести хоть слово, он подскочил ко мне и Томи и ударил меня в плечо:

– Ты гребаный дурак!

– Наябедничал, благодарю! – заорала Томи на Аррана.

– Стемнело, и я не знал, сумеете вы найти дорогу назад или нет!

– Мы должны были хотя бы попытаться найти Роба, – объяснил я, потирая плечо.

– Не надо было и пытаться. Он вернулся сразу после вашего ухода. – Дилан ткнул пальцем в сторону бара, где, как я догадался, находился Роб.

– Блин, он в порядке? – спросила Томи.

– Он в порядке, а вот мы – нет. У нас большая проблема.

День шестьдесят шестой (5)

Я, Дилан, Арран, Роб и Томи устроились в баре. Арран стоял у двери, присматривая, чтобы нас никто не подслушал. Томи сходила в свою комнату и принесла водку. Мы выпили по несколько стаканов, почти прикончив бутылку. Последние три часа я был пьян. Вот так все плохо.

– Кстати, я еще почти трезвая, – заметила Томи, постукивая по бутылке.

Роб вернулся с фотографиями, но не птиц, а людей. Человек восемь или девять. Никого знакомого среди них мы не признали. Лица незнакомцев было трудно разглядеть, но в основном, похоже, мужчины. Хотя пара человек могли оказаться и женщинами.

– Ты видел тело? Ты видел… что они с ним сделали? – спросила Томи.

– Я не мог подойти так близко, чтобы узнать, у них ли труп, но они определенно что-то несли. Может, оленя или… Не знаю. Некоторое время я шел за ними, но, нетрудно догадаться, старался держаться подальше.

– Поблизости есть дома? – поинтересовался я у Дилана. – Вряд ли они в такой холод ночуют в лесу.

– Несколько домов в шести милях отсюда. По любому до них не одна миля.

– Значит, они следят за нами, – произнесла Томи. – Не похоже, что они узнали о нас только сегодня, когда наткнулись на труп в лесу.

– Мы не знаем, у них ли тело, – отозвался Дилан.

Томи пожала плечами:

– Да наверняка у них. Не оленя они несли. Когда вы в последний раз видели оленя?

– Их много, – заметил Арран. – Я про людей.

– Нас больше, – возразил я, снова потянувшись за водкой. – Скорей всего, поэтому они не вступают в контакт и не нападают.

– О них нельзя рассказывать нашим. Я серьезно. Пока не решим, что будем делать. – Дилан обвел нас взглядом.

– Дерьмом пахнет, – произнес Арран.

И я согласился с ним.

– Таня каждый день делает пробежку, Юка ходит на прогулки…

– Юка – это кто? – поинтересовалась Томи.

– Миссис Иобари. Да многие просто выходят подышать свежим воздухом. Они должны знать, что поджидает их снаружи.

Дилан подлил алкоголя в свой стакан:

– Расскажем – получим панику.

Томи жестом попросила передать ей бутылку.

– Не факт, – заметила она. – Сегодня утром мы казнили одного парня, и все прошло без сучка без задоринки. Никакой паники, и мы не отправились в преисподнюю. Может, и здесь обойдется.

– А не рассказывать – лучше не будет, – сказал Арран. – Типа, они разозлятся. Я бы разозлился.

Дилан вдохнул и на несколько секунд задержал дыхание.

– Иметь дело с группой – это одно. А вот рассказать всем, что за нами наблюдает банда мужиков, которые утащили труп… может, даже собираясь съесть его. Или как-то сохранить на будущее…

– Прошло всего два месяца, – тихо произнес я.

Томи поёжилась:

– Мы видели тех двоих, что покончили с собой в лесу. В городе явно небезопасно. И если бы у нас не было оружия, твои друзья нас давно перестреляли бы еще в том супермаркете.

– Знакомые, – поправил я.

Она удивленно подняла брови:

– Всегда догадывалась, что профессорам только дай повод выстрелить друг другу в лицо.

Я чуть не рассмеялся. От страха и алкоголя мы все находились на грани истерики.

– И в любом случае, в магазине мы не нашли другой еды, кроме той, что была у них, – добавил Дилан.

Он потер лицо и потянулся к бутылке. Томи передала ему.

Я видел, что Дилан устал. Он устал от необходимости принимать решения. Устал быть лидером. По-моему, мы все устали от наших ролей. Таня устала от бесконечного списка недугов и отсутствия лекарств и инструментов. Томи устала кричать на других, когда они все делали не так. Арран уже ясно дал понять, что не хочет оставаться в отеле. Я устал вызываться на любое дело добровольцем, когда идея просто сдаться казалась с каждым днем все более привлекательной.

Это не к тому, чтоб меня пожалели. Никто из нас не ищет жалости. Но я видел, что Дилан устал.

– Сейчас вернусь, – сказал я, вставая.

– Ты куда? – поинтересовалась Томи.

Арран прищурился, от выпитого его глаза налились кровью.

– Не выкинешь никакую глупость?

– Не выкину, я на минутку, – ответил я.

Пройдя вестибюль, я поднялся в свой номер, где записал про наш поход с Томи и разговор в баре и немного подумал, в основном о состоянии отеля, а также о том, имеет ли смысл продолжать. Что мы всё еще ищем? Иллюзия прогресса всегда подталкивала людей к утопическому идеалу, независимо от того, лежала в его основе религия или демократия. Но теперь все это осталось в прошлом. Сам прогресс взлетел на воздух.

Когда сидишь на кровати среди разбросанных бумаг, кажется, что мои записки не имеют никакого значения. Но я продолжаю записывать, поскольку пока не придумал, чем еще занять себя, и потому что раньше в этом заключалась моя работа. Но сами по себе они ничего не значат. Вряд ли их вообще кто-то прочитает.

Было бы легче, если бы здесь была Надя. Или ядерный удар случился, когда я был в Сан-Франциско и мы бы чудом выжили. Мы бы нашли смысл жить дальше друг в друге, в наших детях.

Какая глупая фантазия…

По большому счету, я пытаюсь сказать, что не знаю, почему каждый из нас до сих пор еще в отеле и что я делаю, и не уверен, что хочу это делать.

Я не понимаю, что делаю прямо сейчас.

Некоторое время я пробыл в номере. Спустившись вниз, я застал их в баре точно такими, как и оставил, только теперь на них были куртки. Без сомнения, все это время они пили. Когда я вошел в бар, Томи и Роб смеялись. В какой-то момент к ним присоединился Натан, и он, Дилан и Арран стали оживленно спорить.

– У меня есть идея, – произнес я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Томи резко перестала смеяться:

– Эй, ты куда уходил?

– Я думал. – Я вопросительно посмотрел на Натана, но Дилан махнул мне говорить дальше, и я решил, что он в курсе. – Нам пора валить отсюда.

Арран:

– Ты сбрендил, приятель.

Томи:

– А если нет?

Натан:

– Самоубийство.

Дилан:

– Почему?

Я сел, пытаясь подобрать слова:

– Смотрите, в той банде мы не знаем, сколько их, но хватает, чтобы послать на охоту девять человек. Они могут позволить себе потерять их. И мне это не нравится.

– А если они всё делают вместе и на самом деле их всего восемь-девять? – вмешалась Томи.

– Возможно. Но такая вероятность небольшая.

– Я пошел обратно, как только начало темнеть, – сказал Роб. – Но до этого они нигде не разбили лагерь и все еще двигались, когда я уходил.

Я кивнул:

– Если они какое-то время наблюдают за нами, что логично допустить, им известно, сколько нас, что довольно много женщин и есть дети. Не хочу выглядеть пессимистом, но, если они решат напасть, я бы поставил на них.

– У них, похоже, нет оружия, – заметила Томи, обращаясь скорее ко всем присутствующим, чем именно ко мне. – Иначе давно применили бы его. Из чего я делаю вывод: либо у них нет оружия, либо закончились патроны.

– Вот еще одна причина следить за нами. У нас есть то, что надо им. – Дилан встряхнул пустую бутылку.

– В любом случае, по-моему, мы не можем открыто сражаться. У нас нет шансов на победу.

– Почему? Слишком много женщин? – вскинула брови Томи.

– Нет, Томи, просто… Некоторые умеют стрелять, но большинство не бойцы.

– И, хотя некоторые умеют сражаться, не хотелось бы, чтоб дело дошло до этого, – заметил Дилан.

– Ты поддерживаешь его? – Арран указал на меня. – Ты серьезно считаешь, у нас есть шанс выжить за стенами отеля?

– К этому все и шло, – возразил ему Дилан, глядя на меня. – Джон прав. Либо мы рискуем умереть в городе, пока ищем еду. И, когда мы умрем там, остальные умрут от голода здесь. Либо мы передвигаемся группой, стараясь отыскать более безопасное место.

– До сих пор в отеле было достаточно безопасно. – Натан сжал подлокотники кресла.

– Где-то могли сохраниться островки цивилизации, – заметил Роб. – Даже целые большие города, ну, или, по крайней мере, городки, готовые принять нас.

– Не надо заниматься самообманом, – отрезала Томи. – Сейчас уже холодно, а скоро станет еще холоднее. Сколько мы унесем пешком?

– У нас есть машины, – возразил я.

– Всего три. Мало для всех нас, да еще чемоданы и еда.

Молчание.

Дилан взял бутылку, которая стояла на полу у его кресла, – я понятия не имел, откуда она там появилась, но точно не из тайника Томи, – и снова наполнил свой стакан, затем мой.

– Можно послать на машине двух-трех человек. Они найдут место, посмотрят, какая обстановка, доедут до города и постараются уехать как можно дальше. Если найдется что-то подходящее, вернемся и перевезем остальных.

Томи:

– Что-то подходящее? Крупно сомневаюсь.

– Выживание всегда связано с большими сомнениями, – на удивление беззаботным тоном произнес Роб.

Отобрав бутылку у Дилана, Томи затрясла головой:

– Не верю я в эту затею. У вас тут у всех крыша съехала.

– Должны же где-то остаться люди, – сказал Дилан, когда она выпила еще немного. – Армия наверняка могла выжить. Правительство все еще может работать. Просто мы этого не знаем, поскольку в отеле почти сразу отрубился Интернет. Джон, ты вроде говорил, кто-то из твоих студентов выжил в их родных городах?

– Ну, может, вы и правы, – согласилась Томи. – Тогда надо вернуться туда, где ловят мобильники. Дайте нам достаточно времени посидеть в сети, и мы наверняка что-нибудь да найдем. Если цивилизация где-то и выжила, то искать ее придется, скорее всего, в Интернете.

Я невольно рассмеялся. И Роб тоже.

– Видела, что под конец творилось в Интернете? – улыбаясь, поинтересовался Роб.

– Да все вы прекрасно поняли, что я имела в виду. – Она хмуро посмотрела на меня. – Ты заходил на сайты, когда был в сети последний раз?

– Заходил – Фейсбук, Твиттер и все такое. Но я… я смотрел только сообщения.

– А какой-нибудь новый контент читал?

Я чувствовал себя глупо.

– Нет. А ты?

Она даже села по-другому:

– Нет. Я ничего не проверяла.

Трудно было поверить, что нам как-то удалось устроиться здесь настолько комфортно, что, получив возможность узнать, что происходит в мире, многие из нас либо решили не делать этого, либо просто забыли. В оправдание, конечно, можно сказать, что все наше внимание отдавалось поискам продовольствия и выживанию, но наше безразличие к Интернету после нескольких месяцев жизни без него удивляло.

– И никто с работающим телефоном не проверил гребаные новости, – медленно подвел итог Арран.

Мы переглянулись, и почти все снова начали смеяться.

– Ладно, вот что мы сделаем дальше. По крайней мере, это очевидно, – сказала Томи. – Надо проверить, работает ли ГСО.

Дилан:

– ГСО?

– Государственная служба оповещения. Вдруг есть указания от правительства или просто…

– …кого-нибудь из взрослых, – с тоской договорил за нее Натан.

– Кто хочет поехать? – спросил Дилан.

Молчание.

– Ладно, упростим вопрос: кто может поехать? У кого есть телефон?

Натан и Томи подняли руки. Арран помотал головой, бормоча что-то о разряженной батарее.

– Томи, ты нужна в отеле для защиты группы. По-моему, лучше поехать мне, Аррану и Натану, – предложил Дилан. – Арран, мы ненадолго включим электричество, заряди телефон.

– Хочешь сказать, я для защиты группы в отеле не нужен? – поинтересовался Натан, принимая в шутку оскорбленный вид.

– При всем уважении… – Дилан посмотрел на него и оставил фразу незаконченной.

Все засмеялись.

– Подожди! – перебил я его, не в силах ужиться с мыслью, что они отправятся в город без меня. – Если вы собираетесь вернуться в магазин, я тоже хочу поехать и обзавестись наконец телефоном.

– Нет смысла подвергать себя опасности из-за нового телефона, – как-то неловко произнес Дилан. – Лучше, если ты останешься. А мы привезем все, что хочешь, только напиши список. Уезжаем завтра утром, так что время у тебя есть.

Эта мысль по-прежнему оставалась невыносимой. Потрясенный тем, насколько она разозлила меня, я хотел швырнуть стакан через весь бар, но было жаль тратить алкоголь впустую. Вздохнув, я сделал глоток и сказал:

– Ладно, раз считаешь, что так лучше.

– Напиши список. И мы все привезем, не волнуйся. – Натан кивнул мне. – Лично найду тебе красивый чехол из розового золота. Может, даже с Губкой Бобом.

– Не хочешь отставать от компании, да? – улыбнулся Дилан.

Я не хотел.

Но разговор уже подошел к концу.

Когда я возвращался в свой номер, Томи подошла ко мне совсем близко и спросила:

– Можно я останусь на ночь у тебя?

– Ты уверена, что хочешь?

– Долго объяснять.

У меня были сомнения, надо ли так, но я разрешил.

Проспав в ту ночь больше двенадцати часов, я проснулся и обнаружил Томи в ванной: она держалась за живот, и ее рвало. Ее била сильная дрожь, а кожа, блестящая от испарины, была почти прозрачной.

Сон моментально улетучился, и, присев на пол рядом с ней, я откинул волосы с ее лица:

– Похмелье, мне тоже не очень хорошо.

Впервые с тех пор, как мы познакомились, я увидел в ее глазах страх.

– А если это инфекция? – отозвалась она.

– Откуда? – ничего не соображая, возразил я. – Может, проблемы с желудком.

– Проблемы с желудком теперь запросто могут убить, – произнесла она.

Большую часть дня Томи провела у Тани, не поехав в город с Диланом, Натаном и Арраном. На улице стемнело, а они так и не вернулись.

День шестьдесят седьмой

В отсутствие Дилана в отеле не осталось никого у руля. Сегодня утром мы все занимались своими будничными делами, каждый сам по себе, словно ничего не изменилось, но местами ощущалась незаполненная пустота.

Пустым было место, где во время завтрака обычно стоял Дилан, отмечая присутствующих в своем журнале. За стойкой было пустое место, где нередко, спрятавшись от посторонних глаз, Натан спокойно слушал музыку. Пусто было по обе стороны от меня, где сидели Арран и Натан – ели, курили и болтали, потому что они стали частью «моей» группы. Они стали моими друзьями.

Прошло еще больше времени, и с каждым часом мое дыхание учащалось, маслянистое пятно страха осело на мое спокойствие, и я, погрузившись в раздумья, отступил в свою комнату. Что будет, если они не вернутся? Я устроился за стол у окна и подождал, пока в руках успокоится дрожь, а она все никак не успокаивалась. Дилан был нашей скрепой, и если он не вернется, кто знает, что нам делать или какие крупные и более ужасные последствия ожидают нас.

Спустившись на другой этаж, я постучал в Танину дверь, собираясь навестить Томи.

– Да?

Я приоткрыл дверь и негромко спросил:

– Можно войти?

Таня взглянула на меня от кровати Томи, рядом с которой она сидела:

– Уф, подумала, еще кому-то потребовалась помощь. Необходимо следить, чтобы у этой мадам не началось обезвоживание.

Томи спала.

– Она поправится? – спросил я.

– Не волнуйся, скорее всего, твоя подруга справится.

От ее слов я так и застыл, собираясь перед этим сесть.

– Я не это имел в виду.

Она улыбнулась:

– Я знаю, немножко проехалась тебе по мозгам. Устала очень.

– Ты думаешь…

– Что?

– Думаешь, у нее может быть… другое, чем болезнь?

– Она не беременна, если ты это имеешь в виду, – усмехнулась Таня.

– Боже… – Ее ответ на секунду сбил меня с толку. – Так она… нет, да?

– Нет, это не токсикоз. Она заболела.

– Ты же не хочешь сказать, что ей кто-то помог… заболеть?

– Нет. – Она посмотрела на меня немного настороженно. – По-моему, в этом случае картина была бы другой.

В воздухе повисло напряжение, и, когда я наконец сел, она ждала почти целую минуту, прежде чем спросила:

– Еще не вернулись?

Я покачал головой.

– Может, тебе стоит созвать собрание, чтоб мы обсудили, что делать дальше. Если они не вернутся.

– Прошла всего одна ночь.

– Есть какой-то вариант, где они могут остановиться?

Я сглотнул:

– Почему я?

– Ты… – Она помолчала, подыскивая слово. – Здравомыслящий, что ли. По-моему, все захотят, чтобы именно ты возглавил группу, а не Петер или Иобари. К Петеру не подступиться, а других кандидатур я не вижу. Люди замыкаются в себе, и я не виню их.

– Они могут рассчитывать на тебя.

– Спасибо, конечно, но я не лидер.

– Так и я тоже!

Она вскинула брови:

– Ты уже лидер. И не надо притворяться, что ты не заметил. На любое дело не вызываются только потому, чтобы быть полезным.

– Я вызываюсь, чтобы оставаться постоянно занятым. Что мне делать в противном случае, сидеть и просто… думать?

– Ладно. – Она пожала плечами.

Томи поморщилась во сне и повернулась ко мне спиной. Инстинктивно я подошел, чтобы поправить ей волосы, застрявшие в покрывале, но, чувствуя на себе взгляд Тани, задержал руку на полпути, сделав вид, что поправляю манжеты своей рубашки.

– О чем ты стараешься не думать? – спросила она. – О каннибалах?

– В основном о жене и моих детях. – Я запнулся на этих словах, будто меня ударили в горло.

– Ты не виноват, что пришлось ехать на конференцию, – сказала она.

– Знаешь, мы с Надей плохо расстались, – выпалил я. – Я не был ей хорошим мужем, много времени проводил в разъездах и много работал, а она устала, потому что все заботы о детях лежали на ее плечах. Мне не хотелось, чтоб все складывалось именно так… как будто это что-то меняет. Постоянно слишком уставшие, мы почти никогда не занимались сексом, и она, наверное, находила секс в другом месте, иначе бы сошла с ума. Хотя у меня нет никаких доказательств. Ничего такого, что навело бы меня на мысль о ее романе на стороне, просто предположение, что роман есть, потому что ей было трудно оставаться верной просто так… ужасно трудно. Прости. Не знаю, зачем рассказываю тебе все это. Никогда никому не рассказывал. Да и кому интересно? Это скучно и предсказуемо.

– Как долго вы были женаты? – спросила она совершенно невозмутимо, но, несомненно, с отвращением в душе, с таким же отвращением, какое я сам чувствовал к себе.

– Одиннадцать лет. Она по-прежнему оставалась привлекательной. По-моему, даже стала красивее, просто она такая… Нет, она тут ни при чем. Это все я. Когда у нас появилась Марион, иногда возникало чувство, будто мы просто снимаем жилье на двоих. Я все еще находил ее привлекательной, но у меня не было ощущения, что она чувствует то же самое ко мне. Или, может, она просто перестала считать ту часть своей жизни важной, раз у нее двое детей, о которых надо заботиться. – Я вернулся на свое место. – Понимаю, это все моя гордыня. Конечно, во всем виноват только я.

– Ты когда-нибудь говорил с ней об этом?

– Да всегда как-то не получалось. Она говорила, что со временем это пройдет, просто сейчас у нее такой период, когда сама мысль о прикосновении мужчины, пусть даже мужа, вызывает у нее тошноту, и я перестал просить ее об этом. Прости, что я рассказываю все это тебе.

Таня протянула руку и потрогала у Томи лоб:

– Я врач, мне не привыкать. Для тебя эти переживания слишком важны.

Мне показалось, что за ее кажущимся спокойствием что-то скрывается.

Она посмотрела на меня:

– Хочешь услышать от меня, что ты плохой человек, из-за того что жил в несчастливом браке?

Наполовину прикрыв лицо ладонью и опершись локтем на подлокотник кресла, я откинулся назад. Этот монолог физически вывел меня из равновесия.

– Это так или нет?

Она рассмеялась:

– Я не попадусь в эту ловушку.

У меня в голове бродила мысль, что теперь она никогда больше не посмотрит в мою сторону. Если раньше такой шанс был, то сейчас он точно испарился. Я скрестил руки на груди, отгоняя неуместные мысли, поскольку не стоило думать о таких вещах. И вдруг меня осенило. Как же я не заметил этого раньше? Просто осенило.

– Так ты… – произнес я.

– Что?

– Ты и Дилан.

Ее лицо стало напряженным, и она, приподняв плечи, откинулась на спинку стула, словно отстраняясь от меня.

Вот это да!

Томи снова повернулась во сне на другой бок на кровати, стоявшей между нами.

Вскоре я ушел к себе и, пролежав в постели два часа, пытаясь успокоиться, заснул.

– Помоги мне! – разбудил меня голос, прозвучавший над самым ухом.

– Кто здесь? – Выхватив из-под подушки нож, который теперь всегда находился под рукой даже во время сна, я неуверенно сел на кровати. – Кто это сказал?

В комнате было темно – вечер только наступил, – но не настолько темно, чтобы не разглядеть, что в ней никого, кроме меня, нет. Пот струйками стекал по шее, каждый волосок на руках стоял дыбом. Я точно слышал голос. Такой отчетливый голос. Не живой сон, а человеческий голос – голос девочки. Она не кричала, потому что находилась совсем близко.

– Помоги мне.

Я положил нож, чувствуя себя по-глупому, что размахиваю им. Меня по-прежнему била дрожь и лихорадило. А вдруг это следствие радиационного отравления? Хотя, скорее всего, это была паническая атака. В глубине души я сомневался, что справлюсь с еще одним раундом потерь – что смогу отпустить свою жизнь, свою семью, этот мир, а теперь еще и потерять тех немногих людей, которые давали мне возможность почувствовать себя человеком.

И мне до сих пор неизвестно, что произошло с Гарриет Люффман.

Еще секунда, и выступившие слезы снова потекли бы по щекам, но, стряхнув их, я вышел из номера, не надев ни свитера, ни куртки, и спустился вниз, собираясь взять из морозилки пригоршню льда, чтобы немного охладиться.

В коридорах было тихо, как и в вестибюле. Я постоял, глядя на двери, ведущие на улицу. На ночь мы теперь запираем главный вход, поэтому уже нельзя свободно приходить и уходить, как раньше. До недавнего прошлого мы больше боялись окружающей среды, чем людей, но ядерные осадки придут под покровом ночи, чтобы перерезать нам глотки и разграбить припасы.

Я вошел в ресторан и заметил Мию, которая сидела за одним из столов. Она курила. Вообще-то, это был мой стол, у окна. Она кивнула мне, но не стала заводить разговор.

У двери в кухню я вдруг остановился:

– Миа, можно тебя спросить?

– Если вы не против, мне не хотелось бы говорить об этом.

Я запнулся:

– В смысле?

– Слышала, вы записываете истории для своего дневника, но не хочу говорить о том, что произошло с Николасом.

– У меня… не дневник, а… – Я поморщился. – Неважно. Ты знаешь, где находится королевский люкс? Ты же работала на регистрации. Вот я и подумал…

Она затушила сигарету в пепельнице и вздохнула:

– Вам все еще не дает покоя разговор Дилана и Софии?

– Да нет же, просто слышал, в отеле есть королевский люкс, вот и хотел узнать, где он находится. – Подойдя ближе, я облокотился на спинку кресла напротив нее. – Почему он так засекречен? Водку там прячете, да?

– Не говорите глупостей.

– Миа, да сколько ж можно-то! – Я с силой ударил по креслу, и оно опрокинулось с таким грохотом, что она вздрогнула. – А нельзя просто сказать мне, что это за номер!

– Просто номер, большой номер! – Она встала, вся дрожа. – И это не королевский люкс, у нас нет таких!

– Тогда почему этот номер так записан в книге бронирования?

– Потому что это шутка! – По ее щекам скатились несколько слезинок, и я вдруг понял, что напугал ее. – Если в отель приезжал кто-то из хозяев, им выделялся этот номер, и мы в шутку называли его королевским люксом. Он просто больше, чем обычный номер, вот и все!

– Зачем тогда кому-то давать телефон этого номера?

– Что вы имеете в виду?

– Зачем гостю давать телефон этого номера?

Она покачала головой, ее голос стал каким-то неестественным:

– Даже не знаю. Иногда, если были претензии по обслуживанию, гостя могли снова пригласить за счет отеля. И Балош часто давал свой номер телефона, чтобы ему звонили в случае проблем. Может, поэтому.

– Ты хочешь сказать… – я помолчал, вдруг почувствовав себя невероятно глупым, – гостю дали бы телефон этого номера, если бы у него были претензии по обслуживанию?

Она кивнула:

– Да! Именно это я и хочу сказать! Теперь мне можно уйти?

– Извини… – Отступив на несколько шагов, я поднял руки вверх. – Конечно же можешь. Ты и раньше в любой момент могла уйти.

Она обошла меня, а я посмотрел на свое отражение в окне, задаваясь вопросом: не съехала ли моя крыша окончательно?

– Какой номер у этой комнаты? – окликнул я Мию до того, как она вышла из ресторана.

Миа остановилась и уничижительно уставилась на меня, будто на мусор. Похоже, ей потребовалось много самообладания, чтобы не подойти и не дать мне пощечину. У меня промелькнула мысль, что, вероятно, ее остановил страх, хотя пощечина была бы наименьшим заслуженным мной наказанием.

– Номер 909, козел! – Она почти выплюнула эти слова в меня и тут же бросилась вон.

Мне не хотелось подниматься на верхние этажи и обыскивать номер в темноте при свете спичек, поэтому я отложил это занятие. Номер никуда не денется, а мысль о новом столкновении с Мией была невыносима.

День шестьдесят восьмой

Прошла вторая ночь, а они все еще не вернулись. Группой никто не руководил. Я почти не сомкнул глаз, боясь, что меня снова разбудит голос в темноте, поэтому заснул только на рассвете и проснулся в тот же день позже.

Отсутствие четкого плана действий изматывало, и вот несколько часов назад я постучал в двери жилых комнат, созывая группу на собрание в баре.

Все пришли. Люди были напуганы и устали бояться. Поглядывая на те места, где обычно располагались Дилан, Натан и Арран, они видели, что их там нет. Взгляды собравшихся в ожидании устремились на меня, и я в очередной раз подумал, как сильно восхищаюсь Диланом, который временами бесстрашно стоял под взглядами, принимая вес ожидания других людей на свои плечи.

– Я собрал вас здесь, потому что прошло уже почти два дня, а ребята так и не вернулись. Вы знаете, они уехали в город в поисках Интернета. Полагаю, поймав сигнал, они не стали бы забираться вглубь, дальше супермаркета. Я хочу, чтобы все знали, что они еще не вернулись, и, вероятно, нам надо обсудить, что делать дальше, если они… не вернутся вообще.

– Разве мы не будем искать их? – задал вопрос Роб.

– И потеряем еще больше людей? – возразила ему София. – И так уже на трех мужчин, считай, меньше. Как-то не хочется больше терять, особенно тех, кто умеет стрелять.

– А где Томи? – поинтересовался Петер.

– Болеет, – ответил я.

– Она умрет?

– Мы так не думаем.

Он кивнул. И я не мог сказать, удовлетворил или разочаровал его мой ответ. В тот момент мне снова пришла мысль, что, возможно, Томи помогли заболеть. Может, кто-то пытался убрать ее. Моими главными подозреваемыми были Петер и София. Миа тоже не любила Томи, а с Сашей я до сих пор не определился.

Лорен подняла руку, и я жестом дал ей слово.

– Не следует ли нам избрать нового лидера? – спросила она.

– Раньше мы не выбирали лидера. Дилан сам взял на себя руководство, – заметил Петер.

– Ну… может, теперь следует выбрать? – Она снова посмотрела на меня.

Атмосфера становилась напряженной, и самое противное, что я оказался в центре всеобщего внимания. Таня стояла, прислонившись, у дальней стены. Поначалу она избегала моего взгляда, но потом расцепила руки и шагнула вперед:

– Кто-нибудь из присутствующих претендует на место лидера?

Петер переминался с ноги на ногу, оглядывая комнату, но Таня опередила его, задав следующий вопрос:

– Кто не стал бы голосовать за Джона?

Люди переглянулись, а затем дружно посмотрели в мою сторону. У меня не хватило духу признаться, что я совсем не хочу: нельзя было допустить, чтобы стало понятно, что у руля никого нет, а мне не по силам груз ответственности, который так спокойно и с достоинством нес на своих плечах Дилан.

Миа прятала взгляд, но ничего не сказала.

В отсутствие возражений Таня указала на меня:

– Тогда считаем, что выбрали.

В глазах Петера читалась недовольство, но ему недостало мужества, чтобы довести дело до конца, поэтому он отвернулся и прочистил горло.

– У меня есть предложение, – произнес я, заметив краем глаза, что Таня по-прежнему в раздраженном состоянии. – Вряд ли оно всем понравится, но прошу, выслушайте меня.

Собрание превратилось в слух.

– По-моему, нам пора уходить. Не всем сразу и не без плана. Наше время в отеле подходит к концу. У нас заканчивается продовольствие, вылазки в город становятся все опаснее, и… у нас есть основания полагать, что поблизости находится еще одна группа людей, которая может осложнить нашу жизнь. Их видел только Роб, но выглядят они злыми и, похоже, знают о нас.

Бар взорвался шумом. Все говорили одновременно, адресуя свои слова по большей части Робу, но кое-что перепало и мне.

– Господи, спаси нас…

– Они опасны?

– В смысле?

– Где ты их видел?

– Сколько их?

– Откуда известно о их враждебности?

– Может, они, как и мы…

– У нас мало оружия.

– Они захватили Дилана, Натана и…

– Это будет самоубийством.

– Люди! – Я повысил голос. – Выслушайте меня. У нас есть и оружие, и патроны. Они заперты в служебных помещениях. Причина, по которой пока ничего не случилось, заключается в том, что наш арсенал, наверное, больше, чем их. – Я заметил, что некоторые поглядывают на дверь, и это меня напугало. – Если мы отправимся в город, взяв с собой припасы, у нас будет больше шансов выжить, чем если мы попытаемся перезимовать здесь. Таково мое мнение. Сейчас как раз наступает осень, верно? Если дотянем до зимы, мы застрянем в отеле и не сможем никуда переехать. И они знают это.

– Но когда наступит зима, они же умрут, если останутся поблизости, – заметил Петер. – И проблема исчезнет сама собой.

– Может быть. Тем более что им есть что терять. Хотите сражаться с теми, кто готов на всё? Я нет.

– Согласна с Джоном, – поддержала меня Юка.

От неожиданности я, как и другие, включая ее мужа, уставился на нее. А она надменно вздернула подбородок.

– Я согласна с Джоном, – повторила она, крепче прижимая к себе сына.

– По-твоему, покинуть отель безопасно? – недоверчиво спросил Хару.

– Нигде небезопасно. Но если мы умрем, то умрем как семья. И я не хочу умирать в отеле с голоду или чтобы на меня охотились, как на зверя. Если Джон считает, что надо уходить, я согласна, он прав. Мы не знаем, что осталось от города и как он выглядит сейчас.

– Мы-то уж точно не знаем, – огрызнулся Петер.

– И что же, мы умрем как трусы, так и не узнав? Или все-таки узнаем? – По мере того как она говорила, казалось, она становилась выше и шире в плечах. – Ненавижу этот отель и не хочу оставаться в нем ни на день дольше. Это не жизнь. Нельзя оставаться здесь только потому, что мы напуганы.

Юка никогда раньше не говорила перед группой так много. И она была права.

Учитывая обстоятельства, скажу: странно признаться, но я старался отодвинуть страх на второй план. Мы все старались. Страх сбивал нас с толку. Проще сказать, что мы поступаем так из-за голода, или из-за ненависти, или, как я, по необходимости. Мы хотели, чтобы нашими действиями руководило что-то иное, не страх. В действительности у нас не осталось ничего, кроме страха.

Ее слова повергли всех в шок и заставили замолчать.

Наконец я произнес:

– Она права. Нельзя оставаться в отеле только потому, что мы напуганы.

– Да при чем тут страх? – произнес Петер, выпятив подбородок. – В отеле безопасно.

– Уже нет.

– Давно уже надо было уехать. Хотя и сейчас еще не поздно, пока не начались морозы. – Лорен пожала плечами.

Лекс что-то проговорила по-французски, прозвучавшее как согласие.

– Как скоро мы откажемся от тех, кто не вернулся? – спросила Таня, глянув в мою сторону так, словно хуже меня во всем мире нет человека. – Ты планируешь уехать до их возвращения?

– Сейчас мы ничего не планируем, – ответил я. – Мы просто обсуждаем.

– Надо установить сроки, – вмешалась София. – Да, это неприятно, но придется. Мы не можем ждать их вечно.

– Неделя? – предложил я.

Несколько встревоженных взглядов, и Юка произнесла:

– Слишком долго.

– Дилан все это время поддерживал порядок в отеле! Он делал нашу жизнь безопасной! – огрызнулась Таня. – Проявите хоть немного уважения.

– А если мы умрем, пока ждем? – вскинула брови София.

– Три дня? – предложил я.

Никто не хотел ограничиваться конкретным числом.

– Примерно столько времени потребуется на подготовку к отъезду, – добавил я. – Сейчас у нас две машины, поэтому уезжать придется еще меньшими группами.

– А у нас есть фургон? – негромко поинтересовался Роб. – Какие обычно используются в отелях для доставки. Если есть фургон, мы все могли бы уехать сразу и по очереди дежурить в нем.

– Мужчины могут дежурить в нем по очереди, – сказал я.

– Мы тоже не сахарные, – сверкнула глазами София. – Сидя в фургоне, все могут дежурить по очереди.

– Ладно, извини. Тогда мы все сможем по очереди ехать в фургоне.

– Мы еще не знаем, есть ли у нас этот гребаный фургон! – вмешался Петер.

– Итак, мы ждем уехавших в город столько времени, сколько потребуется для подготовки к отъезду, – кивнул я. – То есть несколько дней, поэтому время у них есть. Всех устраивает?

– И мы никого не пошлем на их поиски? – спросила Таня. – Не попробуем разыскать их, я правильно поняла?

Если честно, я не знал, что сказать.

Мне на помощь пришла Юка:

– Почему бы нам не отправить одного-двух человек, пусть просто съездят? Когда наступит третий день и мы соберемся покинуть отель, несколько часов погоды не сделают?

Я посмотрел на Таню и развел руками:

– Неплохой вариант. Он тебя устраивает?

Таня вышла из бара.

Остальные пробормотали что-то в знак согласия.

Я сожалел, что рассказал ей о своем браке. Она не заслужила, чтобы я вот так все вывалил на нее только потому, что устал жить среди людей, которые меня не понимают, а тех немногих, кто понимал – хоть чуть-чуть! – рядом не было.

Я предложил начать собирать вещи, и собрание разошлось.

Два человека пошли посмотреть, есть ли у нас фургон. Я вернулся в свой номер, чтобы сделать запись об этом собрании, и у меня, похоже, случился еще один приступ паники.

Таня поднялась ко мне и попросила ненадолго сменить ее, поэтому, пока она бегала по коридорам, я сидел с Томи. Вокруг отеля она больше не бегала, и я бы удивился, если бы теперь кто-нибудь вышел на улицу в одиночку.

Сидя на стуле рядом с кроватью, я впервые за долгое время остро почувствовал, как сильно болит зуб. Наверное, все-таки придется сказать Тане. А я-то надеялся, что он выпадет сам собой, но этого не случилось.

Томи спала, но, когда я вошел в комнату, приоткрыла глаза и повернулась на бок. Ее мучала лихорадка, и на коже блестели капельки пота. Одна штора была задернута, чтобы в комнате стоял полумрак. Излишняя предосторожность, учитывая теперешнюю погоду, но, возможно, Таня сделала так по привычке. А может, просто боялась, что за ней наблюдают с улицы.

– Здесь есть вода? – спросила Томи.

Я протянул ей стакан, оставленный Таней на тумбочке рядом с кроватью. Томи отпила несколько глотков и вернула мне стакан.

– Жутко разозлюсь, если умру, – произнесла она слабым голосом.

– Ты не умрешь.

– Хорошо… Но если что, учти, я буду просто в бешенстве.

– Без тебя и мы пропадем, – добавил я. – Ты у нас лучший стрелок, и я бы предпочел, чтобы ты командовала нами, если Дилан не вернется.

– Блин… зато откровенно. – Она перевернулась на спину и вытерла лоб тыльной стороной ладони. – Но остальные… они считают меня сукой.

– Никто не считает.

– Это ты так думаешь.

– Не могу поверить, что ты лежишь с температурой, которая просто зашкаливает, и при этом выносишь мне мозг. Ты невозможна. – Я наклонился и, взяв ее руку, прижал ее к своей щеке. – Я не считаю тебя сукой, по-моему, ты всего лишь… заноза в заднице.

Она засмеялась, но тут же оборвала смех, глубоко вздохнув:

– Боже, как больно.

Я не мог сказать ей в лицо, как переживаю за нее. Это было невыносимо. Прижатая к моей щеке рука пылала, а ее бил сильнейший озноб. Я откинул волосы с ее лба, они были влажными, и внезапно почувствовал, что у меня может случиться еще один приступ паники, если просто заставлю себя посмотреть на нее.

– Слушай! – Томи неожиданно сжала мою руку.

– Что?

– Пока Дилана нет… я не к тому, что он не вернется, тебе надо… обыскать его комнату.

Ее предложение застало меня врасплох и вызвало улыбку.

– Ты никогда не выключаешь мозг.

– Нет, правда, пока все… заняты своими делами. И еще… поговори с детьми Иобари. Они могли заметить необычное про других детей.

Эта мысль приходила мне и раньше, но, по-моему, ни Юка, ни Хару не позволят расспрашивать их детей. Может, я ошибаюсь, но, похоже, теперь Юка избегает меня. Последние пару раз, когда я спрашивал ее, не надо ли посидеть с детьми, мне показалось, что она старательно подыскивала причину для вежливого «нет». Наверное, ей неловко из-за моего эмоционального всплеска. Это было бы понятно.

– Подожду, пока Таня вернется.

– Со мной все будет в порядке, только… оставь немного воды.

– Нет. И не возражай, я никуда сейчас не пойду.

– Да я уже в порядке.

– Хватит, а то я начну тебе читать или еще что-нибудь.

– Боже, только не это!

– Ага! Хочешь, чтобы я начал цитировать Библию? Не провоцируй меня.

– Ну, зачем ты так? Будто у тебя докторская степень по идиотизму.

– По крайней мере, я свою степень получил.

– Надеюсь, конец света считается уважительной причиной. – Она театрально вздохнула и хотела было отвернуться, но не отпустила мою руку. – Ты меня так достал. Если ты последний человек, с которым я разговариваю перед смертью, вот от чего я буду в бешенстве.

День шестьдесят восьмой (2)

Кошмар все повторялся и повторялся. Один и тот же кошмар, но каждый раз обстановка менялась: то я находился в нашем саду в Сан-Франциско, то в доме друга, где умерла моя мама. Но заканчивался он всегда одинаково – взрывом. Я умирал и в этот момент просыпался.

Писать здесь про свои сны я не собирался, поскольку по большей части они неинтересные. Но кошмары заставляли меня снова и снова мысленно возвращаться в День первый.

Ноутбук разрядился, поэтому фото и ролики того дня оказались опять недоступны. Зато начали возвращаться некоторые воспоминания – наверное, кошмары высвобождали их. Мне удалось вспомнить кое-что новое, что вполне могло оказаться важным.

Отель опустел. Я останавливал людей, умоляя разрешить мне воспользоваться телефоном, но все находились в процессе бегства. Вернувшись в свой номер, я включил ноутбук и завис по крайней мере на пару часов в ленте новостей и социальных сетях, прежде чем сигнал стал пропадать чаще и чаще. Я отключался от вай-фая и снова пытался подключиться, и так несколько раз, пока наконец не появилось диалоговое окно с надписью: «Время ожидания ответа истекло».

В социальных сетях творилась суматоха. Количество людей, которые пытались поделиться в Твиттере своим опытом конца света, потрясало, но никаких новостей о Сан-Франциско или даже Лос-Анджелесе не было. До того, как сигнал пропал, мне не попалось никаких сообщений об ударе по Калифорнии. Лондон, да, исчез, прихватив с собой весь юг Англии. То же произошло и с Глазго, а затем и с Шотландией. О Швейцарии также ничего не говорилось.

Опасаясь, что батарея ноутбука вот-вот разрядится, я коротко написал отцу на электронную почту: «Надеюсь, у вас обоих все в порядке. Пожалуйста, свяжитесь со мной, если сможете. Я в Швейцарии по работе и не могу дозвониться до Нади. Люблю. Джон».

Никаких эмоций. И ни слова о прощании. Я, правда, не прощался, да и у нас с отцом это было как-то не принято. Отправляя письмо, я даже не волновался. Он практичный до пессимизма человек и позаботится о себе и о Барбаре. Скорее всего, они направятся на юг, к мексиканской границе.

В голове проносились кадры из фильмов ужасов. Миллионы людей мертвы. Миллионы. Мой ум отказывался воспринимать это число. Сколько времени пройдет до того, как и нас превратят в пар? Сколько у меня осталось времени?

Открыв окно, я судорожно вдыхал свежий воздух. Тогда я в последний раз видел солнце ясно и совершенно беспрепятственно. И, в общем-то, не обратил внимания на это обстоятельство. Зря я не наслаждался солнцем, не старался запомнить его цвет и тепло. А внизу люди продолжали покидать отель.

Два человека – похоже, из сотрудников – спорили. Этот момент хочется отметить особо. Хотя у меня нет уверенности, что это – воспоминание, ложное воспоминание или сон. Но я определенно видел, как два человека спорили – чернокожий мужчина и белая рыжеволосая женщина. Ее волосы притягивали мое внимание. Вспоминая эту сцену сейчас, я понимаю, что наверняка видел Дилана и Софию.

Помню, подумал тогда, они, наверное, ссорятся, решая, ехать или остаться. И еще помню, подумал, раз этот спор происходит на улице, они действительно могут уехать из отеля, как только придут к одному решению. Эта сцена восстановилась у меня в голове. Они были парой, и один из них хотел уехать, а другой хотел остаться. Та женщина, София, плакала, что не казалось странным, поскольку плач, истерика, рыдания были единственными реакциями, которые имели смысл.

А я, онемев, просто стоял в своем номере, прислонившись к оконной раме. Помню, как в голове промелькнула мысль, что пора идти, запрыгнуть в чужую машину или – да кого теперь это дерьмо волнует?! – угнать машину. Нужно доехать до города и попасть на самолет. Наверняка где-то еще взлетают самолеты…

Мужчина держал ее в своих объятиях, и она уже почти перестала плакать.

Если они решат уезжать, подумал я, можно поехать с ними. Если не копаться, а быстро бежать вниз.

Оба вошли в отель, и я не заметил, чтобы кто-то из них вышел обратно. Они явно решили остаться.

Затем я вышел из номера. Лифты не работали, и пришлось воспользоваться лестницей, что вызвало ощущение какого-то иррационального неудобства.

В вестибюле было тихо и безлюдно.

Играла до жути спокойная музыка. Возможно, она всегда играла на заднем плане, просто раньше я не обращал на нее внимания. Теперь она звучала почти сверхъестественно.

В баре сидели несколько незнакомых мне человек. Стоя в дверях ресторана, обездвиженный нерешительностью, с несобранными вещами наверху, я заметил, что держу в руке упаковку с бесплатным печеньем, какие обычно оставляют для гостей в номере вместе с пакетиками кофе и травяного чая.

– Джон!

Обернувшись, я узнал этих людей, хотя теперь уже не помню, как их звали.

И это беспокоит меня.

Мужчина и две женщины; женщины были из Нью-Йорка, мужчина из… хочу написать «округ Колумбия» и не могу вспомнить. Сейчас я не помню даже их лица, только события, которые разворачивались. Люди несли сумки, они покидали отель.

– Давай с нами, мы уезжаем, – сказал мужчина.

– Идем? – спросила одна из женщин.

Я послушно вышел с ними на улицу. На парковке рядом с отелем стояла их взятая напрокат машина. Ее почти полностью закрывали деревья. Я забрался на заднее сиденье. У меня не было с собой никаких вещей, но в тот момент я просто принял их предложение, поскольку знал, что надо ехать. Разумное предложение, и моя реакция была такой же. Наконец-то хоть кто-то сказал мне, что делать.

– Просто не верится, – вспоминаю я услышанное.

– До сих пор ничего.

Они пытались кому-то дозвониться.

Стряхнув оцепенение, я ухватился за мысль, что не могу уехать без своего ноутбука, и, все еще находясь в шоке, вылез из машины. Значительность нашей новой реальности пока не укладывалась в голове.

– Ты куда?

– Мне надо кое-что взять! – отозвался я.

– Но мы уезжаем!

– Мне нужно вернуться в номер.

– Ты не можешь!

Я все утро искал того, кто скажет мне, что делать дальше, и когда наконец нашел, сразу же ощетинился и захотел сделать все наоборот. Как подросток.

– Могу, – ответил я.

– Мы уезжаем! – Женщина произнесла последнее слово буквально по слогам, словно говорила с умственно отсталым, не понимавшим по-другому. Она растягивала последнее слово до тех пор, пока в нем не стало больше четырех слогов.

Я пристально посмотрел на них:

– Уезжайте.

Все трое глядели на меня как на сумасшедшего. Может, я и был таким. Машина уехала без меня, и я не жалел об этом, в глубине души зная, что на самом деле никаких самолетов нет. И еще, что не могу уехать без своего ноутбука, своей одежды, своих… вещей. Я не понимал, как буду жить без моих вещей. Нельзя плыть по течению ни с чем. А вдруг меня остановят и попросят предъявить удостоверение личности? А если понадобится паспорт?

Я все еще держал в руках бесплатное печенье.

Инстинктивно я сунул руку в карман, чтобы достать телефон, но его там не оказалось. Открыв упаковку, я съел одно печенье и медленно побрел обратно ко входу в отель. Волна отчаяния, незаметно подкравшись, угрожала накрыть меня с головой. Мне не хотелось расставаться со своим ноутбуком, хотя Интернет не работал.

Разбив телефон, я отрезал себя от мира.

Прислонившись к стене парковки, я разломил второе печенье пополам и съел его. Я не помню его на вкус. Не было никакого вкуса. У отеля все стихло. Все уже уехали. Мне казалось нереальным, невозможным представить, что буквально повсюду на планете в этот самый момент умирали миллионы людей. Ядерные бомбы падали на города, здания, статуи и мосты, многие из которых простояли века. Мы видели их каждый день и думали, что они навсегда, а теперь они превращались в пыль. От людей даже костей не останется, думал я. А может, не останется даже тех, кто стал бы искать эти кости.

История закончилась, а я был Бог знает где, окруженный незнакомцами, и ел бесплатное печенье, не имея ни малейшего представления, остаться мне или уехать. Оглядываясь назад, я понимаю, что меня удержал в отеле именно страх. Мысль о том, что иначе придется ехать в хаос, взрывы, крики и витающий в воздухе человеческий пепел, смешанный с радиационным ядом… именно такие образы удержали меня здесь.

Был ли я безумцем, потому что остался? Или я просто ждал своего смертного часа?

В моих мыслях возник такой знакомый образ Нади. Если они выжили, она бы быстро собрала вещи, посадила детей в машину и, вероятно, постаралась добраться до побережья, направляясь к своим родителям в Портленд. Оттуда они уехали бы через границу в Канаду. Я бы тоже так поступил. Мне не попадались сообщения о ядерных ударах по Канаде, и чем дальше на север они продвигались, тем меньше становилась бы вероятность их радиационного облучения.

Даже если у них все получится, я, наверное, никогда больше не получу от них весточку.

Если на побережье до сих пор существуют дороги и Надя каким-то образом добралась до Портленда, они бы не остались. Если Канада принимает беженцев, то американские беженцы – кто бы сомневался! – направятся на север. Коммуникация будет только местами, и Интернет, возможно, отключится по всей Северной Америке. Если дело обстояло так, то они для меня исчезли.

Еще раз перебрав одно за другим свои размышления, я вдруг осознал, что миллионы людей с калифорнийского побережья будут пробираться на север. И только небольшое число людей – на юг, направляясь в Южную Америку. На север двигаться проще. Если дело обстояло так, то побережье очень скоро превратится в зону бедствия. Возможно, людям придется бросать свои машины. И они начнут угонять чужие и грабить. Когда у них закончатся горючее и еда, они будут драться друг с другом за ресурсы и воду, пробираясь к границе бандами. Наступит анархия.

Но Надя умная. Она отлично справляется с кризисами. Возможно, она даже не поедет вдоль побережья, а направится в глубь страны. Пусть маршрут станет чуть длиннее, зато безопаснее.

Но что, если такая мысль придет и многим другим?

Именно поэтому через несколько дней я приду в конце концов к тому, чтобы запретить себе думать о Наде и детях, иначе я просто впал бы в безумие. Нельзя позволить им полностью захватить мой ум. Сейчас их здесь нет. А мне надо подумать о том, как поддержать свою жизнь. Я мог бы спасать их или становиться свидетелем их смерти в тысяче гипотетических сцен, что не приближало меня ни к правде, ни к ним.

Не знаю, сколько я там простоял.

Я почувствовал боль в груди. Резкую, острую боль, которая встревожила меня, потому что могла оказаться признаком сердечного приступа.

К отелю подъехал автомобиль. Он не поехал на парковку, как заметил я, а остановился прямо у главного входа. Помню, еще подумал, что кто-то, наверное, забыл нечто важное. В тот день люди уезжали, но я не видел ни одной машины, которая приехала бы.

В тот момент я посмотрел направо и снова увидел чернокожего мужчину и рыжеволосую женщину. Они что-то несли вдвоем, но были слишком далеко, чтобы можно было рассмотреть что именно. Затем они исчезли из виду за деревьями.

Прищурившись, я смотрел им вслед, а когда оглянулся на единственную машину, прибывшую «против течения», в ней никого уже не было.

Остаток дня я провел в одиночестве, в основном тщетно пытаясь подключить ноутбук к Интернету. Время от времени я выходил из номера, чтобы посмотреть, что происходит вокруг, и каждый раз находил отель еще более пустым, чем раньше. Затем я возвращался к себе и снова пытался подключиться к Интернету. Я не лег спать, даже когда почти стемнело, – смотрел из окна на горизонт и ждал. Именно тогда мы с Диланом встретились впервые: он ходил от номера к номеру, стучал в двери и просил всех собраться внизу.

Таким был День первый.

День шестьдесят восьмой (3)

Подождав, пока все сядут за столы, я направился к внутреннему входу в блок служебных жилых комнат, которые находились на первом этаже справа от лестницы. Миновав длинный коридор, я свернул налево, двигаясь быстро и тихо.

В комнате Дилана мне довелось побывать всего пару раз, и даже тогда я лишь стоял в дверях, позволяя ему нагружать меня инструментами, перед тем как мы поднялись на крышу. Его комната была меньше моей. И такими были все служебные жилые комнаты, а в некоторых еще стояли и двухъярусные кровати. Но большинство сотрудников остались жить там, где жили. Они легко могли бы переехать в более просторные номера отеля, но, похоже, привычная обстановка победила.

Добравшись до комнаты Дилана, я на всякий случай постучал, а затем вошел и прикрыл за собой дверь. Оказавшись внутри, я сразу понял, что чемоданов здесь нет. Иначе я бы заметил их с порога. Во мне шевельнулось чувство вины. Само мое присутствие здесь было предательством, признанием моего недоверия ему, недоверия всем им.

Чемоданов не было, но я решил обыскать комнату в любом случае, раз уж пришел. Если ничего не найду, никто и не узнает.

В коридоре было тихо.

Из окна открывался великолепный вид на сад, теперь почти полностью скрытый живой изгородью из декоративных кустов с коричневатыми листьями, за которыми плотно росли деревья. Где-то в закоулках памяти еще жили смутные воспоминания, как вся эта некогда зеленая растительность выглядела на солнце.

Большая односпальная кровать безукоризненно заправлена. На тумбочке – фотография пожилой негритянки и молодой женщины лет двадцати пяти, довольно похожей на Дилана. Нетрудно догадаться, что это его дочь. У нее короткие косы и такая же улыбка. И еще одной женщины – скорее всего, жены.

Вещей совсем мало. В шкафу я обнаружил три чистые белые рубашки, несколько пар черных брюк, куртку цвета хаки и запасную пару кроссовок. На верхней полке, в углу, лежали несколько пачек табака, а внизу, рядом с обувью, коробка с инструментами.

Обыскивая комнату своего пропавшего друга, я чувствовал себя куском дерьма из-за того, что усомнился в нем.

С помощью дубликатов ключей я открыл и закрыл все ящики небольшого комода справа, но в них не было ничего особенного – носки, нижнее белье, пара перчаток и черная шапочка. Я аккуратно перебрал все вещи, на случай, если что-то было спрятано, но ничего другого не нашел. Он ничего не прятал.

В коридоре раздались приближающиеся шаги.

Спрятаться было буквально негде. Наверное, кто-то из сотрудников шел в свою комнату. Ни у кого больше не было причин находиться в этой части отеля.

За долю секунды мне пришла мысль залезть в стенной шкаф, но вместо этого я присел на корточки и заглянул под кровать, пытаясь определить, можно ли поместиться в этом пространстве. И тут я увидел темный чемодан…

Кто-то вставил ключ в замок и вдруг обнаружил, что дверь уже открыта.

Я повернулся как раз в тот момент, когда вошла Таня.

– Твою мать! – вздрогнув, выругалась она по-французски и уронила ключ. – Джон! Что ты здесь делаешь?

Она наклонилась за ключом, и я заметил, что он один, а не целая связка, как у меня. При этом от моего взгляда не укрылись и несколько выцветших серых отметин на ковре, похожих на следы колесиков тяжелого большого чемодана.

– Что ты здесь делаешь? – задал я тот же вопрос в свою очередь. – А кто с Томи?

– Я… – Она покраснела. – Я кое-что потеряла, но тебя это не касается. В любом случае, Дилан разрешил мне приходить сюда. А вот что ты здесь делаешь?

– Вообще-то, я тоже кое-что потерял. И, похоже, только что нашел. – Присев на корточки, я ухватил за ручку чемодан и вытащил его на ковер.

Без сомнения, это был один из чемоданов Люффманов.

– Это не твое!

– Его украли из моей комнаты.

Она сложила руки на груди, когда я расстегнул молнию:

– Что-то не верится.

– Гм… – Я откинул крышку и обнаружил, что внутри полно разобранных винтовок. – Это… не совсем то.

– Зачем ему что-то красть у тебя?

– Он что-то знает о той девочке из бака, он и София… и Бог знает кто еще. – Я отодвинул несколько деталей в сторону, будто под ними могло лежать прежнее содержимое чемодана, но, разумеется, там ничего не было. – Наверное, он все выбросил, оставив только сам чемодан.

– Или это просто его чемодан.

– Ты ничего не понимаешь! – выпалил я. – Томи слышала их разговор с Софией. Что-то происходит, и я даже представить себе не мог, что из моей комнаты могут пропасть чемоданы.

Застегнув чемодан, я потащил его за собой. Раньше на нем были багажные бирки Люффманов, но он, вероятно, снял их. Сомнения рассеялись. Это один из тех чемоданов.

– Смотри, он совсем недавно снял бирки, – настаивал я на своем.

– Джон, я видела этот чемодан каждый раз, когда бывала в этой комнате. Это чемодан Дилана.

– Да нет же! Ну, не может быть!

– Более того, ты используешь свою подругу, чтобы шпионить за людьми, за твоими друзьями, поскольку убийца той девочки, по-твоему, должен находиться в отеле?

– Понимаю, звучит не очень, – вздохнул я.

– Тебе, пожалуй, лучше уйти.

Я задвинул чемодан обратно под кровать, получив доказательство, за которым пришел сюда. Не нужно оставаться и спорить с ней, когда второй чемодан и содержимое первого все еще находились в отеле. Хотя он мог отнести вещи в лес и там сжечь.

Таня вскинула брови:

– Ну так?

– Извини, да, ухожу.

– По-моему, тебе стоит отдать ключи.

Невозможно было ответить так, чтобы ответ не прозвучал враждебно.

– Нет.

– Я знаю симптомы паранойи, – заметила она.

– Я не сумасшедший.

– Ты создал теорию заговора на пустом месте – классическая паранойя.

– Это не пустое место! И чемодан не его!

– И все же – поразительно! – он полон его вещей.

Сняв очки, я потер глаза:

– Я не сумасшедший. Чемоданы стояли у меня в номере два дня! Ты просто не знаешь всего, что я обнаружил, например записи с камер наблюдения, когда прибыли Люффманы. Им дали лист бумаги с номером телефона королевского люкса, в котором жил владелец отеля. Обычно там останавливался Балош Браун, муж Софии!

– Ты о чем? Какой королевский люкс?

– Номер 909, и родители девочки были…

– Тогда докажи.

У меня перехватило дыхание.

– Что доказать?

– Ну, в отеле, по-твоему, что-то происходит. – Она говорила очень медленно. – Покажи мне эту тайную комнату, у тебя же есть ключи.

– Я там еще не был. Я узнал о ней только вчера.

– Ну, так пойдем туда сейчас.

Она не шутила. Под таким настойчивым напором я не мог отказаться и, собравшись с духом, кивнул. Мы вдвоем поднялись наверх, на девятый этаж, в восточном крыле отеля. Неподалеку находился выход на крышу. С этой стороны здания открывался, пожалуй, лучший вид на лес, не испорченный пожарной лестницей.

Все еще тяжело дыша после подъема, я возился с ключами, прежде чем вспомнил, что этот номер с ключ-картой. И еще, похоже, мне и раньше доводилось бывать здесь, когда по-быстрому проверял номера при моем первичном обыске отеля. Тогда, приоткрыв дверь, я заглянул внутрь, убедился, что там никто не живет, и пошел дальше.

Таня молчала, скрестив руки на груди. Я толкнул дверь, и мы оба вошли в номер.

Несомненно, я был здесь раньше. Без всякого «похоже».

Миа оказалась права: никакой это не королевский люкс. Просто номер, слегка побольше, чем мой, ванная получше, да и кровать тоже. Никаких чемоданов или сумок. В шкафу осталась кое-какая одежда. Только костюмы. В карманах ничего не было. В комоде нашлись стопка аккуратно сложенных рубашек, носки и боксерские шорты.

Скорей всего, Миа не ошиблась и насчет номера телефона. Возможно, это действительно был номер для претензий по обслуживанию клиентов. И в то же время мог ли я доверять Мии? Может, она солгала. Любой из них мог солгать, выгораживая себя.

– Значит, владелец останавливался в этом номере, – не двигаясь, произнесла Таня.

– Владельцы. Хотя, согласно записям, в то время здесь был только Балош.

– Ладно.

Стараясь не встречаться с ней взглядом, я порылся в ящиках прикроватной тумбочки и обнаружил зачитанную Библию со множеством закладок. Я схватил книгу и поднял ее вверх:

– Наверняка его Библия!

Она кивнула:

– И что?

– Некоторые места у него отмечены закладками, вот смотри! – Текст был на французском. – Не уверен какие именно, трудно разобрать. Он многое подчеркнул в Евангелии от Матфея…

Танино терпение наконец лопнуло.

– Джон, ты устал. Просто положи книгу и отправляйся немного отдохнуть. Посмотри вокруг! Здесь ничего нет! У нас дел больше чем достаточно без твоих выдумок. – Она протянула руку за ключами с таким видом, словно забирала у буйного психа огнестрельное оружие. – Хватит, дай мне ключи. И пойдем.

– Ты все еще не веришь мне?

– Что значит «все еще»? Ты показал мне номер, где жил какой-то мужчина. Обалдеть, какая улика! – Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. – Послушай, знаю, не лучший образ действия – сказать человеку в разгар… психотической вспышки, что он псих. Но у меня есть лекарство, которое поможет тебя немного успокоиться.

– Таня, ты о чем?

Она развела руками:

– Всего лишь беспокоюсь, чтобы ты не вышел из строя.

Я не верил своим ушам:

– Ты серьезно считаешь меня психом?

– Джон, по-моему, тебе нужна помощь. И не более того. – Она снова протянула руку: – Дай мне ключи. И позволь помочь тебе.

Я отступил на шаг и почувствовал, что краснею.

– Кто сейчас сидит с Томи? – напомнил я, уклоняясь от ответа.

– Ей уже лучше. Она уже давно проснулась.

Не обращая внимания на ее ответ, я вышел, прихватив с собой ключи и Библию Балоша. Я злился на нее и не хотел говорить ничего такого, о чем мог пожалеть позже.

– Джон, отдай ключи! – крикнула она мне вслед.

Я проигнорировала ее и даже не остановился.

День шестьдесят восьмой (4)

Оставив Таню в королевском люксе, я вернулся в комнату Дилана и отыскал лопату, потом вышел в сад и миновал парковку, где стоял в первый день, прислонившись к стене.

Я был прав, и знал, что прав. В тот день произошло что-то такое, о чем знали только Дилан и София, и это событие было связано с Гарриет Люффман и Балошем Брауном. Возможно, и остальные сотрудники отеля тоже знали, но у меня не было доверия ни к кому из них.

Темнота сгустилась сильнее, чем обычно. Низкие облака выглядели сердито-серыми. Раньше я бы решил, что скоро начнется дождь.

Я прошел через пожелтевшую лужайку к краю леса и принялся бродить среди деревьев, не зная, что следует искать. В голове крутилось воспоминание о том, что я видел.

Под ногами хрустели сухие листья. Ветки над головой выглядели совсем изможденными, и на них висела мертвой листва.

Таня сильно разочаровала меня. Она, как никто другой, должна была поверить мне, собрав всю свою моральную стойкость, чтобы понять важность моего расследования. Дилан, конечно, мог кое-что рассказать ей. И возможно, она даже понимала важность расследования, но уже приняла его сторону.

Я ходил взад и вперед по окраине леса, тяжело ступая по земле, стараясь обнаружить хоть что-то необычное. Они не могли унести тело далеко, во всяком случае, не в тот день. Даже вдвоем они отнесли бы его только туда, где их не увидят.

Минут через двадцать, топая и петляя между деревьями, я наткнулся на участок, не похожий на землю вокруг, и пригляделся. На лесной подстилке валялись вырванные с корнем растения. И здесь ничего не росло. Конечно, с того дня у нас не было ни дождя, ни солнца. А без них ничего нового и не вырастет на потревоженной земле.

Крепко взявшись за лопату, я принялся копать, сбросив с себя часть одежды. От физической работы, которой я занимался в отеле, мои мышцы немного окрепли. Меня прошиб пот, но я не прекращал выбрасывать землю лопата за лопатой, пока не оказался на глубине четырех футов. Тяжело дыша, весь в грязи, с почерневшими руками, я прислонил лопату к краю ямы.

Деревья закрывали от меня большую часть отеля. Меня никто не видел. Для Дилана и Софии было благоразумно избавиться от своей ноши здесь.

Снова взявшись за лопату, я продолжил копать.

В какой-то момент у меня начался нервный смех. Что я искал? Набрел на странный клочок земли и копаю там больше часа, пытаясь подтвердить свою правоту. Но что еще остается теперь? Если я буду копать здесь ямы на следующий день, на следующей неделе, в следующем месяце, какое это имеет значение? Все, кто мог скучать по мне, заметить мое отсутствие, исчезли из моей жизни.

Я снова перестал копать, пока не справился со смехом. Бросив очки поверх куртки, я снял свитер и рубашку и опять принялся за дело.

Руки дрожали. Неизвестно, сколько уже прошло времени.

Воткнув в очередной раз лопату в землю и навалившись на нее, я почувствовал сопротивление. Выпрямившись, я выбросил из ямы ком земли и увидел грязно-коричневую ткань. Отбросив лопату, я голыми руками отгреб оставшуюся землю. Под ней оказалось больше ткани, похожей на старую простыню. Я стряхнул с нее землю и, ухватившись, потянул.

– Ну же! – рычал я, с трудом вытаскивая свою находку из-под земли.

Верхняя часть простыни внезапно высвободилась, и я, не удержавшись на ногах, упал назад, тяжело приземлившись на спину.

Придя в себя после удара, я попытался сесть и вдруг осознал, что нахожусь в яме лицом к лицу с трупом.

Я был слишком измучен, чтобы воскликнуть или закричать.

Стояла гробовая тишина.

Освобожденная от савана верхняя половина трупа оказалась в почти сидячем положении. Это был мужчина. Внутри костюма он сильно разложился. Его лицо уже превратилось в гниющее месиво. Но никаких личинок, как следовало бы ожидать. Труп жутко вонял, но не настолько жутко, как тело, которое мы выловили из воды. В данном случае гниль была сухой. Жестко, но терпимо.

Трудно сказать, как он умер, кроме того, что его наверняка убили. Иначе с какой стати он здесь? Если бы этот человек покончил с собой, его наверняка похоронили бы перед фасадом гостиницы, рядом с другими умершими постояльцами. И все знали бы о нем даже в случае самоубийства.

Обнаружив главную улику, которая подтверждала вину Софии и, возможно, Дилана, я думал, что буду чувствовать: «Вот оно, свершилось! Вот неопровержимое доказательство!» Но вместо этого мне стало грустно.

Пытаясь отдышаться, я просто сидел нос к носу с трупом в яме, которую вырыл для нас обоих. У меня не было слов. Надеялся найти ответы на некоторые вопросы, но вопросов только прибавилось, а Дилана нет. И Натана, и Аррана – людей, кто мог бы помочь найти ответы, их нет.

Мы с Томи вообще здесь в безопасности? А вдруг ее действительно пытались отравить?

Потянувшись вперед, я без усилий проверил карманы его пиджака. Пусто.

Прошло уже довольно много времени.

Глубоко вздохнув, я поднялся на ноги и осторожно опустил труп обратно в могилу. При этом от моего взгляда не ускользнуло, что в нескольких местах на его костюме виднелись разрезы. Скорее всего, следы от ударов ножом. Осматривая прорехи в ткани, я заметил, что труп одет в дорогой костюм. От Тома Форда. И тут меня осенило: Балош Браун!

Не его ли тогда София прятала между деревьями? А Дилан помогал ей? И я все это видел. Костюм от Тома Форда, скорее всего, Балоша. Но даже если и так, вряд ли он связан с убийством Гарриет. Даже если это Балош, он не мог помочь мне.

Снова закрыв его лицо простыней, я поднял лопату и выбросил ее из ямы, затем, собрав остатки сил, выбрался сам. Уже с гораздо меньшим рвением, чем раньше, я принялся неторопливо закапывать вырытую яму. Из меня выбили все силы, все желание.

Когда я закончил, уже стемнело. Надев очки, я оглядел себя – весь в грязи. Не имело смысла снова надевать одежду. Разгоряченное работой тело все равно не чувствовало холода.

Перекинув рубашку, свитер и куртку через руку, я направился обратно в отель.

Ноги болели. Плечи дрожали от чрезмерного напряжения.

Пройдя лужайку, я посмотрел на отель. На верхних этажах не было никакого движения, но, опустив взгляд на ресторан, я увидел Софию, смотревшую на меня из окна.

Несколько мгновений мы стояли лицом к лицу в десяти ярдах друг от друга, разделенные стеклом. Даже с такого расстояния нельзя было не заметить странное выражение ее лица. Она стояла, сложив руки на груди, волосы с лица были убраны. На секунду мне показалось, что она плачет или, по крайней мере, из последних сил сдерживает слезы.

Не говоря ни слова и не заботясь о том, чтобы придать своему лицу хоть какое-то выражение, я повернулся и пошел вокруг отеля, направляясь к главному входу. К счастью, мне больше никто не встретился, иначе мой внешний вид, вероятно, мог вызвать тревогу.

Пока я дошел до своего номера, очередной приступ паники почти охватил меня. Я тяжело опустился на пол и привалился к краю кровати, пытаясь успокоиться. Шея и голова пылали. Мой разум затуманился, и я опасался потерять сознание. Но несмотря ни на что, я продолжал дышать, считая вдохи и выдохи. И так сидел на полу, уперев лоб в колени, пока не почувствовал, что сильнейшая тошнота и головокружение прошли.

Потом я принял холодный душ, который, по-моему, помог. В глубине души я чувствовал благодарность за отсутствие горячей воды.

Меня терзал сильный голод, но выходить в отель и видеть других людей не хотелось.

Непонятно, что теперь делать. Надеялся, все прояснится, когда найду доказательства своей правоты, но во мне только окрепло ощущение, что, несмотря на обретенные новые убеждения и чувство цели в этом постцивилизационном мире, некоторые из моих занятий бессмысленны. Балош мертв. Ну и что? Покойник ничего не смог рассказать мне.

Я мало пишу о личном. Это первое, к чему приучает наука: письменная работа не должна нести отпечаток вашей личности. Меня не особенно волнует, если никто не вспомнит обо мне, но о моих родителях должно быть написано, хотя бы вкратце, хотя бы на случай, если не вернусь.

Моя мама, Марион Келлер, умерла, когда мне было тринадцать. Тогда они с отцом уже три года состояли в разводе, и отец встретил свою новую подругу, Барбару, которая скоро стала его женой, меньше чем через год после развода. Мать всегда была слишком тактична, чтобы сказать об этом вслух, но, похоже, Барбара появилась в жизни отца задолго до того, как отношения между родителями закончились.

В знак протеста я ненавидел отца за это и, чтобы не стать таким, как он, долго сохранял собственный брак. Мне потребовалась уйма времени для осознания, что я все-таки превратился в него.

Мама умерла от кровоизлияния в мозг, когда я находился в гостях у друга. Она приехала за мной и немного поболтала с его матерью на кухне. Не обращая внимания на их разговор, мы с Лэндисом играли в гостиной в «Сегу», но я слышал, как мама спросила: «У вас есть аспирин?» И сразу понял: что-то случилось.

Не знаю, как я догадался. Просто понял, что все плохо.

Я вышел из игры, прибежал на кухню и увидел маму. Она сидела, поставив локти на барную стойку, сжимая руками лоб, а мама Лэндиса сказала:

– Джон, сбегай в магазин за аспирином. У нас закончился.

Ее голос звучал спокойно.

– Мам, ты в порядке? – спросил я, уже зная, что это не так.

Не глядя на меня, она ответила, уткнувшись лицом в ладони, поддерживавшие ее лоб:

– Да, милый, я в порядке, просто беги в магазин. Все будет хорошо.

Мне не хотелось оставлять ее, но, схватив в прихожей ее сумку, я помчался через два квартала. Бегун из меня был так себе. Когда я добрался до магазина, легкие горели, и меня чуть не вырвало от страха и напряжения. Человек за прилавком, продавший мне аспирин, посмотрел на меня с беспокойством, поскольку в тот момент я каким-то образом понял, что уже слишком поздно, и, наверное, это отразилось у меня на лице.

Но я все равно бежал всю дорогу назад, хотя ноги болели, словно в агонии, и пот застилал глаза.

Входная дверь была приоткрыта. И мне пришло в голову, что они не подумали закрыть дверь за мной, потому что она умерла, и я оказался прав.

Кажется, Стивен Кинг сказал, что сумма всех человеческих страхов – это просто слегка приоткрытая дверь.

День шестьдесят девятый

Помоги мне.

Вот о чем я думал всю ночь, сидя без сна, прежде чем пришел к выводу, что, разумеется, никакая девочка-призрак не говорила со мной. В этом отеле нет призраков, кроме созданных нами.

Я оставил дверь незапертой и не задвинул ни одного засова. Это был своего рода вызов, но он не сработал. Ночью ничего не гремело. Никто меня не звал.

Наверное, голос, который послышался мне, был все-таки моим. Возможно, Таня права и мне нужна помощь. А еще лучше – объяснение, почему мы до сих пор здесь. Может, «Почему я?» – тот самый вопрос, в ответе на который я нуждаюсь больше всего на свете.

Снаружи было темно, темнее, чем обычно.

Выйдя из комнаты, я поднялся этажом выше и постучал в дверь Петера.

Похоже, я разбудил его, и он, без рубашки, открыв дверь, окинул меня изумленным взглядом.

– Выглядишь ужасно, – заметил он.

– Мне нужна твоя помощь.

Он скрестил руки на груди:

– Ого, новый лидер группы нуждается в моей помощи.

– Да, и, кстати, я не хотел быть лидером.

– Ну, конечно, просто само вышло. – Петер прислонился к дверному косяку. – А если я откажусь?

– Ничего плохого не случится, но…

– Это связано с твоим расследованием? Твоим маленьким проектом? – Он чуть заметно ухмыльнулся. – Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– То, что раньше делал на работе, – переведя дух, выпалил я.

Юка и Хару согласились на получасовой сеанс в своей комнате. Юка записывала, так как интервью проходило полностью на немецком языке и, хотя я предоставил Петеру некоторые вопросы, я ничего не понимал. Вот запись Юки дословно.

Петер: Ух ты! Откуда он у тебя?

Рёко: Это подарок, чтобы в поезде мы вели себя тихо.

П: Покажешь мне, как его собирать?

Р: Да! Это просто, смотри.

П: Вы оба любите поезда?

Акио: Я люблю самолеты.

Р: Да!

П: Тебе здесь нравится?

Р: Нравилось, но сейчас я хочу скорее домой.

А: Я не хочу возвращаться в школу.

Р: А я скучаю по школе.

П: Ты скучаешь по школе?

Р: Я скучаю не по школе.

А: Я скучаю по своим друзьям.

Р: Мир взорвался?

П: Вы считаете, что мир взорвался?

Р (смеется): Нет!

А: Ты неправильно собираешь!

П: Извини, можешь собрать его для меня?

Р: Как тебя зовут?

П: Петер. А тебя?

Р: Рёко. Это Акио. А его зовут Джон.

П: Я знаю его.

Р: Он твой друг?

П: Конечно. Почему ты решила, что мир взорвался?

Р: Все кричали о бомбах.

П: Ты знаешь, что такое бомбы?

Р: Они всё взрывают.

П: Но мы же не взорвались. С нами все в порядке.

Р: Значит, мы скоро вернемся домой?

П: Возможно, нам всем придется найти новые дома. Ты хотела бы жить в новом доме?

Р: Гм…

П: Ты скучаешь по своему старому дому?

Р: Не по дому, по моим друзьям. И по бутербродам.

П: Я тоже скучаю по бутербродам.

Р: У нас есть новая сестренка, но я все равно скучаю по бутербродам.

П: А в отеле у тебя появились новые друзья?

Р: Томи! Она очень красивая и разрешает говорить смешные слова.

П: Какие?

Р: Я не могу тебе сказать – моя мама здесь. Я скажу тебе в другой раз. Девочки такие слова не говорят.

П: С кем еще ты подружилась здесь?

Р: С Джоном. Остальные мои друзья уехали.

П: Кто из твоих друзей уехал?

Р: Гарри и Сэм. Сэм был здесь со своим отцом, он хотел научиться стрелять в оленей. А я не хочу так делать. Наверное, это нравится только мальчикам.

П: Значит, Гарри и Сэм уехали со своим отцом?

Р: Сэм уехал со своим отцом до того, как все остальные уехали. Гарри уехала со своими мамой и папой, когда все кричали. Она сказала мне «до свидания».

П: Гарри – девочка?

Р: Да. Она сказала мне «до свидания» и не хотела уходить, потому что боялась.

П: Ты давно знакома с Гарри?

Р: Нет. Она обняла меня, когда я плакала. На меня накричали, и все остальные кричали вокруг, поэтому она обняла меня.

П: А потом она уехала с родителями?

Р (кивает).

П: И поэтому ты убежала? Твоя мама сказала, что ненадолго потеряла тебя. Ты куда-то убежала? Ты пошла попрощаться с Гарри?

Р: Нет. Я пошла за другой девочкой.

П: За другой девочкой?

A: Вот, я собрал для тебя!

П: Спасибо, Акио, а здесь у тебя будут рельсы?

А: Да.

Р: Нет, ты делаешь неправильно!

A: Ты так сломаешь.

Р: Нет, не сломаю! Это мой поезд.

(Дискуссия о том, где и как лучше проложить рельсы для игрушечного паровозика, которую Петер завершает тем, что паровозик летит по воздуху и сталкивается со всем на своем пути.)

П: Кто была та другая девочка, о которой ты говорила?

Р: Какая?

П: За которой ты следила, когда твоя мама не могла найти тебя. Ты видела ее в отеле раньше?

Р: Нет. Она пришла со своим отцом.

П: Со своим отцом?

Р: Я не знаю, я спряталась. Я не разговаривала с ней.

П: Ты спряталась?

Р: Да, я спряталась, а потом мама нашла меня.

П: Почему ты спряталась? Это была игра?

Р (трясет головой).

П: Рёко, я обещаю, у тебя не будет неприятностей. Я говорил с твоей мамой: тебя никто не будет ругать.

Р: Меня уже ругали, потому что я убежала.

П: Сейчас тебя никто не будет ругать. Ты не сделала ничего плохого. Тот человек напугал тебя? С девочкой было все в порядке? Ты хотела убедиться, что с ней все в порядке?

Р: Я испугалась, поэтому спряталась, а потом мама нашла меня.

П: Ты когда-нибудь видели этого человека снова?

Р (трясет головой): Я часто вижу плохие сны.

П: Ты ведь знаешь, что здесь ты в безопасности? Мы все готовы позаботиться о тебе.

Р: А кто заботится о тебе, когда ты вырос?

П (смеется и указывает на Джона): Он.

Р (смеется).

Дж: Что?

День семидесятый

На четвертый день мы решили послать поисковую группу за Диланом и остальными. Всего на полдня – нельзя покидать отель на более долгий срок.

Томи еще не совсем поправилась, и ей пришлось остаться. Хотя я бы все равно не позволил ей поехать. Она уже сидела и разговаривала, а к концу третьего дня самостоятельно спустилась вниз и немного поела. Если потребуется защищать группу, на нее можно положиться даже в таком состоянии, а также на Петера.

Поэтому я вызвался участвовать в поисках. Если и не вернусь, это не будет иметь большого значения. В тот момент мне было почти все равно, вернусь я или нет. Результат беседы Петера с Рёко слишком деморализовал меня, отбив всякую охоту писать.

Я никому не рассказал о теле, погребенном среди деревьев, или о том, что девочка в баке оказалась не той, за кого я ее принимал. Не рассказал даже Томи. Частично меня смущало, что расследование ни к чему не привело. Поэтому, чем меньше Томи знала, тем меньше была вероятность, что ей причинят вред. А сейчас ей и так хватало поводов для беспокойства.

Утром, когда мы уезжали, было холоднее, чем обычно, и я надел под куртку дополнительный джемпер, из-за чего стало неудобно двигать руками. Плечи и икры уже затекли и ныли, а зуб болел. Я устал, потому что не спал, беспокоясь о предстоящей поездке, и вообще тревожился.

Петер вызвался поехать со мной, но он был единственным приличным стрелком из оставшихся в отеле и не ослабленных болезнью. Неожиданно Юка тоже вызвалась добровольцем. По-моему, она до сих пор обижается на намек Томи, что зря ест свой хлеб. Но ее участие все равно ничего не давало, поскольку она никогда не держала в руках оружие.

В конце концов со мной поехал Роб.

Когда мы отъехали от отеля, Роб поинтересовался:

– Ты взял меня вместо Петера, потому что я выгляжу менее склонным убить тебя, свалив все на несчастный случай?

– Именно так, – усмехнулся я. – Может, и несправедливо выглядит, но вот не доверяю ему.

– Рад, что произвел другое впечатление.

– Может, в этом и заключается твоя страшная тайна.

– Может. А так-то я вообще самый опасный человек в отеле.

Я рассмеялся и даже на мгновение перестал следить за дорогой. Моя тоска по остальным обострилась еще больше. Они были моей страховочной сеткой, и раньше я не понимал, как сильно нуждался в них.

– Хорошо бы мы нашли их, – заметил Роб.

– Гениальная мысль!

– В любом случае, было бы здорово узнать, как там всё, даже если всё плохо.

– Не уверен.

– А вот, по-твоему, ядерная война оказалась такой ужасной, как и предполагали?

Я помолчал.

– Гм… Да нет, в моем представлении она была ужаснее.

– Наверное, что-то похожее на начало «Терминатора»? Я представлял ее такой.

– Ну, для кого-то все так и вышло.

Он кивнул, и я знал, что мы оба подумали о тех, кого потеряли. По крайней мере, для них все произошло быстро. А было бы лучше, если бы они медленно умирали от радиации?

Трудно сказать, есть ли у кого в нашей группе радиационное отравление. Я привык, что чувствую себя больным все время.

– В городе можем подыскать тебе телефон, – предложил Роб.

– А ты свой взял?

Он вытащил телефон из кармана.

– Давай остановимся ненадолго, если заметишь сигнал, – предложил я, с трепетом глядя на умирающий лес. – Когда проедем лес. Но не у магазина. У меня плохое предчувствие.

– У меня тоже плохое.

– Ты всегда так говоришь, Фрост, – пошутил я. – Ты всегда говоришь, что у меня плохое предчувствие.

До супермаркета нам оставалось ехать минут пятнадцать.

– Будем заезжать в магазин? Вдруг они там?!

– Как хочешь.

– Нет, я тебя спрашиваю. Как тебе такая идея?

Он вздохнул:

– А если засада?

– Напасть могут в любой момент и на дороге.

Мы оба задумались, первым молчание нарушил Роб.

– Ради них стоит попытаться, – произнес он. – Представь себя на месте Дилана или Натана, твоя машина сломалась, и ты, напуганный до смерти, застрял в магазине. И никто не ищет тебя, потому что все тоже напуганы. Так несправедливо.

– Ладно, уговорил. Проеду вокруг супермаркета.

Атмосфера в машине стала тяжелой. Сердце у меня учащенно билось, предчувствуя, что мы попадаем в ловушку, но Роб был прав. Как бы мы жили дальше, зная, что, если Дилан, Натан и Арран все еще живы, мы даже не попытались найти или спасти их?

– Один круг, – твердо сказал я, сворачивая налево, к магазину. – Если что-то покажется подозрительным или мы кого-то увидим, уезжаем. Если что-то приблизится к машине, стреляй.

– Само собой, на уровне инстинкта, – ответил он, протягивая руку за одним из ружей, которые мы захватили с собой. – Хотя раньше я никогда не стрелял из таких. Тяжелые, да?

– Как, по-твоему, справишься с ружьем?

– Прицелиться и молиться?

– В общем, так. Приготовься к отдаче в плечо. Прижмись щекой – поможет сохранить равновесие. И постарайся попасть в цель с первого раза.

– Этот пункт – по умолчанию, само собой.

– Если ты раньше не стрелял из настоящего оружия, первый выстрел пошлет в организм выброс адреналина. Руки начнут дрожать, и еще несколько минут ты, скорее всего, не сможешь стрелять.

– Ого! – выдохнул он. – Этого я не знал.

Что-то тяжелое упало с металлическим хлопком на крышу машины, и мы оба вздрогнули. Наверное, большая ветка. Роб приложил руку к голове и надул щеки. Покраснев, я сильнее сжал руль. Мы посмотрели друг на друга и усмехнулись, понимая, что другому тоже страшно.

Приближаясь к магазину, я сбросил скорость.

– Не тормози, – сказал Роб, проверяя, заперта ли дверь с его стороны. – Делай по-быстрому.

– А ты уверен, мы ничего не пропустим?

– «Лендровер» трудно не заметить.

Весь в напряжении, я нажал на газ и резко свернул налево к стоянке. Роб прижался лицом к окну, вглядываясь в пустые серые окрестности, в то время как я не сводил глаз с ограниченного пространства перед нами, в основном проверяя, нет ли торчащих вверх гвоздей, каких-нибудь досок и разного хлама – в общем, чего угодно, положенного человеческими руками.

– Там!

Я подпрыгнул, завернул направо и отвел взгляд от дороги:

– Что?

– Там. – Он прижал ладонь к стеклу. – Это машина Дилана.

– Мать твою! Вот дерьмо, что нам делать?

– Останови!

– Остановить? – Я уже выезжал со стоянки. – Мы не можем!

– Это его машина!

– Видишь что-нибудь еще?

Две пары глаз лихорадочно обшаривали пространство в поисках опасности.

– Нет, ничего. Стой!

– Да нельзя нам останавливаться!

– Они могут быть в машине!

– Твою мать! Достал! – Я ударил по тормозам, и машина резко остановилась, бросив нас обоих вперед. – Вот дерьмо!

Мы ждали чего-то – нападения, движения, – но было просто тихо.

Никто из нас даже не пошевелился, чтобы выйти из машины. Я включил заднюю передачу и медленно поехал к «лендроверу», по спине у меня бегали мурашки.

– Роб, если что увидишь, сразу дай знать!

– Я ничего не вижу.

– Это точно машина Дилана?

Мы остановились рядом с автомобилем и оба уставились на него. Да, это была машина Дилана. И одному из нас придется выйти.

– Твою мать! – выругался я.

– Хреново, – поддержал Роб, понимая, что это будет он.

– Мотор глушить не буду, – сказал я, стараясь унять дрожь в голосе. – Возьми с собой ружье, все обойдется.

– Не уезжай без меня, пожалуйста.

– Не уеду.

– Нет, правда, не уезжай.

– Не уеду, обещаю.

Трясущимися руками он открыл дверь и выскользнул наружу. Я снова огляделся, но не заметил никакого движения. Никто не приближался к нам. Оставив дверь приоткрытой, Роб подошел к «лендроверу», прижался плечом к багажнику и, приподнявшись на цыпочки, заглянул в заднее стекло. Ничего из ряда вон выходящего он, похоже, не увидел и, оглянувшись, кивнул мне.

Поспешно вернувшись в безопасность нашей машины, он спросил:

– Будем заходить в магазин?

– Вряд ли они разбили там лагерь, – заметил я.

– Тогда почему его машина до сих пор здесь?

– Я знаю не больше, чем ты! – Во рту у меня пересохло, и я сглотнул. – Нас всего двое. Если нападут, наши шансы на нуле, раз им удалось одолеть Дилана, Аррана и Натана.

– Нельзя бросать машину здесь.

– Иди проверь, есть ли ключи.

– Что? А… ну да.

На этот раз он уже более проворно и уверенно открыл дверцу «лендровера». Положив винтовку на сиденье, он пошарил в районе водительского кресла, порылся в бардачке и осмотрел пол, а я в безмолвной тишине продолжал следить за обстановкой. Сердце бешено колотилось, желудок тяжело вздымался.

Мне никогда не было так страшно. Хотя, похоже, каждый раз, когда считаю, что достиг предела своих возможностей, я попадаю в запредельную ситуацию. Ощущение, словно являешься частью пищевой цепи.

Роб вернулся и запер дверь:

– Нет ключа.

– Понятно, иначе бы машина тут не стояла. Сможешь запустить двигатель без ключа?

– Мне льстит, что ты обо мне такого высокого мнения.

– Сочту твой ответ за «нет».

– Нет. Я и имею в виду «нет». Не могу.

Интересно, а вдруг получится, если погуглить? Я решил, что стоит попробовать.

– Поищи в Интернете онлайн-учебник, – предложил я. – Может, удастся. Еще одна машина нам не помешает. Тогда вывезем всех из отеля за меньшее время.

– Не знал, что у современных машин двигатель можно запустить без ключа.

– Я тоже. Но надо попробовать, и если выйдет, заберем машину с собой, верно?

Посмеиваясь над глупостью нашей затеи, Роб включил телефон и стал искать сигнал:

– С учебником и я, наверное, сумею!

– Шмель! – воскликнул я.

– Что?

– Когда запускаешь двигатель без ключа, надо соединить желтый и черный провода. Я где-то читал об этом. А шмель, чтобы запомнить – желтый и черный, а… Есть еще слово, чтобы запомнить два других цвета, но я его забыл.

Экран засветился, и телефон подключился к Интернету. Роб отправился на YouTube искать учебник, а мне хотелось вырвать у него телефон и проверить свои сообщения.

– А можно… воспользоваться, когда закончишь? – спросил я, когда он вышел из машины.

– Да не вопрос. – Он оставил дверь приоткрытой. – Только, пожалуйста, не уезжай.

– Ну, конечно же не уеду! А ты там пошевеливайся, а то у меня дурное предчувствие.

– В смысле?

– Да так, ничего… Все в порядке. Иди давай!

Пригнувшись, словно ожидая выстрела, Роб вернулся к «лендроверу». Я слышал, как играет обучающий ролик и какой-то парень на подъездной дорожке рассказывает Робу, что надо делать. Я немного развернулся, чтобы видеть вход в магазин. По-прежнему никакого движения, но чем дольше мы мешкали на одном месте, тем хуже становилось у меня в животе.

Заметив, что Роб не взял с собой ружье, я оглянулся через правое плечо и увидел, как что-то – кто-то – отступил от края парковки, прячась за деревьями.

У меня не было времени не доверять собственным глазам.

– Роб! Роб, шевелись!

В мгновение ока он выскочил из машины Дилана, а я уже заводил наш мотор, когда он забрался на пассажирское сиденье. Наблюдая за деревьями, я услышал, как Роб запер свою дверь, и буквально в следующую секунду что-то ударило нас по правому крылу.

– Мать твою! – Роб оглянулся. – Вот дерьмо!

Я нажал на газ, и к тому времени, когда мы добрались до выезда с парковки, скорость была уже за сорок. Мы на что-то наехали, и из наших шин с треском пошел воздух. Машина стала почти неуправляемой. Я ударил по тормозам, дал задний ход и попятился к «лендроверу», услышав рваный шлепок лопнувшей шины.

– Что ты делаешь?

– Напоролись на доску с гвоздями или в этом роде!

– Ой, как хреново…

– Вылезай!

Схватив с заднего сиденья ружье, я вылез из машины и взял на прицел двух мужчин. Увидев оружие, они перешли на бег трусцой и подняли руки вверх.

День семидесятый (2)

Раздался выстрел, и мужчины упали на землю, прикрывая головы руками.

Пригнувшись, я тут же направил ружье в сторону магазина, где у входа лежал истекающий кровью человек. Он держался за бедро и кричал. По луже крови на дороге можно было сразу сказать, что жить ему осталось недолго.

Его застрелил Роб.

Я не видел его лица, закрытого машинами позади меня.

Плохо соображая, я едва ли мог вспомнить, сколько у меня патронов, но направил ружье на мужчин, лежащих на земле.

– Кто вы? – крикнул я, и мой голос прозвучал гораздо храбрее, чем я себя чувствовал.

Они не ответили. Один из них сжимал большой нож, но огнестрельное оружие было только у нас с Робом.

– Кто вы? – повторил я вопрос.

– Не стреляй! – Один из мужчин поднял голову. Незнакомец говорил со швейцарским или французским акцентом. – Мы ищем еду!

Несмотря на холод, глаза мне застилал пот, катившийся по лбу, и мне пришлось вытереть его.

– Зачем вы повредили нашу машину?

– Мы просто ищем еду!

Я снова оглянулся через плечо на магазин. Роб переминался с ноги на ногу, направив ружье на лежащего на земле мужчину. У меня тряслись руки, и я изо всех сил старался восстановить самообладание на случай, если они, почувствовав мою слабость, решат напасть.

– Еда – это мы? – спросил я. – Где наши друзья?

– Мы не знаем ваших друзей!

– Они были в той машине!

Чужаки медлили с ответом. Мгновенно приняв решение, я застрелил человека, который молчал. Вот пишу об этом сейчас, и звучит как секундное дело, будто убил человека, просто проходя мимо, не думая. Но это не так. Я никогда раньше никого не убивал и не стрелял из оружия больше десяти лет. Тело мужчины дернулось, кровь брызнула на его спутника, и тот заорал. Целясь в голову, я попал ему в грудь.

Выстрел потряс меня. У меня перехватило дыхание.

– Блин! Ты в порядке? – крикнул Роб.

– Все хорошо, просто… замечательно. – Не чувствуя ничего, кроме страха, я обратился к живому мужчине: – Где люди, которые были в этой машине?

Когда на него брызнула кровь, он выронил нож и теперь, закрыв глаза, бормотал себе под нос – может, молился, а может, проклинал меня. Но мой вопрос остался без ответа.

– Говори!

Он открыл глаза. Грязное лицо, задние зубы отсутствуют. На нем было несколько джемперов, толстовка и перчатки без пальцев. Джинсы почти полностью покрывала то ли грязь, то ли старая кровь.

– Пожалуйста, не стреляй, – проговорил он.

– Говори, что случилось с нашими друзьями!

– Мы просто искали еду. Здесь не осталось никакой еды.

Застреленный слегка дернулся. Думая, что он еще жив, я резко развернулся в его сторону, но, похоже, это были его последние движения. По рукам пробежала судорога, и он затих. Кровь тоненькой струйкой продолжала вытекать на асфальт.

– Вы едите людей?

Живой помотал головой:

– Здесь не осталось никакой еды.

Его жест не означал отрицание, скорее отвращение к самому себе.

– А как насчет города?

– Мы не можем пойти туда.

– Почему?

– Нельзя.

Я оглянулся через плечо на Роба. Ружье по-прежнему по очереди держало под прицелом то вход в магазин, то третьего мужчину, но тот выглядел мертвым.

– Что случилось с людьми из этой машины?

– Не знаю. – Он не смотрел мне в глаза.

– Как ты можешь не знать?

– Они сбежали! Двое сбежали…

– Только двое? – Ружье наливалось тяжестью, и у меня заныло плечо.

Он не ответил.

– Куда именно? – спросил я.

– Откуда мне знать, куда они отправились, – пробормотал он. – Может, в город.

– Ты же сказал, в город нельзя?

Он не стал вдаваться в подробности.

– Что стало с тем, который не сбежал? – продолжил я свой допрос.

Снова закрыв глаза, он прошептал что-то по-французски.

– Почему их машина все еще здесь? – крикнул я.

– Мы знали, что вы станете искать! Остановитесь, если увидите машину. Прошу, нам просто нужна еда. Мы сильно голодаем и не можем охотиться – оружия нет. – Его нижняя губа задрожала, и несколько слезинок потекли по щекам, прорезая в грязи дорожки.

Лужа крови добралась до моих ботинок, и я сделал шаг назад, задел машину и сбился с прицела. Тут же, схватив с асфальта нож, мужчина бросился на меня. Я запаниковал, падая назад, когда еще один выстрел раздался позади меня, заставляя всех пригнуться.

Ничего не слыша, я поднялся на ноги и, крепко держа ружье, принялся стрелять в лежащего на земле человека, пока тот не перестал шевелиться.

Только прекратив стрельбу, я понял, что выстрелил в него четыре раза, прежде чем ружье заклинило. Я вытряхнул застрявшую пулю на землю.

Кто-то что-то говорил, но я ничего не мог разобрать.

Оглянувшись, я увидел Роба, его лицо было почти серым. Он подал мне знак, качнув ружьем, и произнес, словно из-за стекла:

– Прицелиться и молиться.

Потом он нырнул за машину, и его вырвало.

Сделав глубокий вдох, я задержал дыхание и, положив ружье, шагнул в кровь, чтобы обшарить карманы обоих мужчин. Руки почти не слушались.

– Что ищешь? – спросил Роб, навалившись всем телом на капот.

– Вот это, – ответил я, показывая ключи от «лендровера» Дилана.

Некоторое время мы оба стояли, опираясь на машину, не в силах пошевелиться.

– Джон, ты в порядке?

В мои легкие начал поступать кислород, и я перестал задыхаться.

– Да. В порядке. А как ты?

– Наверное. Не знаю, правда, не знаю.

Два распростертых на асфальте тела, потом мой взгляд переместился на спущенные шины. Без запаски нам здесь ничего не сделать. Придется бросить нашу машину. По крайней мере, спасибо Дилану, у нас есть «лендровер».

Забрав рюкзак и пробежавшись руками по салону, на случай, если мы что-то забыли, я пошел к машине Дилана.

– Что произошло? – спросил Роб. – Я не слушал, о чем вы говорили. Жутко боялся, что из магазина появятся другие.

– Похоже, они дошли до полного отчаяния. Устроили нам засаду, а оружия не было.

– Я слышал, как ты с ними разговаривал.

– Сможешь вести машину?

Он глубоко вздохнул, и я увидел, что в его глазах стоят слезы.

– Ты умеешь водить машину? – спросил я более спокойным тоном.

– Да, минутку. Мне нужна всего минута.

– Давай-ка я. – И жестом показал, чтобы он освободил водительское сиденье.

– Не надо тебе вести.

– Не волнуйся, со мной все в порядке.

Мы поменялись местами и снова отправились в путь. Вождение давало возможность не думать о случившемся на парковке, и я был рад отвлечься, сосредоточив все внимание на дороге.

– Ты отлично держался под давлением, – заметил я, съезжая на обочину, чтобы снова не наехать на гвозди.

Запрокинув голову, Роб засмеялся почти на грани истерики:

– В жизни никогда так не боялся!

– И я тоже. Правда.

– Но ты же застрелил того мужика.

– Их нельзя было оставлять. Они могли прийти за нами. За всеми нами. – На ближайшей развилке я хотел развернуться и поехать обратно в отель, но вдруг понял, что нужно двигаться в сторону города. – Не знаю, правильно ли я поступил.

– Они что-нибудь говорили про наших?

– Нет, – ответил я и тут же почувствовал угрызение совести. – Извини, соврал. Сам не знаю, почему так сказал. Он упомянул, что двое живы и сбежали, скорей всего, в город. Я не знаю, что… Он не сказал, что именно произошло. Мог и солгать.

– Что? Он сказал, видел их?

– Ага, именно так…

– А что сказал-то?

– Говорю ж, они убежали в сторону города… Я не знаю. Сказал, что сбежали. Но не сказал, кто они.

Мы немного помолчали.

– Они могли бы рассказать больше, если бы мы не запаниковали, – вздохнув, произнес Роб.

– Да я понимаю! Просто подумал… – Сильная головная боль, настойчивая и громкая, молотом стучала в мозгу. Съехав на обочину, я остановил машину. – Извини, я на минутку.

– Они говорили, что убили кого-то из них?

Схватившись за ручку, я открыл дверцу и, шатаясь, выбрался наружу. И меня тут же вырвало на умирающую траву. Хватая ртом воздух, я закрыл дверь и прислонился к машине, не желая слышать обвиняющий голос Роба.

Хотя на самом деле он не обвинял. Он просто задал вопрос.

Было слышно, как Роб тоже выбрался на дорогу. Он подошел и встал, прислонившись к машине, рядом со мной, перед стеной деревьев.

– Прости, не хотел, чтобы прозвучало так, будто ты что-то сделал неправильно, – произнес он.

– Да все верно, мой косяк. Я испугался. – У меня начался нервный смех. – Я… я не знал, что делать. До жути был напуган.

– И я тоже.

– Ты никогда раньше не стрелял из ружья и попал в цель с первого раза!

Он слегка улыбнулся:

– Ух ты, да неужели! Теперь будешь всем рассказывать обо мне.

– Всенепременно.

Он поднял руку, и мы, смеясь, неловко ударились ладонями. «Дай пять» превратилось в одно из тех скупых мужских объятий, которые включали бы похлопывание по спине, если бы мы были достаточно мачо, чтобы справиться с пережитым стрессом. Мне не удалось вспомнить, когда я в последний раз обнимал кого-то, кроме Томи. Как же сильно мне не хватало прикосновения к другому человеку, как много я потерял в своей жизни без объятий даже до бомб! А обнимал ли я вообще кого-нибудь, кроме Нади и детей? Женщин, с которыми спал? Не помню. Вряд ли.

Мы поменялись местами, и до конца поездки машину вел Роб.

День семидесятый (3)

Добравшись до окраины города, больших особняков и магазинов шаговой доступности, сначала мы почти ничего не заметили. Меня поразило, каким нормальным выглядело все вокруг, за исключением брошенных автомобилей, несколько затруднявших продвижение вперед на протяжении всей дороги. Я смотрел на дома, мимо которых мы проезжали, и был потрясен, увидев в окнах лица.

– Странно как-то, – произнес Роб.

– Думал, что здесь… – Я замолчал, подбирая слова.

– Зона военных действий?

– Да.

Роб притормозил, объезжая пару машин, оставленных поперек дороги. Я заметил вооруженных мужчин раньше него. Они были одеты в темно-синюю форму, но без знаков различия. Нам сделали знак остановиться и опустить стекла.

Я толкнул Роба локтем, и он побледнел:

– Боже!

Один из мужчин, с винтовкой на груди, подошел к окну машины. У него были крапчатые глаза цвета красного дерева и темная кожа. Он заговорил с нами по-французски.

– Я американец, – сказал я, чувствуя себя полной задницей и надеясь, что он не пристрелит меня за такое гражданство.

– Откуда вы приехали? – спросил он.

– Отель «Сизьем», – ответил Роб. – Миль пятнадцать отсюда.

– Я знаю, где находится этот отель. – Прищурившись, он заглянул мимо нас на заднее сиденье машины. – Там есть люди?

– Нас чуть меньше двадцати, – сказал я.

– Все это время?

Мы молча кивнули.

– Что вы делаете здесь?

Мы с Робом переглянулись.

– Из нашей группы потерялись несколько человек. Они отправились на поиски еды и не вернулись. Мы боялись… на них напали другие люди.

– Ты прав. В лесу есть плохие люди. – Он бросил взгляд за нашу машину и сделал кому-то знак, как бы говоря: «Все в порядке, с этими ребятами все в порядке». – Здесь вы ищете еду? Или только своих друзей?

– И то и другое. С нашими запасами нам не пережить зиму в отеле. Как у вас ситуация здесь? Вы принимаете людей? Вы из полиции? – Я сглотнул, не зная, правильно ли ответил на его вопросы.

Он выглядел удивленным.

– Мы все полиция. Следуйте за мной. Я отведу вас в ратушу.

– Машину можно оставить здесь?

– Да. Ее никто не украдет.

Мы оба медленно вышли из машины, и человек в темной форме покачал головой, глядя на наше оружие:

– Ружья с собой брать нельзя. Можете оставить их в машине, но ходить с ними по городу нельзя.

Я был счастлив подчиниться. Блокпост охраняли около дюжины мужчин, и я не стал бы делать ставку на себя против любого из них.

Мужчина протянул мне руку и сказал:

– Меня зовут Феликс.

Мы обменялись рукопожатиями, и я немного расслабился. Вряд ли человек, который так вежливо представлялся людям, собирался стрелять в них.

– Меня зовут Джон. Это Роб.

– Ты англичанин? – спросил Феликс Роба.

– У нас в отеле есть американцы, англичане, немцы и французы, – ответил Роб, кивнув. – И японская пара с маленькими детьми.

– Около двадцати, говорите?

– Теперь уже меньше.

Феликс повел нас вокруг блокпоста, и за ним я увидел город, выглядевший – по большей части – точно таким, каким мы покинули его несколько месяцев назад, когда ехали на такси из аэропорта в отель. В нем по-прежнему было чисто. Никаких разрушенных зданий. Единственным существенным отличием, бросавшимся в глаза, были флаги и транспаранты, висевшие на окнах и развевавшиеся в садах. Они виднелись повсюду, некоторые на французском, другие – нет.

Да здравствует Сен-Сион! МИР.

– Раньше город назывался вроде не Сен-Сион? – неуверенно заметил я.

Феликс кивнул:

– Мы переименовали его. Теперь это другой город.

– А что в ратуше? – спросил Роб.

– Наш мэр, – ответил Феликс. – И Городской совет.

– Ваш кто? – Я остановился.

Он оглянулся на меня, будто я ступил:

– Наш мэр и Совет. Наш мэр – Стефани Морж.

Роб тоже странно посмотрел на меня, но мне было все равно. Я словно потерял контроль над своим телом, и мои глаза наполнились слезами. Я снял очки и прикрыл глаза рукой, не в силах сдержать слез. Волна самого болезненного облегчения и ностальгии выбила из меня остатки самообладания. Какое-то время я стоял посреди улицы и старался не расплакаться от избытка эмоций. Больше я ничего не мог делать. Я почувствовал на плече руку. Роб.

Феликс ничего не сказал.

В отеле было легко отделить себя от образов своей прежней жизни. Наверное, именно поэтому я боялся уезжать оттуда. Отель давал нам возможность сосредоточиться на выживании и друг на друге. Мы могли не думать об остальном мире или о своих утратах. Теперь я чувствовал его, этот сокрушительный экзистенциальный груз потери. Ежедневные поездки на работу в город, телефонные звонки своим доверенным лицам о чем-то, что видел по телевизору, читал в новостях в Интернете. Новости становились все хуже и хуже. Ты отправлялся на один, другой, третий марш, но росло ощущение, что ничего не меняется, что правительства разных стран не боятся, а люди не так напуганы, как стоило бы, проводя день за днем на работе, говоря о политиках, которых мы ненавидим, и сражениях, которые мы проигрываем, беспокоясь о своем будущем и о том, будет ли оно у наших детей, а затем всего этого вдруг не стало. Ни семьи, ни телевизора, ни забот о дне насущном и о том будущем, каким ты его себе представлял, ни твоих детей – все исчезло за один день или за несколько, но никто точно не знал, за сколько, потому что Интернет, это большое окно, тоже исчез.

Мне не хватало той жизни, хотя я и не был счастлив тогда. Никто из нас не был счастлив тогда. Любой образ нашей прежней жизни причинял боль, как шрам от старого ранения. Эти образы не были счастливыми, зато знакомыми. Каждый день ты знал, что все нестабильно, как знал, что и насилие было не всегда, но, так или иначе, нам всем приходилось жить в нем. Такую жизнь нельзя назвать счастливой. И даже благополучной. Но иногда нам так было спокойнее.

– Извините, мне было нужно немного времени, – сказал я, открывая глаза, и мы пошли дальше.

Роб притих.

Феликс больше не задавал вопросов.

Я не чувствовал смущения. Да кому какое дело?! Нам всем есть о чем поплакать.

Мы проходили мимо магазинов, некоторые вроде даже выглядели открытыми. Интересно, что они делают со своими деньгами, которые теперь превратились в барахло? Навстречу попадались обычные люди в обычной одежде. Буквально перед нами перешли улицу женщина и трое детей, и я не мог отвести от них глаз. Дети выглядели чистенькими и счастливыми, как и положено малышам.

Роб подошел к витрине и заглянул внутрь:

– Так что же произошло после… гм…

Мы все еще не нашли подходящего термина для того, что случилось, который устроил бы всех. А вот Феликс, похоже, нашел.

– Последней войны? – переспросил он. – Была паника, крупные беспорядки и мародерство. Какое-то время ситуация была хуже некуда, особенно когда не стало электричества. Люди хотели Интернет. Думали, мы все умрем. Фанатики убеждали совершать самоубийства прямо на улице. Жутко вспомнить.

– Сейчас все выглядит не так уж плохо, – заметил я.

– Когда мы установили порядок, первым делом организовали уборку – ремонтировали здания и дороги, хоронили мертвых. Изгнали всех, кто поощрял насилие или фанатизм.

– Куда?

– Просто из города. Поэтому у нас такие усиленные патрули на дорогах. Кто-то еще остался жить на окраинах, у леса, но многие переехали в центр, где нам проще обеспечивать безопасность. Мы знаем, что изгнанники живут в окрестных лесах. Не все из них погибли. Также нам известно, чтобы выжить, они едят людей.

У меня по спине пробежала дрожь.

– Мы очень беспокоимся, как бы именно это и не случилось с нашими друзьями.

– А на прошлой неделе кто-нибудь прибыл в город? – поинтересовался Роб. – У вас много новых людей?

– Я не отслеживаю всех вновь прибывших. Они не все проходят мимо меня. Но Совет регистрирует всех граждан, поэтому, если ваши друзья добрались до города, их должны были зарегистрировать.

Я осмелился улыбнуться:

– Значит, вы принимаете новичков?

Феликс пожал плечами:

– Сначала мы должны убедиться, что вы будете полезны и неопасны. Если так, не вижу никаких проблем.

Мы продолжали идти дальше. Я заметил, что многие бывшие бизнес-центры заколочены досками, их оконные проемы были полностью черными, а сами здания охранялись людьми в морской форме.

– Что там происходит? – спросил я, указывая на такое здание.

– Производство продовольствия. Нам пришлось разработать новые методы ведения сельского хозяйства, потому что… – Феликс указал винтовкой в пустое, безжизненное небо. – Кроме того, дождевая вода не пригодна. Радиация. Из окрестных ручьев и озер мы организовали забор воды, прежде чем ее заразил дождь. Ее-то мы и используем и нормируем запасы бутилированной воды, в то время как другие люди копают колодцы.

– Дождь радиоактивен? – с сомнением спросил я.

Он посмотрел на меня как на тугодума:

– Конечно. К счастью, здесь только один раз шел дождь. Поэтому уровень радиации в озерах по-прежнему остается невысоким.

Я не мог поверить, что в отеле никто не подумал об этом, и некоторое время шел молча.

Также мне не давал покоя вопрос «Что значит полезны?», но пока я придержал его при себе.

В центре Сен-Сиона находилась старая площадь, где здания были сложены из камня, а окружающие дома – из красного кирпича. Дорога стала неровной, и от нее веяло стариной. Нам попались несколько офицеров в морской форме верхом на лошадях. Слева стояло большое каменное здание со шпилем; по усиленной охране я догадался, что это и есть ратуша.

Остановившись, я оглядел площадь и заметил рыночные прилавки.

– А чем люди платят? – спросил я.

– Ничем. Если кому-то хочется чего-то дополнительного, например предмет роскоши, продавец и покупатель просто обмениваются вещами. Деньги больше не нужны. Мы заботимся, чтобы жители были обеспечены. Вот и все. – Феликс жестом пригласил нас войти внутрь и кивнул охранникам по обе стороны двери.

Перед нами начиналась довольно крутая лестница, покрытая красной ковровой дорожкой, влево и вправо от нее расходились кабинеты. От высоких потолков голос отражался эхом.

– Подождите здесь, – сказал Феликс, указывая нам на несколько диванов, и пошел наверх.

Мы сели. Голова у меня шла кругом.

– Фантастика, – выдохнул Роб. – У меня такое ощущение, что на самом деле ничего этого нет.

– Ага, похоже на сон.

Мы оба нервно рассмеялись.

– Мне и в голову не приходило, что снова попасть в общество других людей будет так необычно. Вообще не надеялся, что такое случится, – заметил я.

– Да никаких шансов-то не было, если подумать.

– Я привык к группе.

Роб вздохнул:

– Мы можем переехать сюда жить. Снова в город. Подумать только, наши в отеле даже представить себе такого не могут.

– Хотел бы я узнать, что он подразумевает под «полезны».

Роб улыбнулся:

– Ты тоже уловил это словечко.

– Вспомнился «Рассказ служанки» [6]. И мне это не нравится.

– У меня, кстати, тоже такое впечатление.

Мы переглянулись, и я почувствовал в Робе родственную душу.

– Знаешь, а я рад, что попал сюда не с Петером, а с тобой, – признался я.

– А я-то как рад, что ты здесь не с Петером, а со мной. Иначе, может, ты и не вернулся бы.

– Или эти парни уже застрелили бы нас.

Феликс пришел с женщиной в темных джинсах и элегантном сером жакете. Она крепко пожала мне руку, и я заметил, что у нее волевые, очень прямые черты лица. Но ее улыбка была теплой.

– Здравствуйте, меня зовут Луиза Заммит, я заместитель мэра. Феликс сказал, что вы только что приехали на машине.

– Да, я Джон Келлер, а это Роб. Мы приехали из…

– Отеля. Феликс рассказал. Мы и понятия не имели, что там есть люди.

Она посмотрела на Феликса:

– Спасибо, можете идти.

Феликс кивнул нам и вышел. Луиза Заммит повела нас наверх, и мы последовали за ней, пока не оказались в одном из кабинетов с видом на площадь. Она села за большой стол и пригласила нас садиться. Придвинув к себе огромный гроссбух, она попробовала на листке ручку, но в ней кончились чернила. Ей пришлось выйти из кабинета, чтобы взять другую, потом она вернулась и записала наши полные имена.

Заместитель мэра расспросила нас об отеле – сколько там людей, кто есть кто и чем занимался, на каких языках мы говорим, какие у нас припасы и были ли у нас какие-либо инциденты с применением насилия за последние месяцы? Также она поинтересовалась, сколько кому лет, что показалось несколько странным, но пока беспокоиться было не о чем.

Умолчав про девочку в баке, мы упомянули про Николаса Ван Шайка. К этому происшествию она отнеслась спокойно.

– Здесь все понятно, – заметила она. – Феликс говорил, вы разыскиваете своих друзей, пропавших неделю назад?

Мы кивнули.

– Их было трое – Натан, Дилан и Арран. Все довольно видные парни, таких трудно не заметить, – ответил я, подавшись на стуле вперед.

– Знакомые имена, – сказала она, переворачивая страницу гроссбуха. – На прошлой неделе один из наших патрулей подобрал молодого англичанина по имени Арран. Кажется, он был с человеком по имени Дилан. Да, вот здесь. У нас есть список всех прибывших из отеля.

Роб схватил меня за руку. У меня перехватило дыхание.

– Они живы! – воскликнул он.

Луиза Заммит кивнула:

– И в основном невредимы, но сильно потрясены. Нам почти не удалось поговорить с ними. Мы поселили Аррана недалеко от того места, где вы оставили машину. Если хотите, вы, конечно, можете увидеться с ним.

День семидесятый (4)

Феликс ждал нас возле ратуши. Он помог найти адрес и остался ждать снаружи, когда нас впустили в небольшой трехэтажный многоквартирный дом. Очевидно, он получил приказ не оставлять нас одних, пока мы не покинем город.

Дом был похож на любое другое жилое здание в Европе. Перед домом – небольшая ухоженная лужайка, хотя трава уже несколько пожухла. У входа висит корзинка с увядшими цветами, но выглядела она скорее веселой и оптимистичной, чем грустной. Внутри по красной ковровой дорожке мы поднялись по широкой лестнице. Наружные двери были белыми, и везде удивительно чисто.

– У них до сих пор есть электричество, – заметил Роб.

– Видимо, раз работают домофоны.

Мы поднялись на второй этаж, и белая дверь открылась. Арран, бледный и худой, но несомненно живой, слабо улыбнулся нам. На нем был белый халат. Мне потребовались все силы, чтобы сдержаться и не обнять его по-детски непосредственно. Вместо меня это проделал Роб, чуть не сбив Аррана с ног.

– Боже, как я рад вас видеть! – приветствовал нас Арран, прижимая руку к пояснице, словно ему было больно, но он продолжал улыбаться. – Что с вами случилось?

– Что с вами случилось? – спросил я.

– Ну. Проще рассказать, чего не случилось. – Он поморщился и прошел в свое жилище.

Мы последовали за ним в небольшую, но уютную квартиру. Она напомнила мне наше с Надей самое первое жилье. На стенах бледно-зеленые с белым узором обои, как в ретрокондитерской, и мебель из темного дерева.

– На кухне есть чай, – будто мимоходом произнес Арран.

– Чай, – повторил Роб.

– Ага, настоящий чай. И чайник, и все остальное работает, хотя нам советуют экономить электричество, иначе грозятся ввести комендантский час. – Арран сел в одно из кресел у окна.

– Я… я хочу чашку чая, – произнес Роб со слезами в голосе.

– И мне сделай, – сказал я.

– Ты любишь чай? – фыркнул Арран.

Я сел в другое кресло, все еще чувствуя себя совершенно не в своей тарелке:

– Ненавижу.

– Так есть кофе.

– Кофе?! – вскрикнул я.

– Понял, – отозвался Роб.

Арран посмотрел в окно и на мгновение прикрыл глаза. Он был каким-то бесцветным, будто запредельная усталость сделала его кости невыносимо тяжелыми.

– Расскажи, что с вами произошло? – попросил я. – И где Дилан?

– Гм… – Он теребил бороду и, избегая моего взгляда, смотрел в окно. – Он уехал сегодня утром. Они дали ему машину, и он вернулся в отель. Я бы поехал с ним, но… Больше не вернусь в этот лес.

Я не хотел спрашивать.

Мне пришлось.

– Где Натан?

Даже сквозь шум чайника я слышал, как Роб все еще ходит по кухне. Звук кипящего чайника был восхитительным. Он наполнил меня теплом и почти заглушил мой вопрос.

У Аррана перехватило дыхание.

– Не знаю. У него не получилось.

Последовала долгая пауза, мы не смотрели друг на друга. Чайник вскипел и утих. Я не слышал Роба. Все замерло. Прошло уже некоторое время с тех пор, как в комнате повеяло смертью. Последними умершими людьми, которых я более-менее знал, были Патрик и Корали, и казалось, они покончили с собой много лет назад. Мне не удавалось припомнить, как я попрощался с Натаном четыре дня назад, и я бросил это занятие, иначе просто сошел бы с ума. Я не помнил, обнял его или нет. Скорее всего, нет. Вроде помахал им рукой от входа в отель. Я даже не помнил, какими были мои последние слова.

Арран смотрел в окно. Я разглядывал свои руки. Роб не появлялся из кухни. Не знаю, как долго так продолжалось.

Мне нельзя плакать. Я уже однажды сражался в этой битве. Если начну опять, то, наверное, не смогу остановиться.

– Не уверен, что хочу говорить об этом, – наконец произнес Арран.

– Все нормально, в этом нет необходимости.

Он встал, прошел на кухню и принялся делать бутерброды с тунцом. Мне показалось, что он старается занять себя, чтобы отвлечься, хотя, очевидно, ему все еще было больно ходить. Я не спрашивал почему.

Не особо разглядывая, я заметил у него оборонительные раны – сломанные костяшки пальцев, царапины и синяки на руках.

Когда Арран вернулся и снова сел, он сказал:

– Они меня схватили. Дилан мог бы просто пристрелить их, но он этого не сделал, потому что я был у них в руках. Я даже не видел их, пока они не оказались прямо перед магазином.

– Ты не виноват.

– Ну… Наверное. – Он потер ладони о подлокотники кресла. – Я говорил Дилану, чтобы стрелял, а он не стал, потому как они прикрывались мной. Поэтому он опустил ружье, и все. Мы ничего не могли сделать. Только там их было трое.

– Трое?

– Ну, трое, которые поймали нас. А в группе их было человек двенадцать, может, десять, трудно сказать. Двоих Дилан убил, когда мы прорывались оттуда, а потом, не останавливаясь, просто бежали, пока не наткнулись на патруль из города.

– Как Дилан?

– Сильно потрясен, но поехал в отель, чтобы проверить, все ли у вас в порядке. Бандиты хотели использовать одного из нас, чтобы добраться до вас, ребята, и шантажировать за еду, оружие и прочее.

– Мы не заметили ничего подозрительного.

Роб принес из кухни пару кружек и протянул одну мне, а другую Аррану.

– Не знал, как ты захочешь, – рассеянно произнес он. – Есть сахар, но молока, очевидно, нет.

– Можно мне сахар?

Он принес весь пакет и поставил его рядом с моим креслом.

С ошеломленным выражением лица, он прислонился к дальней стене и принялся помешивать чай, не отрывая взгляда покрасневших глаз от кружки.

– Парни, вы в порядке? – спросил Арран.

Я насыпал в кофе отвратительно много сахара. Теперь сахар стал такой редкостью, что на меня он действовал почти как наркотик.

– По дороге сюда мы тоже попали в передрягу. Роб спас меня.

– Кто бы сомневался! – просиял Арран. – Респект и уважуха, приятель.

– Да ладно, просто повезло.

– У магазина на нас напали трое бандитов. Мы увидели машину Дилана, а нас уже поджидали. Но они все отправились на тот свет.

– Скатертью дорога, – чуть слышно произнес Арран. – Но вы-то сами как? В порядке?

– В полном. Ты веришь, что этот город существует на самом деле?

Арран покачал головой:

– Пока с трудом. Сегодня утром просыпаюсь и забыл, где я, так до жути перепугался. Будто в старческий маразм впал.

– У меня так в нашем отеле бывало, – сказал я, глядя на Роба, и тот кивнул.

– Прикиньте, раньше нам и в голову не приходило уехать. А город-то был здесь все время. Если бы мы тогда не оказались слабаками…

Опять молчание.

– Если бы мы были похрабрее, может, все, кто убил себя, и Натан… все были бы сейчас живы. Эх, если бы мы надеялись чуточку сильнее.

– Как, по-твоему, здесь происходит что-то странное?

При моих словах Арран нахмурился:

– В каком смысле?

– Мы говорили с одним охранником. Он сказал, что все жители должны быть полезны. И заместитель мэра расспрашивала нас о группе – кто что умеет, кому сколько лет? Ты же не считаешь это странным?

Арран пожал плечами:

– Даже не знаю. Меня спрашивали, какую работу я смогу выполнять, когда поправлюсь, а больше ничего. Знаете, у них здесь есть крытые фермы с красными и синими светодиодами. Похоже, при таком свете семена растут быстрее. Вообще-то, я ничего особенного не умею, кроме… ну, я попросил Дилана захватить мою гитару, может, стану этим городским… как его?

– Трубадуром, – подсказал Роб.

– Ага, им.

– Скорее городским чудаком на букву «М», – пошутил я.

– И им тоже, если честно.

– Никому не нравится человек, который приносит гитару на вечеринку, – пошутил Роб.

– Я могу сыграть «Чудесную стену» [7] и все такое!

– Арран, зачем тебе портить людям их прекрасное настоящее? – вздохнул я.

– Вам не нравится, парни… вам не нравится «Чудесная стена»? – Он потряс головой. – Я в шоке.

Роб фыркнул в свой чай.

У меня появилась идея.

– Роб, а давай ты останешься здесь, а я поеду обратно?

– Один?

– Какой смысл теперь подвергать опасности сразу несколько человек? Ты здесь, а с остальным я справлюсь.

– Не факт, не факт, – в шутку отозвался Роб. – Забыл, как ехали сюда?

– Ну, так поэтому и хочу, чтоб ты остался! Зачем рисковать обоим?

– Нет, я поеду с тобой. – Он отхлебнул чаю и сердито посмотрел на меня. – Это окончательное решение.

Арран поправил халат:

– Вот честное слово, не очень-то и хотелось оставаться здесь с каким-то придурком, который не любит «Чудесную стену».

Мы снова рассмеялись.

На какое-то мгновение мне показалось, что мальчик-призрак Аррана тоже последовал за ним сюда.

– Блин, чуть не забыл! – Арран нетерпеливо махнул Робу. – У нас же тут сигнал, посмотри в Интернете! У меня тоже есть другой телефон. Здесь многие имеют по несколько телефонов.

– Ты проверял новости? – спросил я, внезапно почувствовав, что стало трудно дышать.

– Да, приятель, все потрясно.

Я уже собирался потребовать у Роба телефон, когда в дверь громко постучали.

Арран пошел открывать.

Это был Феликс.

– У меня сообщение от Луизы Заммит. Она сказала, что вы спешили и не посмотрели полный список прибывших из отеля «Сизьем». И посчитала, что вам будет интересно взглянуть.

– Сегодня в городе появился кто-то новый? – Арран оглянулся на нас с надеждой на лице.

– По имени Натан? – спросил Роб.

– Нет, последний человек прибыл несколько недель назад, – ответил Феликс, и мое сердце упало. – Большинство приехало в первые два дня, хотя регистрировали их гораздо позже. Некоторые пришли через несколько недель, когда стало проще отслеживать прибывающих. И с тех пор совсем мало.

Он протянул мне список, и я удивился, увидев в нем множество знакомых имен. Большая часть участников конференции добралась успешно, но многие были в отдельном списке. Я поинтересовался почему.

– Здесь люди, которые прибыли в город, но позже уехали в аэропорт, – объяснил Феликс. – Мы записывали их имена на случай, если их кто-то будет разыскивать. К сожалению, эти записи сделаны недавно, с большим количеством поправок. Многие могли остаться и незарегистрированными, и этот список не совсем точный. Единственный точный список, которым мы располагаем, включает тех, кто остался в городе.

Внимательно просмотрев имена, я заметил одно имя, которое никак не укладывалось у меня в голове. Я указал на него:

– Гм… Альберт Полор приехал в город?

– Да, он один из тех, кто остался.

Ни Арран, ни Роб никак не отреагировали, но это имя так потрясло меня, что мне пришлось заставить Феликса повторить его.

– И это Альберт Полор? – уточнил я.

– Да, – подтвердил он. – Имена, отмеченные галочкой, проверены. Люди подтвердили свою личность документами.

Роб нахмурился:

– Ты его знаешь?

За долю секунды я принял решение пока не говорить все, о чем догадался.

– Да, он один из участников конференции. Не думал, что у него получится добраться до города.

Феликс поинтересовался, может ли он уже проводить нас к машине, и я попросил дать нам пару минут попрощаться.

Как только за ним закрылась входная дверь, я повернулся к Аррану и сказал:

– Выясни, где живет этот парень, Альберт Полор, и следи за ним, пока мы все не вернемся.

Мой тон его, похоже, смутил.

– Зачем?

Роб понизил голос, подстраиваясь под меня:

– Мне показалось, ты странно отреагировал, увидев это имя. Кто он такой?

Мое сердце билось неестественно быстро.

– Я его знаю. Он один из тех профессоров, которые стреляли в нас в магазине в тот первый раз. Томи застрелила его. Настоящий Ал Полор не мог приехать сюда, потому что он мертв.

День семидесятый (5)

Нам отдали оружие и вернули машину. Самое главное, прежде чем мы уехали, Феликс нашел для меня телефон. Как только блокпост скрылся из виду, мы с Робом свернули на обочину и провели следующий час в полной тишине, уткнувшись каждый в свой телефон.

– Они национализировали вай-фай, – воскликнул Роб. – Конец света нужен только для того, чтобы люди сделали то, что давно следовало сделать.

Мой новенький телефон подключился к городскому вай-фаю, и я сразу забрался в свои сообщения в Фейсбуке.

Милли Сантьяго: «Джон, боже мой! Не могу поверить, ты жив! У нас тут все более-менее. Я отправила несколько сообщений твоей семье, но пока не получила ответа. Дам тебе знать, если получу. Вряд ли стоит возвращаться в США. Оставайся в безопасности, так приятно знать, что ты все еще не здесь».

Алиса Ридер: «Слава богу, есть еще живые люди! Мы продвигаемся на юг, достать еду почти невозможно, и погода намного холоднее, чем когда-либо прежде. Не знаю, когда снова будет Интернет, но я отправила сообщение в ФБ Наде из вашего списка друзей на всякий случай. Спасибо, что написали. Удачи!»

Но ничего ни от Нади, ни от отца.

Из-за отсутствия нового контента моя временная шкала в Фейсбуке все еще показывала историю трехмесячной давности.

В Твиттере я хотел уже заняться просмотром ленты новостей, но заметил, что у меня есть сообщение.

Я не смел надеяться. Долгое время просто смотрел на уведомление – маленькую буковку «i», сомневаясь, что справлюсь, если сообщение окажется не от Нади. Твиттер всегда был ее любимой социальной сетью. Я посмотрел на Роба. Увлеченный своим телефоном, он не обращал на меня внимания. Мое сердце бешено стучало.

– Пан или пропал, – прошептал я и открыл сообщение.

В нем говорилось: «Дети напуганы, но мы все живы! Интернет есть только местами. Добираться до моих родителей слишком опасно, поэтому пробираемся к Канаде. Твоя Н.».

– Джон? – окликнул меня Роб, заметив мое выражение лица.

И тогда я перестал бороться с желанием заплакать. Физически не мог бороться. У меня было ощущение, будто теряю сознание. Оно похоже на… не знаю на что. Не знаю, как описать его… Это было скорее даже не ощущение, а сейсмический сдвиг, словно мир сместился подо мной и меня больше не волновало ничего, кроме этого сообщения. Ничего. Ничто не имело значения, кроме того, что мои дети живы. Я смутно помню, как Роб спросил: «Что случилось?» А я только и мог произнести и повторять снова и снова: «Мои дети живы». На какое-то время все остальное перестало иметь значение, потому что мои дети живы.

Я ответил сразу же, и все мое сообщение уложилось в два слова: «Я возвращаюсь».

Мы молча выехали из города, постепенно объезжая один за другим брошенные автомобили, и наконец выбрались на пустынную лесную дорогу. Меня тошнило, и я старался сосредоточиться на дороге. Наверное, неправильно, что мы не взяли с собой Аррана, но он заслужил остаться в городе после всего пережитого. Но отвлечься от размышлений у меня не получалось, поскольку теперь меня интересовало, только как вернуться в Америку.

Двадцать четыре часа назад возвращение казалось невозможным. Доступ в Интернет в очередной раз взорвал мои предыдущие теории о нашей ограниченности небольшим пространством. Ближайшие родственники и друзья Роба жили на окраине Лондона, поэтому раньше он и не ждал никаких сообщений. Сейчас он читал новости, и там было что читать. По всему миру, в пространствах между крупными городами и в пространствах, которые были по ветру от зон взрыва, люди выжили и обращались друг к другу, пытаясь организовать переезд в более безопасные районы. Конечно, Интернет был не везде. Не знаю, от чего зависело, где он был, а где нет. Но одно стало очевидно: мы – не последние выжившие. Мир снова стал больше, чем наш отель.

– Он приехал в отель, разыскивая отца, – покусывая губы, произнес я, глядя на дорогу и не зная, что сказать о Натане.

– Арран?

– Нат.

– Ого!

– Его отец бросил семью после… Натан однажды рассказал одну историю о своих родителях. Они потеряли все деньги. Отец приехал в наш отель, и у него случилась галлюцинация. Вскоре после он исчез. А перед отъездом сказал Натану, что обрел Бога. Когда Натан ушел из дому, он приехал работать в этот отель. Специально приехал сюда. Не потому, что надеялся найти отца, а потому, что… ну, возможно, что-нибудь найдет.

Я отвел взгляд от дороги, и Роб уставился на меня:

– Он правда тебе это рассказал?

– Да, мы вместе занимались налаживанием жизни в отеле. Как рабочая сила, конечно. Да и получалось не очень. – Я проверил газ, все было нормально. – История про его отца навела меня на мысль, что мы все не просто так оказались в этом отеле.

– То есть?

– Ну… мы все пережили конец света, находясь в определенном месте в определенное время. Ты никогда не задумывался почему?

Роб вычищал грязь из-под ногтей.

– По-моему, тут нет никакого почему.

– А по-моему, есть. Хочется верить, что за этим стояло нечто большее, чем просто удача.

– Но ведь та девочка на крыше не выжила?

– Не выжила. – Мысль ускользнула от меня окончательно. – Да, ты прав. Она не выжила.

Мне вдруг стало грустно, что Дилан, Натан и я никогда не закончим нашу затею с баками. Из того, что мы запланировали, сделано меньше половины, и вот теперь нас ждет переезд, да и весь проект, оказывается, был бессмысленным с самого начала. Мы с Юкой никогда не устроим генеральную уборку в вестибюле, чтобы там снова стало чисто и красиво. Интересно, перебравшись в город, останемся ли мы жить по соседству и смогу ли я осесть в нем на достаточно долгий срок, зная, что мои дети находятся в другом месте, не там.

Я ожидал ощущения полного счастья, а чувствовал другое… До сих пор, пожалуй, я не задумывался всерьез о возвращении в Штаты. Без самолетов я и понятия не имею, как туда добраться. Можно, конечно, пытаться пробраться на запад через всю Европу, через неизвестные разрушения, смертоносную радиацию, и, вероятно, умереть, так и не увидев побережье Португалии. Ну, а если и доберусь, несмотря ни на что, что потом?

Но они живы. Сам этот факт уже был чудом.

– Джон?

– Извини. – Машина ползла еле-еле, и я снова сосредоточился на дороге. – Прости, я так… Извиняюсь.

Роб положил мне на плечо руку:

– Мы можем остановиться на секунду?

– Зачем?

– Ну, только на секунду. Тебе нужно остановиться.

Съехав на обочину, не слишком близко к деревьям, я остановил машину, проверив, что все двери заперты. Ружье лежало у меня на коленях, и я повернулся к нему:

– Что там? Зачем мы остановились?

– Ты вел машину… как бы это сказать… плохо.

Я снял очки и заморгал, будто таким образом мог избавиться от постоянной головной и зубной боли.

– Мои дети живы. Все мысли заняты только ими.

– Хочешь уехать?

– Разве я могу не попытаться?

– Попробуешь улететь в Штаты?

В голове стучало, и я потер глаза, не в силах сказать, была ли это обычная головная боль или болела челюсть.

– Увидев этот город, я испытал огромное счастье. Люди живы и здоровы, нормальная жизнь… ну, или вроде нормальной… а теперь мне даже нельзя остаться.

– Тебе не обязательно уезжать прямо сейчас.

Я посмотрел на него:

– Они живы.

Он глубоко вздохнул:

– Ладно, но, прежде чем ты все это переосмыслишь, давай подумаем о сегодня. Потом можешь сколько угодно думать и беспокоиться о завтрашнем дне.

– Все понял. – Взявшись за руль, я хотел завести машину, но остановился. – Слушай, сперва мне нужно рассказать тебе кое-что о Дилане. Все это ужасно давит на меня, и, честно говоря, я уже не соображаю, схожу ли с ума или у меня паранойя либо просто проклятая зубная боль…

– У тебя болят зубы?

– Это все из-за Дилана, – вздохнул я, пытаясь перестать трогать челюсть.

– О чем ты хотел рассказать?

– Помнишь ту девочку, что мы вытащили из бака?

– Ну, я специально никого не расспрашивал. Честно говоря, не хотел об этом знать. Но знаю.

– Так вот, мне неизвестно, как ее зовут. Сначала думал, это Гарриет Люффман, но недавно выяснилось, что Гарриет уехала со своими родителями в тот день, когда все уезжали. Уже некоторое время я пытаюсь распутать эту историю. Отчасти, чтобы занять себя делом, но еще и потому, что, по-моему, так правильно. Понимаешь? – Роб кивнул. – И мне кажется, в этом деле замешан кто-то из сотрудников. Не знаю кто, но Дилан и София ведут себя странно, и они все больше и больше ведут себя так, будто… виновны.

– Думаешь, они имеют отношение к ней?

– Трудно сказать наверняка, – ответил я, стараясь не выглядеть параноиком. – Но даже если девочка – не та, за кого я ее принимал, это ничего не меняет: Дилан и София что-то скрывают.

Роб посмотрел в одно окно, в другое, но там все было тихо.

– Какие у тебя доказательства?

– Они сильно заинтересованы, чтобы я ничего не нашел. Мою комнату взломали, и вещи той семьи, которые они оставили, когда уезжали, украли, а дубликаты ключей есть только у Дилана.

– И что он сказал на это?

– Сказал, что, наверное, я сам оставил комнату незапертой.

Роб покачал головой:

– Кто же теперь оставляет свою комнату незапертой!

– Да я никогда ни в чем не был так уверен: я запер комнату. И когда я обыскал комнату Дилана, клянусь, видел один из этих чемоданов у него, но вещей в нем не было. Клянусь, это тот самый чемодан!

Обдумав мои слова, Роб сказал:

– Вот ты говоришь, убитая девочка оказалась не Гарриет. Так зачем Дилану красть чемоданы Люффманов, если убитая даже не их дочка?

– Да откуда я знаю! Ну, чтоб сбить меня с толку! Одно знаю наверняка: чемоданы украли. Всё, точка.

– И ты обыскал комнату Дилана в его отсутствие?

– Только, пожалуйста, не надо давить мне на совесть. Мне необходимо было выяснить.

Сначала я сомневался, стоит ли говорить ему о трупе, похороненном на опушке леса, но в конце концов рассказал и об этом. Затем молчание затянулось так надолго, что мне стало неловко. В голове промелькнула мысль: «Наверное, он считает меня сумасшедшим».

Наконец он медленно произнес:

– Не понимаю, зачем Дилану и Софии… зачем кому-то в отеле убивать девочку и оставлять ее в баке на крыше. Какой смысл? – Он потер руки, будто его бил озноб. – Ну, закопали бы в лесу. Зачем оставлять ее в баке?

– Зачем вообще ее убивать?

– Ну, зачем убивать? Зачем вообще кто-то делает что-то? – Он пожал плечами. – Почему в лесу закопан труп? Мы не знаем. Предположить можно все что угодно. Кто-то, совершивший самоубийство или…

– Если бы это был еще один самоубийца, зачем скрывать?

Я хотел снова завести машину, но он задал мне еще один вопрос:

– Кто еще об этом знает? Или, по крайней мере, о расследовании?

– Юка немного знает. Томи знает почти все, что знаю я.

Роб помолчал, и на его лице появилось озабоченное выражение.

– А кто знает, что она знает?

Пристально поглядев на него, я завел мотор.

«Дилан не станет, – думал я. – Он не причинит ей вреда».

«Да ты понятия не имеешь, что он станет, а что не станет», – уже думал я в следующее мгновение.

День семидесятый (6)

Пока мы ехали, по радио ничего не передавали. Несколько раз мы пробовали выключить его и снова включить. Иногда появлялся какой-то белый шум, неясное потрескивание, и на всякий случай мы не выключали его. Но ни голосов, ни музыки не было слышно ни разу. Только мертвые радиоволны. Мы позволили белому шуму сопровождать нас весь остаток пути домой, пока «лендровер» не затих на стоянке сбоку от здания.

Меня будоражила эгоистичная радость, что Дилан вернулся раньше нас и не нам придется сообщать печальную новость о Натане или пытаться объяснить необъяснимо нормальную жизнь в городе.

День клонился к вечеру, еще не стемнело, но свет стал тусклее обычного. Облачный покров низко нависал над верхушками деревьев.

Хотел бы я написать, что у меня было предчувствие. Но, слишком погруженный в себя, я не замечал происходящее вокруг. Вспоминал, как расстался с детьми, когда уезжал на конференцию, и как сильно не хотел ехать. Думал о Натане, также исчезнувшем, как и его отец. О теории Аррана, что все мы уже мертвы. Все это наверняка имело какой-то смысл.

Если бы не имело смысла, вот это было бы страшнее всего.

С ружьями в руках, измученные и молчаливые, мы с Робом обогнули отель, направляясь ко входу. Только тогда я впервые что-то почувствовал. Не успели мы дойти до двери, как оттуда вышли несколько человек: Дилан, Саша, Таня и Петер.

Я остановился и инстинктивно придвинулся ближе к Робу, который не придал значения этой неожиданной сцене, пока не заметил у Дилана ружье. Петер и Саша тоже были вооружены.

– Гм… привет? – Он поднял руки, забыв, что тоже держит ружье.

Я перевел взгляд с Тани на Дилана и сразу понял, что произошло. Она стояла немного позади, но избегала встретиться со мной взглядом.

– Джон, отдай мне ключи сейчас же.

Петер прицелился из охотничьего ружья мне в голову. Интересно, выстрелит он в меня, что бы я ни сделал? Потом, вероятно, скажет, что произошел несчастный случай.

– Почему? – спросил я в ответ.

– Гм… кто-нибудь может объяснить, что происходит? – произнес Роб так тихо, что я почти не слышал его.

– Не волнуйся, к тебе это не имеет никакого отношения. – Дилан жестом показал, чтобы Роб убирался с дороги. – Мне просто надо забрать у Джона ключи.

– Почему? – повторил я свой вопрос.

– Ты знаешь почему.

– Нет, не знаю, – делая шаг назад, ответил я и положил палец на спусковой крючок ружья.

В любой момент я мог почувствовать удар, словно затылком ударился о бетон, и мое тело поразит смерть, а затем все погрузится в черноту. Так говорил Арран. Когда он умер, ничего, кроме черноты, не было. Ни времени, ни ощущения себя, ни чего-либо еще. Никакой загробной жизни. Одна чернота.

И я думал, что не хочу умирать. Прошу, я не хочу умирать.

– Джон, просто отдай ключи, и ничего не произойдет.

– Как будто ты не хотел, чтобы что-то произошло, когда воровал чемоданы из моей комнаты?

– Я не воровал чемоданы, и ты это знаешь. Когда они пропали, я был с тобой!

– А я знаю, что один из них находится в твоей комнате, а другой все еще не нашелся.

Он вздохнул:

– Джон, ты запутался. Зашел слишком далеко и уже стоишь на грани безумия. Ты пугаешь людей.

– Ничего я не запутался.

– Я позволил твоему расследованию продвинуться довольно далеко.

– Ух ты, оказывается, ты позволяешь мне? Ты позволяешь мне попытаться выяснить, что произошло с этой девочкой? Слишком высокопарно, Дилан. Убит ребенок, а ты великодушно позволяешь мне переживать.

На лице Дилана было написано страдание.

– Ты придумал себе теорию заговора.

– Тогда о чем вы говорили с Софией? Ты еще не хотел, чтобы я подобрался слишком близко, помнишь? Слишком близко к чему? Почему там, в лесу, закопан чей-то труп? – Резко мотнув головой в сторону задней части отеля, я едва не сбил ружье с прицела. – Я нашел этот труп. Выкопал его своими гребаными руками!

Все переглянулись.

Таня протолкнулась вперед:

– Джон, прошу, ты же хороший человек, просто тебе нездоровится. Мне пришлось рассказать.

Роб переминался с ноги на ногу, еще не решив, оставаться передо мной или нет.

Слова Тани разозлили меня больше, чем покровительственный тон Дилана.

– Думаешь, ты сильно удивила меня, встав на его сторону? – огрызнулся я. – Ты своими руками делала вскрытие этой девочки! Ну, конечно, защищай своего бойфренда…

Она нахмурилась:

– Да пошел ты!

– И тебе того же!

– Ладно, хватит, не будем оскорблять друг друга. – Дилан сохранял спокойствие, в его голосе не было ни малейшей дрожи. – Джон, просто отдай ключи.

– Вы с Софией что-то знаете. Я не дурак и не отдам ключи, пока ты не расскажешь, что произошло.

Петер напрягся, и я взял себя в руки.

Роб шагнул вперед и теперь полностью закрывал меня, его руки по-прежнему оставались подняты.

– Почему бы нам не пройти в отель и не поговорить там?

– Роб, отойди, мы стараемся сохранить безопасность.

Роб положил ружье на землю, но не двинулся с места:

– При всем моем уважении к вам Джон сегодня несколько раз спасал наши жизни. Так что простите, но я не верю, что он опасный псих.

– Роб, пожалуйста, не мог бы ты не осложнять…

– А я могу осложнить?

Саша, Петер и Таня обернулись на звук голоса Томи. Сначала я не видел ее, затем она вышла из дверей, с пистолетом, направленным на Дилана. Ее появление заставило мое сердце подпрыгнуть, и в ту секунду, когда все удивленно зашатались, я поднял ружье и взял под прицел Петера. Для меня он был единственным на линии выстрела.

Петер уставился на меня – типа, не делай этого, идиот.

Саша как-то смутился, а затем направил ружье на Томи.

Мне пришло в голову, что они не стали дожидаться, когда мы войдем в отель, потому что, возможно, без свидетелей меня легче убить. Также я понял, хотя, наверное, слишком поздно, что, если Дилан и София имеют отношение к убийству девочки, они без проблем убьют меня, оберегая свою тайну.

Даже обнаружив в комнате Дилана чемодан, я ни разу не задумался, какой опасности подвергаю свою жизнь. Раньше я не верил, что Дилан способен убить меня. Теперь верю. И в ближайшем будущем мы все или большинство из нас упадут на землю от залпа смертоносных выстрелов.

Отвернувшись от Петера, я обратился к Дилану:

– Ты правда собираешься пристрелить меня, если я не отдам ключи? Получается, труп в лесу – твоих рук дело?

Я заметил, как Таня посмотрела на Дилана, желая увидеть, будет ли он отрицать мое предположение. На его лице промелькнуло сожаление, будто он понял, что поступил неправильно. Теперь, когда у каждого в руках было оружие, загнанными в угол оказались все.

Я встретился взглядом с Томи. Она не выглядела испуганной.

На лице Петера появилось сомнение, и он посмотрел на Дилана:

– Он правду говорит?

Вскинув брови, Томи произнесла:

– Ну так?

Дилан помотал головой, не собираясь объяснять ни труп в лесу, ни пропажу чемоданов.

– Это не должно кончиться плохо.

– Ты собираешься убить меня из-за связки ключей и после этого считаешь меня сумасшедшим!

– Никто никого не убьет! – отрезала Таня. – Джон, да достал ты уже! Просто верни ему ключи!

– А потом что, забыть обо всем?

Вдруг, как ни странно, Петер опустил ружье:

– Я не считаю этого человека сумасшедшим.

На лице Тани была написана мольба.

– Пожалуйста, Джон, прошу тебя, сделай, как он говорит, или из-за тебя кого-нибудь убьют!

– Вообще-то Джон не обязан выполнять, что ему говорят. – Томи откашлялась и презрительно оглядела Сашу с ног до головы. – Держу пари, я бы легко уложила на месте двоих из вас прежде, чем этот ребенок даже проверит, снято ли с предохранителя его ружье.

Саша посмотрел на свое ружье, а Томи развернулась и выстрелила ему в ногу.

Все подскочили, а Саша, крича, упал на землю. Отбросив ногой его ружье в сторону, Томи прицелилась в Дилана.

Дилан что-то крикнул, но его слова потонули в воплях Саши. В ушах у меня звенело.

Кто-то – не уверен, но, может, даже я – закричал:

– Твою мать! Да успокойтесь вы все!

– Стойте! Все, прекратите! – заорал Дилан, по-прежнему целясь в Роба.

– Нет там предохранителя, идиот, – произнесла Томи.

Понятия не имею, почему остальные, включая меня, не поддались панике и не начали беспорядочно палить из оружия. Наверное, от шока. На самом деле никто из нас не верил, что кто-то выстрелит. Мы были слишком потрясены выстрелом Томи, чтобы действовать в ответ. Я смотрел на Дилана и…

«Вот оно, – думал я. – Вот так все заканчивается».

И еще, помню, подумал, что, наверное, Арран прав и мы все уже мертвы. Я почувствую удар, все почернеет, а потом я проснусь в отеле, будто ничего и не случилось. На мгновение мне захотелось узнать наверняка. Захотелось узнать, могу ли я умереть.

Но в тот день мне не суждено было умереть или не умереть.

– Стойте! Остановитесь, пожалуйста, остановитесь! – Двери отеля с грохотом распахнулись, и на улицу с поднятыми руками выбежала София. – Прошу, опустите оружие!

Саша ругался по-французски, держась за ногу, из которой текла кровь.

София почти плакала:

– Пожалуйста, остановитесь, я не хочу, чтобы кто-то пострадал! Дилан! Прошу!

– София… – Он сказал что-то по-французски, и Таня резко взглянула на него.

Петер сказал что-то по-немецки, что прозвучало как восклицание. Дилан опустил пистолет, но продолжал обращаться к Софии, которая, как безумная, жестами показывала то на отель, то на деревья, то на меня…

Таня в чем-то обвинила Дилана.

Томи не опустила пистолет и все еще держала под прицелом голову Дилана. Коротко кивнув мне, она как бы говорила: «Я с тобой», и я почувствовал к ней благодарность.

Дилан что-то сказал, и Тане это явно не понравилось. Он хотел коснуться ее руки, но она отпрянула, бросив на него свирепый взгляд, подошла к Саше и помогла ему подняться с земли. Положив его руку себе на плечи, она осторожно повела его, прыгающего на одной ноге, обратно в отель.

– Что происходит? – спросил я.

Дилан не сводил глаз с Софии, и я увидел, как по ее лицу катятся слезы.

– Джон, прости меня, – сказала она по-английски, повернувшись ко мне.

У меня перехватило дыхание, и я не столько опустил ружье, сколько уронил его, прислонившись к плечу Роба. Это нечто, когда тебе говорят, что ты не сумасшедший, хотя даже ты сам начал сомневаться в собственном здравомыслии.

Дилан смотрел на землю, на кровавый след, оставленный Сашей, ведущий обратно в отель.

День семидесятый (7)

– Я хочу остаться, – заносчиво произнес Петер, когда мы последовали за плачущей Софией в бар.

– Нет! – рявкнул Дилан.

– И это справедливо?

– Я останусь, – произнесла Томи, беря меня за руку, будто это могло помочь.

Дилан посмотрел на Софию. Она отняла руки от лица ровно настолько, чтобы пролепетать сквозь слезы:

– Мне все равно, мне все равно…

– Ты, вон отсюда. Позже объясню. – Дилан подтолкнул Петера к выходу из бара и закрыл за ним дверь, затем повернулся к Томи и Робу: – Вы можете остаться. Не хочу, чтобы кто-то разносил сплетни, пока мы не придем к согласию.

– Так что же произошло? – спросил я, обращаясь к Софии.

– Джон, прости меня. – Она села, прижав кончики пальцев к вискам. – Когда вчера я увидела, как ты возвращался из леса, я поняла, что все кончено и мне придется рассказать тебе.

Все положили оружие на пол.

Мое сердце бешено колотилось. Третий раз за день я был на волосок от смерти.

Я сел в одно из кресел, Томи села рядом со мной. Роб и Дилан остались стоять. Дилан казался смущенным и избегал моего взгляда. Откинувшись на спинку кресла, я перебирал в памяти те случаи, когда мы, сидя здесь, болтали с Натаном. Бар всегда был его владением.

Ни за что не поверю, что он умер! Это был один из немногих случаев, когда полное незнание к лучшему.

– Балош и я разводились, – полузакрыв глаза и все еще потирая виски, начала свой рассказ София, – потому что он был безумен. Оказался из тех мужчин, которые… до свадьбы они идеальны во всем, и он тоже был идеален, а потом мы поженились, и он изменился почти за одну ночь. Не понимая, что происходит, я винила себя. Однако сейчас речь не об этом. Джон, Дилан не помогал мне скрыть убийство той девочки, он помог мне в другом: в тот день, когда все случилось, Балош напал на меня… и я убила его. Это произошло на кухне, когда в отеле все бегали в панике. Дилан узнал об убийстве только потому, что пришел посмотреть, уехала ли я.

Сначала я попробовал это воспоминание на вкус. Сахар и шоколад. Держа в руке бесплатное печенье из моего номера, я стоял на опустевшей парковке, подставляя лицо ветру, и размышлял, что делать дальше. Затем посмотрел направо и…

– Я видел вас, – заметил я.

– Что? – удивился Дилан.

– В то время я был на улице и видел, как вы вдвоем что-то несли среди деревьев. Чуть позже, когда большинство людей уехали. Вот так я и нашел… труп.

– И тогда тебе это не показалось странным? – Томи нахмурилась.

– Нет. В тот день всё было странным, поэтому я даже и не подумал ничего такого о том, что видел, а вспомнил об этом совсем недавно.

Роб грыз ногти, но остановился и спросил:

– Он напал на тебя?

– Я… Он… ну, я не…

– Он попытался изнасиловать ее. – Дилан скрестил руки на груди.

– Зачем? – поинтересовался Роб.

Все взгляды устремились на него.

Роб отступил:

– Не, я только хотел сказать… конец света и все такое, а он решает провести свои последние минуты, нападая на бывшую жену. По-моему, немного странно.

– Изнасилование во время катастрофы – это документально подтвержденное явление, – ответил я. – Нахождение в непосредственной близости от бывшего мужа, склонного к жестокости, с большой вероятностью спровоцирует мужчину воспользоваться ситуацией хаоса. Количество таких изнасилований обычно возрастает во время ураганов и военных конфликтов, да и в любое время, когда общество становится нестабильным.

– Спасибо за лекцию, профессор, – усмехнулась Томи.

– Моя жена – журналистка, – добавил я. – Она много говорила на подобные темы.

– Дело не только в этом, – сказала София, будто эта причина была недостаточным оправданием. – Ну, так оно и было. Я сопротивлялась и сама не поняла, что сделала…

– Она сунула его руку в сотейник и ударила ножом в шею, – пояснил Дилан. – А потом ударила еще несколько раз.

– Ух ты, – чуть слышно выдохнул я.

– Значит, ты помог ей спрятать тело? – подвела итог Томи.

Дилан кивнул:

– А как я мог поступить по-другому?

– Дилан помог мне закопать Балоша и прибраться на кухне. Тот нож я выбросила. Затем поднялась в номер Балоша… Не знаю, может, хотела взять какие-то вещи, которые могли пригодиться мне.

Мы с Томи переглянулись.

– И там не оказалось ничего необычного? – спросил я.

Дилан подошел к двери, открыл ее, убедился, что никто не подслушивает, и снова закрыл.

София долго молчала.

– Нет. В номере я нашла ноутбук и забрала его. Пользовалась им, когда читала новости, пока был Интернет. Ничего странного, кроме нескольких отправленных писем о продаже отеля, я не заметила. Даже не знала, что он собирался продать отель, но… это не показалось мне странным.

Последовала короткая пауза, и София заплакала, издавая душераздирающий, тоскливый звук.

– Джон, прости меня, если можешь, – снова повторила она, – решила, если узнают, что его убила я, меня заставят уйти… или еще хуже. А тут ты с расследованием убийства девочки… Очень боялась, что ты что-нибудь найдешь.

– Понимаю, – ответил я – и не солгал.

– По-твоему, он имел отношение к девочке? – спросил Роб. – Твой… гм… владелец отеля?

София покачала головой:

– Даже не знаю.

– В его письмах не было ничего подозрительного? – поинтересовалась Томи.

– Да я про эту мертвую девочку и не знала до того самого дня, когда узнали все, – отрезала София. – А так нет, я ничего не заметила.

– А нам с Джоном можно на них взглянуть?

– Ладно, конечно, просто… договорились. – Дилан выпрямился и откашлялся. – Надеюсь, все понимают, не стоит болтать об услышанном на каждом углу?

До нас не сразу дошло, что он задает вопрос, но в конце концов мы все кивнули. Договор.

– Джон, должен извиниться перед тобой, – обратился ко мне Дилан. Я ждал. – Тебе следует знать, это я позволил Софии забрать чемоданы из твоего номера. И я изъял компакт-диски с записями камер наблюдения того первого дня.

В груди тяжело стучало, словно от сильного сердцебиения.

– Зачем?

– Думали, это охладит твой пыл. Казалось, ты одержим расследованием, зацикливался на каждой мелочи. Нас это сильно пугало – тех, кому было что скрывать. – Взглянув на Софию, он глубоко вздохнул. – А вышло еще хуже. Признаю, идея была плохая и нам не стоило так делать.

– Где они сейчас?

– Оба какое-то время лежали в багажнике моей машины. В которой вы приехали. Через несколько дней я завез их ночью в лес и выбросил. – Он поморщился. – Как я уже сказал, мне совсем не нравится, что я вот так обманывал твое доверие. Прости.

Я кивнул и сказал:

– Нет проблем. Мне тоже не следовало входить в твою комнату. Оказалось, я все равно шел по ложному следу. Эта девочка даже не была той, за кого я ее принимал.

Какое-то время мы все молчали, не зная, что сказать.

– Если бы я была суеверной, то сказала бы, что этот отель проклят, – заметила Томи.

– Если бы я был суеверным, то сказал бы, что наблюдателю со стороны этот отель мог бы показаться как раз наоборот, – отозвался Роб. – Хотя, конечно, смешно.

Я нахмурился, глядя на него:

– Что ты имеешь в виду?

Он пожал плечами и неловко улыбнулся:

– Там, в дороге, ты правильно говорил: конец света наступил, а мы все живы, ведь так?

– Боже… – пробормотал я, и мое сердце упало. – Бедный Натан.

Дилан прервал меня:

– Джон, Натан здесь.

Мы переглянулись с Робом и тут же вскочили.

– Натан здесь?

– Да! – Он улыбнулся. – Не в лучшей форме, конечно, но ему удалось сбежать. Пробирался к нам пешком. Он был похож на труп, когда буквально вывалился из леса. Но ему удалось, понимаешь! Я ж посчитал, что он точно умер, когда мы с Арраном потеряли его. Спит уже почти сутки. Да сами поговорите с ним, когда проснется.

– Господи! – Я чуть не упал обратно в кресло. – Слава богу!

Томи положила руку мне на плечо:

– Первым делом он попросил водки. Не воды, а водки. Приятно знать, что опыт близкой смерти не изменил его.

– Бог определенно приложил к этому руку, – рассказал Дилан. – Или этот сумасшедший парнишка перехитрил в лесах смерть. Сказал, что подвернул ногу и однажды ночью от холода у него начались галлюцинации. Он не сомневался, что скоро умрет от переохлаждения, но очнулся и именно тогда понял, что у него получится, и неважно, сможет он идти или нет.

По спине у меня побежали мурашки, но я ничего не сказал о теории Аррана. Не время было снова ставить мое здравомыслие под сомнение.

День семьдесят первый

Поднявшись наверх, я долго спал. Мне больше ничего не хотелось делать, даже разговаривать с людьми. Не хотелось думать о городе или о девочке на крыше или вместе с Томи просматривать электронные письма Балоша. Не хотелось переезжать в город или отправляться в опасный путь в США. Я хотел спать вечно и не просыпаться в этом мире никогда.

Но я все-таки проснулся. Похоже, просыпаться нам назначено судьбой.

Закончилось тем, что, немного постояв перед новым кабинетом Тани, превращенным в лазарет, я набрался храбрости и постучал. Не знаю почему, но в глубине души я чувствовал, что именно мне следует извиниться.

Изнутри послышались шаги, и Таня вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, видимо чтобы не беспокоить Сашу.

– Как он там? – поинтересовался я, успев отступить на шаг назад. – Как Натан?

– У Саши будут проблемы с ходьбой. Она попала ему не в ступню, а задела голень. Жить он, конечно, будет, но вдвоем с Натом до поправки они съедят большую часть нашего запаса анальгетиков. Сейчас дала им обоим снотворное, но нельзя же вечно держать их в отключке.

Оглядев себя, она сняла кухонный фартук, испачканный Сашиной кровью.

– Томи просто беспокоилась обо мне.

– Не надо ее защищать, я знаю. – Таня прислонилась к двери, скрестив руки на груди. – Ну и? Ты оказался прав?

– Нет. Я во многом ошибался.

– Ладно, сейчас не хочу говорить об этом. Давай позже.

– Хорошо.

– Все равно хочешь зайти?

– А можно? – чуть помедлив спросил я.

– Ты же знаешь, ко мне редко приходят просто в гости. Считается, меня нельзя отвлекать, поэтому приходят, только когда болит живот, голова или простудятся. – Она вздохнула. – Немножко раздражает.

– Тогда, конечно, зайду.

Оглянувшись, она впустила меня в комнату, где спал Саша. Забинтованную раненую ногу поддерживала стопка книг, принесенных из бара. Саша лежал на спине и шумно дышал через рот.

– Мы его не побеспокоим? – уточнил я.

Она покачала головой:

– Какое-то время он будет спать. Нат в соседней комнате. Никаких серьезных травм, кроме сильного потрясения, и еще он очень оголодал. Сейчас ему нужно как можно больше жидкости.

Я подумывал сказать ей, что дождь радиоактивен, но какая теперь разница? Новость была гнетущая, а мы все равно уезжали.

Сев на один из стульев рядом с кроватью, она налила немного какой-то белой жидкости в картонный стаканчик и предложила мне.

Я устроился на соседнем стуле рядом с ней и понюхал жидкость:

– Что это?

– Калпол. Детское лекарство, в основном сахар и легкое обезболивающее. Не знаю, есть ли американский аналог.

– А мне зачем?

– Просто так. – Она улыбнулась, налила немного лекарства в пластиковую ложку и выпила ее. – Есть розовый для малышей, он намного вкуснее. Но я его допила.

Я выпил залпом. Калпол оказался густым и тошнотворно сладким, такого мне еще не доводилось пробовать. Но по сравнению со всем, что приходилось есть в течение последних месяцев, он был восхитителен.

– Уговорила, беру свои слова обратно. Он превосходный.

– Пью каждое утро, как апельсиновый сок. Иобари не любят, когда их дети принимают его, поэтому мне достается много.

– И поэтому ты всегда такая спокойная?

– Ага, не, ну, действительно, – она развела руками, – какой вообще смысл быть единственным врачом, если ты не можешь большую часть времени находиться под кайфом?

– Ай-яй-яй, разве можно так себя вести? А еще один стаканчик мне полагается?

– Вот, пожалуйста. – Она протянула мне бутылку и пластиковую ложку.

– Сколько мне позволено до того, как я умру от передоза?

Я с восторгом слушал ее смех. Еще совсем недавно между нами были напряжённые отношения.

– Трудно придумать более стрёмную смерть, чем от передозировки калпола, но уверена, с тебя и такое станется. – Она сделала глоток воды из бутылки, стоявшей рядом с кроватью. – Прости, что мы сразу не сказали о Натане. Нельзя было так давить на вас. Я же знаю, вы с Натом друзья, и ты заслужил узнать о нем сразу.

– Мда, наверное, уже друзья. Хотя, по правде говоря, я как-то не привык иметь так много друзей, которым едва перевалило за двадцать.

– Здесь много молодежи. И среди них я чувствую себя молодой. Иногда даже слишком молодой, словно скучаю по разговорам с кем-нибудь взрослым. – Она улыбнулась. – Кстати, я должна извиниться перед тобой.

– Не стоит, ты действовала рационально. На твоем месте я поступил бы так же, – проговорил я и выпил еще одну порцию калпола.

– Я на твоем – тоже. Мы располагали одинаковой информацией, и я могла допустить, чтобы тебя убили. Наверное, мне стоило чуть больше верить в тебя. Извини.

– Да все нормально. Я ведь тоже чуть не поверил, что схожу с ума.

– И мне не следовало называть тебя психом. – Она приподняла брови. – В свою защиту могу сказать, сумасшедшие белые мужчины – старо как мир.

– Наверное, я и был сумасшедшим.

– Считаешь?

– Меня разбудил голос девочки, который сказал: «Помоги мне». Некоторое время я действительно думал, что со мной разговаривал призрак. Часть меня все еще в какой-то степени убеждена, что мы уже мертвы и это своего рода чистилище.

Таня фыркнула:

– Ну, может, и так, только держи свои голоса при себе.

– Ты-то должна знать, что твой диагноз, возможно, правильный.

– Может, и не должна. Случались и более странные вещи, чем люди, видящие призраков или считающие, что они уже мертвы. – Отпив еще немного воды, она улыбнулась: – Хорошо, что у тебя есть Томас, который сражается на твоей стороне.

– Перестань называть ее Томасом, это несправедливо.

– Я перестану называть ее Томасом, когда ты перестанешь так смешно реагировать на это. – Протянув руку, она коснулась тыльной стороной ладони Сашиного лба. – Температура поднялась, придется теперь сидеть с ним. Может, получится передать его другому врачу, когда мы переберемся в город. Надеюсь, у них есть другие врачи. А может, и настоящая больница.

– Хочешь взять отгул?

– День. Я бы взяла один день. Но пока у меня такой возможности нет. Вот и все. – Она указала на мое лицо: – Кстати, как твой зуб?

Я смущенно прикрыл рот рукой:

– Гм… нормально.

– Зубную боль я бы почувствовала даже в помещении, где полно народу. Кроме того, не знаю, замечал ли ты, что, нервничая, скрипишь зубами. Давай взгляну?

– Можно зайду позже?

Таня строго посмотрела на меня:

– Не говори глупостей, Джон. Нельзя запускать проблему и дальше терять людей. Особенно если этого можно избежать. Поверь, никто не скажет тебе спасибо, если потом ты уничтожишь две трети наших антибиотиков.

– Да я понимаю.

– Нет, серьезно, мне надоело терять людей. Боялась, из этих троих уже никто не вернется, а потом ты и Роб… ну, как-то так. Я не могу спокойно относиться к тому, что все больше людей выходит из строя. – Глядя на Сашу, она накрутила одну из своих косичек на руку, потом наклонилась и подняла с пола телефон: – Хочешь послушать музыку?

– А я могу выбрать?

– Нет.

– Тогда… конечно, хочу.

Она усмехнулась, просматривая свой плейлист, и протянула мне один из наушников:

– Ты уже думал, чем будешь заниматься в городе? Станешь городским писарем?

– Такие тоже нужны, как я и Томи, чтобы вести записи обо всем. Теперь придется более тщательно, чем раньше, сохранять знания. Нельзя во всем полагаться на Интернет.

– Так вот почему ты пишешь от руки, хотя у тебя есть ноутбук?

– Если он умер, то все исчезло. Какая тогда польза? – Я пожал плечами. – Ну, может, кому-то польза и будет.

Зазвучала песня.

– Никогда не слышал, – заметил я.

– Ну, откуда тебе слышать, это же Run the Jewels [8]! – Она откинула волосы с лица ровно настолько, чтобы взглядом сказать, что и не ждала от меня большего. – Никогда не считала, что жесткий рэп – твоя фишка.

У меня на руках и на затылке волосы встали дыбом, и мне вдруг пришло в голову, что наше поколение, вероятно, никогда не услышит такой оригинальной песни. Нам придется создавать наше собственное искусство, что-то совершенно новое. Уверен, что так и будет, если мы все найдем способ выжить. Это самое большое «если», которое мне пока не хотелось рассматривать: мы пережили конец света всего лишь на два с небольшим месяца. Самое худшее – когда утрата солнечного света убьет все живое, что не выращивалось в теплицах, и радиационное загрязнение коснется каждого уголка планеты – было еще впереди.

– Мои дети живы, – вдруг сказал я. – Мне пришло сообщение от Нади.

– Боже мой, Джон! – Она схватила меня за руку. – Это потрясающе!

– Да, они ехали к ее родителям в сторону Канады. – Я физически почувствовал боль в сердце. – У них не было Интернета. Наверное, и сейчас, скорее всего, нет.

– Что собираешься делать?

Не зная, что ответить, я промолчал.

Таня нежно сжала мою руку, будто все поняла без слов:

– Она тоже поедет с тобой?

– Не знаю, кто бы на такое согласился. – Я сделал несколько глубоких вдохов. – Это было бы глупо. Особенно если учесть, что город, где мы действительно могли бы жить, прямо здесь, под боком.

– Тебе стоит попытаться. – Ее рука лежала на моей руке, потом она взяла мою руку и решительно переплела свои пальцы с моими. – У меня была племянница, четыре годика. Если бы она выжила, я бы попыталась.

Мы замолчали, и вскоре песня закончилась. Она принялась левой рукой искать в плейлисте другую.

– Побудь еще, – попросила она.

Кончики ее пальцев были холодными, но ладонь теплой, а хватка сильной, как у человека, знающего толк в работе.

– Я тебя не отпущу, пока не посмотрю твой зуб.

Все мое тело болело, но мне удалось немного расслабиться.

– Не знал, что у тебя есть племянница.

– Ты многого обо мне не знаешь. – Она улыбнулась.

– Я бы с удовольствием узнал побольше.

– Похоже, ты под впечатлением, что это не специально.

– Как хочешь.

Саша дернулся во сне, и она наклонилась к нему, чтобы снова потрогать его лоб, забрав свою руку из моей. В дверь постучали, и вошла Томи.

– Эй, неудачник, – сказала она, обращаясь ко мне, – София дала ноутбук Балоша и пароли. Хочешь, пойдем посмотрим?

День семьдесят второй (2)

Дилан снова включил горячую воду, электричество и газ. Теперь неважно, сколько резервного запаса мы израсходуем. Люди бросились заряжать телефоны и ноутбуки и ходили с наушниками, слушая музыку. По-моему, все в отеле уже собрали вещи и сидели на чемоданах. В воздухе витала надежда. Дилан и Петер целый день составляли план, кого и что повезут машины и когда. Для переезда нам требовалось по меньшей мере полдюжины поездок. А может, и вся дюжина, в зависимости от количества вещей и еды, которые мы брали с собой. На этот раз я держался подальше от организации и просто ждал, когда мне скажут, что делать.

Мы с Томи три часа копались в ноутбуке Балоша, но никакого компромата не обнаружили. Электронные письма на английском языке касались исключительно продажи отеля, а электронные письма на французском языке мы не понимали. Томи отдала несколько печатных копий Дилану для перевода, а я взял распечатки писем на английском к себе в номер, где собирался более тщательно изучить их на предмет любой зацепки.

Не знаю почему, но мне показалось, что мы что-то упускаем.

На обратном пути я заглянул к Натану, который уже проснулся и сидел голодный.

– Чуть не умер с голодухи, – говорил он, поедая на завтрак третью банку манго и четвертый круассан из упаковки. – Такой конец жизни – самый трагичный, да? Ну, кроме того, когда тебя на самом деле съели. Умирая с голоду, я думал, что так было бы грустно.

Еще совсем бледный, с темными кругами под глазами, он все-таки был в полном порядке. И он был здесь. Меня радовало, что Натан с нами в отеле.

Когда я спросил Натана, как ему удалось сбежать, на мгновение он даже будто потерял аппетит.

– Ну, как… почти выбрался с Диланом и Арраном, но один бандит схватил меня и повалил на пол. Думаю, мне конец.

– А потом?

– Я, ну, гм… ткнул его пальцами в глаза, он и свалился с меня. Бегу, а наших нигде не видно. Даже не мог позвать их, иначе меня снова поймали бы. Поэтому просто побежал. Затем гребаная нога подвернулась… ну, ничего, допрыгал.

Мне не хотелось задавать этот вопрос, но я спросил:

– Так они были… людоеды?

Он фыркнул:

– Типа того… По-моему, нас они точно собирались съесть. И еще использовать как приманку, чтобы вы отдали оружие, еду и все такое. Но… У меня не сложилось впечатление, что они не съедят нас. Я имею в виду, у них было мясо и они его ели. Мы надеялись, что оленину.

Мы оба посмотрели в окно, и я подумал, что буду сильно скучать по отелю.

– А с вами что приключилось? – поинтересовался Натан.

– Да ничего особенного, – рассмеялся я. – Доехали до города, вернулись, кучу раз пытались не умереть.

– Пытаться не умереть – это теперь наша работа на полную ставку. – Он предложил мне кусочек манго, но я отмахнулся. – А там что у тебя?

– Да так, ничего. – Я пролистал распечатанные письма. – Несколько писем от владельца, мы с Томи изучали их. Балош продавал отель, и покупатель, пока они вели переговоры, по-видимому, оставался в Сен-Сионе. Мы хотели выяснить, имеет ли Балош отношение к той девочке на крыше. По-моему, нет. Наверное, все это время я шел по ложному пути. Вот и получилось, что мы ничего не знаем – ни ее настоящего имени, ни реального времени смерти. Ничего!

Натан оглядел комнату:

– Не знал, что отель продается. Кто захочет купить его?

– Какой-то англичанин… ну, я так понимаю, он англичанин по имени… – Я заглянул в письмо. – Гарольд Адлер.

Оглядываясь назад, я обязан был догадаться, как только впервые увидел это имя.

Нат посмотрел на меня с необъяснимой болью, от его выражения лица я буквально задохнулся.

– Приятель, ты, типа, пошутил? – произнес он.

– Гм… нет. – Я едва мог говорить, когда он так смотрел на меня. – Нет же, все так… вот здесь, в его письмах, написано.

Натан выхватил у меня из рук бумаги, и я заметил, что он весь дрожит. Взглянув на меня, он сказал:

– Это же мой отчим! Его имя, и он не британец, а австралиец, это же мой отец.

Я долго сидел в своей комнате один. Натан запретил мне рассказывать кому-либо о нашем открытии, пока он не придумает, что делать дальше. Вполне естественно, ему решать, как распорядиться этой информацией.

Петер и Роб везут в город людей и припасы и вернутся обратно, и я в последней партии переезжающих. Томи, я и Дилан – мы трое уедем последними, после того как вывезут все запасы еды. Первым уехало все семейство Иобари.

Не знаю, как жизнь сложится дальше. Даже не уверен, что хочу уезжать.

Как-то после обеда ко мне в комнату пришел Дилан и спросил, можем ли мы поговорить. Он принес остатки своего запаса марихуаны, и мы, устроившись у окна, разделили косяк. Я немного отвлекся от зубной боли, да и витавшее в воздухе напряжение ослабло.

– Вот ты работаешь тут давно. Как, по-твоему, Томи права? Это место проклято? – поинтересовался я.

Казалось, его позабавил мой вопрос, но в ответ он, к удивлению, всего лишь пожал плечами:

– Даже не знаю. Может, и так. Я не верю в проклятия, но верю в… знаешь, что происходит, то и происходит. Наверное, в этом отеле слишком много всего произошло. Столько, сколько может выдержать одно здание.

– Карма?

– Пожалуй. Если и говорить о проклятии, тогда уж прокляты люди, которые остались в отеле. Именно здесь мы начали свои попытки измениться к лучшему.

Я запомнил каждую частичку своей комнаты. Перечитал каждую нацарапанную мною записку «Держи себя в руках!», написанную себе как напоминание. Их наверняка было не меньше двух дюжин. В голове бродили мысли о том, как перееду в город, где у меня будет дом или квартира, и смогу пользоваться своим ноутбуком, слушать музыку, отвечать на сообщения, возможно, даже смотреть фильмы. Поразительно, насколько мир становится шире, когда есть доступ в Интернет со всеми его знаниями.

– Слушай, раз уж мы заговорили о перемене к лучшему… Извини, думал, ты замешан в смерти той девочки, – признался я после особенно долгой затяжки, делая первый шаг навстречу. – Поверить не могу, считал тебя способным на… такое.

– Нет, я не способен. А ты прости, что принял тебя за психа. Не тот ты парень. Я просто пытался защитить частную жизнь Софии. Она была сильно напугана. – Он забрал у меня косяк, затянулся и скрестил руки на груди. – А записи с камер я уничтожил только потому, что подумал – вдруг они попадут в руки полиции и ее арестуют? Или ты посмотришь и все неправильно поймешь. Глупо, конечно, было беспокоиться о полиции, но тогда я все еще думал, что в конце концов они все-таки придут.

– Ясно. И мне не следовало заходить в твою комнату.

– А мне – позволять Софии входить в твою. – Он нахмурился. – Мы маленькая группа и должны доверять друг другу. Мне следовало подавать пример, а не наставлять на тебя ружье.

– Больше мы не будем маленькой группой. В городе много людей.

– Мы все равно останемся маленькой группой.

Мы не всегда однозначно понимали друг друга. Но мне нравится думать, что он прав в своем оптимистичном прогнозе и мы будем держаться вместе.

– Роб сказал, ты получил сообщение от жены и с детьми все в порядке. Я рад за тебя, приятель.

– Спасибо.

Он протянул руку и крепко сжал мою:

– Ты прям заставил меня задуматься. Так невероятно, что твоей семье удалось спастись. Ты же говорил, они были в большом городе. Может, и моя дочка еще жива.

– Ты отправлял ей сообщения?

– Да, пару раз, когда мы выезжали из отеля. Ответа пока не получил, но и твоим потребовалось время, чтобы связаться с тобой! Никто не знает, где Интернет работает, где нет. Может, и она жива. – Он покачал головой. – Знаешь, мне не дает покоя мысль попробовать добраться до Мюнхена. Хотя есть и другая – остаться и никогда не искать ее. От второй мне безумно плохо.

Мне стало легче, когда Дилан высказал те же опасения, что и у меня, и я улыбнулся:

– Тоже думаю об этом. Даже не представляю, как теперь попасть в Штаты. Да я сто раз помру, наверное, пытаясь добраться туда, но… Не знаю.

– Тебе важно, чтоб они знали, что ты пытался? – спросил он.

– Да. Именно. По большому счету, от меня мало толку, но не хотелось бы, чтобы дети думали, будто я отступился от них и смирился с тем, что мы больше никогда не увидимся.

– А что бы ты сделал на моем месте? – спросил он, встретившись со мной взглядом. – Ты бы поехал?

– Да я не знаю, поеду ли на своем.

– Ну, а если бы ты все-таки был на моем месте?

Сильная судорога пронзила мою челюсть от уха до основания шеи, и я понял, что снова скрипел зубами.

– Ты в порядке? – встревоженно спросил Дилан.

– Да, все нормально. Зуб болит. – Я обвел пальцем место, где находился больной зуб, и оно показалось мне одновременно и нежным, и злым. – На твоем месте я бы не стал дергаться, пока не получишь сообщение.

– Правда не стал?

– Если бы не сообщение от Нади, я бы не стал заморачиваться с возвращением в Штаты. Зачем? Здесь тоже можно жить. Город дает большие возможности – начать все сначала, быть нормальными. А что там, в Штатах, я не знаю. И не уверен, что хочу знать.

– Джон, мне будет жаль, если ты уедешь. Нам всем будет жаль.

– Самому не хочется ехать, – сказал я, не веря своим ушам, что говорю такое всерьез. До последнего я надеялся услышать от него аргумент, почему никак нельзя остаться. Мне хотелось, чтоб меня заставили остаться. – Но чувствую, должен. Нужно разыскать свою семью.

– Может, побудешь еще немного? Неделю или две. Подумай над этим. Напиши жене. Вдруг она предпочтет знать, что ты жив здесь, а не умер, пытаясь добраться до них.

– Вот же хрень! – ответил я, и мне захотелось обнять его. – Ты прав.

Он улыбнулся:

– И даю тебе честное слово, что говорю так не только потому, что эгоист. Я правда хочу, чтоб ты остался.

На улице начался дождь. Он не столько падал, сколько висел в воздухе едва заметным, бесцветным туманом.

– Знаешь, один из охранников в городе сказал, дождь радиоактивный. Дождевую воду нельзя пить.

Дилан вытряхнул остатки косяка прямо на тумбочку:

– Какое-то время назад я тоже думал об этом, когда мы… все еще срезали верх у цистерн. Но не хотел признать, что наша затея бесполезна и я не продумал ее хорошенько до того, как мы приступили. Дождь радиоактивный. Ну, а как может быть иначе! Вот как тут с тобой не загрустишь.

– Никак, – сказал я и заметил, как две слезинки медленно скатились по его щекам.

День семьдесят второй

Да здравствует Сен-Сион!

МИР.

Город оказался не таким, каким я его помнил. В нем воплотилось мифическое понятие «сообщество», которое раньше я не видел реализованным ни в одной части общества, которое мы строили. Люди на улице приветливо общаются друг с другом. И не важно, были они знакомы раньше или нет. Главное, теперь мы уверены, что у нас всех есть что-то общее.

В первый день мы устраивались на новом месте. В городе много пустующего жилья, оставленного изгнанниками, а также теми, кто просто уехал в поисках… самолета, лодки, чего-то более безопасного… Кто знает. Поразительно, но в процентном отношении самая большая массовая миграция людей должна была произойти за последние несколько месяцев.

Нас спросили, согласны ли мы жить в квартирах или домах не по одному, и если да, то с кем.

– Разумеется, можно жить и по одному, – заметил чиновник по вопросам жилья, – если есть свободное жилье.

Я сказал, что не против, и принялся писать список, с кем согласен жить под одной крышей. Первым я записал Роба, потом Натана. После открытия о его отце нам больше не представилось возможности поговорить. Хотел написать Аррана, но передумал из-за его призрака. Также я не решился указать и Дилана, поскольку, по логике вещей, он скорее выберет жить с Таней, а если и не выберет, то влезать между ними тоже не стоило. После длительного размышления насчет Томи в конце концов я записал и ее имя, чувствуя себя виноватым за это промедление.

Заполнив анкету, я пошел в ратушу и у входа в здание столкнулся с Томи. В зале ожидания собралось уже много народу, желающего поскорее уладить формальности.

– Меня написал? – поинтересовалась она, прислонившись к стене.

– Конечно, – ответил я, глядя на здание через дорогу. Теперь в нем находился продуктовый магазин, и снаружи его охраняли шесть вооруженных мужчин. Больше, чем ратушу. – А ты меня написала?

– Нет. Без обид. Мне нравится жить одной.

И я почувствовал себя глупо, поскольку надеялся, что ей не наплевать, с кем я хочу жить.

Томи смотрела на оранжевое облако, которое без моря деревьев казалось намного ниже и более угрожающим.

– С тобой уже провели беседу?

– Насчет чего?

– Не быть американцем – нарушителем их правил.

– Нет. Мне несколько раз напомнили о запрете на хранение оружия, и все. Может, я не тяну на американца-нарушителя.

Томи рассмеялась. Оправившись от болезни, она сильно похудела и стала бледнее. У нее появилась привычка заплетать волосы в длинную косу, что ей очень идет. Когда я спросил ее о косе, она ответила, что не хочет, чтобы волосы спутывались, а еще распущенные волосы не способствуют успешной стрельбе в случае чрезвычайной ситуации.

Мой зуб опять жутко болел. Некоторое время назад я осмелился поверить, что с ним все обошлось, но за последние пару дней боль заметно усилилась. Наверное, стресс приглушил зубную боль. Человеческое тело такое странное. Немного расслабишься, и тут же привяжется какой-нибудь физический недуг.

Чем дольше мы стояли у ратуши, тем неотвязнее становилось ощущение, что Томи хочет что-то сказать.

Я ждал.

– Уезжаешь? – наконец спросила она, теребя косу. – Дилан сказал, ты получил сообщение от жены.

Она произнесла «жены» тихо, будто выругалась.

– Пока не знаю, – ответил я, кривя душой.

– Да все ты знаешь. Чтоб добраться до португальского побережья, нам придется переходить через зоны ядерного поражения.

– Может, получится улететь самолетом откуда-нибудь поближе.

– Каким самолетом?

– Я… что значит «нам придется переходить»?

– Если ты реально такой ненормальный, что собираешься вернуться в Америку, я точно отправлюсь с тобой.

– Вот именно… зачем?

Она пожала плечами:

– Вообще-то, там и мой дом. И кроме того, ну, как ты без меня справишься?

– Разумеется, никак. – Я чуть заметно усмехнулся, и даже этот небольшой изгиб мышц причинил боль. – Ты правда хочешь отправиться со мной? Даже после переезда в город? Здесь же можно начать жизнь с чистого листа.

– Существование – это еще не все.

Меня потрясло, что самый прагматичный человек в отеле согласен на такую очевидную глупость из-за меня, и, как всегда, мое чувство безопасности сразу окрепло от знания, что Томи на моей стороне.

– Еще не уверен до конца, стоит ли ехать, – сказал я, чтобы наш разговор выглядел менее завершенным.

– Ты прав, идея, конечно, безумная. – Она села рядом со мной. – Кстати, если надумаешь плыть через океан, я точно не по пути. Я боюсь его.

– Как это?

– Ну, не океана. Плавать и все такое я умею, а боюсь глубины… Есть такое слово «мегалогидроталассофобия». В частности, оно обозначает «страх перед чем-то большим в воде». Поэтому на самом деле это страх не перед океаном, а перед неизвестностью, что там, в воде. Это понятие связано с плаванием там, где не видишь землю или что-то другое, за что можно ухватиться, в среде, в которой не можешь свободно перемещаться и где не знаешь, что под тобой. А там может быть все что угодно, и оно может оказаться таким крупным, таким огромным, что поглотит тебя целиком, а у тебя ни единого шанса даже заметить его приближение. Внезапно пространство под тобой потемнеет, может, на многие мили, а ты не увидишь его, потому что плывешь, не контролируя себя, ты не можешь уплыть и, хватая воздух, просто пытаешься удержаться на плаву с высоко поднятой головой, а затем, просто так, что-то размером с дорогу или город проглотит тебя.

Я тайком проверил телефон, но новых сообщений не было.

– Слушай, мне правда жаль, что ты так и не завершил свое расследование, – заметила Томи.

Поглядывая краем глаза на входные двери – проверяя, закрыты ли они, – я внимательно посмотрел на нее. Может, это и не моя тайна, но Томи заслуживала знать. Она с самого начала помогала мне. Если кто-то и будет помогать мне и дальше, то это Томи.

Она неловко поерзала:

– Почему ты так смотришь на меня?

Я перевел дух:

– Хочу рассказать тебе одну странную историю о Натане.

Кто бы вы ни были, кажется, я не все рассказываю вам или, по крайней мере, путем недомолвок не всегда пишу всю правду о том, какой я человек. В отеле я оказался, пожалуй, благодаря Наде и нашему с ней разговору. Когда я вспоминаю, как отчаянно хотел оставить свою семью, чувствую себя лицемером, который мучительно, из последних сил, пытается отыскать свой путь к ним.

Вечером перед отъездом, убедившись, что обе девочки уже в постели, я спустился около девяти вниз. Надя сидела, переводя внимательный взгляд с телевизора на экран ноутбука и обратно. Проходил еще один марш Нью-Йорк – Сан-Франциско – Вашингтон – Остин – Сент-Луис. На этот марш мы не пошли, потому что на все марши не находишься.

По телевизору показывали привычные транспаранты:

остановите конец света!

конец гонке ядерных вооружений!

И все в том же духе.

Налив себе бокал вина, я ругал одну из учительниц Марион, гребаную фашистку, и вдруг заметил, что Надя молча сидит на диване. До меня не сразу дошло, насколько молча, пока не увидел, бросив взгляд на ее ноутбук, что у нее открыта моя электронная почта.

– Что ищешь?

– Да просто… – Она даже не потрудилась заранее придумать оправдание, всего лишь встала и выключила телевизор. – Пришло несколько писем, похоже, срочные. Тебе надо ответить на них.

В комнате вдруг резко стало мало воздуха. Разговаривать с Надей в таком настроении – все равно что лететь через зону турбулентности. Многое из того, что я пытался сказать, попадало в застойную зону воздушного потока и стремительно падало свинцовым грузом, так и не дойдя до адресата.

Кажется, я сказал что-то вроде:

– Послушай, просто подожди…

Она ушла на кухню, оставив меня в гостиной.

Пытаясь договорить фразу, я последовал за ней, но ее сосредоточенный взгляд был прикован к вину, льющемуся из бутылки в бокал.

– Послушай, я говорил ей, что не надо писать мне такие письма, говорил, что они неуместны…

Она подняла руку, останавливая меня, и сделала глоток вина. И ничего не сказала.

– Надя, ну, хватит, ты не можешь так просто…

– Не могу так просто что? – Она сделала еще глоток и подлила еще вина. – Понимаешь, самое смешное, я убедила себя, что ты больше так не поступишь. Глупо, наверное, с моей стороны, да? Ты черная дыра эго! Если одна женщина отвернется от тебя на секунду, тебе обязательно тут же надо найти двух других. Не сомневаюсь, ты считаешь себя очень умным, для тебя важно только с двадцатилетними спать. Знаешь, удивляюсь, что у тебя до сих пор есть какая-то работа…

– С тобой невозможно разговаривать, когда ты выставляешь все таким, каким оно на самом деле не является.

– В чем дело, Джон? – Она уперла руку в бок. – Почему твоя навязчивая потребность трахнуть любую студентку, которая улыбнулась тебе, более особенная, чем у любого другого мужчины?

– Я не говорю, что я особенный, я говорю… – Когда я дошел до конца фразы, слова должны были найтись сами собой, но этого не произошло, и она затаила дыхание.

На прошлой неделе я сопровождал ее на очередном антиядерном марше. Мы перестали брать с собой детей после одного из маршей, когда увидели, что полицейские прибывают в защитном снаряжении для борьбы с уличными беспорядками. Надя вела репортаж в прямом эфире прямо из гущи событий, сразу публикуя фотографии в своем Твиттере. Я бы предпочел держаться подальше от первых рядов марша, но Надя хотела подойти поближе, чтобы услышать речи. Пообещав, что мы будем совсем недолго, она выбралась с середины дороги к краю колонны, где было чуть меньше народу. Как всегда волнуясь, я последовал за ней. Когда я догнал ее, она снимала на телефон перебранку полицейского с двумя протестующими, молодыми чернокожими парнями, очевидно студентами колледжа. Надя начала снимать их, не сказав ни слова, а потом полицейский, внезапно отвернувшись от этих подростков, закричал ей: «Здесь нельзя снимать, мэм!» С этими словами он выхватил у нее телефон, удерживая ее на расстоянии другой рукой с дубинкой. Его бледное лицо исказилось, словно ему угрожали. Я поспешил к Наде. Студенты кричали полицейскому, чтобы он отпустил ее, а она кричала на полицейского, чтобы он вернул ей телефон, потому что она журналистка. Тогда я подошел к ним, встал между полицейским и моей женой и сказал что-то вроде: «Эй, не трогай мою жену!», и он ударил меня по голове. Я потерял очки, толпа начала рассеиваться, и колонна смешалась.

Когда эти кадры попали в Надины социальные сети, учительница Марион прокомментировала, что я заслужил этот удар от полицейского, если мы и дальше собираемся публично протестовать против правительства таким образом.

Это был последний раз до отъезда из тех, что мне удалось вспомнить, как сильно я люблю Надю. Если вы не решаетесь проявлять свою любовь каждый день, то можно легко забыть. Коп мог застрелить меня, а мои инстинкты остались бы прежними. Очевидно, не имело значения, ударили меня по голове или застрелили. Она в любом случае оставалась моей женой.

– Ого, ты даже не потрудился ничего придумать! – произнесла Надя.

Взяв с собой бутылку красного, она обошла меня и вернулась в гостиную, а когда я повернулся, чтобы догнать ее, то увидел Рут, стоявшую в дверях, и выражение ее лица было точно таким же, как у Нади, но оно причинило мне гораздо больше боли.

– Подожди. Стой!

Рут побежала наверх.

Почти бросив свой бокал на пол, я добрался до лестничной площадки как раз вовремя, чтобы дверь ее спальни захлопнулась у меня перед носом.

– Рут, все было совсем не так!

– Уходи!

Я знал, что она сидит на полу, прислонившись спиной к двери.

Не желая врываться или слишком боясь, я стоял снаружи, по другую сторону двери, будто она была заперта.

– Ну, давай же открой дверь, – уговаривал я, – ты все неправильно поняла.

– Ты лжец! – закричала она. – Оставь меня, ты всегда врешь!

Ни войти в комнату, ни спуститься вниз я не мог, поэтому долго стоял на лестничной площадке, не решаясь сделать шаг в любом направлении.

На следующий день Надя оставила мне чашку кофе на тумбочке рядом с кроватью, и я заметил, что на деревянной поверхности пролито красное вино и там осталось пятно.

Когда я выкатил чемодан в коридор и погрузился в поиски паспорта и посадочных талонов, она спросила:

– Неужели ты считаешь, что уехать сейчас – правильное решение?

Честно говоря, я не помню свой ответ, но точно помню, что подумал: «Поговорим, когда вернусь. Я все улажу, когда вернусь».

Возможно, тогда я даже верил в это, поскольку не сомневался, что время еще есть.

День семьдесят третий

Когда утром мы шли по улицам пешком, в городе было тихо, если не считать неровного стука по тротуару костыля Натана и моих собственных шагов, звук которых исчезал над низкими домиками пригорода. У меня было предчувствие по поводу того, что мы обнаружим.

Вчера, когда нас регистрировали, я спросил об Альберте Полоре, и мне ответили, что он ведет нелюдимый образ жизни и является кем-то вроде городского проповедника. Его личность была подтверждена с помощью посадочного талона. Если договориться о встрече и у вас найдется что-нибудь для обмена, он предлагает предсказать ваше будущее. «Странное занятие, – думал я. – Разве индивидуальное будущее каждого человека не связано с нашим общим будущим? Так, явно, было всегда».

Томи предложила пойти с нами, но я велел ей оставаться в постели. Отчасти потому, что мне не хотелось, чтобы Натан узнал, что я ей кое-что рассказал, а отчасти потому, что у меня была отмазка, и я не преминул воспользоваться ею.

Дом Альберта Полора находился рядом с двухэтажным коттеджем, фасад которого был почти полностью заколочен досками. На двери виднелось что-то написанное белой краской, и я спросил Натана, что это значит.

Он остановился и потер подмышку, которая начинала болеть от костыля.

– Возвращение, – прочитал он.

Мы оглядели дом, который искали. Ухоженная лужайка. Снаружи разноцветные цветочные горшки, но в них, конечно, ничего не растет. Свет не горел.

– Сбежал, наверное, – произнес Натан, слегка опершись на меня, – если слышал, что из отеля прибыла куча людей. И что тогда?

– Тогда пойдем домой.

Он многозначительно кивнул, и мы направились к входной двери. Натан дотронулся до нее, затем решительно постучал четыре раза.

Ничего не произошло.

«Да, наверное, сбежал», – подумал я.

Только Натан выдохнул, как мы услышали скрип поворачивающихся замков, и дверь открылась.

В дверном проеме стоял мужчина в широких форменных брюках и белой рубашке с закатанными рукавами, с босыми ногами и в белом халате. Пышные седые волосы и отвисшие щеки человека лет пятидесяти, который когда-то обладал волевым угловатым подбородком. Его слезящиеся глаза улыбались.

Натан молчал, и на мгновение я испугался, что перед нами не тот, кого мы ожидали увидеть.

Но затем человек, назвавшийся Альбертом Полором, улыбнулся еще шире, открыл дверь еще шире и сказал:

– Я знал, что вы придете, хотя и потребовалось некоторое время.

Похоже, он собирал лампы, но только одна или две из них были включены, вероятно, из-за экономии электричества. Внутри дом выглядел так, словно принадлежал пожилому человеку, и пах соответствующе. А еще пахло собакой и выпечкой. На кухне лежал пушистый белый самоед.

Человек, назвавшийся Альбертом Полором, на самом деле был не кто иной, как Гарольд. Он пригласил нас сесть за узкий обеденный стол, пока он приготовит нам чай. Ни Натан, ни я еще не произнесли ни слова с тех пор, как он открыл нам дверь. Мы молча ждали. Рассматривая крест на стене, я старался приспособиться к своим изменившимся ожиданиям относительно того, как пройдет эта встреча. Перед моим мысленным взором разворачивалась картинка… как я преследую беглеца в лесу, догоняю его и избиваю до смерти голыми кулаками или топлю его, что было бы хоть какой-то поэтической справедливостью.

Но мы дождались, пока он вернется с зеленым чаем, и я принялся пить обжигающе горячий чай, потому что мне нужно было занять чем-то руки.

– Полагаю, у вас много вопросов, – поинтересовался Гарольд.

– Полагает он. Как давно ты здесь?

– В этом доме чуть больше двух месяцев.

– Нет, в городе! – И Натан сделал более широкий и энергичный жест рукой.

– Какое-то время я жил в гостевом доме в центре города, с видом на площадь. Недели две, пока шли переговоры с Балошем о продаже отеля. – На его лице появилось озабоченное выражение, когда он дул на горячий чай в кружке. – Слышал, ему не удалось выжить.

– Зачем ты хотел купить отель? – спросил я.

– Ты же успел почувствовать, этот отель – нечто особенное, – ответил он. – Там я и проснулся. Если мне и нужен был стимул, чтобы перестроить свою жизнь, так этим стимулом стало возвращение туда.

– Ничего особенного, – пробормотал Натан. – У тебя была галлюцинация, и ты сошел с ума. Вот как я это помню.

Поставив кружку с чаем, Гарольд потянулся через стол, и Натан отпрянул, но это, казалось, не оттолкнуло его, рука осталась лежать на столе ладонью вверх.

– Я знал, вы найдете свой путь. А вы знали, что пришло время совершить путешествие.

– Мы вынуждены были совершить это путешествие, папа, иначе нам бы не хватило еды, чтобы пережить зиму.

– Я имею в виду в отель. Вы пришли вовремя.

– Вовремя для чего?

– Для конца.

Мне показалось, Натан выплеснет чай ему в лицо.

– Прекрати уже это безумное дерьмо. Я не собираюсь просто сидеть и слушать этот бред, как в тринадцать лет. Расскажи нам, что произошло на самом деле.

– Вы знаете, что произошло.

– Про девочку, которую мы нашли в баке! Ты поэтому все еще прячешься здесь, да? Поэтому ты под именем мертвого профессора притворяешься теперь проповедником?

– Уф! – Глоток чая, и он убрал руку. – Ну, и что же вы хотите узнать?

– Ну сколько ж можно! – воскликнул Натан, совсем как сын.

– Ты убил ее? – спросил я гораздо спокойнее, чем ожидал.

– Если в самых общих чертах, то да, я убил ее. Но эта жертва далась не так легко. В конце концов, даже она знала, что я всего лишь исполняю предначертанное.

– Как ее звали? – спросил Натан.

– Ее имя мне неизвестно, если ты спрашиваешь о нем. Она отбилась от родителей и ждала на обочине дороги всего в трех кварталах отсюда. Даже в суматохе, посреди паники, она оставалась совершенно спокойной. Она ждала меня, поэтому я остановился и забрал ее.

И я попробовала на вкус то воспоминание: бесплатное печенье, взгляд влево, подъехавшая машина у входа в отель. Единственная машина, появившаяся против течения.

– Что значит, ты исполнил предначертанное?

Гарольд посмотрел на меня, и я почувствовал его взгляд, словно во время медицинского осмотра меня коснулись холодные руки. Только святые люди могут смотреть на человека с выражением, позолоченным безмятежностью и пониманием, в то время как сами ищут ваши скрытые слабости, ваши цели, причины, которые привели вас к их алтарю, и способы, как им удержать вас там.

– Джон, – произнес он, будто очень стараясь запомнить мое имя. – Ты человек Божий или, по крайней мере, был таким. Ты знаешь, единственное, что когда-либо спасало нас, единственное, что будет и дальше спасать нас, это жертва невинного. Можешь сколько угодно притворяться, что не понимаешь, о чем я, но это так. Ты слышал голос, говорящий тебе, что пришло время совершить путешествие.

Я кашлянул и сказал:

– Я приехал сюда на конференцию.

– Папа, ты убил эту девочку? К этому приходят все психи? Ты исчезаешь на десять лет после того, как у тебя приключилась галлюцинация, а потом приносишь в жертву девочку, чтобы спасти мир? – Натан развел руками.

– Как ты ее убил? – вмешался я, не в силах сдержаться, хотя речь шла не обо мне.

– Поймите, я не хотел ее страданий. Перед тем как она вошла в воду, я дал ей смертельную дозу снотворного. Ничего церемониального, обычные аптечные таблетки. Это была не идеальная жертва, но я не собирался бросать ее в бак и топить. Я не чудовище.

Я с силой сжал подлокотники кресла:

– Жертва для чего?

– Для нашего спасения.

– Где ты взял эти таблетки?

– Замолчи! – закричал на меня Натан. – Прости, приятель, но замолчи! Просто перестань болтать хоть раз! И ничего себе! – Усмехнувшись, он снова повернулся к Гарольду: – Для нашего спасения? Правда? И как, по-твоему, она должна сработать? Ты чувствуешь себя сейчас спасенным?

– Мы все спасены.

– Нет! Нет, ты не можешь просто взять и сказать, что мы выжили потому, что ты совсем сбрендил, нельзя смотреть на восходящее солнце с видом: «Оно взошло, потому что я велел!» Так это не работает!

– Люди, готовые к спасению, спаслись. Чистые сердцем и душой спаслись. Пившие святую воду спаслись. Все тексты Священного Писания, относящиеся к Страшному суду, предсказывают то же самое.

– Тогда почему ты все еще здесь? – прорычал Натан через стол. – Если в заповедях сказано не убивать и все в таком роде, то почему ты все еще здесь?

Гарольд улыбнулся, но его улыбка предназначалась мне.

– Я видел собственную смерть и свое путешествие. Эта жертва, она не только ее. Она и моя тоже. Я не сказал, что буду жить здесь долго.

– Поэтому ты и взял чужое имя? Надеюсь, смерть не ошибется домом? – рявкнул Натан, и из его глаз потекли слезы.

Молчание.

– Возможно. Наверное, я так и подумал.

Этот странный разговор загнал меня в угол, и я не имел ни малейшего представления, что делать дальше. Вот он, человек, которого я искал. Теперь, когда он находился прямо передо мной, я просто не знал, что делать. Я поставил пустую кружку на стол.

Молчание продолжалось достаточно долго, чтобы я осмелился нарушить его.

– Ты видел собственную смерть. Так ты можешь видеть будущее? – поинтересовался я.

– Что у тебя есть? Я принимаю пожертвования, – сказал он в ответ.

Будто очнувшись от транса, Натан потер глаза и воскликнул:

– Джон, это надувательство!

Достав из кармана последние конфеты Софии, все еще завернутые в фантики, я положил их на стол. Их осталось всего три.

Он принял пожертвование и быстро отнес конфеты в кухню, где белая собака начала тявкать при виде своего хозяина.

Когда он ушел, мы с Натаном обменялись взглядами. Мы не говорили о том, что собираемся делать. Доложить о нем городским властям и надеяться, что он повторит им свое признание? Надеяться, что оно будет воспринято всерьез, без доказательств, без имени и даже тела? Единственной альтернативой было убийство человека в его собственном доме, без применения огнестрельного оружия, и почти неизбежное изгнание.

Наверное, Гарольд был так спокоен, потому что знал, что мы ничего не можем сделать.

Обратно к столу он вернулся с большим пустым аквариумом и принялся заполнять его из шланга, прикрепленного к одному из кухонных кранов.

Я боялся спросить, поэтому спросил Натан:

– Это еще зачем?

– Посмотри в воду, которой крестили человека, и тебе откроются его грехи. И его будущее. – Он съел одну из моих карамелек и ушел выключить кран. – Сынок, ты хотел быть первым?

– Нет, спасибо.

– Я буду, – произнес я, снимая очки.

– Ты уже крестился раньше. – Гарольд протянул руку. – Приди.

Сейчас, вспоминая, я не могу объяснить, почему вызвался. Он мог бы утопить меня, но тогда у меня не было уверенности, что мне предстоит умереть.

Положив обе руки на стол, я посмотрел на аквариум.

Натан отодвинулся от нас вместе со своим стулом, наблюдая с вялым ужасом.

– Помни, – напутствовал меня Гарольд, закатывая рукава еще больше, – позволено увидеть только то, что ты готов увидеть. Будь готов выпустить в воду все, что ты хочешь увидеть.

– Как мне это сделать?

– Ты справишься и здесь, ибо то, что ты увидел в воде, указало тебе твой путь. Не сомневаюсь, с тобой все будет хорошо.

Я пристально посмотрел на него. Он ответил мне таким же взглядом.

– Ты готов? – спросил он.

Я кивнул, и он опустил обе руки мне на плечи, отчего у меня содрогнулась спина.

– Теперь крещу тебя во имя Отца, С…

Остальные слова потерялись, когда моя голова погрузилась в ледяную воду. Я попытался упереться руками в края аквариума, но на шею мне давил локоть, слишком сильно наклоняя меня вперед. Лишившись точки опоры, я внезапно лишился и возможности дышать. Кислород в легких закончился, и мне стало казаться, что меня душат собственные органы. Грудь сдавливало, горло наполнилось водой. Открыв глаза, я увидел более густую темноту, чем ожидал.

Перед моим мысленным взором предстал тот последний раз, когда, полностью погрузившись под воду, я нащупал желтое платьишко девочки, у которой больше не было имени, но которая привела меня сюда. Может, я переживал последние мгновения ее жизни, кадр за кадром. Я открыл рот, чтобы закричать, вдохнул воду и дернулся вверх, и давление на мои плечи прекратилось.

В тот момент, когда я выскочил из воды, хватая ртом воздух, слабый свет от пары ламп ослепил меня. Упав на стол, я опрокинул аквариум, и вода каскадом полилась на пол.

Гарольд держал мою правую руку и плечо в тисках, пока я задыхался и плевался водой. Мы оба нависли над столом, будто боролись на руках или просто обнимались.

– У меня были мгновения сомнения, как у любого мужчины, – произнес Гарольд, повышая голос, чтобы мое дыхание не заглушило его слова; наши лица были в нескольких дюймах друг от друга. – Но только Бог мог послать к моей двери такого достойного противника. В знак благодарности я расскажу то, что тебе следует знать. – Я попытался отстраниться, но он притянул меня еще ближе и произнес прямо мне в ухо: – Ты в противоречии, но понимаешь, твое место здесь. Твое путешествие не должно совершаться в обратном направлении. Слушай меня, Джон, спасибо, что привел моего сына к моей двери. Тебе следует знать, что они свободны. Они не хотят, чтобы ты вернулся!

Раздался глухой шлепок, будто машина сбила ребенка, и я выскользнул из его рук и упал на пол. Я пошарил рукой по краю стола, но не нашел очки. Собака лаяла, пронзительный грохот наполнил комнату. Больше я ничего не слышал. Я тер глаза и продолжал хватать ртом воздух, судорожно вдыхая и выдыхая, и в то же время видел, как через стол Натан поднимает металлический костыль над головой и опускает его снова и снова.

Я все еще кашлял, грудь болела, поскольку она боролась за жизнь, продолжая вдыхать и выдыхать, а я только слышал собаку, наблюдая, как Натан забивает своего отца в луже воды до смерти.

День семьдесят третий (2)

Я забрал самоеда с собой, и мы медленно пошли назад. Его поводок был обернут вокруг моего левого запястья. Казалось, собаку совершенно не беспокоило убийство ее хозяина. Либо Гарольд изначально не был ее хозяином, либо наши собаки не такие уж и преданные, как нам хотелось верить.

Натан опирался на меня, оставив костыль на полу в столовой.

За нами обоими тянулся мокрый след, и через пару кварталов, что неудивительно, нас подобрала патрульная машина. Потому что мы выглядели как человек, который чуть не утонул, и человек, который только что совершил убийство, и как два человека, которые украли собаку.

Натан ни за что не позволил мне взять вину на себя. Он во всем сознался и написал заявление. Меня отпустили, а его нет. Когда меня отпускали, то задали вопрос, зачем я взял собаку. И я ответил, что не хотел, чтобы собака начала есть тело. Поэтому мне разрешили забрать самоеда к себе в дом, в котором мы теперь живем с Робом. Также мне велено вернуться завтра и написать свое собственное заявление, но сначала я должен пойти в больницу, чтобы там посмотрели мой зуб, так как женщина-патрульный, которая нас подобрала, заметила, что я, не переставая, тер челюсть.

Я вошел в дом, и Томи, которая ждала меня в гостиной, поинтересовалась, что за хрень там случилась и что за собака.

Отмахнувшись, я передал ей поводок и сказал, что мне нужно умыться и переодеться. Затем я заперся в ванной наверху, включил воду и задал себе вопрос: что это было? Я долго изо всех сил разглядывал свое отражение. Челюсть выглядела слегка воспаленной, и визуальный симптом почему-то беспокоил меня больше, чем постоянная боль, к которой я уже привык. Затем я забрался в ванну с горячей водой, положив телефон на край ванны.

Они не хотят, чтобы ты вернулся!

Я погрузился под воду с головой и затаил дыхание в надежде, что мне что-нибудь покажут или, по крайней мере, боль в челюсти немного утихнет. Но я ничего не слышал, кроме рева кранов и скрежета засовов.

Я вынырнул на поверхность и посмотрел на дверь. Там не было никаких засовов. Только один поворотный замок.

Очевидно, этот безумный человек не спас мир, принеся в жертву невинную девочку на крыше отеля, где у него приключилась галлюцинация, во время которой абсолютное зло выползло из его груди. Очевидно. Но он заставил меня задуматься о том, что, пожалуй, нам всем стоит осмотреться вокруг: конец света не наступил. Иначе мы бы уже не жили здесь, не переживали, не горевали и не писали об этом изо дня в день. Конец света – это довольно утешительная концепция, потому что теоретически никто не выживет. Возможно, больше всего нам выносят мозг не попытки совладать с концом света, а попытки совладать с тем фактом, что он не наступил.

Концовка – это просто. Этот мир просыпается, утро за утром, и вот это уже не так просто. Ремонт и восстановление – тоже не так просто. По-моему, я и злюсь именно поэтому, и я отчаянно хотел бы верить и параноидальной теории Аррана о чистилище, и что девочка умерла в цистерне с водой по более важной причине, чем постоянная жестокость мужчин.

Вместо заключения нам не предложили ничего, кроме продолжения жизни.

Я не знаю, как с этим смириться.

В мой почтовый ящик на Твиттере пришло сообщение, и я сел, чтобы прочитать его, вытирая запотевший экран.

Надя ответила на мое сообщение: «Пожалуйста, не пытайся вернуться!»

В течение нескольких дней Джон Келлер ничего больше не писал из-за тяжелой инфекции в челюсти, вызванной запущенной проблемой с его зубом, который теперь уже удален. Пока неясно, поправится ли он.

По большей части отчет автора точен, хотя местами встречаются недочеты. Все спорные места по конкретным разделам этого текста были отражены в моем отчете, где иногда наши версии событий отличаются. Однако независимо от того, продолжит он дальше вести эти записи или нет, я решила представить весь документ в качестве доказательства защиты Натана Чепмена-Адлера.

Когда они вернут отчет, я приложу его здесь как Приложение А для точности и полноты изложения.

Томисен Харкэуэй

Примечания

1

Джон Фицджеральд Кеннеди – 35-й президент США; в одной из своих речей сравнил ядерную угрозу с Дамокловым мечом. – Здесь и далее примеч. редактора и переводчика.

2

Научно-фантастический роман Дж. Уиндема.

3

И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя (искаж. Ф. Ницше.

4

Филип Марлоу (вариант: Марло) – главный герой многих нуаровых рассказов и романов Раймонда Чандлера; вымышленный частный детектив из Лос-Анджелеса.

5

Дана Кэтрин Скалли – персонаж телесериала «Секретные материалы», напарница Фокса Малдера.

6

«Рассказ служанки» (англ. The Handmaid’s Tale) – антиутопический роман канадской писательницы Маргарет Этвуд.

7

«Чудесная стена» (англ. «Wonderwall») – песня британской рок-группы Oasis.

8

Run the Jewels – американский хип-хоп дуэт.

Content

Ханна Джеймсон
Выжившие

Пролог

День Третий

День шестой

День Восьмой

День Восемнадцатый

День двадцатый

День двадцать первый

День двадцать второй

День двадцать шестой

День двадцать седьмой

День сороковой

День сорок первый

День сорок девятый

Повествовательная хроника первых месяцев после ядерных взрывов, написанная, возможно, последним живым историком, доктором Джоном Келлером

День пятидесятый

День пятьдесят первый

День пятьдесят второй

День пятьдесят третий

День пятьдесят четвертый

День пятьдесят пятый

День пятьдесят восьмой

День пятьдесят девятый

День шестидесятый

День шестьдесят первый

День шестьдесят второй

День шестьдесят третий

День шестьдесят четвертый

День шестьдесят четвертый/День шестьдесят пятый

День шестьдесят шестой

День шестьдесят седьмой

День шестьдесят восьмой

День шестьдесят девятый

День семидесятый

День семьдесят первый

День семьдесят второй

День семьдесят третий

Примечания